Егор Яковлев

Война на уничтожение. Третий рейх и геноцид советского народа

Издание 2-е, перераб., доп.

© ООО Издательство «Питер», 2021

Вступление

7 января 1946 года на Нюрнбергском процессе состоялся допрос обергруппенфюрера СС Эриха фон дем Бах-Зелевского[1]. Этот эсэсовский генерал оказался едва ли не самым везучим палачом среди всех, кто подвизался на службе у Третьего рейха. Несмотря на то что руки его по локоть были в крови, перед международным трибуналом он предстал не как подсудимый, а как свидетель обвинения. Бах-Зелевский — наместник Генриха Гиммлера в Белоруссии и Центральной России, который методично уничтожал евреев и рьяно сжигал деревни со всем населением, сдался американской армии и сразу же изъявил готовность сотрудничать. Его пощадили — в обмен на откровенные показания против элиты нацистской Германии. И среди прочего бывший обергруппенфюрер сообщил о совещании в замке Вевельсбург, состоявшемся незадолго до начала войны против Советского Союза: на этой встрече глава СС сказал своим ближайшим соратникам, что «целью похода на Россию является сокращение числа славян на 30 миллионов человек»[2].

По понятным причинам эти показания вызвали особый интерес у советской стороны. На прямой вопрос прокурора Юрия Покровского, выполнялась ли истребительная установка Гиммлера под прикрытием антипартизанских операций, свидетель ответил утвердительно: «Я считаю, что эти методы действительно привели бы к истреблению 30 миллионов, если бы их продолжали применять»[3]. Гитлер и Гиммлер были уже мертвы, и обвинители пытались добиться подтверждения сенсационной информации от главного нациста, сидевшего на нюрнбергской скамье подсудимых, — Германа Геринга, бывшего преемника фюрера, руководителя военной экономики и люфтваффе. Тот, однако, не собирался ни в чём признаваться. Защитная тактика рейхсмаршала заключалась в том, чтобы, во-первых, ловить своих противников на противоречиях и раздувать неточности в их речах, во-вторых, валить все очевидные преступления на покойных соратников и, наконец, не признавать ничего, под чем не стояла бы его подпись. С помощью этих уловок Геринг отправил в нокдаун американского прокурора Роберта Джексона, который во время допроса «наци № 2» допустил ряд ошибок. В частности, Джексон попытался уличить своего визави в поджоге рейхстага в 1933 году: версия обвинения — ложная, как полагает большинство современных историков[4], — состояла в том, что это была нацистская провокация с целью возложить ответственность за пожар на коммунистов, разгромить их и установить в стране гитлеровскую диктатуру. Обвинитель от США ссылался на показания генерала Франца Гальдера, который якобы слышал, как в 1942 году, во время завтрака у фюрера, Геринг сказал: «Единственный человек, который действительно знает рейхстаг, — это я, потому что я поджёг его!»[5]. Это свидетельство ничуть не смутило рейхсмаршала, который спокойно ответил, что подобного разговора не было, и потребовал очной ставки с Гальдером (она так и не состоялась). Дав понять, что американский свидетель — лжец, экс-преемник фюрера через несколько секунд намекнул на то, что он ещё и бездарь. На вопрос Джексона, знает ли он, кто такой Гальдер и какой пост занимал этот человек, рейхсмаршал язвительно ответил: «Он был начальником штаба сухопутных войск. Когда началась война, я беспрестанно указывал фюреру, что он должен взять себе такого начальника штаба, который что-то понимает в военных делах»[6]. Обвинитель не нашёлся, чем парировать этот выпад. На следующий день газеты вышли с заголовками о моральной победе Геринга.

Британский и советский прокуроры, Дэвид Максвелл-Файф и Роман Руденко, вернули инициативу обвинению и поставили Геринга в тупик убийственными документами о тотальном разграблении советских земель под бдительным контролем обвиняемого. Рейхсмаршал был уличён в планировании захвата восточных территорий и закабалении миллионов людей в фактические рабство (термин «рабство» Геринг отвергал, предпочитая словосочетание «принудительный труд»). Однако вопрос о тридцати миллионах, подлежавших уничтожению в ходе войны на Востоке, повис в воздухе. Когда Руденко завёл разговор на эту тему, нацист, образно говоря, развёл руками: об истреблении славян говорил Гиммлер, а не он. Кроме того, это «был не приказ, это была всего лишь речь». Руденко, к его чести, этим не удовлетворился. Он заговорил о том, что в нацистской Германии имелся единый руководящий центр — Гитлер и его ближайшее окружение, в том числе правая рука фюрера — Геринг. Мог ли Гиммлер самостоятельно давать указание об уничтожении славян, без ведома фюрера или его преемника?[7]

Роман Андреевич ставил вопросы остро и в целом верно. Однако в распоряжении советского обвинителя было не так много показаний или документов, подтверждающих план истребления. Это позволило Герингу постоянно твердить одно и то же: «Нет. Не знаю. Мне ничего не известно о таком указании или распоряжении»[8].

Тогда, в Нюрнберге, рейхсмаршалу удалось уйти от этой опасной для него темы. Накопленных доказательств с лихвой хватило, чтобы приговорить Геринга к петле как военного преступника, но геноцид советского народа — массовое уничтожение, умышленное заблаговременно — не был расследован до конца. Печально, что обвинение не задалось вопросом, почему в речи Гиммлера фигурировали именно тридцать миллионов славян. Почему не десять, не пятьдесят, не семьдесят? Это соображение уже в 1946 году могло бы привести следователей к бывшему министру сельского хозяйства и продовольствия Герберту Бакке, подчинённому Геринга и другу Гиммлера, который пролил бы свет на предвоенное планирование массового истребления. Увы, этого не произошло.

Впрочем, осуждать за это Руденко и других советских прокуроров, конечно, не стоит: процесс над нацистами готовился в авральном режиме, а преступления их были столь многочисленны, что на многое просто не хватало сил и времени. Но факт остаётся фактом: в Нюрнберге замысел уничтожения народов Советского Союза (за исключением еврейского) окончательно вскрыт и описан не был.

А между тем главный подсудимый на процессе отчаянно лгал, пытаясь спасти свою жизнь. На самом деле он прекрасно знал, откуда взялась установка Гиммлера. Ему был хорошо известен источник цифры в тридцать миллионов. Он сам называл её — обозначая масштабы истребления — министру иностранных дел Италии графу Галеаццо Чиано в ноябре 1941 года[9]. Он был одним из вдохновителей и творцов чудовищной истребительной политики.

О том, как она зрела и чем обернулась, написана данная книга.

***

Агрессию Германии против Советского Союза можно рассматривать под разными углами. Несомненно, она была идеологической войной, схваткой между двумя противоположными социальными системами, нацизмом и коммунизмом. Но вместе с тем эта война на уничтожение была последней — во всяком случае на данный момент — крупной колониальной войной, что часто уходит от сознания наших современников. Атакуя противника на Востоке, нацисты видели себя белыми господами, которых история бросила в сражение против дикарей, возглавляемых жестокими еврейскими вождями. Это может вызвать недоумение: дикари не воюют на танках ИС и Т-34, у них нет «Катюш» и пистолетов-пулемётов Шпагина — ППШ, они не берут европейские столицы и не водружают свои знамёна (есть ли у дикарей вообще знамёна?) над зданием вражеского парламента. Но всё это послезнание, совершенно непредставимое для Гитлера и его окружения до начала похода на Восток. Тогда, в июне 1941 года, коренной житель СССР представлялся берлинским бонзам кем-то вроде индейца или аборигена Австралии, который лишь по недоразумению владеет землёй, что «велика и обильна». Они были уверены, что человек культуры и цивилизации, человек из «расы господ», как называла германцев нацистская терминология, сможет легко забрать эту землю себе, вышвырнув с неё туземцев. Гитлер и Гиммлер не случайно были адептами расовой теории: она помогала представить жителей Востока нелюдями, уничтожать которых не преступление.

В этой книге я предлагаю взгляд на события той войны, который многим покажется неожиданным, но далее будет представлена целая россыпь доказательств в его пользу. Я рассматриваю эту Vernichtungskrieg не как уникальное событие, а как частный случай поселенческого колониализма — попытки захвата территории с целью заселения её колонизаторами и — соответственно — очищения от коренного народа. Эта стратегия применялась и ранее: она была успешно воплощена в жизнь при покорении европейцами Тасмании, Австралии и Северной Америки. Гитлер не только знал об этом; он взирал на эти события как на истории успеха. Его новация заключалась только в том, что он решил применить старые приёмы к землям и народам Европы и при максимальном участии своего тоталитарного государства.

Эти чисто колониальные соображения, сплетаясь с экономическими (конкуренция за ресурсы) и военно-демографическими («нас 90 миллионов, а советских — 190»), привели к тому, что накануне вторжения у нацистов имелась чудовищная программа геноцида, согласованная всеми высшими фигурами Третьего рейха. В том числе Германом Герингом, который так убедительно изображал неведение перед высоким судом. Уничтожение советских военнопленных, блокада Ленинграда, искусственно созданный голод в городах, истребительные карательные операции и — отчасти — холокост, как будет показано далее, базировались на одном фундаменте, были звеньями одной цепи и результатом единых установок. И это только то, что удалось подчинённым фюрера. А ведь их планы включали и другие злодеяния вроде программы массовой стерилизации для восточных народов или блокады Москвы. О них мало кто слышал по той причине, что эти замыслы остались на бумаге, в приказах военного командования или отчётах эсэсовских медиков из Освенцима. Но они были.

В Советском Союзе наличие планов истребления советских людей в широком смысле этого словосочетания никогда не подвергалось сомнению. Действия нацистов по отношению ко всему населению нашей страны называли геноцидом классики изучения гитлеровской агрессии В.И. Дашичев[10] и Л.А. Безыменский[11]. Однако советские историки этот факт предпочитали скорее констатировать, нежели исследовать. Работы c детальным описанием нацистской стратегии истребления народов Советского Союза были чрезвычайно редки. Наиболее пространный текст по теме написали Д. Мельников и Л. Чёрная в шестой главе своей книги «Империя смерти», но его сложно признать особенно удачным[12]. В качестве главного доказательства истребительного умысла фашистов исследователи выставили записку «Замечания и предложения по плану “Ост”», написанную в апреле 1942 года влиятельным, но не первостепенным бюрократом из министерства Восточных территорий Эрхардом Ветцелем. Это действительно людоедский и красноречивый документ. Но анализируя его, исследователи (сознательно или бессознательно) допустили два серьёзных искажения. Во-первых, они попытались убедить читателя, что записка была руководством к действию во время войны на Востоке, а это очевидно не так: изложенные в ней соображения носили гипотетический характер и относились ко времени после нацистской победы. Во-вторых, Мельников и Чёрная прямо заявили, что Ветцель записывал идеи рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера, и сказанное в тексте — это не позиция чиновника среднего звена, а по сути директивы одного из лидеров рейха!

На самом деле такой трактовки не допускает ни один источник. Гиммлеру в принципе не было нужды привлекать человека из другого — в некоторой степени конкурирующего! — ведомства для записи своих мыслей, ведь у него был собственный секретариат. Остаётся только гадать, что послужило основанием для такого странного вывода — грубая ошибка или желание резко повысить статус «замечаний и предложений»? Неудивительно, что эта и подобные ей натяжки в постсоветское время привели некоторых авторов к радикальному ревизионизму. Так, популярный исторический публицист Марк Солонин сначала констатирует, что текст Ветцеля не имел отношения к событиям 1941 года, а потом прямо пишет про «несуществующий план геноцида русского народа», который стремилась и стремится найти «коммунистическая и современная неосталинистская историческая пропаганда»[13].

Ухватившись за «Замечания и предложения», исследователи долгое время практически не касались куда более важной для оценки происходившего в 1941–1944 годах темы голода как средства уничтожения. Если в историографии о ней и упоминалось, то мельком, без достаточной проработки. Примером могут служить замечания В.И. Дашичева[14], а также важные работы об оккупации американца Александра Даллина[15] и учёного из ГДР Норберта Мюллера[16], где связи планов экономического штаба «Ост» с истребительной политикой оккупантов уделено довольно скромное место. На наш взгляд, невнимание к этой важнейшей проблематике и обернулось известным скепсисом в вопросе о том, чтобы квалифицировать действия нацистов по отношению к советскому населению как геноцид. В принципе все учёные мира соглашались: захватчики совершили на территории Советского Союза ужасные преступления, но тезис, что их целью было именно спланированное истребление «восточных народов», не находил какой-то особенной поддержки и развития.

Юридическое определение геноцида было сформулировано юристом Рафаэлем Лемкиным и вошло в конвенцию ООН «О предупреждении преступлений геноцида и наказании за него» (1948). Согласно этому документу, геноцидом считаются «действия, совершаемые с намерением уничтожить, полностью или частично, какую-либо национальную, этническую, расовую или религиозную группу как таковую, а именно:

а) убийство членов такой группы;

б) причинение серьёзных телесных повреждений или умственного расстройства членам такой группы;

в) предумышленное создание для какой-либо группы таких жизненных условий, которые рассчитаны на полное или частичное физическое уничтожение её;

г) меры, рассчитанные на предотвращение деторождения в среде такой группы;

д) насильственная передача детей из одной человеческой группы в другую»[17].

Таким образом, чтобы доказать геноцид советского народа, мало описать бесчинства айнзацгрупп и полицейских батальонов, мучения жителей блокадного Ленинграда и сожжённых деревень. Нужно, во-первых, продемонстрировать изначальные истребительные намерения руководства нацистской Германии, удостоверить, что все эти события были следствием общей государственной линии Третьего рейха, а не суммой эксцессов; во-вторых — обосновать, что советских людей уничтожали как этническую или национальную группу, а не как пособников партизан, подстрекателей или диверсантов.

За последние тридцать-сорок лет, преимущественно благодаря работам и находкам иностранных учёных, появилось немало доказательств в поддержку этого взгляда.

Большой вклад в изучение проблемы внесла тысячестраничная монография профессора Бернского университета Кристиана Герлаха «Просчитанные убийства»[18], в которой досконально изучены экономические предпосылки истребительной политики оккупантов на территории Белоруссии. Ту же тему превосходно проработал Адам Туз в книге «Цена разрушения»[19]. Завесу над зловещими замыслами уничтожения, которые вынашивало гитлеровское руководство, приоткрыли последние исследования Гётца Али[20], Сюзанны Хайм[21], Рольфа-Дитера Мюллера[22], Алекса Кея[23] и других авторов. Сюжеты, связанные с перспективами уничтожения и планом «Ост», описал Чеслав Мадайчик[24]. Нацистский геноцид населения Украины привлёк внимание Карела Беркгофа[25]. Блокаду Ленинграда как элемент истребительной политики показали Иоганнес Хюртер[26] и Йорг Ганценмюллер[27]. Благодаря этим исследованиям термин «план голода» — символ нацистских истребительных планов — стал общеупотребительным в западной историографии[28] и даже вошёл в учебную литературу. Однако тема далеко не закрыта.

На постсоветском пространстве исследования нацистской истребительной политики были единичны. Вопросы о признании геноцида советского народа ставила интересная, мощно написанная книга Александра Дюкова «За что сражались советские люди»[29] и целый ряд других текстов этого историка, в том числе вступительных статей к сборникам документов о преступлениях нацизма[30]. Большую роль в осмыслении блокады Ленинграда как геноцида сыграли очень важные содержательные работы петербургского профессора Никиты Ломагина[31]. О нацистских планах уничтожения советского населения писал живущий в Мюнхене историк Игорь Петров[32]. Много материала дают также вступительные статьи к сборникам документов из серии «Без срока давности»[33], где собраны свидетельства о преступлениях оккупантов в каждой области России и Белоруссии. Но всё же отечественная историография пока что серьёзно уступает западной в изучении и осмыслении нацистских истребительных намерений накануне и во время войны на Востоке. Неудивительно, что даже сама идея о существовании рамочных планов Гитлера уничтожать советское население в широком смысле некоторыми публичными фигурами продолжает восприниматься весьма критически. Так, известный журналист, историк по образованию, Николай Сванидзе резко раскритиковал решение российского суда признать геноцидом массовые убийства мирных жителей в деревне Жестяная Горка Новгородской области, совершённые оккупантами в 1942 году. По его словам, геноцида советского народа «как такового не было»[34]. Сванидзе полагает, что этнический мотив в расправах над мирными советскими гражданами нееврейских национальностей отсутствовал. C ним солидарен член-корреспондент РАН, специалист по эпохе Александра I Сергей Мироненко[35]. На наш взгляд, это большое заблуждение. Представление о «восточных народах», то есть жителях СССР, как о «смеси рас и народностей, чьи имена нельзя выговорить и чей внешний вид таков, что их можно просто перестрелять без всякой пощады и милосердия»[36] (Гиммлер) было важной предпосылкой уничтожения. Однако, с другой стороны, реакция Николая Сванидзе и Сергея Мироненко понятна. Признание отдельных убийств геноцидом состоится только тогда, когда будут представлены доказательства существования изначального рамочного плана. Дать их — одна из целей настоящей книги.

Данное исследование является первым опытом обобщающей работы о планировании геноцида советского населения и его последствиях. При её написании использовался широкий круг источников. В первую очередь, это делопроизводственные материалы различных ведомств Третьего рейха — СС, вермахта, министерства восточных территорий и экономического штаба «ОСТ». Часть этих материалов отложилась в Федеральном архиве Германии в Кобленце; на мой взгляд, особое место среди них занимает ускользавший до сей поры от внимания исследователей приказ начальника штаба ОКВ Кейтеля об организации опорных пунктов для борьбы с партизанами и подавления голодных бунтов, ожидаемых зимой 1941–42 года[37]. Этот документ открывает дополнительное измерение «плана голода».

Вторая группа — речи, брошюры, книги руководителей Третьего рейха, в которых даётся оценка тем или иным аспектам будущей войны с Советским Союзом. Часть этих документов ещё не вводилась в отечественный научный оборот. Особый интерес в этом смысле представляют выступления Генриха Гиммлера, в том числе не публиковавшиеся ранее на русском языке две речи в Веймаре, произнесённые перед узким кругом в декабре 1943 года, где рейхсфюрер СС откровенно признаётся: он отдаёт приказы о массовом уничтожении, в том числе женщин и детей, с целью уничтожить противника как расу.

Третья группа источников — это философская, научная и публицистическая литература, которая оказала влияние на формирование нацистской идеологии и политики истребления. Это книги и статьи Фридриха Ратцеля[38], Карла Хаусхофера[39], Жозефа Артюра Гобино[40], Рихарда Вагнера[41], Хьюстона Стюарта Чемберлена[42], Джона Фиске[43], Мэдисона Гранта[44], Лотропа Стоддарта[45], Генриха Класса[46] и других авторов.

Четвёртая группа — материалы Нюрнбергского и других процессов, где судили нацистских преступников. Значительная часть из них опять же никогда не переводилась на русский язык. Особую важность здесь представляют впервые публикуемые в нашей стране показания Эриха фон дем Бах-Зелевского на процессе Карла Вольфа[47], которые дополняют его свидетельства в Нюрнберге, а также документы и показания суда над доктором Адольфом Покорным[48], который был связан с нацистской программой массовой стерилизации восточных народов.

Пятая группа источников — дневники и мемуары участников событий как со стороны агрессоров, так и со стороны жертв. Такие документы, как дневники Йозефа Геббельса, из которых на русский переводилась лишь малая часть, или недавно изданные заметки генерала вермахта Готхарда Хейнрици, прекрасно иллюстрируют нацистские планы уничтожения. В то же время я много цитирую и свидетельства советских людей, чтобы создать объёмную картину происходившего во время оккупации.

И наконец, шестая группа источников — документы Чрезвычайной государственной комиссии по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков. Среди них особую роль играют бесхитростные показания сельских жителей, которые простым языком пытались описать ужасные события, увиденные и пережитые ими.

Считаю своим долгом предупредить вас: читать эту книгу будет тяжело. Редактор, которая работала с первым вариантом «Войны на уничтожение», сказала мне, что некоторые фрагменты текста она хотела бы забыть, и я её понимаю. Я нигде не отступал от критериев научности, однако в том-то и дело, что реальная история, наполненная болью, кровью и страданиями, выглядит гораздо страшнее, чем вымысел. И всё же помните: эта история с хорошим концом. Зло, которое вырвалось из берлинских коридоров власти и кровавым смерчем прошло по землям востока Европы, было побеждено. И перед тем, как начать повествование, я склоняю голову в память о тех, кто переломил ему хребет.

Часть первая. Зло зреет: предпосылки нацистской политики уничтожения

Гитлер и Виннету: война на Востоке в контексте поселенческого колониализма

Начиная с конца 1970-х годов западные антропологи стали выделять в качестве отдельного социально-исторического явления поселенческий колониализм. В настоящее время этим термином описывают такую стратегию метрополии, при которой представители титульного имперского этноса массово переселяются на новые территории, чтобы жить и возделывать там землю. Эта стратегия противопоставляется военно-экономическому контролю за колонией, при которой местное население в той или иной степени подчиняется, но не замещается. При поселенческом же колониализме претензия новоприбывших на фактическое обладание землёй неизбежно приводит к конфликту коренных народов и колонизатора, который считает себя законным владельцем «открытых» им территорий[49]. Австралийский антрополог Дебора Бёрд Роуз образно описала эту коллизию такими словами: «Чтобы встать на пути переселенца, местному жителю достаточно просто остаться дома»[50].

Историк Роксана Данбар-Ортиз рассуждает об этом в статье, посвящённой трагической судьбе североамериканских индейцев: «Люди не отдают свою землю, ресурсы, детей и будущее без боя, и эта борьба порождает насилие. Используя жестокость для своих экспансионистских целей, колониальный режим превращает насилие в закон. Представление, что конфликт “поселенец — абориген” является результатом культурных различий или недопонимания или что насилие колонизаторов и колонизируемых — это одно и то же, размывает исторические процессы. Евро-американский колониализм… с самого начала имел тенденцию к геноциду»[51].

При этом, как отмечают Фиона Бейтман и Лайонел Пилкингтон, эта тенденция искусно маскируется, так как чаемые земли официально провозглашаются «незанятыми» и «доступными», а их населению отказывают в праве считаться полноценными людьми[52]. На новые территории быстро переносят социальные структуры государства-захватчика, его культуру, а также географические названия, такие как Нью-Йорк или Сидней[53]. В результате очень скоро эти пространства начинают выглядеть естественным продолжением метрополии.

Ещё одной важной характеристикой поселенческого колониализма является ничтожно малая вероятность деколонизации. Другие стратегии колониализма допускают возможность освобождения, в то время как эта, после прохождения определённой точки невозврата, носит необратимый характер. Патрик Вульф справедливо констатирует, что сказать сегодня индусу или алжирцу, что он колонизирован, — значит оскорбить его; но те же самые слова, обращённые к индейцу или аборигену Австралии, будут лишь отражением реальности[54]. Для описания поселенческого колониализма австралийский антрополог использует формулу «вторжение — не событие, а структура»[55], имея в виду, что после закрепления поселенцев на земле и прекращения фронтирного насилия колониализм начинает воспроизводиться в других дискриминационных практиках, ведущих к исчезновению или минимизации коренных народов: этническим трансформациям, депортациям, медленной смерти от истощения или немедленной от убийства.

Поселенческий колониализм и сопутствующие ему трагедии, как правило, рассматриваются на примерах Северной Америки, Африки, Австралии и некоторых регионов Азии. Между тем и Европа XX века знала грандиозный колониально-поселенческий проект, который был отчасти вдохновлён всеми предшествующими, но, в отличие от них, остался неосуществлённым. Речь идёт о завоевании Lebensraum, «жизненного пространства», которое гитлеровский Третий рейх планировал обрести на Востоке в результате разгрома Советского Союза. Естественно, что нацистское руководство никогда не использовало термин «поселенческий колониализм», но его планы захвата советских земель и постепенной замены коренного населения на германских фермеров целиком соответствуют этой модели.

Интересоваться историей освоения и подчинения территорий Гитлер начал задолго до прихода к власти. В 1923 году он познакомился с профессором Мюнхенского университета Карлом Хаусхофером, ассистентом которого работал его ближайший соратник по партии Рудольф Гесс. Когда оба лидера нацистов оказались в заключении после «пивного путча», Хаусхофер периодически навещал своего помощника в стенах Ландсбергской тюрьмы. Там и состоялась первая встреча учёного с будущим фюрером.

Хаусхофер ознакомил Гитлера с учением о жизненном пространстве, которое восходило к работам одного из крупнейших политических мыслителей Германии рубежа XIX и XX столетий Фридриха Ратцеля. Именно этот учёный ввёл в широкий научный обиход термин Lebensraum, впервые употреблённый германским географом первой половины XIX века Карлом Риттером.

Под жизненным пространством Ратцель понимал территорию, необходимую для размещения и пропитания конкретного народа. «Если любое живое существо претендует на некое пространство, в котором оно находится, то ему нужно ещё более широкое пространство, в котором оно питается, а наивысшая необходимость в пространстве появляется у него в процессе размножения, — рассуждал географ. — Соответственно возрастает потребность в пище, а затем и стремление к дальнейшему расширению пищевого пространства….»[56] Исследователь перенёс на отношения между государствами идеи Дарвина и уподобил каждую державу биологическому организму, для которого захват нового пространства в процессе размножения является вполне естественным свойством. По мнению Ратцеля, «выражение “борьба за существование”, которым так часто злоупотребляют и которое ещё чаще неправильно понимают, вообще-то означает в первую очередь борьбу за пространство. Потому что пространство является первейшим условием жизни, и именно пространство обуславливает другие условия жизни, прежде всего [возможности] питания»[57].

Учёный сформулировал семь законов экспансии, согласно которым территориальное расширение государства происходит по мере развития его культуры; оно всегда имеет синергический эффект и даёт толчок развитию производства и торговли; государство поглощает образования меньшего размера; граница государства должна находиться на естественной географической периферии; при расширении государство стремится охватить «богатейшие в политическом отношении» области, такие как морские побережья, долины рек или земли с залежами полезных ископаемых; импульсы к расширению приходят извне, их создаёт само существование по соседству низшей цивилизации; государство ассимилирует малые нации и тем самым создаёт новые импульсы к расширению[58].

Концепция Ратцеля во многих отношениях примечательна. Своим размышлениям философ придал вид закона мироздания, который доминирует над человеческим правом. В политическом смысле принятие данных выводов означало, что следование международным договорам и конвенциям противоестественно и ведёт к государственному упадку, в то время как их нарушение, наоборот, вытекает из законов природы и сулит процветание. По сути, это была программа легализации агрессии, причём вину за нападение с природой разделял не захватчик, а жертва, ведь это она «провоцировала» соседа низким уровнем культуры и цивилизации.

Именно Ратцель был для своего времени ведущим теоретиком того, что современные антропологи назвали поселенческим колониализмом. В своём главном труде «Политическая география» он выделил несколько типов колоний: земледельческие, где народ-колонизатор сам селится на захваченной земле и возделывает её (Ackerbaukolonien); экономические, к которым относятся плантаторские и торговые (Pflanzungskolonien и Handels- und Verkehrskolonien), где военная сила колонизаторов заставляет местных жителей работать на себя или навязывает им условия торговли, выгодные метрополии; и наконец, военные, захваченные из стратегических соображений в качестве плацдарма или опорного пункта (Eroberungskolonien и Feste Plätze), где колонизатор не слишком вмешивается в жизнь коренного населения. Из этих типов, заключал Ратцель, только земледельческие колонии являются долговечными и прочными, так как лишь они привязывают пришельцев к земле. При этом расселение на новом пространстве, по его мнению, неизбежно связано с вытеснением коренного народа[59].

Согласно рассуждениям мыслителя, ныне в мире осталось совсем немного свободных земель, а значит, будущее расширение lebensraum какой-либо нации тем более будет органически связано именно с вытеснением местных жителей. Впрочем, подобное вытеснение или обезлюживание (Entvölkerung) неоднократно происходило в истории. Так, «депопуляция целых земель была средством, к которому часто и последовательно прибегала политика Рима»[60], например, во время Альпийских походов Августа. Чтобы не содержать многочисленные гарнизоны в провинции Реция, император принудительно выгнал большинство местных жителей на равнины. Ещё более жестоко он обошёлся с другими обитателями Альп: «Весь народ салассов — 8000 мужчин, способных носить оружие, — был привезён в Иврею и продан там в рабство», после чего фактически перестал существовать[61]. В других местах Ратцель упоминал осознанные «войны на уничтожение» против туземцев Антильских островов и Тасмании[62]. Ещё в одном пассаже он называл блестящими примерами обезлюживания Северную Америку, Южную Бразилию, Тасманию и Новую Зеландию[63]. О событиях в Новом свете учёный писал, что с 1640 года история взаимоотношений между пуританами и индейцами была не чем иным, как войной на уничтожение, прерывавшейся мирными периодами[64]. Ратцель сухо констатировал, что именно депопуляция индейцев привела к прочному овладению землёй и укоренению британских, а затем американских колонизаторов на заокеанских просторах:

«Политическое поражение французской колонизации в Северной Америке во многом обусловлено тем, что она зиждилась на постоянном перемещении по территории ради торговли, особенно мехами, и это не позволяло французам прочно укорениться на земле. Вследствие такого подхода индейцев щадили, их охотничьи территории уважали и не трогали. В итоге отношения французов с индейцами по большей части складывались… лучше, чем у англичан, и поначалу французы имели над ними бˆольшую власть, чем очень гордились. Преимущество было у них и в торговле, потому что французские деревенщины считались более честными купцами, чем англичане. Но именно то, что делало их приятными соседями индейцев, одновременно превращало их в гораздо менее успешных поселенцев, неспособных закрепиться на земле. Это заметил ещё Шамплен[65]. Прочие французы уяснили это лишь тогда, когда потеряли землю»[66].

Под влиянием Ратцеля и Хаусхофера необходимость жизненного пространства для немцев стала императивом гитлеровского мышления. При этом лидер нацистов категорически отвергал перспективу приобретения далёких заморских колоний, cвязь с которыми легко перерезать. Он иронизировал, что современные европейские державы похожи на перевёрнутые пирамиды: их метрополии до смешного малы, а огромные ресурсные базы расположены за тридевять земель, что обусловливает непрочность их положения.

При этом уже в «Майн кампф» фюрер указал образец государства, в котором «германец» сумел обрести огромное континентальное пространство, не прерывающееся никакими природными преградами и богатое разнообразными ресурсами. Этим образцом, согласно Гитлеру, были США:

«У САСШ вся база находится в пределах собственного континента, и лишь остриё их соприкасается с остальными частями света. Отсюда-то и вытекает невиданная внутренняя сила Америки в сравнении со слабостью большинства европейских колониальных держав»[67].

Это привело Гитлера к мысли, что ему нужна своя «Америка» — огромная территориально-ресурсная база, которая наделила бы рейх той же «невиданной внутренней силой», что уже была у Соединённых Штатов. Какие же пространства предполагалось присоединить к Германии для достижения этой цели? Уже в «Майн кампф» будущий фюрер ясно заявил, что, говоря о новых территориях, он имеет в виду лишь расположенную неподалёку Россию и подчинённые ей окраинные государства[68].

«Гитлер рассматривал чернозёмный регион Восточной Европы как потенциальную житницу для своего тысячелетнего рейха, страну изобилия, которая… приносила бы невиданный урожай для всего германского народа, — отмечает профессор Эдвард Вестерман, автор одного из свежих компаративных исследований нацистской войны на Востоке и завоевания американского Запада. — И точно так же видение “райского сада” с его девственной и щедрой природой существовало в умах трапперов, золотоискателей, джентльменов удачи, охотников за бизонами и в конечном итоге фермеров, которые, когда настал их черёд, присвоили территорию и её ресурсы с чувством естественного права»[69].

Едва придя к власти, 3 февраля 1933 года Гитлер заявил немецкому генералитету на квартире генерала Хаммерштайна-Экворда, что наиболее желанной перспективой применения политической власти является завоевание Lebensraum на Востоке и его «безжалостная германизация»[70]. 18 августа 1935 года министр пропаганды Йозеф Геббельс отметил в дневнике, что фюрер настроен на вечный союз с Англией, и сделал многозначительную приписку: «Зато расширение на Востоке»[71]. Насколько широко Гитлер трактовал понятие «Восток», видно из его публичного заявления 1936 года о том, что «если Урал с его неизмеримыми сырьевыми ресурсами, Сибирь с её богатыми лесами и Украина с её необъятными полями окажется в руках Германии, то Германия, ведомая национал-социалистами, ни в чём не будет знать недостатка»[72].

Максимально красноречивым стало выступление фюрера 23 ноября 1939 года, когда к его ногам уже упала разгромленная Польша. В этой речи Гитлер откровенно объяснил войну тем, что «рост численности нации требовал большего жизненного пространства». Добиться этого можно только путём борьбы, утверждал диктатор: «Этому учит история». Альтернативой войне было бы снижение рождаемости, но это привело бы к гибели нации. «Получается, что люди отказываются от применения насилия вовне и обращают его против самих себя, убивая ребёнка. Это величайшая трусость, истребление нации, её обесценивание, — негодовал Гитлер. — Я решил идти по другому пути — по пути приведения жизненного пространства в соответствие с численностью нации…. Никакое умничанье здесь не поможет, решение возможно лишь с помощью меча. Народ, который не найдёт в себе сил для борьбы, должен уйти со сцены. Борьба сегодня будет иной, нежели 100 лет тому назад. Сегодня мы можем говорить о расовой борьбе. Сегодня мы ведём борьбу за нефтяные источники, за каучук, полезные ископаемые и т.д.»[73].

Пассаж, объединяющий расовую борьбу и борьбу за ресурсы, немецкий историк Дитрих Айххольц назвал «идейной чепухой»[74]. Таким образом он перенёс на это конкретное заявление общую характеристику гитлеровской риторики, данную первым президентом ФРГ Теодором Хойсом. Между тем это заявление фюрера в высшей степени симптоматично, поскольку агрессия ради захвата земли и её богатств часто имела в своём арсенале самый радикальный расизм. Такое условие было необходимо, чтобы столкнуть со сцены народы, владеющие «нефтью и полезными ископаемыми».

Интересно, что в том же 1939-м, чуть больше чем за год до того, как Гитлер отдал приказ о подготовке операции «Барбаросса», военное командование Германии уже прорабатывало вопрос о продвижении вглубь восточного пространства. В частности, историки располагают малоизвестным планом командующего группой ВМС «Восток» генерал-адмирала Конрада Альбрехта, составленным в апреле 1939 года. Хотя этот документ в основной части касался боевых действий против СССР лишь на Балтике, в его преамбуле развёрнуто говорилось о целях будущей войны:

«Наивысшая цель германской политики видится в том, чтобы охватить всю Европу от западных границ Германии до европейской части России включительно и подчинить её военному и экономическому руководству держав Оси. Такая Центральная и Восточная Европа будет достаточно сильной, чтобы в ходе войны полностью обеспечить себя продовольствием и обороняться собственными силами и средствами, отказавшись от сырьевых ресурсов других континентов…. Постановка политической цели с направлением главного удара на Восток может быть реализована только в отношении России; будет ли она большевистской или авторитарной, не играет никакой роли, так как от неё Германии нужны только территория и сырье»[75].

Таким образом, ликвидация большевизма, при всей ненависти к нему, рассматривалась берлинским руководством как задача более низкого порядка по сравнению с захватом восточных земель. В свете этого становятся более понятны предвоенные документы нацистов, которые рисуют русских исторически чужеродным и опасным для немцев сообществом — вне зависимости от их политических пристрастий. Это констатирует, например, меморандум хозяйственного штаба «Ольденбург» от 23 мая 1941 года: «Великороссы, всё равно при царе или при большевиках, всегда остаются главным врагом не только Германии, но и Европы»[76].

Что же делать с этим извечным главным врагом, который «незаслуженно» занимает столь богатые и обширные пространства? При ответе на этот вопрос глава нацистской Германии также вдохновлялся американским опытом или во всяком случае своими представлениями о нём. Хороший знакомый молодого Гитлера нацистский публицист Ганс Северус Циглер отмечал, что история Америки особенно интересовала лидера нацистов[77]. Правда, авторитетный биограф фюрера Вернер Мазер скептически оценивает осведомлённость диктатора в этом вопросе[78]. Но одно не исключает другого: пусть знания Гитлера не отличались глубиной, зато он ловко схватывал то, что лежало на поверхности. Больше всего в истории США его привлекали индейские войны. Как говорилось выше, на них заострял внимание Ратцель, но в библиотеке фюрера был и более увлекательный источник по этой теме — с юных лет вожак национал-социалистов обожал литературные вестерны писателя Карла Мая. Именно они лежали в основе его представлений о покорении американского Запада.

В начале XX века романы Мая о дружбе охотника Старины Шеттерхенда (Разящей Руки) и вождя апачей Виннету запоем читали едва ли не все немецкоязычные подростки. К примеру, великий физик Альберт Эйнштейн обожал эти книги и на склоне лет произнёс трогательные слова благодарности в адрес их автора: «Он помог мне пережить множество часов отчаяния. Так было всегда и остаётся сейчас»[79]. О масштабах популярности Мая можно судить по красноречивому факту: когда произведения Роберта Льюиса Стивенсона и Джека Лондона перевели на немецкий, обложки их романов в рекламных целях стилизовали под обложки книг про Виннету.

Май, бесспорно, был крупным мастером и, по отзывам классика Германа Гессе, представителем того рода литературы, которая является воплощённой мечтой[80]. Однако на Гитлера его романы оказали своеобразное воздействие. Осведомлённый Альберт Шпеер, занимавший в 1942–1945 годах пост рейхсминистра вооружений, был уверен, что нередко «Гитлер в своих суждениях опирался на опыт Карла Мая, который, по его мнению, доказал, что для принятия решения достаточно одного воображения… Не нужно знать пустыню, чтобы ввести войска в Африку; ты можешь не знать людей, как Карл Май не знал бедуинов или индейцев, однако с помощью воображения и умения поставить себя на место другого ты узнаешь о них, их душе, их обычаях и привычках больше, чем какие-нибудь антропологи или географы, изучавшие их в полевых условиях. Карл Май убедил Гитлера: чтобы узнать мир, необязательно путешествовать»[81].

Май действительно никогда не был на Диком Западе, что не сильно выделяло его из числа собратьев по перу. Эдгар Райс Берроуз тоже не ступал на землю Африки, где жил его Тарзан, а Жюль Верн не посещал берегов ангольской Кванзы, ярко описанной им в «Пятнадцатилетнем капитане». Но одно дело беллетристика и совсем другое — реальная политика, в которой отсутствие крепких знаний и вера в личные фантазии превращаются в самоубийственный авантюризм. Примером такого авантюризма могут служить суждения фюрера о будущей войне с СССР. Так, 28 июня 1940 года Гитлер безапелляционно заявил главе ОКВ: «Теперь мы показали, на что способны. Поверьте мне, Кейтель, война против России была бы в противоположность войне с Францией похожа только на игру в куличики»[82]. Истоки такого воинствующего дилетантизма, когда воображение, а не наука, двигало действиями нацистского лидера, Шпеер видел именно в неверно понятом примере Карла Мая.

Но этим влияние книг «немецкого Купера» на Гитлера не исчерпывалось. Связь между гитлеровским прочтением Мая и самой практикой национал-социализма попробовал определить Клаус Манн, cын литературного нобелиата Томаса Манна и сам первостатейный прозаик. В 1940 году Клаус, уехавший из нацистской Германии в США, написал статью «Карл Май. Литературный ментор Гитлера», в которой попытался пояснить, чему именно фюрер научился на книгах о Шеттерхенде и Виннету.

«Одним из самых ярых поклонников Карла Мая был некий бездельник из австрийского Брунау, которому предстояло подняться до впечатляющих высот. Юного Адольфа невиданно поразили эти книги: они стали любимым, а может, и единственным его чтением, даже в последующие годы. Всё его воображение, все его представления о жизни пропитаны этими остросюжетными вестернами. Дешёвые и поддельные понятия о героизме, представленные Маем, очаровали будущего фюрера…. Что более всего привлекало неудачливого художника и потенциального диктатора в Старине Шеттерхенде, так это смесь брутальности и лицемерия: этот герой мог с величайшей лёгкостью цитировать Библию и в то же время убивать; совершать чудовищные злодеяния с чистой совестью; он принял как должное, что его враги — это низшая раса и дикари, в то время как он, Старина Шеттерхенд — сверхчеловек, призванный Богом побеждать зло и сеять благо»[83]. В конце своего текста Манн назвал Третий рейх абсолютным триумфом Карла Мая.

Была ли эта оценка точна и объективна?

Думается, что не до конца. Если бы всё было так, как описал Манн, у Карла Мая не осталось бы шансов сохранить своё место в пантеоне классиков приключенческих романов после падения нацистов. Между тем он не только не канул в литературную Лету, но западногерманские экранизации с Пьером Брисом и Лексом Баркером возвели его книги на новую ступень популярности. Особенно парадоксальная ситуация сложилась в СССР: здесь Мая не издавали из-за гитлеровского шлейфа, но фильмы о Виннету шли в советском прокате и были всенародно любимы[84].

С чем же можно поспорить в категоричной оценке Манна? В первую очередь с идеей о примитивном разделении героев Мая на сверхчеловека и «низшую расу». Индейцы, как и белые, наделены у него разными — привлекательными и отвратительными — чертами; благородный вождь апачей Виннету, изображённый наиболее ярко, вызывает большую симпатию, а его друг Олд Шеттерхенд совсем не выглядит белокурой бестией, лишённой «химеры совести». Герой регулярно обращается к врагам и соратникам с нравоучительными, но искренними призывами оставаться человеком. Так, в первой книге трилогии Шеттерхенд упрашивал Виннету не подвергать страшным индейским пыткам бледнолицего негодяя Рэттлера, убившего духовного наставника племени. Вождь нехотя соглашался при условии, что преступник попросит прощения у Разящей Руки, но тот с проклятьем отверг предложение. Поэтому убийцу, привязанного к пыточному столбу, должны были подвергнуть истязаниям, и он истошно выл, страшась своей участи. Уступая просьбам друга, Виннету объявил жертву трусом, недостойным, чтобы к нему прикасалась рука индейца. Бандита швырнули в озеро и добили выстрелом из ружья. Гуманность, проявленная Стариной в этом и других эпизодах, отнюдь не принадлежит к «добродетелям» нацистского сверхчеловека. Явно предвзято и обвинение Разящей Руки в лицемерии.

Таким образом, в отношении главного героя Манн, очевидно, ошибался. И всё же представляется, что общую линию он уловил верно, только шла она не от главных, а от второстепенных персонажей цикла. В книгах Мая все морализаторские призывы Шеттерхенда, как правило, пропадают впустую. Силач-охотник постоянно сталкивается с героями, у которых «своя правда» и которые объясняют жестокость тем, что на Диком Западе «иначе нельзя». Иллюстрирует это, например, беседа Шеттерхенда с юным Гарри, у которого бандит Финнети в союзе с индейцами племени черноногих убил семью. Охотник говорит юноше, что он отдал бы убийцу своей матери в руки правосудия, а «между местью и наказанием есть существенная разница. Месть лишает человека тех качеств, которые и отличают его от животного». Но собеседника это не убеждает: «Если человек добровольно отрекается от разума и жалости к ближнему и становится диким зверем, то с ним и надо обращаться как с диким зверем и преследовать до тех пор, пока смертоносная пуля не убьёт его»[85].

То же самое слышит Шеттерхенд от приятеля Сэма Хокенса, который не просто убивает, но обязательно скальпирует индейцев из числа своих противников. Главный герой шокирован тем, что его товарищ пристрастился к варварскому обычаю, но тот объясняет: «“У меня есть на то свои причины, сэр. Мне пришлось воевать с такими краснокожими, что у меня не осталось ни капли жалости к ним, да и они меня не жалели. Смотрите!”

Он сорвал с головы свою потрёпанную временем шляпу, а вместе с ней и длинноволосый парик, под которым скрывался багровый, ужасного вида скальпированный череп. Однако это зрелище было для меня не новым, поэтому и не произвело должного впечатления.

— Что вы скажете на это, сэр? — продолжал оправдываться Сэм. — Я носил собственную шевелюру с раннего детства, привык к ней и имел на неё полное право, чтоб мне лопнуть! И вдруг появляется дюжина индейцев пауни и отнимает у меня моё естественное украшение. Пришлось идти в город, выкладывать три связки бобровых шкур и приобретать накладные волосы. Не спорю, парик — штука удобная, особенно летом, его можно снять, если вспотеешь; за него поплатился жизнью не один краснокожий, так что теперь содрать скальп — для меня большее удовольствие, чем поймать бобра»[86].

Голоса оппонентов Разящей Руки — это хор, поющий о том, что они находятся на особой территории, где не действуют ни законы государства, ни нормы христианской морали. В риторике нацистского фюрера, призывавшего своих солдат помнить, что все страдания немцев в межвоенный период были вызваны кознями жидобольшевиков и в войне на Востоке незачем жалеть или судить их, явственно различимы аргументы Гарри и Сэма; увещевания Шеттерхенда со ссылками на Евангелие в сознание Гитлера не проникли, их он легко отбросил. Обращаться с врагом «как с диким зверем» — именно в этом контексте встречаем мы упоминание Карла Мая в заявлении командира 707-й пехотной дивизии вермахта Густава фон Маухенхайм-Бехтольдшайма. На исходе октября 1941 года этот военный чин убеждал генерал-майора Ханса Нагеля, что «в России они имеют дело с преступниками самого худшего пошиба…. В качестве инструкции могут быть использованы только Карл Май или Эдгар Уоллес[87]»[88].

Но, пожалуй, самая важная тема, которая никак не могла ускользнуть от будущего фюрера, — это покорение Америки европейцами. В альманахе за 1931 год, посвящённом Карлу Маю, было дано весьма точное определение его творческого наследия: «…Май в знаменитых на весь мир рассказах про индейцев… хотел посредством поэтичного и в то же время правдивого повествования сохранить и спасти для потомков душу великого индейского народа, которая всё больше и больше разрушалась в результате войны на уничтожение со стороны “цивилизаторов”»[89].

Каким бы привлекательным персонажем ни был Виннету, из текстов Мая видно, что индейский народ обречён. Это понимает и сам вождь апачей.

«Ты знаешь, кто убил их? Ты видел их? — говорит он Шеттерхенду над трупами своего отца и сестры. — Это были бледнолицые, которым мы не сделали ничего плохого. Так было и так будет всегда, пока они не уничтожат последнего краснокожего. На собственной земле индеец всегда будет жертвой белых… Любим ли мы вас или ненавидим — всё равно там, где ступает нога бледнолицего, нас ждёт гибель»[90]. И Разящая Рука, восхищаясь мужеством друга, понимает, что это правда.

Яркий литературный образ исчезновения целого народа, соединившись в сознании нацистского вождя с научными теориями Ратцеля и Хаусхофера, убедил его в возможности повторить то, что в современной западной историографии получило название «североамериканский прецедент»[91]. Именно эту конечную цель преследовал фюрер, когда отдал приказ вторгнуться в СССР. Именно под этой оптикой следует рассматривать хлёсткие сравнения коренного населения Восточной Европы с индейцами, а войны на Востоке — с покорением американского Запада, которые отличали риторику нацистов после нападения на Советский Союз.

Строго говоря, образ мысли, проводящий эту параллель, не был «изобретением» фюрера. Это сопоставление гитлеровцы унаследовали от германских историков XIX века, изучавших средневековый «дранг нах остен». Так, классик германской исторической науки Мориц Вильгельм Хеффтер в 1847 году писал, что славяне, чьи земли немцы захватили в Центральной Европе, даже не додумались до простейших форм обработки земли — «прямо как дикие кочевники Азии или индейцы Америки»[92]. Но в литературе предшествующего столетия эти сравнения касались далёкого прошлого. В устах нацистов они описывали актуальную реальность и планы на будущее.

В дни сражений на Восточном фронте фюрер уверенно заявлял: успех поселенцев в Северной Америке обусловлен тем, что колонисты «сбили число краснокожих с нескольких миллионов до нескольких сотен тысяч». «На Востоке, утверждал глава Третьего рейха, то же самое произойдет во второй раз…»[93]

В другой речи лидер нацистов утверждал, что перед руководством Германии «стоит лишь одна задача: осуществить германизацию путём ввоза немцев, а с коренным населением обойтись как с индейцами….»[94]. О борьбе с партизанами он рассказывал так: «Нам придётся прочёсывать территорию, квадратный километр за квадратным километром, и постоянно вешать! Это будет настоящая индейская война….»[95] О жертвах её Гитлер призывал не жалеть: «Мы совершенно не обязаны испытывать какие-либо угрызения совести…. Едим же мы канадскую пшеницу, не думая об индейцах»[96]. Наконец, обозначая отказ от захвата заморских колоний в пользу завоевания земель в Европе, фюрер прибегал к такой американской аллюзии: «Нашей Миссисипи будет Волга, а не Нигер»[97].

В политических сферах Германии подобные параллели проводил отнюдь не только Гитлер. Не менее откровенен был рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, который, по свидетельству доктора Феликса Керстена, обосновал допустимость истребления евреев ссылкой на американский опыт: «Гиммлер ответил: он понимает, что евреев ждёт много страданий. Но как поступали американцы? Они самым отвратительным образом истребили индейцев — которые всего-навсего хотели жить на своей родной земле. Великие замыслы требуют от нас переступить через мёртвых и построить новую жизнь. А мы должны построить новую жизнь, мы должны очистить землю, иначе она останется бесплодной»[98].

Генерал-губернатор оккупированной Польши Ганс Франк прямо называл евреев индейцами, намекая на их уничтожение[99]. Один из разработчиков переселенческой политики в СС профессор Конрад Майер писал, что «Америка германских народов лежит в Восточной Европе»[100]. В известной нацистской брошюре «Унтерменш» были высказаны сожаления, что территория СССР, принадлежа недочеловекам, пребывает в жалком состоянии, но под управлением высшей расы она могла бы стать «европейской Калифорнией»[101].

Министр сельского хозяйства и продовольствия Рихард-Вальтер Дарре убеждал начальника Главного управления СС по вопросам расы и поселений Гюнтера Панке: после завоевания Востока «поселенцы войдут на выделенные им земли подобно армии, ротами и полками, и захватят их силой оружия. Они должны будут с оружием в руках защищать эти земли и сами обрабатывать их. Он напомнил… о колонизаторах Америки, которые точно так же, группами, сами добыли себе землю и возделывали её»[102].

Германская пресса даже перефразировала известный лозунг американского журналиста Хораса Грили, брошенный им в 1837 году: «Иди на Запад, молодой человек». В переделке нацистов слоган призывал немецкую молодежь «идти на Восток»[103].

Крупный исследователь нацистской пропаганды Роберт Герцштейн справедливо усматривал влияние вестернов на финал одного из самых известных пропагандистских фильмов нацистской Германии — картины Густава Учицки «Возвращение домой» (1941), в которой представители немецкого меньшинства на территории Польши подвергаются постоянной угрозе со стороны карикатурных поляков. В канун Второй мировой «восточные дикари» сжигают германский фольварк: «они носятся вокруг как обезумевшие животные, а один ужасный “недочеловек” срывает с груди испуганной немецкой женщины цепочку со свастикой, рыча при этом от восторга». В последний момент от неминуемой гибели немцев спасают пришедшие на помощь войска фюрера. В этой сцене, заключает Герцштейн, «люфтваффе и танки были кавалерией, немцы — белыми поселенцами, а поляки — индейцами»[104].

Все эти параллели, вошедшие в нацистский язык, высвечивают магистральную цель Гитлера: завоевание восточных земель «немецким мечом для немецкого плуга» с неизбежным подавлением и устранением коренного населения.

Центральной фигурой в проекте освоения «жизненного пространства» и переселенческой политики стал рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. Глава «Чёрного ордена» твёрдо усвоил теоретические основы завоевания по Ратцелю и неоднократно воспроизводил их в своих многочисленных и многочасовых речах. Так, он чётко проводил разницу между оккупационными и сельскохозяйственными колониями, делая выбор, естественно, в пользу последних.

«Колонии вообще-то можно брать, они нужны для определённых вещей, — внушал рейхсфюрер юнкерам в Бад-Тёльце осенью 1942 года. — Но главная колония нашего рейха лежит на востоке: сегодня — колония, завтра — район заселения, послезавтра — рейх! Дома мы только в нашем рейхе, а в африканской колонии мы не дома, она лишь испортит наш род, и через 200 лет из германского господина получится африканец… Посмотрите на народы Южной Америки, которые когда-то были испанцами. А кто были испанцы? Названия провинций говорят за себя: Каталония это Гаталония, Андалузия — Вандалузия. Итак, они были готами и вандалами, в конечном итоге, нашими предками. Но 700 лет жизни в изнуряющем климате под жарким солнцем и в чужеродной местности, под влиянием чуждых рас привели к утрате германской наследственности. Каждое поколение отвечает за то, чтобы подобное не повторилось»[105].

Слушатели подводились к очевидному выводу: новые территории должны иметь непосредственную связь с рейхом, а «влияние чуждых рас» следует устранить. В первом приближении эта задача решалась в ходе «войны на уничтожение», развязанной против СССР. Для дальнейшего «переваривания» Востока в недрах СС началась разработка документа, получившего название «Генеральный план ОСТ». Уже на начальном этапе поселенческой колонизации, как явствует из письма Гиммлера профессору Майеру от 12 января 1943 года, следовало «освоить» Литву, Латвию, Эстонию, Белоруссию, Ингерманландию (Ленинградскую область. — Е.Я.) и Крым. «Эти территории подлежат тотальному онемечиванию и тотальному заселению», — указывал рейхсфюрер СС[106].

Таким образом, действия нацистов в ходе агрессии против СССР полностью укладывались в логику поселенческого колониализма. Соответственно, и развязанный гитлеровцами геноцид можно рассматривать как производный от этого исторического явления. Отличительной чертой такого геноцида является уничтожение людей в первую очередь за то, где они живут, и лишь во вторую — за то, кто они. При этом подходе расизм играет важную роль инструмента расчеловечивания конкурента, который снимает табу на его истребление. Но он не является первопричиной этого истребления. Первопричиной выступает жажда беспрепятственно владеть чужой землёй и ресурсами. Такой подход, в частности, непротиворечиво описывает, почему уничтожение евреев на оккупированных территориях СССР предшествовало «окончательному решению» для евреев Европы, а отчасти и предрешало его.

В последние годы учёные всё чаще ставят гитлеровские преступления на Востоке в контекст истории колониальных массовых убийств. По словам американского этнолога Уарда Черчилля, «призрак Колумба шёл с британцами в их войнах против зулу и арабов, с американцами против “моро” на Филиппинах, с французами против народов Алжира и Индокитая, с бельгийцами в Конго, с голландцами в Индонезии. Он присутствовал во время опиумных войн в Китае, во время “секретных” бомбардировок в Камбодже, он наблюдал за системным истреблением аборигенов Калифорнии в XIX веке и гватемальских майя в 1980-х. И да: мы очень часто видим его в нацистских коридорах власти, среди охранников Собибора и Треблинки, в составе айнзацкоманд на Восточном фронте. Третий рейх, очевидно, не был каким-то отклонением, он был кристаллизацией основных черт — расового превосходства, жажды покорения и геноцида — той европейской традиции, ярким выразителем которой был Колумб. Нацизм не был уникален: это был лишь один из “новых мировых порядков”, запущенных в результате Открытия [Америки]. Он был не более и не менее ужасным, чем то, что сотворил Христофор Колумб на Эспаньоле в 1493 году; 1493 и 1943 — это части одного целого»[107].

Ещё более органично нацистская «война на уничтожение» будет смотреться в более узком ряду результатов именно поселенческого колониализма: тех трагических событий, которые разворачивались в Северной Америке, Тасмании, Австралии и Новой Зеландии. Хотя принято считать, что история не имеет сослагательного наклонения, однако постановка гитлеровской попытки захвата «жизненного пространства» в колониально-поселенческий дискурс позволяет с очень высокой долей вероятности сконструировать представление о трагической судьбе народов Советского Союза и Польши в случае победы нацистов. Вторжение германских войск, начавшееся 22 июня 1941 года, стало тем редким случаем в мировой истории, когда, согласно научной формуле Патрика Вульфа, событие не превратилось в структуру.

«Лучше им умереть»: модель геноцида при захвате жизненного пространства

Адольф Гитлер, родившийся 20 апреля 1889 года, — сын XIX столетия. События этого века были для него отнюдь не преданьем старины; наоборот — актуальным контекстом. И в этот контекст входили кровавые геноциды с целью очищения жизненного пространства, осуществленные колонизаторами в Тасмании, Австралии и Калифорнии. Внимательно посмотрев на истребительную политику нацистов, мы обнаружим в ней многие черты, свойственные предшественникам фюрера по делу завоевания Lebensraum. В известной степени это объясняется тем, что успехи «старших товарищей» вдохновляли лидера Третьего рейха, о чём мы говорили в предыдущей главе. Один из первых учёных, показавших связь нацизма с англосаксонской колонизацией, — профессор Гейдельбергского университета Мануэль Саркисянц. «Его [Гитлера] восточный империализм, — полагал он, — был скорее похож на колонизацию англичанами Австралии, чем на британский империализм в Индии… Этот пример был настолько впечатляющим, что, пожалуй, именно он… мог послужить прецедентом для освоения Гитлером… “пространств на Востоке”, послужить моделью для германизации земель — после геноцида и низведения оставшихся жителей до статуса недочеловеков»[108].

Однако дело не только в примере. Дело также и в том, что, преследуя аналогичную цель, нацисты, иногда бессознательно, воспроизводили на Востоке Европы те же приёмы, которые ранее применялись на заокеанских просторах. В разных уголках земного шара действовала одна и та же модель геноцида, производная от поселенческого колониализма.

В колониях истребление начиналось тем легче, что контингент, который шёл в авангарде их освоения, изначально не отличался добросердечием. В Австралии это были каторжники, на американском Западе — разного рода авантюристы и джентльмены удачи, которым зачастую нечего было терять и которых Патрик Вульф эмоционально назвал «пограничным сбродом»[109]. Другой учёный, Николас Клементс, характеризуя фронтирменов, отметил, что, с их точки зрения, «права были фантазией… и они не собирались признавать их за дикарями»[110]. Именно пионеры, чувствуя себя без пяти минут обладателями ценных земель, создавали истребительные отряды, уничтожавшие аборигенов, и настоятельно требовали у власти поддержать их начинания. Такой тип уничтожения был, по сути, стихийным и очень быстро принимал обыденный характер. Далее мы будем называть этот тип уничтожения повседневным геноцидом.

Эти кровожадные настроения быстро переходили на уровень местной администрации, поскольку региональная власть была тесно связана с переселенческим обществом. В итоге она либо демонстрировала неспособность обуздать пограничные бесчинства, либо поддерживала их с разной степенью участия. К примеру, на Тасмании колониальное правительство периодически выпускало примирительные прокламации, но они абсолютно ни на что не влияли: ни один белый не был наказан за убийство аборигена, даже если оно совершалось с особой, извращённой жестокостью. В Калифорнии же власти открыто поощряли кровавые экспедиции рейнджеров[111].

Наиболее кровавый и быстрый геноцид был осуществлён на острове Тасмания, или, как её первоначально называли, на Земле Ван-Димена[112]. Здесь с началом британской колонизации в 1803–1804 годах разразилась эпидемия убийств, обращения местных в рабство и безудержного сексуального насилия. По словам историка Алана Мурхеда: «В Тасмании они (аборигены) были поголовно истреблены…. поселенцами…. и каторжниками…. все они жаждали получить землю, и никто из них не собирался позволить чёрным препятствовать этому»[113].

Коренное население практически сразу превратилось в объект выслеживания со стороны белого человека. Так, поселенец Адам Амос хладнокровно писал в своём дневнике, что его сын Джеймс «вернулся с охоты на чернокожих». Чуть позже он зафиксирует, что и сам удачно поохотился на туземцев[114]. Эти свидетельства не уникальны: «Охота за чёрными была любимым спортом колонистов. Выбирали день и приглашали соседей с их семьями на пикник…. после обеда джентльмены брали ружья и собак и в сопровождении 2–3 слуг из ссыльных отправлялись в лес искать чёрных. Охотники возвращались с триумфом, если им удавалось подстрелить женщину или 1–2 мужчин»[115].

Ценность жизни аборигена в глазах пришельца можно понять из фактов, приведённых биогеографом Джаредом Даймондом. «Один пастух расстрелял девятнадцать тасманийцев из фальконета, заряженного гвоздями, — рассказывает учёный. — Четверо других напали на коренных жителей из засады, убили тридцать человек и сбросили их тела с горы, ныне называемой Виктори-хилл»[116]. Впрочем, многие колонисты не удовлетворялись убийством, они стремились заполучить трофеи «в виде ушей, пальцев и голов… Некоторые каторжники отрезают уши и носы своим убитым жертвам, которые они с ужасным самодовольством демонстрируют своим развратным товарищам и даже гордятся этими дьявольскими достижениями… У одного европейца была кадка с маринованными огурцами, в которую он клал уши всех чернокожих, которых он застрелил. Не менее тревожным был рассказ… о каторжнике по имени Кэрроттс, который однажды отрубил голову туземцу в Ойстер-Бей и заставил свою жену повесить её себе на шею и носить как игрушку. Более того, это жуткое увлечение отрубанием частей тела могло быть применено и к живым жертвам. У скотоводов был обычай загонять мужчин в хижины и отрезать им ножом пенис и яички… Люди, совершавшие такие поступки, не просто чувствовали себя комфортно, убивая и калеча туземцев; они определённо наслаждались этим»[117].

Естественно, подобные развлечения подпитывал англосаксонский расизм, который отказывался видеть в туземцах людей. Так, в 1827 году крупный колониальный чиновник Родерик О’Коннор озвучил распространённое мнение, что местные — «это орангутанги, и считать их людьми — было бы позором для человечества»[118]. Столь циничное причисление тасманийцев к фауне отнюдь не мешало поселенцам устраивать экспедиции для ловли местных женщин и насилия над ними. Гендерный дисбаланс — среди колонистов было ничтожно мало представительниц слабого пола — высвобождал самые низменные инстинкты белых. Иногда, надругавшись над несчастными тасманийками, их убивали на месте, иногда забирали в рабство для постоянных сексуальных утех. «Переживания этих женщин, хотя в основном и не задокументированные, определённо были ужасающи», — справедливо заключает историк Николас Клементс[119]. Полное господство над женщинами часто побуждало переселенцев к столь изощрённым надругательствам, что от их описания кровь стынет в жилах. В качестве наказания тасманийкам разбивали головы дубинками или безжалостно секли кошками, сделанными из сухожилий кенгуру. Но случались и совсем дикие вещи: «Величайшая и наиболее варварская жестокость, практикуемая моряками на Кенгуру-Айленд, была по отношению к чернокожим женщинам; она состояла в том, что моряки отрезали кусок от щеки чёрного мальчика и заставляли их съесть его… моряки привязывают чёрную женщину к дереву, а затем срезают плоть с её бедер, отрезают ей уши и заставляют съедать»[120].

Насилия над обитательницами Земли Ван-Димена приводили в неистовство местных мужчин. Над ними колонисты также издевались; во время похищения женщины её близких, как правило, убивали; иногда мужа могли специально кастрировать, чтобы усилить унижение.

Ещё одним объектом похищений стали дети аборигенов: из них пытались воспитать образцовых покорных слуг. Кроме того, в колонии получила распространение педофилия[121].

Отчаянные попытки аборигенов защититься в британской традиции получили название «чёрной войны». Бунты и выступления коренного населения жестоко подавляла колониальная армия: «Солдаты сорокового полка загоняли туземцев меж двух каменных глыб, расстреливали всех мужчин, а потом вытаскивали женщин и детей из скальных расселин, чтобы вышибить им мозги»[122].

В 1828 году губернатор Тасмании просто запретил местным появляться в той части острова, где уже обжились европейцы. В случае нарушения запрета солдатам было разрешено убивать аборигенов на месте. Зато сами белые зачастили на территорию тасмайницев, так как их похищение и продажа в рабство (так называемый «отлов чёрных») стали прибыльным бизнесом: за взрослого давали пять долларов, за ребёнка — два. В результате к 1830 году из 5–6 тысяч аборигенов на всём острове оставалось всего лишь двести — их в итоге принудительно вывезли за тридцать миль от Тасмании на остров Флиндерс. Итог трагедии цинично, но точно подвёл историк и журналист Джон Лоуренс Хэммонд: «Тасманийцы были бесполезны и все умерли»[123].

Удивительно: собравший огромное количество примеров самого чудовищного насилия над аборигенами современный австралийский историк Клементс не уверен в том, что это можно считать геноцидом[124]. Его сомнения основаны на том, что массовое уничтожение аборигенов происходило… во время войны. К окончательному решению колонистов-де подтолкнул не «цвет кожи или вероисповедание туземцев, а эффективность их атак и сила их решимости». Подобная казуистика совершенно неубедительна, особенно при сравнении действий англичан с классическим определением геноцида от Рафаэля Лемкина. Это определение совершенно чётко включает в понятие геноцида создание препятствий к деторождению у какого-либо народа; то, что породило «чёрную войну» — массовое похищение туземных детей с целью обращения их в рабство и женщин ради сексуального насилия уже было геноцидом. А «эффективные атаки» аборигенов стали обречённой на неудачу попыткой избежать этой незавидной участи и привели к тому, что геноцид со стороны колонистов приобрёл другую форму — прямого тотального уничтожения.

Белое население Австралии восприняло опыт соседей с энтузиазмом. Как рассказывает Даймонд, «австралийское правительство, по образцу карательных отрядов тасманийского правительства, создало подразделение конной полиции, так называемых “полицейских для дикарей”; это подразделение выполняло приказ “найти и уничтожить”: аборигенов либо убивали, либо сгоняли с обжитых территорий. Чаще всего полицейские окружали стоянку аборигенов ночью, а на заре нападали и расстреливали всех. Белые поселенцы также широко применяли для уничтожения аборигенов отравленную еду»[125]. Иллюстрацией к последнему тезису может быть красноречивое хвастовство одного из колонизаторов, который в 1885 году говорил: «Чтобы успокоить ниггеров, им дали нечто потрясающее. Еда наполовину состояла из стрихнина — и никто не избежал своей участи…. Владелец Лонг-Лэгун при помощи этой хитрости уничтожил более сотни чёрных»[126].

Н. Н. Миклухо-Маклай сообщал в Русское географическое общество: «Их [аборигенов] вытесняют внутрь страны, всячески преследуют, и убийство чёрного не считается даже преступлением»[127]. Душегубы, учинившие в 1838 году бессмысленную резню на Майелл-Крик в Новом Южном Уэльсе (чуть ли не единственный случай в истории, когда белых австралийцев повесили за убийство «ниггеров»), говорили на суде: «Мы не сознавали, что, убивая чёрных, нарушаем закон…. потому что раньше это практиковалось повсеместно»[128]. На первом процессе по этому делу бандитов и вовсе оправдали: местный житель сообщал в редакцию газеты Australian, что один из присяжных заседателей так пояснял своё решение: «Я смотрю на негров как на стаю обезьян, и чем раньше их сметут с лица земли, тем лучше. Я знал, что эти люди были виновны, но я никогда не видел, чтобы белого человека повесили за убийство чернокожего»[129]. На повторном процессе благодаря принципиальности генерального прокурора и главным образом из-за наличия белого свидетеля убийцам вынесли обвинительный приговор, но общество встретило его с негодованием. Симптоматично заявление газеты «Сидней Морнинг Геральд»: «Эта банда чёрных животных не стоит тех денег, которые колонистам придётся потратить на печать глупых судебных отчётов. Мы и так уже потратили слишком много»[130]. Дело о резне на Майелл-Крик лишь усилило в среде белых австралийцев «заговор молчания» относительно убийств аборигенов. Вторым его следствием стало то, что для расправы с «обезьянами» начали активнее использовать яд: это делало положение убийц более безопасным на случай, если некий чиновник-идеалист вдруг захочет расследования.

«Чёрная кровь на руках “добропорядочных” колонистов Нового Южного Уэльса, и всех вод новой Голландии будет недостаточно, чтобы смыть эти позорные пятна»[131], — написал политик и писатель-гуманист Джон Данмор Лэнг об активности соотечественников.

Последнее массовое убийство мирного племени в Австралии, которое подтверждается документами, было совершено отрядом полицейских в 1928 году: жителей захватили, сковали и убили выстрелами в затылок. До прихода нацистов к власти оставалось пять лет.

Америка также в течение нескольких веков была ареной истребления поселенцами коренных народов. Первыми его начали спутники Христофора Колумба, едва только ступив на американскую землю. Cтолкнувшись вдалеке от родины с наивным чужим народом, они молниеносно сбросили тот налёт цивилизованности, который наносили на человека религия, закон и государство в Европе XV века. Вырвавшись за рамки своего мира, конкистадоры охотно шли не только на варварский грабёж, который по крайней мере совершался по рациональным мотивам, но и на патологические истязания индейцев исключительно ради забавы. Начался повседневный геноцид.

«Они разрубали их пополам и бились об заклад, кто одним махом снесёт индейцу голову с плеч, жгли их живьём и творили другие небывалые зверства. Среди прочего рассказал отец Монтесино, что однажды испанцы проводили время в таких забавах на берегу какой-то реки, и один из них схватил младенца, годовалого либо двух лет, и перебросил через плечо в реку, но тот не сразу пошёл ко дну, а некоторое время держался на поверхности, и тогда этот испанец оборачивается и говорит: “Ещё барахтаешься, такой-сякой, барахтаешься?”»[132].

Описанное происходило на карибском острове Гаити, где ныне расположены сразу два государства — Доминиканская Республика и Республика Гаити. На всех мировых картах он называется Эспаньола, то есть «испанский», как окрестил его в 1492 году Колумб. В СССР колонизаторскому названию предпочли исконное индейское Гаити, что означает «гористый», которое, по традиции, сохраняется и в современной российской географии. Историки спорят, каково было население острова к прибытию Колумба: цифры колеблются от нескольких сотен тысяч до трёх миллионов. Как бы там ни было, но сокращение населения Гаити в любом случае оказалось катастрофическим: уже спустя двадцать лет на Эспаньоле жили всего 16 000 индейцев[133]. Остальные были истреблены колонизаторами, умерли от занесённых ими болезней или бежали (впрочем, недалеко и ненадолго); вскоре для работы на золотых рудниках и плантациях испанцам пришлось завозить чернокожих африканских рабов.

То же самое, как рассказывает «История Индий» Бартоломе де Лас Касаса, происходило на Кубе, когда там высадились колонизаторы во главе с Диего Веласкесом, будущим шефом и соперником Эрнана Кортеса в деле покорения Мексики.

«Тут случилось то, что случается всегда и постоянно, а именно испанцы отправились по лесам охотиться за несчастными, “поразмяться”, как они это называют; сие словечко весьма распространено и в большом ходу и в почёте; и стоило им наткнуться на кучку индейцев, они бросались на них и убивали мечами и кинжалами всех, кто попадёт под руку, — мужчин, и женщин, и детей, а прочих связывали и приводили к Дьего Веласкесу и по его слову делили их между собой, столько-то одному, столько-то другому, и хотя индейцы не считались рабами, но должны были служить своим господам пожизненно, и приходилось им ещё тяжелее, чем рабам»[134].

В скором времени, однако, в испанских колониях геноцид пошёл на убыль. Это было связано с вмешательством испанского государства, католической церкви и общей сменой модели колонизации с очищения жизненного пространства на извлечение ресурсов. Между тем в английской части Америки повседневный геноцид развивался скачкообразно, то затихая, то обостряясь по мере продвижения колонистов вглубь материка. Эта тенденция проявлялась и в XVII, и в XVIII веке, но пик её пришёлся на век XIX, когда Соединённые Штаты начали планомерное расширение на Запад. Самым чудовищным случаем геноцида индейцев стало уничтожение коренного населения Калифорнии.

До 1846 года Калифорния была частью Мексики. Там действовала испанская модель колонизации, в ходе которой местных жителей нещадно эксплуатировали, но не уничтожали. От обострения белых удерживала ещё и диспропорция в численности: колонистов в Калифорнии насчитывалось около 14 000, индейцев же в 11 раз больше. Всё изменилось после присоединения этой территории к США, которое совпало с обнаружением золота на землях местного фермера Джона Саттера. В Калифорнию хлынули толпы авантюристов, мечтавших о быстром и баснословном обогащении. Белое население стало расти, причём за счёт грубого и ожесточённого контингента. Эти новые люди видели в индейцах не только дикарей и низшую расу. Они видели в них помеху своим планам: во-первых, потому что индейские племена могли перекрыть доступ к золотоносным территориям; во-вторых, потому что индейцы были включены в экономическую модель колонистов мексиканского периода; коренных американцев белые старожилы нанимали в качестве старателей — пришлые босяки хотели лишить конкурентов этого преимущества. Так сложились специфические условия для повседневного геноцида, масштабы которого росли с каждым днём. Дальнейшее весьма напоминает схему, по которой развивались события в Тасмании. Чем больше бесчинствовали колонисты, тем сильнее становилось сопротивление местного населения. Белые, однако, называли это сопротивление… агрессией, обусловленной природной склонностью дикарей к насилию. Они призывали решить проблему радикально, через «войну на уничтожение», и вели её своими силами.

Так же как и на Тасмании, органы правопорядка закрывали глаза на происходящие расправы. В 1850 году, несмотря на геноцид, охвативший земли штата, за убийство индейца осудили лишь одного колониста. Бенджамен Мэдли справедливо пишет, что если бы жертвой стал белый, преступника почти наверняка повесили бы… В этом же случае шериф заставил виновного…. постирать ему одежду, причём, выполнив дело наполовину, бандит сбежал[135].

Как же относилась к происходящему местная власть? Если на Земле Ван-Димена администрация хотя бы прибегала к гуманистической риторике, то правительство Калифорнии яростно поддерживало истребительные намерения фронтира. Первый губернатор штата Питер Барнетт сам был недавним переселенцем из Орегона — вполне естественно, что он разделял воззрения большинства новоприбывших. В обращении к Законодательному собранию в 1851 году он открыто заявил: «Война на уничтожение продлится до тех пор, пока индейская раса не исчезнет»[136]. Он и его преемники поощряли создание истребительных рейнджерских отрядов и договаривались с Вашингтоном об их финансировании.

Исследователь Уильям Секрест, автор книги «Когда Великий Дух умер: уничтожение индейцев Калифорнии в 1850–1860 гг.», приводит справедливое замечание своей коллеги Мэри Сандоз, которая писала, что «влияние определённых условий… даёт большой процент людей, взирающих на истребление “других” (обладающих к тому же тем, чего нет у них самих) как на уничтожение диких зверей. Не только нацисты или члены ку-клукс-клана творили такое. Подтолкнуть к этому можно каждого, если действовать достаточно убедительно»[137].

По мнению Cекреста, «калифорнийцы 1850-х находились под влиянием. Это было влияние губернаторов, которые твердили о неизбежной войне на уничтожение; под влиянием чиновников, которые называли индейцев грязными дикарями; под влиянием прессы, которая пускала утки и постоянно делала замечания о краснокожих вырожденцах…. Главным словечком эпохи было “уничтожение”. Оно уже использовалось давно и часто. Оно было подхвачено газетами, оно звучало в военных отчётах, письмах, правительственных документах и журналах того времени. Это слово подготовило почву для резни»[138].

Секрест, изучивший много документов эпохи, убедительно доказал, что оборот «война на уничтожение» как идиома, обозначающая завоевание жизненного пространства в борьбе с «низшей расой», часто использовался именно во время истребления индейцев. Вот несколько красноречивых цитат.

«Безопасность нам обеспечит только война на уничтожение….» («Сан-Франциско Дейли», май 1850-го)

«Вина за несколько грабежей, как всегда, была возложена на индейцев. Это следствие войны на уничтожение». (Агент по делам индейцев Реддик Макки — губернатору, 1852)

«Группа людей наткнулась на поселение и…. убила 140 индейцев. Такова их судьба — быть уничтоженными». (Из письма вевервилльского торговца домой, 1852)

«Северные поселенцы придут к своим диким врагам с суровой и беспощадной войной на уничтожение». («Мэррисвил геральд», октябрь 1855-го)[139]

Красноречивые примеры результатов этой пропаганды даёт нам автор классической работы «Ружья, микробы и сталь» Джаред Даймонд:

«Взять только один пример — севернокалифорнийское племя яхи численностью около 2 тысяч человек, из которых никто не владел огнестрельным оружием. Племя перестало существовать всего лишь после четырёх рейдов вооружённых белых поселенцев: утреннего набега на деревню яхи 6 августа 1865 г., в котором принимало участие 17 человек; нападения на яхи, попавших в засаду на дне оврага, в 1866 г.; расправы над 33 индейцами, перед этим загнанными в пещеру, около 1867 г., и учинённой 4 ковбоями окончательной расправы над 30 яхи, которые снова были вынуждены укрыться в пещере, около 1868 г.»[140].

Даймонд справедливо замечает, что эти действия не были результатом специальных войсковых операций, а cовершались частным порядком. В этом смысле (как пример инициативы снизу) уместно рассказать о другой трагедии индейцев Калифорнии — так называемой Войне Мендосино (или войне Джербо), которая на самом деле была не войной, а резнёй.

В конце 1850-х годов в округе Мендосино располагалась резервация, населённая по большей части индейцами племени юки. Поблизости, в Лонг-Велли, находился городок переселенцев, а в местечке Раунд-Вэлли, тоже неподалеку, стояла часть 6-го пехотного полка армии США под командованием лейтенанта Эдварда Диллона и майора Эдварда Джонсона.

23 марта 1859 года Диллон записал в дневнике, что местные жители «две недели рыскали по окрестностям в поисках индейцев…. и, как сейчас сообщается, убили 240 человек»[141]. Причиной послужило похищение скота у фермера Х.Л. Холла: кто это сделал — неизвестно, но априори предполагалось, что это юки. Совершив во главе группы поселенцев две сотни убийств без разбора, Холл явился к Диллону и спросил, что он об этом думает. Лейтенант ответил, что не испытывает ни малейшей симпатии к их делишкам и ничуть не удивится, если в ответ индейцы убьют каждого белого в Лонг-Велли. На это фермер заявил, что жители собираются организоваться и уничтожить вообще всех индейцев в округе. Лично он, Холл, не видит ни одной причины, почему это не может быть сделано.

Военных такие планы откровенно встревожили. Они боялись, что кровавые экспедиции Холла развяжут крупный конфликт, для которого, казалось бы, не было никаких оснований. 1 мая 1859 года майор Джонсон отправил губернатору Калифорнии Уэллеру доклад с предостережениями:

«Ни когда-либо за последние два года, ни теперь индейцы юки не начинали открытой войны с белыми. Но белые ведут непримиримую войну на уничтожение, не делая различия между невинными и виновными»[142].

Джонсон развеивал насаждавшиеся Холлом мифы, будто «дикари» расправились с двадцатью мирными поселенцами. На самом деле, писал майор, за последнее время было убито всего двое белых, и они «вполне заслужили эту участь». Резюме его доклада звучало однозначно: «В защите нуждаются индейцы, а не белые».

Тем не менее усилия майора пропали даром. Поселенцы организовали отряд рейнджеров, который вскоре получил от Уэллера официальный статус и приступил к тотальной зачистке. Операцию возглавил известный в округе ненавистник индейцев Уильям Джербо. Расправы следовали одна ужасней другой, слухи об этом достигли даже губернатора: Уэллер адресовал Джербо послания с просьбой уничтожать лишь дикарей и не трогать миролюбивых индейцев, а также щадить женщин и детей. Джербо туманно отвечал, что это не так просто — разобрать, кто тут дружелюбен, а кто нет. Холл же в кругу поселенцев прямо говорил, что детей жалеть нечего: «Гнида становится вошью».

Единственным местом, где индейцы могли укрыться, оказался военный лагерь. Очевидец воспроизводит отчаяние одного юки, который, прибежав в полк, кричал солдатам: «Вы призывали нас уйти в резервацию, где нас не побеспокоят, и что теперь?! Наши мужчины, женщины и дети мертвы». Военные отчёты полны сочувствия юки, но стоит признать: оно проявилось лишь в том, что пехотинцы отказали рейнджерам в совместных рейдах. Полномочий помешать им военные не получили, а действовать на свой страх и риск не решились. Всё это привело к тому, что, по словам Диллона, край, некогда кишевший индейцами, буквально обезлюдел. За 1850–1860-е годы из четырнадцати тысяч юки осталось всего шестьсот.

Ещё одним примером может служить резня вийотов на Индиан-Айленд в Калифорнии 26 февраля 1860 года, которую учинили расисты из старательского посёлка Эврика. Подкравшись к индейскому поселению, злодеи зарубили топорами более шестидесяти спящих человек, в основном женщин и детей. Эти события впоследствии получили широкую известность, так как оказались связаны с выдающимся американским писателем Бретом Гартом[143]. Гарт, тогда помощник редактора газеты «Северный Калифорниец», уже 29 февраля написал обличительную статью о расправе…. и вынужден был бежать из города, потому что местные жители собрались линчевать «молодого негодяя»[144].

В результате индейское население Калифорнии за двадцать лет сократилось с 150 000 до 30 000 человек. Во многом благодаря фундаментальному исследованию «Американский геноцид» Бенджамена Мэдли власти Калифорнии в 2015 году признали, что сто лет назад на территории штата осуществлялось целенаправленное истребление коренных народов. Новый губернатор Гэвин Ньюсом, выступая в центре индейского наследия, сказал: «Это называется геноцидом. Вот что это было — геноцид. По-другому это никак не назвать, именно так следует писать об этом в книгах по истории. И поэтому я здесь, чтобы сказать: “Я от имени штата Калифорния прошу прощения”»[145].

Впрочем, индейцев уничтожали отнюдь не только в Калифорнии. Исследователь и правозащитница конца XIX века Хелен Хант Джексон собрала немало свидетельств массовых убийств индейского населения по всей территории США. В декабре 1863 года было задокументировано массовое убийство индейцев понка в Небраске. Солдаты американской армии совершили нападение на небольшую группу, которая возвращалась домой из соседнего селения. Жертвы пытались спрятаться, но их выдала собака — как рассказал выживший индейский ребёнок. Услышав лай, «солдаты спешились и методично, одного за другим, убили беспомощно жавшихся друг к другу трёх женщин и маленькую девочку…. Одной из убитых, матери этого мальчика, трижды выстрелили в голову, перерезали горло и почти отрубили голову ударом сабли; с тела другой, самой молодой женщины, сорвали юбку и всю другую одежду, оставив её голой!»[146] Вялое расследование этих событий ни к чему не привело.

Ещё один «обыденный» случай произошёл у реки Огден в штате Юта, когда группа американских охотников на пушных зверей совершила нападение на лагерь индейцев шошонов, которые им просто не понравились. В результате атаки 25 шошонов были убиты, остальные «даже не защищались, но бежали в ужасе; и при этом, исходя из свидетельств хвастливых убийц, у индейцев не было оружия. Судя по всему, в крови этих трапперов проснулась дикая жажда расправы, и они учинили ужасное. Они преследовали индейцев, ловили их арканом как скотину и тащили за собой, пока те не умирали»[147].

В один из февральских дней 1854 года на территории Орегона шахтёры вступили в перепалку с индейским вождём, дело дошло до взаимных оскорблений. На следующее утро белые напали на спящий индейский посёлок, убили 16 человек и сожгли все вигвамы. Расследование Бюро по делам индейцев показало, что у индейцев было всего пять ружей, включая два сломанных, и не более пяти патронов, так что они никак не могли угрожать хорошо вооружённым поселенцам. Помощник местного агента Ф.М. Смита писал cвоему руководству: «Я расцениваю убийство тех индейцев как один из наиболее ужасных актов насилия, когда-либо совершённых цивилизованными людьми. Но что может быть сделано? Лидеры карательного отряда не могут быть арестованы, хотя правосудие вопиет об их наказании. Здесь у нас нет даже мирового судьи; что касается военных, размещённых в форте Орфорд, то там их всего лишь четверо. Если такие убийственные нападения будут продолжаться, индейским войнам в Орегоне не будет конца»[148]. Итак, убийцы остались безнаказанными, как и в сотнях подобных случаев.

Одной из наиболее известных расправ, произошедших с участием американской армии, стала так называемая бойня на Сэнд-Крик. В конце 1850-х годов в Скалистых горах было найдено золото — и туда ринулись толпы авантюристов. Путь к драгоценному металлу лежал через крупную резервацию, поэтому губернатор Колорадо Джон Эванс, поддержанный федеральными властями, начал принуждать индейцев к переселению. В 1861 году часть племён уступила требованиям белых: территория резервации при этом сокращалась в 13 раз. Однако воины-псы (одно из семи шайенских племён) отказали Эвансу и его эмиссарам. Между поселенцами и коренным населением всё чаще происходили стычки, спровоцированные обеими сторонами. Всё больше и больше белых склонялись к тому, что «дикари» обязаны подчиняться и переговоры с ними излишни: если они не хотят покоряться, их стоит просто истребить. Осенью 1864 года священник Уильям Кроуфорд свидетельствовал, что в Колорадо «существуют только одни настроения в отношении окончательного решения, которое должно быть принято по поводу индейцев: пусть они будут уничтожены все — мужчины, женщины и дети»[149]. В колорадское законодательное собрание внесли законопроект об истреблении всех скунсов и индейцев[150] — и американская армия вместе с местными рейнджерами отправилась зачищать территорию от непокорных краснокожих. Признаком нарождающейся войны стало немотивированное убийство Звезды и Худого Медведя — двух вождей, пришедших на мирные переговоры в американский лагерь у реки Смоки-Хилл.

Одно из военных соединений возглавил участник Гражданской войны полковник Джон Мильтон Чивингтон. Убеждённый расист своё кредо сформулировал так:

«К чёрту всех, кто любит индейцев!… Я пришёл уничтожать индейцев и верю, что под небом нашего Господа для их уничтожения хороши и достойны все средства… Убивайте и скальпируйте всех, больших и маленьких; гниды станут вшами»[151].

Его солдаты, два кавалерийских полка и волонтёры, про которых Эванс говорил, что «они воспитаны убивать индейцев и они должны убивать индейцев», — всего человек семьсот, — несколько месяцев гонялись за краснокожими по прериям, но так и не смогли никого поймать. 28 ноября 1864 года они наткнулись на поселение шайеннов и арапахо, которые подчинились требованиям губернатора. Над посёлком развевался флаг США — символ миролюбивых настроений. Чивингтона, однако, это не волновало: встав наутро, после хорошей вечерней попойки, он отдал приказ атаковать посёлок и уничтожить всех его жителей. Капитан Силас Соул отказался посылать свой 1-й кавалерийский полк выполнять это безумное распоряжение. Но 3-й кавалерийский полк и добровольцы охотно пошли убивать.

Началась кровавая расправа. Людей не просто казнили: их разрубали на куски, ломали им конечности, отрезали груди и половые органы. Трое солдат развлекались стрельбой по трёхлетнему ребёнку. Одной индианке вырезали из утробы плод и тут же сняли с него скальп. Семидесятилетнему вождю шайеннов Белой Антилопе нападавшие отрезали мошонку, чтобы сделать из неё кисет. Когда орда, оставив за собой гору по меньшей мере в 160 трупов, вернулась в Денвер, местная газета написала: «Всё прошло хорошо. Воины Колорадо вновь стяжали славу, и скальпы, снятые с краснокожих, были театрально показаны публике к её неописуемому восторгу»[152].

Однако вскоре шайенны начали мстить, и резня в Сэнд-Крик оказалась началом большой и кровавой индейской войны. Комиссия конгресса США начала расследование бойни и, углубившись в материал, ужаснулась деяниям Чивингтона. Главным свидетелем обвинения выступил Силас Соул, не выполнивший преступный приказ командира. Однако хотя государство и выплатило семьям погибших компенсацию, никого из причастных к кровопролитию не осудили. Чивингтон вышел в отставку и благополучно прожил ещё без малого тридцать лет. В 1887 году в Колорадо его именем назвали город.

Капитана Соула ожидала совсем другая судьба. 23 апреля 1865 года он был застрелен исподтишка во время боевого дежурства. Друзья офицера не сомневались, что ему отомстили за честные показания по делу Сэнд-Крик. Но убийца командира 1-го кавалерийского полка так никогда и не предстал перед судом.

Накопленный материал о геноциде в Тасмании, Австралии и Северной Америке позволяет сделать выводы о методах, которые используют колонизаторы для уничтожения коренных народов и последующего оправдания этих преступлений. Как мы видели выше, истребление начинается с целью отнять ресурсы и носит форму повседневного естественного насилия, а расизм при этом выполняет роль фактора, снимающего моральные препятствия. Естественно, что бесцеремонная агрессия против местного населения вызывает сопротивление. В структуре геноцида, производного от поселенческого колониализма, сопротивление очень важно, поскольку колонизаторы позиционируют его не как защиту, а как «нападение» — и это позволяет запустить процесс избыточного насилия. Уничтожение «чужих» формально осуществляется в рамках возмездия, но масштабы этого возмездия многократно превосходят как сам ущерб, так и меру необходимого устрашения.

Н. Н. Миклухо-Маклай писал корреспондентам в Петербурге: «В северной Австралии, где туземцы ещё довольно многочисленны, в возмездие убитой лошади или коровы белые колонисты собираются партиями на людскую охоту и убивают сколько удастся чёрных…»[153].

Очень скоро этот подход начинает применяться даже тогда, когда вина туземца ничтожна или не доказана ничем, кроме предубеждений колонизатора. Так, в Калифорнии «каждый раз, когда что-то было украдено, старатели, называвшие себя христианами, без тени сомнения говорили: “Убивайте каждого индейца, которого найдёте”»[154]. Бенджамен Мэдли справедливо указывает, что калифорнийские рейнджеры почему-то «не устраивали бойню в белых деревнях, если лошадей или крупный рогатый скот крали белые… Очень трудно вообще представить белых, которые таким образом реагируют на преступление белого. Тем не менее почти любой предлог мог спровоцировать массовое убийство калифорнийских индейцев, из чего следует, что обыденная резня в ответ на простую кражу была частью более крупного проекта с целью завладения их землями и природными ресурсами… Многие использовали сопротивление калифорнийских индейцев, чтобы замаскировать геноцид военной риторикой…» Однако «взятые вместе многочисленные акты геноцида… указывают на широкомасштабный проект, поддержанный государством и направленный на… физическое уничтожение»[155].

Признаком избыточного насилия часто выступает пересчёт жизни одного высшего человека или даже его имущества на значительное число жизней представителей низшей расы. Когда Вильгельм Кейтель предложил расстреливать за каждого убитого советскими партизанами немца по пять гражданских лиц, Гитлер возмутился и поднял планку до 50–100 подлежащих казни[156]. Этот лимит — прямая отсылка к зверствам, учинённым первой, колумбовой, администрацией в Новом Свете: именно она впервые оценила жизнь одного христианина в сто индейских[157]. Стоит добавить, что политика Колумба была откровенно тиранической: первооткрыватель Америки обязал всех взрослых индейцев острова Эспаньола каждые три месяца платить ему специальный налог — напёрсток золотого песка или двадцать пять фунтов хлопка. На шею несчастным данникам вешали медный жетон с датой последней выплаты. Тем, кому не удавалось сделать очередной «взнос» в срок, отрубали кисти рук, обрекая на мучительную смерть от голода. Естественно, что любви к колонизаторам этот закон не прибавил и случаи отчаянного сопротивления туземцев были не так уж редки, как и карательные экспедиции.

Особенно важную роль в депопуляции коренного населения на «жизненном пространстве» играют массовые убийства женщин и детей, так как они больше, чем убийства мужчин, подрывают биологическую силу противника. Последствия таких действий проанализировал профессор Дэвид Стэннард на американском материале:

«Европейская привычка без разбора убивать индейских женщин и детей во время войн с коренными американцами была не просто зверством. Это был категорический и намеренный геноцид. Рассмотрим в этом смысле влияние самых тяжёлых современных войн. В июле 1916 года генерал Дуглас Хейг отправил британские войска сражаться с немцами в битву при Сомме. Он потерял 60 000 человек в первый же день — 21 000 в первый же час! — включая половину офицеров. Когда сражение закончилось, потери Хейга составили 420 000. Между тем война продолжалась ещё два года. Справедливо считать, что это была самая тяжёлая война в английской истории. Ухудшали положение и отток населения из страны, и смертельная пандемия гриппа, случившаяся в конце десятых годов. Однако между 1911 и 1921 годом население Британии выросло почти на два миллиона человек»[158].

Та же самая динамика роста наблюдалась, скажем, в Японии во время Второй мировой войны. По обоснованному мнению Стэннарда, «причиной того, что население могло расти в военных условиях, была непропорциональность гибели мужского и женского населения. Но совсем иначе обстояли дела на Карибах, в Мезоамерике, Южной Америке, на территории современных США и Канады. Там произошло ни что иное, как преднамеренное убиение невинных….»[159].

Впрочем, колониальный геноцид мог осуществляться и в формах, которые не требовали прямого насилия над аборигенами. Речь идёт о колонизаторской деятельности, которая просто не учитывала жизненных интересов туземцев и тем самым создавала условия для вымирания. Относительно укрепившись на новой территории, белые начинали вести себя по принципу «мы здесь одни»: так, будто коренного населения просто не существует. Самым ярким проявлением этой поведенческой стратегии были действия, отторгающие местное население от критических для его выживания ресурсов.

Захватывая самые лучшие и плодородные земли, лишая коренные народы кормовой базы, колонизаторы приближали их вымирание. Эта схема была общей для всех рассматриваемых регионов. Один из современников писал, что пространство, где тасманийские аборигены добывают пищу охотой и рыболовством, сужается с каждым годом в связи с тем, что по острову распространяются поселенческие фермы; «менее чем через одно поколение здесь не останется ни одного незанятого [белыми] места. Они не смирятся с вымиранием от голода, поэтому грядёт война на уничтожение»[160].

Н. Н. Миклухо-Маклай описывал австралийские порядки: «…вытесняя каждый день туземцев из более плодородных областей, они [колонизаторы] ставят их в положение или голодать, или убивать скот белых взамен растений и животных, уничтоженных или редеющих вследствие овцеводства и плантаций у белых»[161]. Голод был одним из самых дешёвых и мощных средств истребления. В Калифорнии его также применяли весьма активно. «Губернатор Макдугал… указывал на масштабы иммигрантской приливной волны, которая всё глубже проникала в земли калифорнийских индейцев, перехватывая традиционные источники питания коренного населения. Индейцы Калифорнии отступали всё дальше в горы, где пищи было меньше, а условия жизни — хуже. Чтобы прокормить себя и свои семьи, всё больше и больше местных жителей совершали набеги на долины, забирая еду и запасы у белых. Эти набеги, в свою очередь, приводили к новым кампаниям линчевателей… и они ещё больше лишали индейцев пищи»[162]. По информации американского политика Уильяма Себастьяна, сообщённой 3 марта 1852 года в Сенате США, чудовищный голод только за последние месяцы убил около 15 000 калифорнийских индейцев[163].

О том, чтобы лишить индейцев источников питания, говорил на слушаниях в Конгрессе в 1875 году американский генерал Филип Шеридан:

«Охотники за бизонами сделали за последние два года больше для решения острой проблемы индейцев, чем вся регулярная армия за последние 30 лет. Они уничтожают материальную базу индейцев. Пошлите им порох и свинец, коли угодно, и позвольте им убивать, свежевать шкуры и продавать их, пока они не истребят всех бизонов!»[164]

Форсированное истребление бизонов привело к тому, что индейцы в прериях стали голодать, и породило эсхатологические представления в среде туземных народов. Симптоматично, что Сенат США проголосовал за принятие закона о защите бизоньего поголовья, но президент Грант наложил на него вето. Правда, Белый дом в 1867 году заключил с индейцами Нерушимый договор, известный также как Договор, скреплённый клятвами в вигваме шамана. Согласно ему, на обширных равнинных территориях коренные американцы получали исключительное право охотиться на бизонов. Однако этот Нерушимый договор очень скоро был нарушен самым бессовестным образом. Как пишет исследователь Дж. М. Уайт, «на закреплённую за индейцами территорию ринулись белые охотники, в основном такие же грубые и бессердечные негодяи и головорезы, как и калифорнийские золотоискатели. Они полностью истребили животных, к которым индейцы относились с трепетом и поклонением в течение столетий»[165]. Хотя поголовье бизонов после приобщения индейцев к огнестрельному оружию уменьшилось и без белых охотников, но именно они ускорили и завершили процесс практически полного уничтожения этих животных. Особо характерная деталь: на бизонов, отмечает патриарх французской зоологии Жан Дорст, часто «охотились ради развлечения, о чём свидетельствуют рекламы железнодорожных компаний, привлекавшие пассажиров возможностью стрелять в бизонов прямо из окна вагона!»[166] Очевидно, железнодорожные магнаты или вообще не задумывались о последствиях этого для индейцев, или не считали это хоть сколько-то важным.

Интересно, что принцип исключения коренных народов распространяется и на политику памяти. Тема геноцида и массовых убийств долгое время оставалась на периферии нарративов национальной истории Австралии и США. Знаменитый французский историк Марк Ферро, написавший книгу «Как преподают историю детям разных стран», горько иронизировал относительно этих умолчаний: «В высшей степени серьёзный труд профессора А.П. Эткина об аборигенах содержит в себе целый параграф о…. “демографическом приросте” у туземцев начиная с 1930 года. Французское издание этой книжки насчитывает 452 страницы. Я напрасно искал на них хоть малейшее указание на демографический спад предшествующего столетия…. В конечном счёте больше всего об этом узнаёшь, читая “Детей капитана Гранта”»[167].

Любопытным примером такого рода, имеющим отношение и к американскому Западу, и к нацистской Германии, выступает биография Иоганна Августа Зуттера, одного из столпов героического мифа поселенцев. Швейцарский немец Зуттер, в Америке ставший Джоном Саттером, приобрёл огромные угодья в Калифорнии и основал на них прекрасную земледельческую колонию Новая Гельвеция, на территории которой впоследствии будет построена столица штата — Сакраменто Сити. Плодотворный труд Саттера был прерван, когда в 1848 году на его землях обнаружилось золото. У колониста не было никаких сил сдержать неиссякаемый поток авантюристов, хлынувших в Новую Гельвецию в поисках презренного жёлтого металла. Его дело оказалось разрушено, а сам он умер практически нищим. В Швейцарии, Германии и США историю Зуттера рассказывают как драму человека, чьи подвижнические усилия были разрушены алчностью и подлостью других. Именно так его жизнь описана в известном рассказе Стефана Цвейга[168]. В том же ключе Зуттера подал кинематограф гитлеровской Германии[169], правда изменив происхождение героя: нацисты представили знаменитого переселенца не уроженцем швейцарского Базеля, а выходцем с территории рейха, из Гамбурга.

Эта благостная легенда о Зуттере совершенно умалчивает об отношениях пионера с коренным населением, например, о том, что он широко использовал принудительный труд индейцев. Местные жители были порабощены императором Калифорнии: под страхом телесных истязаний и смерти они были обязаны работать на него и не могли уйти. Правда, предприниматель платил им мизерное жалованье, но все покупки они были обязаны совершать в лавке Зуттера. Очевидец, Джеймс Клаймен, писал в 1845 году: «[Саттер] держит 600 или 800 индейцев в состоянии полного рабства, и… я просто обмер, увидев, как они обедают. 10 или 15 корыт, длиной 3 или 4 фута, были вынесены из кухни на жаркое солнце. Все, большие и малые работники, бежали к корытам, как свиньи, и зачерпывали еду руками….»[170]

Кроме того, как показала, в частности, исследовательница Рашель Хубер[171], Зуттер выгодно торговал индейскими детьми, постоянно используя их для погашения многочисленных долгов. Работник Новой Гельвеции Генрих Линхардт писал, что «участие в торговле индейцами всех возрастов показывает Зуттера во всей его безжалостной отвратительности»[172].

Обзаведясь личной армией и рабами, император Калифорнии пристрастился к алкоголю, отчего его дела стремительно приходили в упадок. Он всё больше терял доверие партнёров и утешался лишь в индейском гареме, созданном для сексуального удовлетворения. Впрочем, иногда ему наскучивали наложницы — и он отправлялся на поиски любви. Однажды, будучи сильно пьян, он стал приставать к одной индейской женщине-матери, требуя немедленно удалиться с ним в кусты. Когда она отказалась и убежала, Зуттер выхватил пистолет и стал угрожать застрелить её как «позорную шлюху» и «негодяйку». В неистовом гневе он ударил оказавшегося рядом ребёнка.

Причиной умолчаний о подобном является инерция расизма, который не считает нужным вспоминать о «недолюдях». Именно расистская философия служила идеологическим обоснованием геноцида, снимавшим табу на массовые убийства. Для пропаганды такого рода требовались кадры с выдающимся ораторским или публицистическим даром — и надо признать, они находились. Например, Фрэнк Баум, будущий автор добрейшей сказки «Волшебник из страны Оз», писал в газете Aberdeen Saturday Pioneer ранней зимой 1890 года:

«Белые, согласно закону завоевания и справедливости цивилизации, — господа американского континента, и лучшая защита наших пограничных поселений может быть обеспечена только полным уничтожением немногих оставшихся индейцев. Почему же не уничтожение? Их слава прошла, их дух сломлен, лучше для них умереть, чем влачить жалкое существование негодяев, какими они являются»[173].

Через четыре дня после публикации этой статьи, 29 декабря 1890 года, произошла бойня на ручье Вундед-Ни, в которой 7-й кавалерийский полк из-за случайного эксцесса перебил 150 индейцев племени сиу, включая женщин и детей. Но сам эксцесс возник не на пустом месте: солдаты были наэлектризованы антииндейской пропагандой и психологически готовы убивать. После резни Баум в своей колонке бесстрастно отметил, что они поступили совершенно верно: надо было «стереть этих диких и необузданных существ с лица земли»[174].

Аналогичная кампания фиксируется и в Австралии, где вполне респектабельные люди открыто заявляли о необходимости полностью избавиться от аборигенов, чтобы они не мешали. Британский писатель Энтони Троллоп[175] публично высказался так: «Что касается чёрных жителей Австралии, мы определённо можем сказать, что они должны исчезнуть. Сделать так, чтобы их уход не сопровождался излишними страданиями, — вот что должно стать целью всех, кто занят решением этого вопроса»[176]. Прозаику вторил австралийский политик-лейборист из Квинсленда Винсент Лесина[177], который заявил в 1901 году: «Ниггер должен исчезнуть с пути развития белого человека» — так «гласит закон эволюции»[178].

Когда это было сказано, Адольфу Гитлеру исполнилось 12 лет. Сегодня сложно поверить, но будущий фюрер рос в мире, где призыв к уничтожению «тупиковых ветвей человечества» не считался отклонением от нормы. Неудивительно, что 30 марта 1941 года — на совещании, которое большой поклонник романов о покорении Америки Адольф Гитлер будет проводить с высшими чинами вермахта, — он сообщит своим генералам, что будущая война против СССР не будет такой же, как на Западе, — там предстоит борьба на уничтожение, в которой «жестокость послужит благом для будущего»[179].

Конечно же, она будет включать повседневный геноцид — обыденные расправы над местными жителями, совершённые по ничтожному поводу и основанные на убеждении, что преступления в этом нет. Любопытно, что в случае с нацистами их скорее стоит связывать не со слабостью государственного порядка, а наоборот, с тотальным его присутствием; размах насилия на оккупированных землях СССР провоцировался рядом официальных приказов командования, таких как приказ о воинской подсудности в районе операций «Барбаросса», который де-факто освободил солдат и офицеров от ответственности за преступления против гражданского населения.

С самого начала гитлеровскую «войну на уничтожение» спланируют как войну за землю, питание и ресурсы. В структуру берлинских планов войдёт тотальное продовольственное и экономическое ограбление оккупированных территорий. Так же как и колонизаторы-поселенцы XIX века, нацисты будут учитывать интересы коренного населения только в той мере, в какой они могут извлекать из него выгоду. Вытеснение туземцев Австралии в пустынные засушливые районы, где пропитание можно найти с трудом, равно как и отстрел бизонов, стоят в одном ряду с планом голода для населения нечернозёмной зоны СССР.

Партизанское сопротивление, вызванное вторжением, повлечёт за собой раскрутку маховика избыточного насилия. Кровавые карательные операции с сожжением многочисленных советских Хатыней станут чудовищными реминисценциями беспощадных рейнджерских рейдов по индейским посёлкам Калифорнии, скрупулёзно перечисленных в книге Мэдли.

Вместе с тем в стратегиях поселенцев и нацистов есть важные отличия. Поскольку нацистская истребительная политика подчинялась изначальному государственному плану, она носила гораздо более системный и последовательный характер, чем аналогичные действия англосаксонских колонистов. Применительно к гитлеровской Германии вряд ли можно говорить о каком бы то ни было запросе «снизу»; наоборот, импульсы к уничтожению местного населения на Востоке исходили сверху. Планы завоевания и геноцида рождались в высоких берлинских кабинетах. В них слабо присутствовал элемент стихийности, они были тщательно и тайно продуманы в момент, когда будущих противников ещё разделяла взаимно признанная государственная граница. На территориях, которые стремились захватить нацисты, почти не было переселенцев, зато действовали регулярные войска Германии. И хотя среди нацистских влиятельных лиц тоже находились противники истребительной политики на Востоке, они не могли жёстко перечить воле фюрера и выступать так открыто, как это делали американские политики и публицисты, защищавшие индейцев в XIX веке. Таким образом, захват Lebensraum на востоке Европы носил гораздо более этатистский характер, чем это было в истории американского Запада, Австралии и Тасмании. Лидеры нацистского государства сами собирались возбудить в немецком народе «стремление на восток» и воспроизвести колониальные прецеденты искусственно, опираясь на безоговорочно подчинённый им аппарат.

Наконец, гитлеровский геноцид был геноцидом модерна и пользовался последними достижениями науки для уничтожения неугодных. Существование газовых камер позволило осуществлять истребление в таких огромных масштабах и за такие короткие сроки, о которых расисты Австралии и Северной Америки не могли даже помыслить. Эсэсовские учёные энергично искали способы подавления рождаемости, используя в своих экспериментах то радиацию, то различные кислоты. Всё это говорит о том, что фюрер стремился превзойти своих предшественников в деле истребления «расовых единиц» и в конечном итоге сделал это.

Таково предначертание судьбы: политические доктрины территориальной экспансии

Научная концепция Фридриха Ратцеля о жизненном пространстве стала важной вехой в развитии идеологии территориальных захватов. Но она была не первой и не единственной такой концепцией. Колонизаторы-переселенцы, осуществляя порабощение и вытеснение коренных народов с завоёванных земель, стремились представить свои действия справедливыми, естественными и не нарушающими норм морали. В данном разделе мы рассмотрим политические доктрины экспансионизма, рождённые в предшествующие века, и сравним их с теми, что находились в арсенале национал-социализма.

Первая последовательная колониально-экспансионистская доктрина была сформулирована в католической Испании: она связана с именем авторитетного теолога, блестящего переводчика и знатока Аристотеля, корреспондента Эразма Роттердамского, официального историографа испанской короны Хуана Хинеса де Сепульведы[180] (1490–1573). Его концепция была призвана обосновать справедливость войны против индейцев и естественность господства испанцев над ними. Эту систему взглядов крупнейший латиноамериканский философ XX века Леопольдо Сеа назвал «проектом принуждения»[181]. Её опосредованное влияние, как будет показано ниже, заметно и в риторике национал-социалистов.

Предыстория «проекта принуждения» такова.

Отношение испанцев к коренному населению Америки определилось не сразу: первоначально колонизаторы развернули на новооткрытых землях жесточайшую истребительную политику. На её смягчение серьёзное влияние оказала гуманистическая деятельность монаха из ордена доминиканцев Антонио де Монтесиноса. Застав финальный аккорд истребления туземцев на острове Эспаньола, этот набожный католик пришёл в ужас. Узнав, что у местных жителей были государственная система и довольно развитое хозяйство, убедившись, что они мыслят, чувствуют и даже осведомлены о всемирном потопе, монах понял, что имеет дело с самыми обычными людьми. И это было катастрофично — с точки зрения умудрённого учёного-богослова. Монтесинос осознал, что злодеяния конкистадоров против людей повлекут кару Всевышнего, которая обрушится не только на них, но и на католических величеств, чьей волей они оказались в этих отдалённых землях. Спасая государей, верноподданный отец Антонио нежданно сотряс карибский остров обличительными проповедями и призывом щадить индейцев.

Этим священник вызвал гнев молодой колониальной «мафии», которая очень комфортно чувствовала себя при номинальном контроле метрополии. Не решившись поднять руку на Антонио, наместник Новой Испании Диего Колумб (сын Христофора) отправил монарху донос, в котором представил дело так, будто Монтесинос возмущает народ против короны и вообще не признаёт подчинение «Индий» их величествам. Однако священник сумел вернуться в Европу и попасть на аудиенцию к Фердинанду II. Судя по всему, король на самом деле пребывал в неведении относительно кровавых забав на Эспаньоле и был впечатлён картиной изощрённого колониального садизма, которую нарисовал отец Антонио. Фердинанд откликнулся на горячую исповедь монаха и повелел создать комиссию, заседая в которой Монтесинос буквально продавил законы, получившие название Бургосских (по названию кастильского города Бургос, где они были приняты). Эти акты признали право индейцев на человеческое обращение с ними — было запрещено бить туземцев плетью и палкой, обзывать «собаками» и прочей бранью. Эти же законы оформили систему энкомьенда (то есть защита), которая изначально задумывалась как программа приобщения туземцев к христианской культуре. Однако достижения Монтесиноса были только первым шагом в вековой борьбе с отвратительным расизмом: на местах законы почти не исполнялись, а энкомьенда скоро выродилась в примитивное крепостное право, просуществовавшее вплоть до XVIII века. Энкомендеро, то есть завоеватели, присваивали себе столько земли, сколько могли контролировать, и под предлогом «заботы» нещадно эксплуатировали живущее на ней население. Тем не менее вопрос о человеческой сути туземцев Америки был поставлен открыто и отчётливо, и уже в 1537 году, то есть через двадцать лет после Бургосских законов, папа Павел III издал буллу Sublimus Dei, которая признала наличие у индейцев души[182].

Таким образом, Монтесинос сумел подать благой пример, вскоре подхваченный его собратом по ордену доминиканцев Бартоломе де Лас Касасом. Этот энергичный монах — участник второй экспедиции Колумба и свидетель проповедей отца Антонио на Эспаньоле — не только пытался облегчить положение индейцев в колониях, но и много говорил о них в Мадриде, приобретя некоторое влияние на Карла I, воцарившегося внука Фердинанда. Карл и его окружение скоро поняли, что вольница конкистадоров противоречит интересам короны, и решили поставить колониальные дела под жёсткий контроль. Тут гуманизм Лас Касаса оказался кстати — как инструмент наступления короля на новоявленных «индийских» баронов. В 1542 году при участии доминиканца были введены так называемые Новые законы, по которым индейцы получали личную свободу. Карл таким образом пытался официально отменить энкомьенду, провозгласив, что коренные жители Америки являются вассалами короля, а не конкистадоров. Впоследствии, однако, эту часть закона пришлось пересмотреть, поскольку колонизаторы в Новом Свете саботировали указ государя. Дело запахло бунтом, сил усмирять который у Карла не было даже на пике его могущества. В последующие века более слабые короли Испании законодательно лишь потакали аппетитам энкомендеро. Первоначально право «попечения», то есть эксплуатации некой части земли и населения на ней, официально осуществлялось только до смерти конкистадора и не могло быть передано по наследству. Но фактически оно стало наследным, и корона раз за разом бессильно подтверждала распространение энкомьенды сначала на две жизни, потом на три и, наконец, в 1704 году — на четыре, то есть до правнуков.

Лас Касас, однако, не отступился от своих взглядов. В 1550–1551 годах он выступил защитником индейцев на публичном богословском диспуте, известном в истории как «вальядолидская хунта». Спор был призван определить, как с богословских позиций следует правильно вести конкисту. Сторонники рабства выставили против Лас Касаса теолога Хуана Хинеса де Сепульведу, опытного мастера казуистики, который привёл тезисы в пользу эксплуатации коренного населения. Судьи так и не смогли отдать предпочтение той или иной стороне. Однако Сепульведа впервые мастерски сформулировал систему аргументов, оправдывающих порабощение других народов, и система эта надолго пережила создателя, впоследствии была востребована многими агрессорами, включая Гитлера, и не забыта по сей день. Основные положения её таковы[183].

Люди рождены неравными. Одни созданы, чтобы повелевать, другие — чтобы служить господам. В этом аргументе Сепульведа сослался на Аристотеля. (Лас Касас остроумно ответил ему: «Зачем нам Аристотель, если у нас есть Христос?»)

Покоряемый народ не способен сам без внешней помощи организовать у себя порядок. Индейцы не могут сами управлять собой, поэтому испанцам сам Бог велел взять эту миссию на себя. В силу этого война народа высокой культуры против варваров справедлива.

Покоряющие выполняют при этом освободительную миссию. Одни индейцы жестоко угнетают других, в частности приносят в жертву своим языческим богам, и благородные конкистадоры, испытывая сочувствие к угнетённым, должны освободить их.

Культура покоряемого народа примитивна. То, что можно принять за шедевры их творческой мысли, например большие благоустроенные города, самобытная архитектура и скульптура, — это результат инстинкта. Индейцы строили всё это не как люди, но как муравьи или пчёлы.

Индейцы греховны и отвратительны даже внешне. Застрельщиком этого тезиса выступил ещё Колумб, сообщивший в своём судовом журнале, что «на большом расстоянии отсюда есть мужчины с одним глазом и есть другие, с собачьими мордами, которые едят людей». Здесь обозначены и явные признаки физического уродства, и намёк на каннибализм: именно первооткрывателю Америки мы обязаны самим словом «каннибалы», которое является не чем иным, как искажённым словом «карибы», то есть названием одного из племён Карибских островов. Сам Колумб никаких людоедов не видел и в конце концов пришёл к выводу, что слухи о них — вымысел. Но в Европе легенда об индейцах как о пожирателях человеческой плоти получила широкое хождение.

Другой слух, который с ужасом пересказывали друг другу испанские католики, сообщал, что индейцы постоянно и без стеснения предаются греху мужеложства. Пропагандистом этой легенды был этнограф-конкистадор Гонсало Фернандес де Овьеда-и-Вальдес, которого Лас Касас клеймил грабителем, убийцей и лгуном: «Ни один человек из тех, кто знал этих индейцев и общался с ними, не обвинял их в подобном грехе; и только Овьедо, который осмелился писать о том, чего не знал и не ведал, и о людях, которых отроду не видывал, ложно приписал им этот гнусный порок, сказав, что все они — содомиты»[184].

Несложно заметить, что все пять аргументов Сепульведы спустя 400 лет были использованы Гитлером. Неравенство людей обусловила нацистская расовая теория. О невозможности низшей расы славян построить крепкое государство фюрер громко заявил в «Майн кампф». Концепция «Гитлер — освободитель от большевизма» настойчиво звучала в пропагандистских материалах Геббельса. Ничтожную ценность культурных творений на Востоке провозгласил приказ генерал-фельдмаршала Вальтера фон Рейхенау[185]. Наконец, «познавательные агитационные брошюры» рассказали жителям рейха, что люди Советской России не соблюдают элементарные правила гигиены и предаются беспорядочным половым связям.

Любопытно, что образы Лас Касаса и Сепульведы оказались востребованы в Третьем рейхе — их использовал талантливый немецкий писатель Райнхольд Шнайдер[186]. В 1938 году он опубликовал пьесу «Лас Касас и Карл V[187]», направленную против нацистской политики расового угнетения. Это произведение было написано под впечатлением от гонений на евреев и персональной травли, которой подвергся друг Шнайдера — литератор Иоханн Клеппер[188], женатый на еврейке. В 1933 году Клеппера выгнали с берлинского радио, в 1935-м — из издательства «Улльштайн», в 1937-м исключили из имперской организации писателей. Впоследствии Шнайдер писал супруге: «Когда я зимой 1937–38 года писал “Лас Касаса”, то видел для себя в этой теме возможность сказать кое-что против преследования евреев и радикального умаления человеческой ценности; потом, когда книга вышла, произошло вторжение в Чехию и её связали с этими событиями»[189]. В другой переписке писатель указывал, что его пьеса — высказывание об «имперской экспансии»[190]. При Гитлере она выдержала несколько изданий, но очень скромным тиражом, в связи с чем, видимо, нацистская цензура не обратила на неё особого внимания.

Но вернёмся в Новое время. Под влиянием буллы папы Римского и законов испанской короны истребление коренного населения в колониях Мадрида постепенно прекращалось. Аборигены работали согласно правилам энкомьенды, галеоны исправно везли в Европу колониальные богатства, католические миссионеры обращали индейцев в христианство, не гнушаясь даже диспутов с языческими жрецами. Главное же, конкистадоры охотно женились на индианках, что неизбежно влекло за собой синтез культур и появление огромного числа метисов — так был запущен этногенез современных мексиканцев, парагвайцев, венесуэльцев и других народов Латинской Америки.

Совсем иной оказалась модель англосаксонской колонизации. Она испытала огромное влияние пуританского кальвинизма, который идеологически обслуживал зарождающийся капитализм и внёс в христианство идею предопределения. Суть её состояла в том, что Бог предвечно уже предназначил каждого человека либо к спасению, либо к вечной погибели. Эта ветвь реформаторства разделила людей на изначально избранных и отверженных. «Хотя и говорят, — писали кальвинисты, — что Бог послал сына своего для того, чтобы искупить грехи рода человеческого, но не такова была его цель: он хотел спасти от гибели лишь немногих. И я говорю вам, что Бог умер лишь для спасения избранных»[191]. Изменить или исправить свою судьбу, согласно кальвинизму, было нельзя. В событиях жизни можно было лишь искать знаки того, что уготовил Всевышний.

Это учение наложило большой отпечаток на формирование английского самосознания, в котором национальные успехи воспринимались как признак избранности и божьего благоволения. В конце XVI века богослов и философ Томас Картрайт провозгласил, что «Англия — это Израиль Господа»[192], англиканские священники стали обращаться к пастве «избранный народ»[193]. Уже в XVII веке, пишет американский историк Дэвид Стэннард, «британцы считали себя самым цивилизованным народом на Земле и одобрительно кивали на слова Оливера Кромвеля “Бог был англичанином”»[194].

Кальвинистское учение об избранности к спасению (термин философа Макса Вебера) самым роковым образом сказалось на отношениях англичан с индейцами. Англосаксонская колонизация Америки началась в ноябре 1620 года, когда британский корабль «Мэйфлауэр» доставил на побережье Виргинии первую группу переселенцев из Англии. Все они были пуританами (от лат. puritas — «чистота»), то есть протестантами кальвинистского толка, бежавшими от европейских религиозных войн и греховности Старого мира. В Новом Свете они собирались создать другой мир — сообразно канонам своей, истинной, как они считали, веры.

Переплыв океан, пуритане вскоре стали свидетелями страшной эпидемии оспы, которую они сами же и принесли в Новый Свет. Индейцы Массачусетса умирали сотнями у них на глазах, отчего «ранние колонисты назвали эти земли “новообретённой Голгофой”. Но эта Голгофа радовала пуритан — не только потому, что занесённые болезни не угрожали их жизням, но и потому, что покрытые язвами тела индейцев выглядели однозначным признаком божественного одобрения их колониальных усилий»[195].

Поскольку пилигримы считали себя вторым богоизбранным народом, пришедшим в неизведанные земли строить «сияющий град на холме», они часто искали в Ветхом Завете параллели с происходящим. Америка под пером ряда пуританских богословов представала Ханаанской землёй, которую Бог обещал дать в наследство cвоему народу. Как говорится в книге Исход, «Господь позволил Израильтянам войти и завладеть Ханааном, истребив народы, прежде обитавшие там, по причине беззакония и греховности этих народов»[196].

На греховность индейцев явно указывало то, что пуританское миссионерство, за которым не стояли мощь и богатство Ватикана, оказалось менее успешно, чем католическое. С другой стороны, и сами пуритане не проявляли должного усердия в христианизации: они полагали, что раз население Америки сразу не отзывается на слова Святого Писания, то такова воля Бога, отвергающего этих существ.

Образ жизни и обычаи индейцев поселенцы также не понимали, вопрос об их принадлежности к человечеству вызывал споры. Кто-то допускал, что жители Америки — потомки Ноя, которые выродились в дикарей. Иные полагали, что это вообще создания сатаны. Среди части пилигримов зрела уверенность, что местное население должно быть окончательно уничтожено — так же, как ветхозаветные ханааняне. И хотя другие не разделяли этих взглядов, но отношения с индейцами, поначалу вроде бы добрососедские, постепенно пропитывались отчуждением и антагонизмом. Как писал Л. Сеа, «пуританский коммерческий проект, относящийся к XVII в., как раз и не предусматривал включения какого бы то ни было племени или народа в создаваемое общество. Это общество не включало, а исключало. Оно было обществом индивидов среди индивидов, каждый из которых преследовал свои собственные интересы. В нём не было места индейцам с их отсталостью и естественным неприятием чуждых и непонятных им обычаев и законов…. Эти люди не признавали своим того, кто не сумел доказать свою способность быть частью создаваемого ими общества. Новый Иерусалим открывал врата только для званых»[197].

Такая аттестация переселенцев, разумеется, не значит, что индейцы всегда были мирными, никогда не совершали набегов на колонистов или, скажем, не практиковали жестоких пыток. Всё это было. Но трагическую судьбу коренного населения Северной Америки определила именно базовая пуританская установка — отказ от вовлечения аборигенов в свой круг в сочетании с постоянной территориальной экспансией. В этой логике индейцы были просто лишними. В междоусобных войнах с другими европейцами, вроде Семилетней, их использовали как инструмент, как пушечное мясо, но никогда как полноправных союзников. Войны с самими индейцами превращались в войны на уничтожение. Так, исход первой индейской войны — с пекотами (1636–1638) — решила так называемая резня в Мистик, когда ополчение колонистов во главе с Джоном Мейсоном просто сожгло крупнейшую пекотскую деревянную крепость, где в тот момент вообще не было зрелых мужчин — только около семисот стариков, женщин и детей. Пытающихся выбежать из-за горящего частокола убивали на месте или швыряли назад в огонь. Жестокость этой расправы потрясла наррангасеттов и мохеган, которые шли на пекотов с белыми. Мейсон признавал: «Все наши индейцы, кроме Ункаса (вождя мохеган), покинули нас»[198]. Но сам он не видел в произошедшем чего-то страшного: «Нападение на пекотов было Божьим актом, Который смеялся над Своими врагами и врагами Своего народа, с презрением отправив их в геенну огненную. И сделался Господь судьей над язычниками, заполняя Мистик трупами…. Пусть вся Земля будет наполнена Его славой! Таким образом, Господу угодно было поразить наших врагов и дать нам их землю в наследство»[199]. Другой писатель-пуританин несколько раз с чувством повторял, что таким образом «Господь наш Иисус заставил их (индейцев) склониться перед Ним и лизать прах»[200]. После следующей индейской войны, так называемой войны короля Филипа[201] (1675–1676), в Новой Англии, на территории пяти современных штатов северо-востока США, индейцев почти не осталось.

В течение следующего столетия идея богоизбранности американских пуритан развивалась и шлифовалась в связи с их успехами. По словам Арнольда Тойнби, «в XVIII в. противоборство между народами Западной Европы за главенство в заокеанском мире закончилось полной победой протестантов, говоривших на английском языке…. Это было большим несчастьем для человечества, ибо протестантский темперамент, установки и поведение относительно других рас, как и во многих других жизненных вопросах, в основном вдохновляются Ветхим Заветом; а в вопросе о расе изречения древнего сирийского пророка весьма прозрачны и крайне дики»[202]. В XIX веке эти установки эволюционировали в философско-политические доктрины Соединённых Штатов Америки, которые не утратили своего влияния по сей день.

В первую очередь это доктрина предначертания судьбы (Manifest Destiny), которая окончательно оформилась к середине 1840-х годов для обслуживания планов расширения американской территории.

В это время американское общество было охвачено эйфорией после череды крупных успехов — завоевания независимости, выгодной покупки Луизианы у Франции и аннексии Флориды. Публицисты всех мастей призывали правительство не останавливаться на достигнутом: Соединённым Штатам, формулировали они, cвыше предназначено распространиться на весь континент, так как американская цивилизация превосходит прочие.

Она исключительна, ибо впервые в истории защищает права и свободы человека. Под влиянием этой концепции в 1845 году США осуществили захват Техаса, а позже разгромили мексиканцев и приобрели земли современных штатов Калифорния, Нью-Мексико, Аризона, Невада и Юта.

Считается, что само выражение Manifest Destiny впервые употребил в 1845 году редактор United States Magazine and Democratic Review Джон Л. О’Салливан в статье под заголовком «Аннексия», рассказывающей о присоединении Техаса. Автор утверждал, что поглощение этой республики есть частный случай действия «общего закона, который движет поселенцев на Запад… Наше явное предначертание — заполнить весь континент, предназначенный Провидением для свободного развития ежегодно умножающихся миллионов нашего населения»[203] (под «нашим населением» О’Салливан подразумевал исключительно белых людей; мексиканцы, негры и индейцы в это сообщество не входили и ассимиляции не подлежали).

Словосочетание Manifest Destiny cтало штампом американской политической публицистики 1840–1850-х годов. Так, влиятельный журналист и редактор Джеймс Гордон Беннет вскоре провозгласил: «По нашему твёрдому убеждению, рано или поздно не только Техас, но и Мексика, Канада и Орегон будут поглощены могущественной Североамериканской республикой. Таково предначертание судьбы»[204]. После недолгого периода забвения эта идиома вернулась в политический обиход в конце XIX века — с началом нового витка американской экспансии. В 1892 году республиканцы заговорили о необходимости исполнить «предначертание судьбы» в самом широком понимании этого термина[205]. Накануне войны с Испанией 1898 года филадельфийская пресса уверяла, что Мексиканский залив должен стать внутренним американским озером и вскоре к США присоединятся Санто-Доминго, Сент-Томас и Куба, «величайшая жемчужина этого района»: таков Manifest Destiny[206]. Генерал и сенатор Д.Э. Сикллс публично говорил, что никакие резолюции Конгресса не отменят того веления Судьбы, что Гавайские острова рано или поздно станут частью Соединённых Штатов»[207].

Постепенно в интеллектуальных кругах США распространилось мнение, что «предначертание судьбы» может указывать и за пределы Северной Америки. В лекции авторитетного философа Джона Фиске, произнесённой в 1885 году, приводится любопытная история о званом обеде, который после окончания Гражданской войны якобы устроила американская диаспора в Париже. Там «были произнесены различные тосты, касающиеся не столько прошлого и настоящего, сколько будущей славы великой американской нации. В общем характере этих тостов географические соображения были очень заметны, и главным фактом, который, казалось, занимал умы ораторов, было небывалое величие нашей страны. “Вот Соединённые Штаты, — сказал первый оратор, — ограниченные на севере Британской Америкой, на юге Мексиканским заливом, на востоке Атлантическим океаном, а на западе Тихим океаном”. “Но, — сказал второй оратор, — это слишком ограниченный взгляд на вещи: определяя наши границы, мы должны смотреть в великое и славное будущее, которое указано нам Предначертанием судьбы англосаксонской расы. Вот Соединённые Штаты, ограниченные на севере Северным полюсом, на юге Южным полюсом, на востоке восходящим и на западе заходящим солнцем”. Энергичные аплодисменты приветствовали это честолюбивое пророчество. Но тут появился третий оратор — очень серьёзный джентльмен с Дальнего Запада. “Если мы собираемся, — сказал этот истинно патриотичный американец, — оставить историческое прошлое и настоящее и пойти по пути Предначертания судьбы, зачем ограничивать себя узкими рамками, установленными нашим соотечественником, который только что закончил? Я вижу Соединённые Штаты, ограниченные на севере Северным сиянием, на юге — прецессией равноденствий, на востоке — первобытным хаосом, а на западе — Судным днём!”»[208]. Автор лекции — идеолог англосаксонской экспансии — комментирует этот анекдот так: «Если вам случится заметить, что мои расчёты неоправданно велики, я надеюсь, вы вспомните, что они, в конце концов, довольно скромны по сравнению с некоторыми другими»[209].

Работа Фиске в высшей степени характерна. Восхищаясь колониальными успехами англичан и американцев, причину которых он видел в исключительной одарённости их расы, философ совершенно не упоминает о том, какую судьбу эти «успехи» принесли другим народам. В его лекции мы читаем: «Никто не может внимательно следить за тем, что происходит сегодня в Африке, не признавая, что это то же самое, что происходило в Северной Америке в семнадцатом веке; и это не может не привести к аналогичным результатам с течением времени. Это обширная страна, богатая прекрасными пейзажами, лесом и минералами, с целебным климатом и плодородной почвой, с большими судоходными реками и внутренними озёрами, которая недолго будет оставаться под властью рыжевато-коричневых львов, длинноухих слонов и негритянских идолопоклонников… Английские исследователи с бесконечными трудностями прокладывают себе путь через нехоженые дебри и следуют по течению Конго и Нила, как их предки следовали по Потомаку и Гудзону… Кто может сомневаться, что в течение двух-трёх столетий африканский континент будет оккупирован могущественной нацией английского происхождения…?» Учитывая уже произошедшую трагедию коренного населения Северной Америки, пророчество Фиске об «аналогичных результатах» звучит более чем зловеще.

«Предначертание» было тесно связано с пуританским расизмом. Как сообщает современная исследовательница, «большинство экспансионистски настроенных газет пропагандировали теорию расового превосходства англосаксов и, в частности, были исполнены презрения к мексиканскому народу, который, согласно Illinois State Register, был “не намного выше уровня негра”»[210]. В официальном сообщении Конгресса по иностранным делам мексиканцев называли «полуварварским народом»[211]. Газета Nashville Union объясняла аннексию Калифорнии тем, что «мексиканцы не доросли до демократии»[212]. Democratic Review заявляла, что «процесс изгнания индейцев или уничтожения их как расы должен быть проведён и на юге» в отношении мексиканцев[213]. Сенатор Джордж Макдаффи из Южной Каролины вообще не представлял себе другого исхода войны, как только «перебить всех мексиканцев»[214]. Другой сенатор, Джон Кэлхаун, говорил: «Больше половины мексиканцев — индейцы по крови и не лучше чироков»[215].

После распространения идей Дарвина старый религиозный расизм, казалось бы, получил научное обоснование. Как писал известный американский историк Дж. Прэтт, «если непрерывная борьба за существование между биологическими формами привела к уничтожению непригодных и появлению высших типов, то почему тот же закон не может действовать и в человеческом обществе? Если выживание наиболее приспособленных было законом природы и путём прогресса, то, конечно, более одарённые расы не должны приносить извинения или сожаления, когда они подавляли, вытесняли или уничтожали своих менее одарённых конкурентов. И кто мог сомневаться, что англосаксонская раса, особенно её американская ветвь, обладала теми превосходными талантами, которые давали ей право выжить?»[216].

Таким образом американская концепция Manifest Destiny изначально включала в себя три ключевые составляющие: претензии на землю, идею расового превосходства и постулат об исключительности социальной системы. Всё это оказало серьёзное влияние в том числе на ожесточённые индейские войны, особенно на геноцид коренных народов Калифорнии.

Идеология «Предначертания судьбы» оказалась тесно связана с другой экспансионистской идеей США — так называемой доктриной Монро. Эта доктрина, выдвинутая президентом Джеймсом Монро в 1823 году, требовала от Европы невмешательства в дела обеих Америк. Таким образом всё пространство Западного полушария становилось сферой влияния Вашингтона, который часть американских территорий мог непосредственно присоединить к своему государству, а другую часть — держать под политическим и экономическим контролем.

Ещё одна идеологическая концепция, которая обосновала движение белых американцев на Запад, — американская доктрина открытия. Именно она узаконила господство над территориями, которые населяли народы, менее развитые в технологическом смысле, чем завоеватели.

Первым юридическим фундаментом доктрины стала Romanus Pontifex — булла папы Николая V, который в 1452 году разрешил христианам захватывать нехристианские территории в Западной Африке. В 1493 году положения этой буллы были распространены на земли, открытые Колумбом. Спустя всего двадцать четыре года после появления европейцев в Новом Свете философ-католик, советник английского короля Генриха VIII Томас Мор в своей «Утопии» подбирал аргументы в пользу колониальной политики:

«Утопийцы признают вполне справедливой причиной для войны тот случай, когда какой-либо народ, владея попусту и понапрасну такой территорией, которой не пользуется сам, отказывает всё же в пользовании и обладании ею другим, которые по закону природы должны питаться от неё»[217].

В XIX веке доктрина открытия была оформлена и утверждена решениями Верховного суда США. Согласно ей в момент Великих географических открытий заокеанские земли были «ничейными», так как на них не жили цивилизованные христианские народы. Поэтому ныне они принадлежат тем государствам, которые открыли их для Европы: США в данном случае выступали как преемник Великобритании. Из всего этого вытекало, что коренные народы Америки хотя и могут проживать на этих землях, но не имеют права владеть ими. Таким образом, вашингтонское правительство получило идеологические основания переместить аборигенов с их исконных плодородных и, как выяснилось к тому времени, золотоносных территорий в юго-восточных штатах на необжитые просторы за рекой Миссисипи, для чего Конгресс в скором времени принял Закон о переселении индейцев (1830).

При этом речь шла не о каких-то воинственных дикарях. Переселить нужно было пять так называемых цивилизованных племён — чироки, чикасо, чокто, криков и семинолов, чей образ жизни к тому времени был вполне сопоставим с образом жизни «бледнолицых». Известный чешский этнограф, профессор Карлова университета Мирослав Стингл так описывал их достижения: «Чироки открывают собственные школы, их поля возделываются лучше, чем поля европейских поселенцев. Более того, племя быстро развивается не только экономически, но и в культурном отношении. Из его рядов выходит несколько выдающихся деятелей культуры. В числе их был и создатель чирокского алфавита Секвойя. В результате длительного общения с белыми Секвойя пришёл к выводу, что основой могущества и силы европейской цивилизации является письменность. И этот высокоодарённый индейский просветитель разработал чирокское силлабическое (слоговое) письмо…. В 1828 году начала выходить первая чирокско-английская газета “Чирокский Феникс”, а затем и другие издания, печатавшиеся уже только по-чирокски, — “Чироки мессенджер” (1844), “Чирокский альманах” и т.д. Чироки первыми среди североамериканских индейцев составили собственную конституцию и заменили старые племенные советы выборным двухпалатным парламентом!»[218]

Добавим, что чироки приняли христианство. Их правитель, носивший имя Джон Росс, хорошо образованный метис с шотландско-индейскими корнями, в утро депортации возносил молитвы Христу. Между тем американская пресса всё равно настаивала на отчуждённости индейцев от «белой Америки» и категорической невозможности общежития c ними. Президент Эндрю Джексон, главный лоббист Закона о переселении, уверял, что совершается акт величайшего гуманизма, который отвечает интересам индейцев, ведь он сохранит их культуру и обычаи в неприкосновенности. Обращаясь к аборигенам, хозяин Овального кабинета говорил:

«Друзья мои, обстоятельства не позволяют вам процветать в условиях цивилизованного сообщества. Есть только одно средство, к которому вы можете прибегнуть: это перебраться на Запад. И чем раньше вы это сделаете, тем быстрее вы сможете встать на путь развития и изобилия»[219].

В свете сказанного выше о положении дел на землях чироки слова Джексона выглядят образчиком изощрённого лицемерия. Особый цинизм ситуации состоял в том, что Закон о переселении не обязывал индейцев уезжать; те, кто хотел, могли остаться. Но реальная политика чиновников состояла в том, чтобы подтолкнуть к отъезду всеми возможными способами, не брезгуя ничем. В 1838 году, несмотря на несогласие индейцев, выраженное в петиции, содержащей более 15 тысяч подписей, и публичное осуждение этого акта знаменитым поэтом Ральфом Уолдо Эмерсоном, на основании сомнительного документа, который подписала горстка отступников, не имевших на то никаких прав и полномочий, американская армия насильственно изгнала племя на территорию Дикого Запада. Участник высылки, рядовой 2-го полка 2-й бригады горной пехоты Джон Г. Барнетт, так вспоминал те события:

«Беззащитных людей выволакивали из их домов и штыками загоняли на сборные пункты. На моих глазах октябрьским утром под ледяным дождём их как стадо овец погрузили в шестьсот сорок пять фургонов и отправили на запад…

Многие из этих несчастных не имели ни одеял, ни тёплой одежды, ни даже обуви на ногах. Такими их выгнали из домов. Семнадцатого ноября мы попали в бурю с градом и мокрым снегом при минусовой температуре, и до самого окончания нашего путешествия, 26 марта 1839 г., условия существования индейцев были просто кошмарными. Им приходилось спать в фургонах или прямо на земле без огня. Дорога в изгнание стала для них дорогой смерти. Я помню, как только в одну ночь двадцать два человека погибло от пневмонии, усталости, унижения. Среди них была и жена вождя Росса, настоящая красавица. Эта благородная женщина отдала своё единственное одеяло больному ребёнку и осталась под дождём на ледяном ветру безо всякой защиты. Через несколько часов она умерла от воспаления лёгких»[220].

На этом пути чироки потеряли 4000 человек, то есть примерно двадцать процентов или даже четверть своего народа[221]. «Тропой слёз» проследовали и остальные «цивилизованные» племена. Дольше всего сопротивлялись воинственные семинолы. Их нежелание покидать родной дом привело к войне — индейское сопротивление возглавлял вождь Оцеола, широко известный по роману Томаса Майн Рида[222]. Но в конце концов он был пойман и умер в заточении, а его соратники уничтожены или загнаны в лесные чащи. Бывшие индейские земли заняли белые переселенцы.

Интересно, что ровно те же концепты звучали и при захвате мексиканских территорий в 1846–1848 годах. Так, к примеру, Hartford Times писала, «что война (с мексиканцами) неизбежна, поскольку сами небеса призывают американцев спасти эту землю (Калифорнию) из рук недостойных и передать в руки людей, которые знают, как повиноваться воле небес»[223].

Таким образом, в ходе освоения Америки колонизаторы выработали важный идеологический инструментарий захвата чужих земель. Суть его сводилась к следующему: по справедливости территория должна принадлежать не тому, кто исторически живёт на ней, а тому, кто более «цивилизован» и может распорядиться ею самым эффективным образом. Если же реальность расходится с этим тезисом так очевидно, как в случае с чироки, то её необходимо подправить с помощью назойливой пропаганды, которая выведет обладателей вожделенных земель за рамки цивилизации агрессора, демонизирует и принизит их до уровня диковатых и кровожадных чужаков.

Очень похожие концепты были выдвинуты нацистами накануне и в ходе нападения на СССР. Однако в нацистской Германии они облекались не только в форму эмоциональных газетных статей; их обоснование состоялось в рамках новой науки, получившей название «геополитика». Этот термин, впервые употреблённый шведским учёным Рудольфом Челленом[224], ввёл в широкий оборот Карл Хаусхофер. Хотя его отношения с Гитлером не стали близкими, но покровительство Гесса сделало географа заметной фигурой в нацистском научном мире. Развивая идеи своего предшественника Ратцеля, Хаусхофер наукообразно и на большую аудиторию доказывал, что существование малых государств рядом с большими это нонсенс и вполне естественно, если крупная держава поглотит их. С точки зрения геополитики территориям Чехословакии и Польши логично находиться в составе Германского рейха[225]. Все эти заявления, оформленные в том числе и в научных публикациях, облагораживали нацистский экспансионизм и придавали ему вид неизбежности[226].

Помимо Ратцеля на Хаусхофера оказал сильное влияние британский мыслитель Хэлфорд Джон Маккиндер[227]. Согласно его выводам, в мире назревает противоборство морских и континентальных держав. Инициатива находится на стороне англичан и американцев, владеющих мощными флотами и контролирующими морские коммуникации. Противостоять им может только евразийский союз, сформированный по оси Берлин — Москва — Токио. Если Англия или США не хотят проиграть, согласно Маккиндеру, они должны всячески препятствовать созданию такого союза. Хаусхофер охотно принял эту модель с той лишь разницей, что он стоял на страже германских интересов и начал обосновывать необходимость германо-советско-японского альянса. Он писал: «Из эпохи расцвета викторианской мировой империи снова доносится предостерегающий голос… Гомера Ли[228] — автора знаменитой книги о мировых делах англосаксов. В этой книге относительно мнимого расцвета Британской мировой империи можно прочитать, что тот день, когда Германия, Россия и Япония объединятся, будет днём, определяющим судьбу англоязычной мировой державы, гибелью богов. Через всю эпоху процветания Британской империи проходит этот жуткий страх перед единственной в своём роде связью, вызывающей ощущение, что силы блокады и изоляции — эти поразительно управляемые искусства, каковыми мастерски владела ещё средневековая Венеция, могли быть обречены на провал в противостоянии с крупным образованием»[229]. Правда, Москве Хаусхофер отводил роль второго плана, утверждая, что она должна полностью отказаться от активной политики в Восточной Европе и повернуться лицом к Азии. Тем не менее в его построениях Россия фигурировала как «младший», но всё же независимый союзник рейха.

Гитлер, однако, переосмысливал эту концепцию по-своему. Принимая идею континентального господства, он считал предпочтительным не договариваться с Россией, а просто завоевать её территорию и присвоить её ресурсы. В пользу этого говорили его расовые предубеждения и антипатия к большевизму, а реверсом этих гитлеровских установок была надежда договориться о разделе сфер влияния с расово и политически родственной Англией. Впрочем, при всей разнице взглядов фюрера и Хаусхофера, и нацистские бонзы, и их приближённые геополитики указывали Германии путь на Восток.

Хотя в Третьем рейхе не появилось устойчивой формулы, которая напоминала бы эффектный американский лозунг Manifest Destiny, категория «судьбы» или «провидения» была крайне характерна для риторики нацистов и лично для Гитлера. В «Майн кампф» будущий фюрер, рассуждая о планах обрести земли на Востоке, ссылался именно на волю высших сил.

«Сама судьба указует нам перстом, — писал он.— Выдав Россию в руки большевизма, судьба лишила русский народ той интеллигенции, на которой до сих пор держалось её государственное существование и которая одна только служила залогом известной прочности государства»[230].

Для обоснования агрессивных планов Гитлер даже использовал категорию «божественности». Это определённо роднит его взгляды с пуританской религиозной этикой, хотя фюрер и воспроизводил её в образах модерна, на социал-дарвинистском фундаменте. Согласно ему, замысел природы способствует неограниченному деторождению, и лишь потом в ситуации естественного отбора выживают самые лучшие и сильные особи. Люди же ограничивают деторождение и затем «болезненно» борются за выживание каждого (даже самого слабого) родившегося. «Такая поправка к Божественным Предначертаниям, полагал Гитлер, кажется человеку очень мудрой и во всяком случае гуманной, и человек радуется, что он, так сказать, перехитрил природу…»[231] На деле же, по мысли автора «Майн кампф», эти действия уменьшают не только количество представителей своего вида, но и их качество. Из этого прямо следует, что божественный замысел в ином: увеличивать популяцию сильных и не стремиться к выживанию слабых[232]. Эта идеологическая заготовка, предложенная молодым Гитлером, была в ходе национал-социалистической практики распространена на целые народы: гитлеровцы пытались способствовать увеличению числа «сильных и лучших», то есть арийцев, и совершенно не считали себя обязанными бороться за жизнь всех прочих; напротив, обрекали их на смерть.

Интересно, что подобному провиденциализму фюрер оставался верен и гораздо позже. Так, выступая перед выпускниками военных училищ 18 декабря 1940 года (заметим: в день подписания плана «Барбаросса»), он по-прежнему утверждал, что ограничение рождаемости не для немцев, ссылаясь на высшие силы:

«Есть и другой путь. Это естественный путь, и он угоден Провидению: человек должен приспособить жизненное пространство к численности своего народа. Другими словами, он должен принять участие в борьбе за землю…»[233] Народ, проигравший это сражение, заключал лидер нацистов, «должен будет уйти»[234].

Риторика «предначертания судьбы» грядущей войны за пространство была характерна и для других нацистов. Даже Отто Штрассер — оппонент Гитлера внутри НСДАП и будущий эмигрант — в своей работе «14 тезисов о германской революции» писал: «Германская революция отказывается править другими народами и эксплуатировать их. Она хочет не больше и не меньше, чем достаточное жизненное пространство для молодой германской нации, и поскольку осуществление этого самого естественного права на жизнь вступает в конфликт с тем же правом других стран и народов, то германская революция считает, что война — это воля судьбы»[235].

Верным адептом фюрера был экономист Рихард-Вальтер Дарре, который много писал о неизбежности и законности завоеваний на Востоке. Излюбленный лозунг нацистского активиста, в итоге занявшего пост министра сельского хозяйства — «Кровь и почва». Этот слоган прочно вошёл в идеологический арсенал гитлеровского национал-социализма. Дарре развивал мысль, что главным хранителем немецкого духа и традиций является именно крестьянство. Кроме того, сельские семьи всегда многочисленнее городских. Соответственно, поддержка фермеров, то есть «почвы», означает укрепление «крови», то есть увеличение идейно и расово здорового населения. Но его рост в свою очередь требует новой «почвы», жизненного пространства, где можно будет расселить новых немцев. Между тем, восклицал Дарре, «cегодня мы “люди без пространства”. Поэтому у нас нет гармонии, а есть только разногласия: у нас слишком мало места»[236]. Он сурово порицал тех, кто боится говорить о «восточной проблеме», и решительно высказывался за то, чтобы положить конец этому молчанию. Выход, согласно нацистскому теоретику, был только один: биться за землю с Востоком и одержать абсолютную победу. «Идея крови и почвы, — публично заявлял Дарре, — даёт нам право забрать столько восточной земли, сколько необходимо для достижения гармонии между телом нашего народа и геополитическим пространством»[237].

В другой своей речи нацистский идеолог уточнил, сколько конкретно территории нужно Рейху: «Регион, предназначенный самой природой для поселения немецкого народа, — это область от восточных границ нашего рейха до Урала…. Мы поселимся в этом регионе в соответствии с законом, что более способный народ всегда имеет право захватить земли менее способного и владеть ими»[238].

Последний пассаж находит явную параллель и в рассуждениях Сепульведы, и в идеологии «доктрины открытия», когда маркер «более высокой культуры» становился обоснованием законности «вытеснения» индейцев с их родных земель. Та же идея нашла отражение в широко известной пропагандистской брошюре СС «Недочеловек»: «Бесконечно тянется степь Русской равнины — это Восточная Европа. Внезапный и резкий контраст, культурная пропасть в сравнении между Центральной Европой и этим огромным пространством. По обе стороны границы одна и та же земля — однако не один и тот же человек… У самого человека есть возможность наложить отпечаток на территориальный ландшафт. В то время как на немецкой стороне упорядоченное изобилие, спланированная гармония полей, хорошо продуманное размещение сёл, по другую сторону — непроходимые леса, степные просторы, бесконечные первозданные лесные массивы, через которые пробивают себе путь реки с песчаными отмелями. Плохо обрабатываемая плодородная почва могла бы быть раем… а в настоящее время это заброшенная, запущенная земля, которая катится в бездну культурного нигилизма»[239]. Читатель этой брошюры, таким образом, подводился к мысли, что необходимо передать запущенную землю «человеку цивилизации», который знает, как с ней обойтись.

В свою очередь речь Альфреда Розенберга от 20 июня 1941 года хорошо «рифмуется» с иезуитским обращением к чироки президента Джексона, который уверял, что депортация проводится для блага индейцев. За два дня до начала агрессии против СССР будущий нацистский министр восточных территорий рассуждал, что «возможно, будущая Россия одобрит когда-нибудь это решение [о завоевании немцами её европейской части], конечно, не в ближайшие 30 лет, а лет 100 спустя…. Если русские теперь будут изолированы от Запада, тогда они, возможно, вспомнят о своих первоначальных силах и о том пространстве, к которому они принадлежат»[240].

Нацистским идеологам весьма нравилась и сущность доктрины Монро — в том смысле, что они хотели для себя аналогичной доктрины, которая бы развязала им руки. Во время обострения отношений между США и Германией в апреле 1939 года, когда Франклин Рузвельт требовал от Гитлера разъяснения его планов, вождь нацистов поддел американского лидера ссылкой на концепцию американской экспансии:

«Мы со своей стороны тоже могли бы обратиться к Президенту США с вопросом, каковы цели американской внешней политики и какие намерения у него относительно, например, центрально- и южноамериканских государств. В этом случае г-н Рузвельт, надо признать, имел бы полное право сослаться на Доктрину Монро и отказаться выполнять такую просьбу, расценив её как вмешательство во внутренние дела американского континента. Мы, немцы, поддерживаем подобную доктрину для Европы и прежде всего для территории и интересов Великогерманского рейха»[241]. Влиятельный германский журналист Йозеф Виншух уверял своих читателей, что эта, по его выражению, «доктрина Гитлера» заслуживает полного признания, такого же «как и американская доктрина Монро»[242]. 1 марта 1940 года министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп повторил эту параллель в беседе со спецпредставителем Рузвельта Уэллесом: «Германия не желает иметь в Европе ничего больше того, чего Соединённые Штаты добились в Западном полушарии посредством доктрины Монро»[243]. Если перевести эти слова с дипломатического языка на обычный, то Третий рейх дерзко расписывался в планах господства над Центральной и Восточной Европой и требовал не мешать ему.

Импонировал нацистам и англосаксонский расизм — именно в нём гитлеровские идеологи усматривали причину успеха Британской империи и США. Так, нацистский философ Вархольд Драшер в книге «Превосходство белой расы» (1936) уважительно констатировал: «Религиозное учение о предопределении (почерпнутое ими из Ветхого Завета) трансформировалось у них в выраженное расовое сознание. Уже не как протестант, но как англосакс он (англичанин) считает себя избранным для власти над миром…. Власть над миром стала для него важнейшей частью его земного призвания»[244]. Результаты этой борьбы англичан за власть очень впечатляли фюрера. Гитлер признавался: «Какими бы средствами Великобритания ни приобрела свои колониальные территории — а я знаю, что она добилась этого силой и часто жестокостью, — я прекрасно знаю, что ни одна другая империя никогда не возникала иным путём и что в конечном счёте в истории учитываются не столько методы, сколько успех, и не успех методов как таковых, а скорее общее благо, которое эти методы приносят. Теперь нет никаких сомнений в том, что англосаксы проделали огромную колонизационную работу в мире. Этой работой я искренне восхищаюсь»[245].

Самое, пожалуй, неочевидное сходство нацизма с доктринами англосаксонской экспансии заключается в том, что Гитлер, как и его предшественники, претендовал на изобретение самой передовой социально-экономической системы, привлекательной для копирования в других странах. Точно так же, как Вашингтон настаивал на неизменной прогрессивности либеральной демократии, Берлин публично говорил о том, что в нынешних условиях именно национал-социалистический порядок может претендовать на подлинную революционность. «Другие народы и их государственные лидеры пугаются мысли о том, что здесь [в Германии] сложилось, — утверждал Гитлер. — Они понимают, что это государство достигло прочного синтеза национализма и социализма и что в долгосрочной перспективе это государство будет развивать мощное притяжение, подобное идеям Французской революции в её эпоху»[246]. Впрочем, для народов, населявших восточное пространство, подобная перспектива — стать нацистскими — была заведомо невозможна.

Таким образом, экспансионистские концепции нацизма обнаруживают большое сходство с доктринами завоевания Америки. И там, и там агрессор оспаривал право владения землёй, расчеловечивая конкурента, а в конце XIX века и вульгарно перенося на отношения народов теорию Дарвина; и там, и там этому процессу пытались придать вид естественного, запущенного непреодолимыми высшими силами; и там, и там захват земли позиционировался как способ создания континентальной империи. Все эти параллели, разумеется, не случайны. Глядя на Британию и на США, фюрер видел процветающие государства, которые шли к успеху, не считаясь с издержками. Старые пуританские приёмы казались основателю нацизма универсальным рецептом для строительства «тысячелетнего рейха».

Однако некоторые их компоненты нацисты значительно усилили. В то время как «предначертание судьбы» оспаривалось и даже высмеивалось в оппозиционной американской прессе XIX века, идеи агрессивной «геополитики», «крови и почвы» были органичной частью нацистской идеологии, не допускавшей никакого инакомыслия. Более того, Гитлер облёк теорию своего экспансионизма в научные термины и активно использовал для её продвижения академическую профессуру. Наконец, в нацистской Германии эти теории приобрели экзальтированные апокалиптические черты. Фюрер предрекал своему народу бескомпромиссную борьбу за пространство, в которой не может быть ничьей. В ней падут либо немцы, либо их противники.

Конспирология и научный расизм: антиэгалитарный образ мысли как предпосылка нацистской «войны на уничтожение»

Экспансионистские концепции колонизаторов были идейным фундаментом территориальных захватов. Но гитлеровцы, алкавшие восточной земли, нуждались ещё и в современных, модернистских учениях, позволявших мобилизовать нацию на обезлюживание приобретённых пространств. В их основе лежали влиятельные антиэгалитарные идеи: идея тайного заговора и идея научного расизма.

Великая Французская революция открыла новую эру в истории человечества, когда прогнившие феодальные порядки один за другим полетели в тартарары, уступая место буржуазной действительности. Этот грандиозный сдвиг был настолько ошеломителен, что в течение XIX века интеллектуалы и обыватели всего мира пытались осмыслить его природу и — шире — механизмы развития исторического процесса, которые приводят к таким потрясениям. Различные объяснения, выдвинутые тогда, вступили между собой в ожесточённую конкуренцию.

Самой содержательной концепцией, которой ответили на происходящее силы прогресса, стало учение Карла Маркса: он обосновал, что историей движет борьба классов — рабовладельцев и рабов при рабовладельческом строе, феодалов и крестьян при феодальном, буржуазии и пролетариата при буржуазном. Классовые противоречия, рождённые на каждом витке развития, разрешаются при переходе на более высокую ступень социально-экономической организации. Марксизм смотрел вперёд с оптимизмом: финальной точкой истории, скрытой за горизонтом капитализма, он провозглашал коммунизм, бесклассовое общество подлинной свободы и благоденствия для всех. Революция в марксистской парадигме — этап движения вперёд и оценивается со знаком плюс.

Однако реакция трактовала падение Бурбонов и последующие смуты XIX–XX веков прямо противоположным образом. Этот дискурс породил две влиятельные теории, которые незримо напитали нацизм и обогатили гитлеровскую идеологию расчеловечивания врага в ходе завоевания Lebensraum.

Первой такой теорией стала современная конспирология, согласно которой все социально-политические взрывы — это результат действия злокозненной закулисы, цель которой — разрушить богоданный порядок вещей, государство и нравственность. На роль этих скрытных вершителей судеб были предложены сначала масоны, а затем — евреи. Уже в 1797 году увидел свет значительный труд аббата Огюстена Баррюэля «Записки о якобинцах»[247], который рассказывал, что после сожжения Великого магистра тамплиеров Жака де Моле, осуществлённого по приказу Филиппа Красивого в 1314 году, остатки ордена образовали тайное общество франкмасонов; оно ставило себе целью сокрушить католическую церковь и троны государей. В XVIII веке эта организация, соединившись с баварскими иллюминатами, наконец-то пришла к успеху. Секретные интриги привели к свержению короля, которое гнусные масоны хотят повторить и в других державах. Это повествование о «Франции, которую мы потеряли», по точному замечанию Умберто Эко, читается как «бульварный роман»[248]. Тем не менее оно приобрело огромную популярность; к примеру, в России в начале XIX века его издали дважды; один тираж был отпечатан в типографии Московского университета.

После выхода своего труда Баррюэль получил письмо от некоего капитана Симонини, который сообщил автору, что «масонство придумали евреи и что евреи проникли во все существующие тайные общества»[249]. Аббата это известие потрясло — оно окончательно сложило в его голове стройную картину мирового заговора. В послании Симонини впервые было озвучено слияние масонских и еврейских мотивов, ставшее конспирологическим мейнстримом как минимум на последующие двести лет. Идея о еврейско-масонском комплоте будет владеть умами черносотенцев в ходе русской революции и станет одной из основ государственной идеологии Третьего рейха. Нарочитое отождествление понятий «еврей» и «большевик» («жидобольшевик»), характерное для нацистской риторики, будет эффектным повторением семантического сближения слов «еврей» и «масон» («жидомасон»), произошедшего в умах европейских реакционеров XIX века. Связь этих трёх образов врага, объединённых в праворадикальном пантеоне, мы продемонстрируем исследованием малоизвестного сюжета из публицистического наследия главы СС.

В 1936 году в Германии вышла брошюра Генриха Гиммлера «Охранный отряд как боевая антибольшевистская организация»[250]. Эта работа отличалась своеобразным изложением истории большевизма, которую автор выводил далеко за рамки деятельности ленинской политической партии. Рейхсфюрер СС предлагал считать большевизмом ни много ни мало вечную борьбу «евреев и недочеловеков» за власть над миром. Под его пером в категорию большевистских зверств попали библейская «расправа иудеев над персами» при царе Артаксерксе, в честь которой еврейство отмечает праздник Пурим, и… Французская революция, являвшая собой, по Гиммлеру, «законченный большевизм, систему организованной бойни светловолосых и голубоглазых — лучших сынов французского народа»[251].

Переходя к истории русской смуты, глава «Чёрного ордена» сообщал, что евреи-заговорщики первоначально осуществили ряд убийств талантливых политических деятелей царской России, например Петра Столыпина, а после спровоцировали Первую мировую войну. В результате произошла Февральская революция, вознёсшая к вершинам власти еврея (!) Керенского[252]. При этом Гиммлер остановился на любопытном эпизоде из биографии лидера Временного правительства. По словам нацистского функционера, еврейская мать Керенского в своё время была приговорена к смерти за революционную деятельность. Но когда стало известно о её беременности, Александр III помиловал женщину и тем самым сохранил жизнь будущему губителю империи, подготовившему базу для большевистского переворота[253]. В нацистском стиле Гиммлер характеризовал поступок царя как образец «арийского добродушия», намекая, что в случае с евреями подобное милосердие оборачивается большой бедой.

На самом деле Александр Керенский не имел еврейских корней[254]. Отец политика Фёдор Михайлович происходил из великороссов; несколько поколений его предков были служителями православной церкви. Мать министра-председателя Надежда Александровна Адлер, никак не связанная с революцией, вышла из немецко-русской дворянской семьи. Можно было бы допустить, что Гиммлер просто приписал Александру Фёдоровичу семитское происхождение для сгущения красок в описании еврейских козней, но вряд ли он мог обрамить свой рассказ столь мелодраматическими подробностями. Откуда же рейхсфюрер всё это взял?

Слухи о том, что Керенский — еврей, имели широкое хождение в русской правомонархической среде. К примеру, об этом, ссылаясь на рассказ своего однокашника и ничуть не сомневаясь в его достоверности, писал бывший дворцовый комендант, генерал-майор императорской свиты В.Н. Воейков: «Фёдор Керенский в молодости женился на особе, у которой уже был сын Аарон Кибриц. Фёдор Керенский, происходивший из русской православной семьи, усыновил Аарона Кибрица, который и превратился в Александра Фёдоровича Керенского»[255].

Тему еврейства Керенского в 1917 году раскручивал столичный черносотенный рупор «Гроза»[256], а в годы Гражданской войны — ростовская юдофобская газета «В Москву!». Согласно воспоминаниям белого полковника И.М. Калинина, она «с самым серьёзным видом убеждала публику в том, что настоящее имя Керенского Арон, а фамилия — Кирбис…»[257] Интересно, что на страницах того же издания впервые в России появился фальшивый список состава первого советского правительства, якобы состоящего из евреев[258]. Этот список сфабриковал русский юрист, участник обвинения по делу Бейлиса, пламенный монархист и антисемит Борис Бразоль, который в 1915 году выехал в составе англо-русской комиссии по закупке вооружений в Соединённые Штаты и после революции остался там. За океаном Бразоль начал пропаганду угрозы еврейско-большевистского заговора, используя свои знакомства в среде американских чиновников. В частности, он написал для Госдепартамента доклад «Большевизм и иудаизм», приложением к которому и послужил пресловутый список советских властителей-евреев, вскоре разошедшийся по мировой прессе.

С другой стороны, Бразоль не только сочинял антисемитские материалы. Он также собирал и распространял опубликованное другими. Считается, что он перевёл на английский язык зловещие «Протоколы сионских мудрецов» или, во всяком случае, способствовал их распространению. Впоследствии активный черносотенец стал постоянным автором Dearborn Independent — газеты автопромышленника-юдофоба Генри Форда. По мнению исследовательницы Жанны Долгополовой, именно он мог быть автором изданного в Нью-Йорке 26-страничного буклета Who Rules Russia, который повторял миф о завоевании России евреями; в числе прочего издание содержало и сюжет о Кирбисе[259]. Так или иначе через Бразоля мифология русской правомонархической эмиграции — включая сплетню о «еврее Керенском» — получила известность в Новом Свете и попала в скандальную книгу «Международное еврейство»[260], изданную Фордом, тут же переведённую на немецкий и получившую распространение в нацистских кругах. Однако сведений про «мать» Александра Фёдоровича — еврейку и революционерку — там не было.

Конечно, более прямым источником информации о «жидовстве» Керенского для Гиммлера могли послужить правые русские эмигранты, которые после революции осели в Германии. Среди них были по-своему яркие фигуры, такие как генерал Василий Бискупский[261], полковник Фёдор Винберг[262], бывший депутат Государственной Думы Николай Марков[263] и другие[264]. Все они стояли на очень жёстких консервативных, антисемитских и антикоммунистических позициях. Керенского в этом кругу ненавидели особо яростно, считая его орудием сил зла и разрушителем Российской империи. Бискупский даже вынашивал планы убийства Александра Фёдоровича[265].

Однако из среды антисемитов-черносотенцев в окружение Гиммлера попал только один человек — плодовитый публицист, бывший агитатор в войсках Деникина и Врангеля Григорий Вильгельмович Шварц-Бостунич (1883–1945). После окончания Гражданской войны этот уроженец Киева и сын балтийского немца жил сначала в Болгарии, потом в Югославии и наконец осел в Германии. В начале 1920-х годов популярность в консервативной прослойке русских эмигрантов приобрела его книга «Масонство и русская революция», в которой причиной русской смуты был назван заговор жидомасонов. На этой почве Шварц-Бостунич сошёлся с одним из лидеров раннего нацизма Максом Эрвином фон Шойбнер-Рихтером, сооснователем подпольной организации Aufbau, объединявшей русско-эмигрантских и немецких праворадикалов. Конечной целью этого тайного общества должно было стать свержение советского и веймарского режимов и создание национал-социалистических государств в России и Германии. Как сотрудник Aufbau Шварц-Бостунич продолжил пропагандистскую деятельность, популяризируя идеи своего дебютного труда среди немцев. Он активно печатался на страницах правой германской прессы, в том числе в главной нацистской газете «Фёлькишер беобахтер», освещая события русской революции[266]. И хотя Шойбнер-Рихтер погиб во время «пивного путча», но Шварц-Бостунич не потерялся на очередном резком повороте судьбы: его будущее во многом определило знакомство с Генрихом Гиммлером, состоявшееся в середине 1920-х годов[267].

Будущему рейхсфюреру СС тогда было всего двадцать пять, в нацистскую партию он вступил за два года до этого. Идея жидомасонского заговора против национальных государств уже прочно владела его сознанием — благодаря конспирологическому сочинению наследника Баррюэля, фёлькишского автора Рихарда Вихтля под названием «Масонство, сионизм, коммунизм, спартаковство, большевизм». Согласно этому писателю, масонские тайные общества были эффективным инструментом евреев в борьбе за власть. Сохранилась лаконичная рецензия Гиммлера на его труд, записанная в личный дневник: «Книга, которая объясняет нам всё и говорит, против кого мы должны бороться»[268]. Шварц-Бостунич, цветисто рассказывавший о той же самой угрозе, что и Вихтль, не мог не вызвать интереса у молодого нациста.

Содержание первой книги Бостунича, которое без сомнения нашло отражение и в его публичных лекциях и разговорах с соратниками, обнаруживает типичные для «жидомасонской» конспирологии мотивы; многие из них впоследствии использует в своей брошюре и сам Гиммлер. Как и позднее рейхсфюрер, русский эмигрант прослеживал историю еврейско-масонско-большевистского зла от древнейших времён. Предвосхищая Гиммлера, он рассказывал про убийство персов и появление Пурима, проводя параллель с репрессиями Троцкого в революционной России («Месть даже по отношению к лежачему, связанному врагу — отличительная черта этого племени»)[269].

Подобно шефу «Чёрного ордена» и его первому «наставнику» Вихтлю, бывший деникинский пропагандист рисовал Французскую революцию плодом усилий иудеев и масонов. «Эта организация поистине является бичом человечества, и всё зло, терзавшее многострадальную Европу в течение последних столетий, всецело дело работы их рук… Это они на масонском конгрессе в Вильгельмсбаде в 1785 году выработали план т. наз. “великой французской революции”, в точности ими потом и выполненный во время кровопускания христианской Франции с 1789 по 1799 г. От этой “великой” революции в выигрыше остались одни только евреи»[270].

Рассказывая о событиях на своей родине, Бостунич (как и Гиммлер) возлагал ответственность за все теракты, произошедшие в империи Романовых в начале XX века, на жидомасонов. «Все покушения и убийства в России в 1904–10 гг., начиная от Плеве и кончая Столыпиным, — их работа. (Разумеется, не каждый стрелявший “товарищ” — сознательный масон, но всегда слепое орудие масонства.)[271]».

По мере роста своего влияния Гиммлер стал оказывать протекцию старшему единомышленнику, который довольно легко получил немецкое гражданство. После прихода Гитлера к власти Шварц-Бостунич представил целый ряд антисемитских и антимасонских записок в службу имперской безопасности[272] и в 1935 году вступил в СС, где сделал относительно неплохую карьеру, дослужившись в 1944 году до чина штандартенфюрера (в НСДАП он состоял с декабря 1931-го). Пик его активности в рамках «охранных отрядов» пришёлся на 1935–1937 годы, когда Шварц-Бостунич был официальным референтом СД по вопросам масонства. На этом посту он подготовил новую 608-страничную книгу о злодействах евреев и франкмасонов под названием «Еврейский империализм»[273].

Кроме того, эмигрант из России руководил созданием важного пропагандистского объекта — «масонского» музея при Главном управлении СС, где можно было не только увидеть реконструкцию храма вольных каменщиков и «познавательные исторические стенды», но и поработать с большой картотекой немецких и иностранных масонов. Несмотря на то что в 1937 году Шварца-Бостунича по состоянию здоровья перевели в отдел «Ост» общих СС, его детище продолжало активно работать. «Здесь побывали тысячи лидеров партии, гитлерюгенда, офицеров армии и гражданских служащих, — писал лечащий врач Гиммлера Феликс Керстен, нанёсший туда визит в 1940 году. — Меня уверяли, что офицерские курсы в Берлине обычно завершаются визитом в масонский музей. В целом это очень продуманный метод демонстрации той опасности, которую якобы представляет эта наднациональная сила»[274].

Таким образом, в момент написания брошюры Гиммлера Шварц-Бостунич был довольно заметным сотрудником в структуре «охранных отрядов». Он специализировался на вопросах жидомасонских козней, весьма волновавших его руководство, при этом был лично знаком с рейхсфюрером и пользовался его уважением.

Именно в работах Шварца-Бостунича мы находим утверждение, что глава Временного правительства был сыном помилованной царём еврейки. Придумал ли он это сам или почерпнул в черносотенных разговорах, но широкая аудитория узнала об этом из его книг. Уже в сочинении «Масонство и русская революция», рассказывая об убийстве Александра II, Шварц-Бостунич сообщает, что хотя покушение было спланировано евреями Либерманом, Гольденбергом и Цукерманом, но его непосредственными исполнителями стали фанатики Желябов, Кибальчич и в том числе единственная среди них еврейка Геся Гельфман, «мать Керенского»[275]. Далее он останавливается на этом сюжете подробнее: «Когда в 1881 году, исполняя приказ центральной масонской штаб-квартиры, как я говорил выше, фанатики Желябовы и К убили Царя-Освободителя, в числе активных участников этого злодеяния была и еврейка Геся Гельфман. Осуждённая на виселицу, она, однако, в виду своей беременности, повешена не была, разрешилась в тюремной больнице от бремени младенцем и — отдала Вельзевулу свою душу. Этот иудейский младенец, родившийся на полпути к виселице, и был будущий гробовщик Великой России. Доброта Александра III дала жизнь тюремщику его сына — какая злая ирония судьбы!…»[276] Спустя тринадцать лет в «Еврейском империализме» Бостунич также напишет о террористке Гесе Гельфман как матери Керенского[277].

Сравним это с пассажем Гиммлера: «…Еврей Керенский — персонаж, рассказать о котором — значит привести по-школьному наглядный и прямо-таки классический пример арийского добродушия. Его еврейская мать — и я позволю себе включить сюда этот поучительный эпизод — была, вследствие своего участия в анархистских заговорах, приговорена к смертной казни, но, поскольку она была, что называется, в положении и собиралась стать матерью (матерью этого самого Керенского!), отец последнего царя милостиво дарует ей жизнь! И — вот злая ирония судьбы! — этот Керенский, и появившийся-то, собственно, на свет благодаря арийскому добродушию, свергает с трона последнего царя…»[278] Представляется более чем вероятным, что данный антисемитский сюжет Гиммлер позаимствовал из «откровений» своего подчинённого[279].

Конечно же, это вымысел. Активистка «Народной воли» Геся Мироновна Гельфман действительно принимала участие в подготовке убийства Александра II. Она действительно была приговорена к смерти и помилована с заменой казни пожизненной каторгой из-за своей беременности. Но в заключении женщина родила вовсе не мальчика, а девочку. Вскоре ребёнка забрали у матери и отдали в воспитательный дом как дитя неизвестных родителей. Спустя год дочь террористки и её возлюбленного, революционера Николая Колодкевича, умерла[280]. Скончались и родители — Гельфман от перитонита после родов, Колодкевич через несколько лет от цинги. Развязка истории оказалась максимально трагической. Однако эти события легли в основу черносотенной легенды в духе бульварного романа, согласно которой отпрыск бунтарей выжил и «вернулся, чтобы отомстить».

Интересно, что Гиммлер закончил на этом свой рассказ, а вот Бостунич, видимо, желая максимально демонизировать главу Временного правительства, продолжал повествование в своём «Масонстве». Завязку он эффектно объединял с уже известной нам легендой об Аароне Кирбице. Якобы евреи, конечно, не оставили в беде «своего» осиротевшего младенца — в скором времени его усыновила чета Кирбицов. После смерти супруга вдова Кирбиц вышла замуж за действительного статского советника Фёдора Керенского, и Аарончик, как вальяжно называет своего героя автор, превратился в Александра[281].

Но и это ещё не всё. По Бостуничу, выходит, что евреем был и отчим политика. Родителя Фёдора, прохвоста-фальшивомонетчика Мойшу, якобы при Николае I сослали в сибирский город Керенск. Отбыв срок, мошенник взял себе новую фамилию по названию этого населённого пункта. Там у него родился сын Хаим Керенский, который перешёл в православие и стал Фёдором Михайловичем[282].

Надо сказать, что Шварц-Бостунич вообще проявлял незаурядную изобретательность в назначении евреями своих политических противников. Так, в дебютной книге он призывал читателей не доверять древней русской дворянской фамилии советского наркома иностранных дел Георгия Чичерина, уверяя, что его мать — еврейка. Знакомство с реальным положением дел могло вызвать у правоверного нациста серьёзный когнитивный диссонанс, ведь настоящая матушка знаменитого дипломата была остзейской немкой и баронессой Жоржиной Егоровной Мейендорф. О наркоме просвещения Анатолии Луначарском (внебрачном сыне действительного статского советника Антонова и дворянки Ростовцевой) автор сообщал, что «замечательное американское издание Who rules Russia» уверено, будто он — еврей-выкрест Мандельштам. Правда, Шварц делал оговорку: «Мне думается, что это не так, но что в нём течёт еврейская кровь — несомненно». Зато по поводу лидера партии эсеров у него сомнений не было. Под пером Бостунича Виктор Чернов легко превращался в еврея Либермана. Досталось и либералам: мать главного октябриста, отпрыска семьи купцов-старообрядцев Александра Гучкова тоже провозглашалась еврейкой, хотя в реальности Кароли Петровна Вакье была француженкой и католичкой. Ну и, пожалуй, дальше всего Бостунич зашёл в случае с малороссом Николаем Васильевичем Крыленко: в книге о масонстве первый советский главковерх без каких-либо дополнительных пометок называется Абрамом Крыленко, он же Аарон Брам[283].

В «Еврейском империализме» Шварц-Бостунич также прибегал к испытанному способу записать врага в этнические евреи, «найдя» у него семитскую мать. На этот раз приём был использован по отношению к Иосифу Сталину, якобы рождённому от еврейки[284]. Еврейский след автор пытался найти и в известных советских аббревиатурах: «Слово Чека на древнееврейском означает “забой скотины”, как объяснил известный антисемит граф Артемий Череп-Спиридович. Потом кто-то другой разъяснил, что забой скота будет “шекат”, но тут дело не в написании, а в произношении. Большевики специально выбрали такое название, потому что оно так произносится»[285].

Это нагромождение курьёзов и выдумок может показаться смешным. «Помню, как нас веселила книга некоего Бостунича “Масонство и русская революция”, в которой говорилось, что эсер Чернов на самом деле Либерман, а октябрист Гучков — масон и еврей по имени Вакье», — замечал в мемуарах известный советский писатель Илья Эренбург[286]. Однако следует учитывать, что подобные измышления выходили большими тиражами и поощрялись нацистским руководством. Судя по тому, что Гиммлер почти дословно воспроизвёл в своей брошюре рассказ Шварца-Бостунича о «жидовстве» Керенского и его матери, он сам вполне ему верил и проверять его не собирался. Точно так же он верил в «Протоколы сионских мудрецов», доставленные в Германию русским белоэмигрантом Сергеем Таборицким[287] и распропагандированные тем же Бостуничем. Своему врачу Керстену рейхсфюрер внушал: «…Высокопоставленные масоны идентичны с внутренним кругом сионских мудрецов… С масонской помощью сионские мудрецы намереваются сокрушить сопротивление интеллектуального и духовного правящего класса германского мира»[288]. Таким образом антисемитские стереотипы и конспирологические бредни черносотенцев оказывали влияние на умонастроения нацистов, переплетаясь с их собственными фобиями и добавляя аргументов в пользу того, чтобы применить самые суровые меры, когда дело дойдёт до войны с СССР.

Шварц-Бостунич писал, что революцию в России сделали 60 % семитов, 20 % сознательных и 20 % несознательных шабесгоев[289]. Таким образом, советскую власть поддерживали не только евреи, но и подонки общества из коренных народов, действующие либо из корысти, либо из глупости. Гиммлер также рассуждал о противнике германского народа «в лице еврея и недочеловека, повязанных между собой не на жизнь, а на смерть»[290]. Соответственно СССР в нацистской пропаганде представал уродливым еврейским государством, от которого цивилизации исходила смертельная угроза, и сражаться за этот Мордор нормальный нееврей просто не мог. Тот, кто выступал на его защиту, самим этим фактом обнаруживал в себе унтерменша, которого следует стереть с лица земли. Следовательно, в ходе войны на востоке любое сопротивление германскому господину автоматически становилось в глазах агрессоров явным маркером недочеловечности, которая в свою очередь проистекала из расовой неполноценности.

Последнее очень важно. Великая французская революция c её эгалитарным началом стала толчком не только к развитию глобальной конспирологии, но и к распространению расовых теорий. Европейский расизм нового времени во многом был болезненной реакцией феодальной аристократии на утрату своего положения в обществе. Не случайно в среде французских роялистов-эмигрантов большую популярность приобрела «теория завоевания» графа Анри де Буленвилье, который вывел её ещё в начале XVIII века. Согласно ей, правящий класс Франции составляли потомки германцев, а низшие классы происходили от покорённых галлов. Соответственно, революция 1789 года трактовалась свергнутой знатью как бунт иноплеменных рабов против германской расы. Бежавшие от народного гнева дворяне искали поддержки у аристократии других государств, которая, как им тогда казалось, была родственна им не только по духу, но и по крови.

Связь расистской философии с демократизацией общества хорошо заметна на примере революционных событий в России. Знаменитый русский писатель Иван Бунин писал в 1918 году: «Сколько лиц бледных, скуластых, с разительно асимметричными чертами среди этих красноармейцев и вообще среди русского простонародья, — сколько их, этих атавистических особей, круто замешанных на монгольском атавизме! Весь, Мурома, Чудь белоглазая….»[291]

Часть правой русской эмиграции, подобно Бунину, видела в крестьянах белоглазую чудь, то есть чужую им расу, и точно так же, как некогда французские роялисты, ждала поддержки от родственных ей германцев. Так, бывший депутат Государственной Думы, известный антисемит и черносотенец Николай Марков-Второй, осевший в гитлеровской Германии, говорил: «Русский есть не только славянин, но славянин с примесью немца; и только при наличии этого сочетания выявляется вся чистота русского характера»[292].

Это заявление вызвало гневную отповедь Антона Деникина, который понимал, какую роковую роль могут сыграть подобные заявления в судьбе России. «Итак, — с горькой иронией писал белый генерал в 1938 году, — во имя освобождения России нашествие на неё двунадесяти языков и…. принудительная расовая примесь немца. Дальше этого, в холопском усердии, идти некуда»[293].

Нацисты же, наоборот, могли только аплодировать заявлениям Маркова-Второго и ему подобных: этот концепт давал им возможность использовать правых эмигрантов в своих целях и одновременно пестовать славянофобию. Впоследствии идея о существовании в толще малоценной русской массы людей с нордической кровью позволит формировать из местных жителей соединения СС — разумеется, с практической целью: уничтожать их руками «низшие расы».

В XIX веке размышления де Буленвилье позабылись, так как после поражения Наполеона полной реставрации не произошло. Историки-интеллектуалы обдумывали новые теории, объясняющие крах аристократии времён Людовика XVI. Одну из них в 1853 году предложил французский писатель и философ Жозеф Артюр де Гобино в труде под названием «Опыт о неравенстве человеческих рас»[294].

Гобино появился на свет 14 июля 1816 года, в день взятия Бастилии, что было для него постоянным источником раздражения. Мировидение писателя формировалось под воздействием жизненных перипетий его отца Луи Гобино, который в революционное лихолетье сохранял верность Бурбонам. Когда же свергнутая династия вернулась на престол, пострадавший за неё роялист не получил ни высоких чинов, ни наград. Уныние, владевшее родителем, передалось потомку, который избрал для себя стезю журналиста.

В Париже он познакомился с Алексисом де Токвилем, выдающимся французским государственным деятелем, более всего знаменитым благодаря трактату «Демократия в Америке». Токвиль был глашатаем постепенного движения к народовластию и одним из пропагандистов идеи американской исключительности, которую он связывал с политическим режимом, но не с расовым превосходством. Гобино пришёл к совершенно иным выводам. Его идеалом оставалась дореволюционная монархия, а демократию он рассматривал именно как результат вырождения и упадка. Несмотря на эту разницу в оценках, Гобино стал секретарем Токвиля, когда тот занял пост министра иностранных дел, и в дальнейшем более тридцати лет — довольно неискренне — служил французскому государству на второстепенных постах. В оценке французской политики его отличали неизменный пессимизм и тоска по ушедшим временам, когда хозяином жизни была старая аристократия. К ней Гобино, строго говоря, сам не относился: известно, что различные члены его семьи из соображений престижа провозглашали себя принадлежащими к благородному сословию, и философ в конце концов поступил по заветам предков: «Жозеф Артюр совершенно не колебался, принимая приятный самообман, будто он из французского дворянства и, в конце концов, после смерти дяди в 1855 г. присвоил себе титул “граф”, который с этого времени ассоциировался с ним»[295]. Возможно, речь шла о потребности получить психологическую опору, которая позволила бы компенсировать неудовлетворенность амбиций в реальной жизни.

Эти переживания без сомнений оказали влияние на его главный труд. Как отмечала Ханна Арендт, «он был вынужден объяснять, почему лучшие люди, дворяне, не могли даже надеяться вернуть себе своё прежнее положение. Шаг за шагом он приравнял падение своей касты к падению Франции, потом — западной цивилизации, а затем — и всего человечества. Таким образом, он пришёл к открытию…. о том, что падение цивилизаций происходит из-за вырождения расы, а раса загнивает из-за смешения кровей»[296].

Согласно Гобино, в мире существуют три расы: белая, жёлтая и чёрная. Две последние менее способны к созиданию и творчеству, вторжение их крови в тела белых уже привело к невиданному упадку, наблюдаемому по всей Европе и в США. Дальнейшее развитие идей свободы, равенства и братства поспособствует расширению интервенции негодной крови и в итоге разрушит человеческую цивилизацию. Среди белой расы есть своего рода «аристократия по крови» — это арийцы, но и они под угрозой, и число их незаметно уменьшается с каждым днём. Самые чистокровные остались на Британских островах в силу отчуждённости этих кусков суши от континента. Некоторые группы арийцев по-прежнему живут в Германии и Скандинавии. Но их будущее незавидно, ибо наступление дурной крови не сдержать.

Частным случаем загнивающей расы Гобино называл славянство, устанавливая его некоторое сходство с еврейством. «Славяне, — писал он, — выполняли в Восточной Европе ту же функцию долгого и молчаливого, но неотвратимого влияния, какую в Азии взяли на себя семиты. Подобно последним, они создавали стоячее болото, в котором, после кратковременных побед, тонули всё более развитые этнические группы.

Неподвижное как смерть, неумолимое как смерть, это болото поглощало в своей глубокой темноте самые пылкие и благородные принципы, не претерпевая при этом почти никаких изменений и после редких всплесков активности вновь возвращаясь в прежнее состояние спячки»[297].

По мнению автора, «на Западе славяне могут занимать только подчинённое социальное положение и вряд ли будут играть заметную роль в будущей истории, как не играли её в прошлом, если бы не огромная территория, которую они занимали»[298].

В нацистской Германии труд Гобино провозгласят классическим, и немецкие дети будут знакомиться с ним в рамках школьной программы. Однако на современников «Опыт» не оказал серьёзного влияния. Токвиль, прочитав работу своего товарища, вежливо сообщил ему: «…Я, как прежде, остался враждебным к этим доктринам. Я верю, что они, вероятно, очень ошибочны; я знаю, что они наверняка пагубны….»[299] Менее дипломатичной была оценка Карла Маркса, который назвал Гобино «рыцарем варварства»[300]. Маркс, прямой наследник идей Просвещения, был убеждён, что изменение социальной среды влечёт за собой и перемены в конкретном человеке; возможность подняться на высшие ступени культуры и цивилизации не закрыта ни для кого. Предложенный Гобино фатализм, в котором «дурная кровь» всегда остаётся «дурной», вызвал его резкую отповедь. Для автора «Капитала» равенство людей оставалось высшей ценностью, в то время как его оппонент выступал апостолом их неотменяемого биологического неравенства. В этом принципиальном несогласии заметна глубинная разница истоков коммунизма и нацизма. Идейный конфликт Маркса и Гобино в XIX веке — это война Сталина и Гитлера в веке двадцатом.

Впрочем, были и те, кто отнёсся к писаниям самозваного графа с симпатией, в их числе оказался ещё один знаменитый друг Жозефа Артюра композитор Рихард Вагнер, от которого цепочка расовой теории потянется прямиком к фюреру. Вагнер открыто ненавидел евреев: вплоть до того, что от талантливейшего королевского капельмейстера Генриха Леви — сына раввина — он потребовал креститься перед каждой репетицией и наотрез отказался разговаривать с ним напрямую, предпочтя общение через посредников (одним из которых был сам Людвиг II Баварский). Манифестом антиеврейских взглядов стала статья Вагнера «Еврейство в музыке»[301]. Симпатия гения к труду Гобино объяснялась тем, что он как будто доказывал научные основания антисемитизма.

Большой интерес к опусу Жозефа Артюра вспыхнул в конце XIX — начале XX века, когда мир вступил в первую фазу активной глобализации. Детища прогресса — быстроходные суда, железные дороги и телеграфная связь — окончательно связали воедино большую часть территорий планеты. Это вскоре сделало общим достоянием цивилизованных стран ту мысль, что Земля конечна и её ресурсов не хватит на всех. Немедля обострились намерения великих держав разведать и присвоить любые богатства, которые несут в себе свободные земли, — месторождения золота, алмазов, каучука или, скажем, нефти, когда обнаружилось её гигантское значение. Ещё одним мотивом для захвата стал контроль над новыми транспортными коммуникациями вроде Суэцкого канала — этим, в частности, было обусловлено вторжение Англии в Египет в 1882 году. Таким образом, за последнюю треть XIX века великие государства колонизировали в мире всё, что ещё оставалось свободным до этого момента.

Динамику колониальных захватов стимулировало появление новых игроков на политической шахматной доске. Владычица морей Англия неожиданно для себя обнаружила, что её бывшие колонии в образе США вышли на первое место в мире по промышленному развитию и властвуют над Западным полушарием. В Европе на пятки англичанам наступала молодая и дерзкая Германская империя, которая не только перегнала Альбион по добыче угля и выплавке чугуна и стали, но и строила мощный океанский флот с явным намерением господствовать над морями. На Востоке поднималась загадочная Япония, силы которой были до конца не ясны. После отмены крепостного права в эру модернизации вступала Россия, которая нанесла поражение туркам в 1878 году, освободила Болгарию и запустила скачкообразный процесс распада Османской империи, явно претендуя унаследовать её влияние на Балканах. Получив новые импульсы от капиталистического прогресса, все эти государства стремились изменить миропорядок в свою пользу.

К колониальной политике свои правительства поощряли, а в некоторых случаях и понуждали (через прессу и агентов влияния) юные транснациональные корпорации. Они также были заинтересованы в захвате ресурсов, рынков сбыта и рабочей силы для преумножения капитала. Именно алмазная корпорация «Де Бирс» и её лидер Сесил Родс вовлекли Британскую империю в англо-бурскую войну для захвата золотоносных жил Трансвааля. В других случаях бизнес приходил уже на готовое. Так, знаменитый резинотехнический гигант «Мишлен» приобрёл огромные плантации гевеи во французском Индокитае. На них за бесценок трудились местные жители, которые сохранили о влиянии корпорации такую память, что в 1954 году, во время войны вьетнамцев за независимость, солдаты Хо Ши Мина ругали французских военнопленных не просто оккупантами, но и «слугами Мишлен».

Империализм (и расизм в качестве его инструмента) виделся сильным мира сего как лучшее средство борьбы с внутренней смутой. Тяжёлое положение подталкивало рабочих к стихийным бунтам против властей и борьбе за свои права. Но империализм предлагал действенные лекарства от этой социальной болезни. Аристократы и буржуа узрели возможность умилостивить собственную «чернь» за счёт ограбления заморских дикарей.

Более всего в формировании этой концепции преуспели британцы. Реакцией на лозунги Великой французской революции «Свобода, равенство и братство» в Англии стала философия Эдмунда Бёрка (который, к слову, приютил у себя бежавшего из революционной Франции Огюстена Баррюэля). По словам Ханны Арендт, «не посягая на права привилегированных классов внутри английской нации, Бёрк распространил принцип…. привилегий на весь английский народ, представив англичан как своего рода дворянство среди других наций. Отсюда его презрение к тем, кто претендовал на освобождение как реализацию прав человека, претендовать на которые, по его мнению, подобало только как на права “английского человека”»[302]. Такой подход должен был преодолевать социальные противоречия.

Далее большой вклад в формирование представлений о национальной исключительности англичан внёс викторианский премьер-министр Бенджамин Дизраэли с его максимой «права англичанина для меня выше прав человека». Именно Дизраэли первым в политической риторике осуществил биологизацию ветхозаветных представлений о богоизбранности; по его мнению, Бог избирает тот народ, у которого чистая кровь. Или ещё проще: Бог есть кровь. Дизраэли мечтал о создании расы господ из англичан и призывал искоренить все вредные учения о естественном равенстве людей. Для среднего класса это означало, что отсутствие некоторых привилегий в рамках британского общества будет с лихвой компенсировано привилегиями в мировом масштабе.

Вскоре эта программа стала учитывать и английский рабочий класс. С пугающей откровенностью об этом говорил крупный колониальный деятель Британии Сесил Родс: «Я был вчера в лондонском Ист-Энде (рабочий квартал) и посетил одно собрание безработных. Когда я послушал там дикие речи, которые были сплошным криком: хлеба, хлеба!, я, идя домой и размышляя о виденном, убедился более, чем прежде, в важности империализма. Моя заветная идея есть решение социального вопроса, именно: чтобы спасти сорок миллионов жителей Соединённого Королевства от убийственной гражданской войны, мы, колониальные политики, должны завладеть новыми землями для помещения избытка населения, для приобретения новых областей сбыта товаров, производимых на фабриках и в рудниках. Империя, я всегда говорил это, есть вопрос желудка. Если вы не хотите гражданской войны, вы должны стать империалистами»[303].

В связи с фигурой Родса надо указать на весьма примечательный факт: один из главных британских империалистов состоял в близком знакомстве с первым рейхскомиссаром германской Юго-Западной Африки — Эрнстом Генрихом Герингом, сын которого станет близким сподвижником и официальным преемником Гитлера. Во время допроса на Нюрнбергском процессе Герман Геринг в числе вещей, повлиявших на формирование его натуры, назовёт отношения отца «с двумя английскими государственными деятелями — Сесилом Родсом и старшим Чемберленом[304]»[305]. Эта личная связь лишний раз подчёркивает преемственность двух идеологов и практиков колониальных агрессий.

Между тем новый виток эксплуатации народов, естественно, был сопряжён не только с насилием, моральным унижением и экономическим обманом, но и с прямым геноцидом. Так, с 1865 по 1908 год было уничтожено от трёх миллионов африканцев в Свободном государстве Конго, личном владении бельгийского короля, из которого Леопольд II методично выкачивал каучук и слоновую кость[306]. В указанные годы эта страна представляла собой огромный Освенцим, где всё население принуждали к рабскому труду на плантациях Его Величества, а за невыполнение нормы отрубали кисть руки или ступню, не исключая малолетних детей, — одна из ужасных фотографий запечатлела конголезца, смотрящего на отрезанную конечность своей шестилетней дочери. Это изуверское наказание неминуемо обрекало человека на смерть, поэтому командирам карательных отрядов, ещё по колумбовской традиции, рекомендовалось отсекать руки и жителям бунтующим деревень — из экономии, ведь патроны стоят денег. Огласка всех этих гнусностей вынудила монарха, сказочно разбогатевшего к тому времени, продать страну государству Бельгия, что не слишком изменило колониальные порядки. О душевных муках короля, на счету которого миллионы жертв, нам ничего не известно. Марк Твен, возмущённый вскрывшейся правдой, опубликовал на эту тему горький сатирический «Монолог Леопольда II», в котором приписал венценосному людоеду такие слова: «Как уже не раз бывало, люди опять начнут спрашивать, неужто я надеюсь завоевать и сохранить уважение человечества, если буду по-прежнему посвящать свою жизнь грабежам и убийствам. (Презрительно.) Интересно знать, когда они от меня слышали, что я нуждаюсь в уважении человечества? Не принимают ли они меня за простого смертного? Уж не забыли ли они, что я король?»[307]

Не исключено, что эта сатира не была далека от истинных мыслей бельгийского государя. А уважения Леопольд II, между прочим, и не лишился: cегодня в центре Брюсселя ему стоит памятник как выдающемуся государственному деятелю.

Другим чудовищным примером колониального геноцида на рубеже XIX и XX веков стало истребление войсками германского кайзера племён нама и гереро в Намибии. Бунт аборигенов против немецкого гнёта на алмазных приисках привёл к тому, что экспедиционный корпус, профинансированный «Дойче Банком», частично расстрелял мятежные племена без определения личной вины, а частично загнал намибийцев в пустыню Калахари, где люди тысячами гибли от голода и жажды. Когда канцлер фон Бюлов намекнул Вильгельму II, что подобные действия не соответствуют правилам ведения войны, император красноречиво ответил: «Правилам ведения войны в Африке это соответствует»[308]. Запомним цитату: всего через тридцать с лишним лет Адольф Гитлер скажет своим генералам примерно то же самое, но уже по поводу России.

Очевидно, империалистические державы очень нуждались в расистско-колониальной идеологии с научным фундаментом, которая оправдывала бы такое положение дел. С одной стороны, тут очень пригодились теория Дарвина и новая наука об улучшении наследственных свойств человека как вида — евгеника, основанная кузеном Дарвина Фрэнсисом Гальтоном: постулаты о естественном отборе вульгарно переносились на отношения стран и народов. С другой — на свет божий был извлечён уже изрядно подзабытый труд Жозефа Артюра де Гобино, который привязывал развитие к чистоте и качеству крови, псевдонаучно ранжировал расы и косвенным образом оправдывал деспотизм цивилизаторов.

В этих условиях у Гобино появилась масса последователей. Самый талантливый из них — английский философ Хьюстон Стюарт Чемберлен, которого сами нацисты называли своим духовным отцом.

Чемберлен происходил из известной в Европе семьи, представители которой были знаменитыми офицерами и учёными. Его прадед по матери, сэр Джеймс Холл, учился во французской военной академии вместе с Наполеоном, но славу стяжал не на поле брани — он остался в истории как основатель экспериментальной геологии. Дед, Бэзил Холл (в русской традиции — Галль), прославился как путешественник, побывавший с экспедициями в Корее, Японии, Южной Америке и других уголках земного шара. Он красочно описал свои странствия в популярных многостраничных мемуарах, которые издали в том числе и по-русски[309]. С Россией капитана Холла связывало ещё одно обстоятельство: он тесно общался с русским историком, другом Пушкина Александром Ивановичем Тургеневым. Дочь знаменитого мореплавателя Элиза вышла замуж за морского офицера Уильяма Чемберлена, участника Крымской войны, который дослужился до чина контр-адмирала Королевского флота. Дядя философа — фельдмаршал Невилл Чемберлен — был видным деятелем колониальной Индии и отличился при подавлении сипайского восстания.

Родственник всех этих ярких мужей провёл детство во Франции; его мать умерла рано, и за воспитание её детей взялась тётка Гарриэт, жившая в Версале. Тем не менее «тётя и родственники воспитывали в Хьюстоне ощущение английского превосходства, национального высокомерия, а всё французское (от кухни до красноречия) было в их среде источником для шуток»[310]. В 1870 году Гарриэт и её племянник отправились в Пруссию, и визит их совпал с началом франко-прусской войны, которая произвела на Чемберлена ошеломляющее впечатление. С той поры он буквально влюбился в Германию; именно с ней, а не с формальной родиной будущий философ решил связать будущее.

Кроме того, он был страстным поклонником музыки Вагнера. Это фанатичное увлечение привело его в Байрейт, где работал театр великого немецкого композитора. Англичанин охотно включился в вагнеровское движение, добровольно собирая деньги для знаменитых музыкальных фестивалей, которые проходили в Байрейте ежегодно с 1876 года, и пропагандируя Вагнера в печати. В конце 1880-х годов Чемберлен окончательно вошёл в ближний круг семьи почившего гения, подружившись с его вдовой Козимой. Через несколько лет он развёлся со своей первой женой и заключил брак с дочерью Вагнера Евой. Остаток жизни Хьюстон Стюарт провёл в Байрейте.

На Чемберлена повлияла не только музыка, но и мировоззрение Вагнера. То, что композитор разделял идеи Гобино, направило его новоявленного зятя к изучению расовой теории. В героях вагнеровских опер на сюжеты древнегерманского эпоса философ увидел истинных «господ», способных защитить Культуру от низших рас и морлоков из рабочих кварталов.

Также Чемберлен черпал вдохновение из максим Дизраэли и мыслителя-антидемократа Томаса Карлейля. Теория философа всецело наследовала пуританским установкам «общества, которое исключает». Чистота арийской расы и крови, по мнению этого автора, подвигала человека творить, грязнокровие ввергало в пучину разрушения. Все созидатели мировой истории были объявлены им арийцами; Чемберлен настаивал на том, что к арийцам принадлежал даже Христос. Евреи же в писаниях этого автора выступали расой самой «вредной» (но тоже чистой) крови, которая испокон веков разрушала арийскую культуру. Русских расистский теоретик ненавидел как народ, созданный в результате чудовищного кровосмешения. «Русские — новое воплощение вечной империи Тамерлана», — говорил он[311]. Курьёзным следствием этой ненависти был категорический отказ философа…. от чтения Достоевского.

При этом Чемберлен был не столь пессимистичен, как Гобино. Он видел надежду на спасение арийского или, как он выражался иначе, германского начала в его ограждении от атаки вредной крови. Эту миссию должна была выполнить юная Германская империя, где сохранялись императорская власть (в отличие от европейских демократий) и — пока еще — расовое единство (в отличие от России с её сословной моделью империи).

Вильгельм II весьма почитал нового подданного, который отвечал ему горячей поддержкой. Расизм философа широко использовался в государственной пропаганде Второго рейха. Как верно отмечает современный историк, «для имперской элиты существовала нежелательная возможность того, что социально более низкие слои германского общества, исходя из закона “жизненной борьбы”, предпримут самостоятельные политические действия. Но объявляя субъектом этой борьбы “расу” и определяя нацию по “общности крови”, Чемберлен стремился доказать бесперспективность классовых выступлений: “одинаковая кровь” не пойдёт против самой себя — это было бы противоестественным и к тому же грозило самоуничтожением в схватке с враждебной “расой”»[312]. Естественно, подобные выводы в берлинских коридорах власти пользовались исключительной благосклонностью.

В 1913 году состоялось знакомство Чемберлена с влиятельным политиком Генрихом Классом[313], одним из основателей «Пангерманского союза» — организации немецких националистов, которая в известном смысле была предтечей НСДАП. Совместно Чемберлен и Класс начали выпускать журнал «Обновление Германии», одна из главных тем которого — расовое превосходство немцев. Это издание пришлось по вкусу императору и было дозволено к распространению в армии. Тем временем Чемберлен решительно поддержал вступление рейха в мировую войну и приветствовал успехи немецких войск. На родине философа заклеймили за это предателем и «английским перевёртышем».

Но пока немецкие войска бились с британцами насмерть, в доме Вагнеров наблюдалось полное англо-немецкое согласие. В 1915 году в Байрейте появилась ещё одна уроженка Британских островов — 19-летняя Винифред Уильямс, молодая жена 46-летнего Зигфрида Вагнера. Эта красивая юная особа оказалась расисткой и антисемиткой едва ли не большей, чем сам Чемберлен. В 1923 году пассионарная Винифред познакомилась с радикальным лидером НСДАП Адольфом Гитлером и быстро привязалась к нему. Их тёплые отношения длились много лет: после поражения «пивного путча» Винифред приезжала в тюрьму поддержать друга. Об их близости говорит, например, такая любопытная деталь: Винни дала Гитлеру прозвище Вольф («Волк»), и с тех пор, звоня в Байрейт, лидер нацистов в шутку представлялся капельмейстером Вольфом. Дети Винифред писали «дядюшке Волку» трогательные письма, сам фюрер, вероятно, с оглядкой на то, как звали его в Байройте, позже назвал свою ставку в Восточной Пруссии «Волчьим логовом» (Вольфсшанце). В начале 1930-х, после смерти мужа Винифред, жёлтая пресса намекала на её скорый брак с набирающим популярность правым политиком. Этого не случилось, однако своеобразную верность фюреру Уильямс хранила всю жизнь и защищала его даже в конце 1970-х.

Именно эта женщина убедила престарелого Чемберлена, что не кто иной, как Гитлер, воплотит наяву его фантазии о защите арийцев от наступления низших рас. В 1923 году тяжелобольной, наполовину парализованный философ принял своего наследника незадолго до событий «пивного путча». По легенде, которая сложилась потом, Чемберлен протянул Гитлеру руку для приветствия, но фюрер упал на колени и поцеловал её. Это неправда, однако преемственность идей, которые нацисты бережно заимствовали у «английского перевёртыша», миф отражает абсолютно верно. На следующий день после знакомства мыслитель написал будущему фюреру: «Вам предстоят великие свершения… В одно мгновение Вам удалось перевернуть мне душу. То, что в суровый час испытаний Германия произвела на свет Гитлера, свидетельствует о её жизнеспособности; это же подтверждает исходящее от Вас влияние; ибо эти два явления — личность и влияние — неразделимы…. Да благословит Вас господь!»[314]

Ключевая роль Чемберлена и его предшественника Гобино в том, что они «освятили» расизм авторитетом науки и философской мысли. Эти авторы убеждали, что низшие расы могут угрожать не только копьём или луком, пистолетом или ружьём. Их самое опасное оружие — это их кровь, которая, смешиваясь с более ценной кровью, портит её и приводит к умиранию высшего народа. Для нацистов эти сомнительные рассуждения были научной истиной, и своё государство они выстраивали в соответствии с ней. Принимая закон, лишавший евреев, позже цыган, а впоследствии и славян-остарбайтеров возможности вступать в брак с арийцами, гитлеровцы собирались «защитить» немцев от «расового хаоса», то есть от деградации.

Ростки расового мышления, характерного для Гобино и Чемберлена, пока ещё малозаметные, проявились в ходе русской революции, в среде противников большевизма. Максим Горький в 1918 году с негодованием писал о прокламациях Центрального комитета Союза христианских социалистов, который обращался «ко всем русским гражданам с призывом очистить себя от той скверны иудейской, которой насквозь пропитана наша родина…. Особенно поражена этой скверной наша интеллигенция, наше так называемое образованное общество, воспитанное на иудейской прессе, проповедующей ложные принципы равенства и братства всех народов и племён. Но каждый разумный человек знает, что ни равенства, ни братства нет и не может быть, а следовательно, не может быть и одинакового отношения ко всем людям, ко всем национальностям… Арийская раса — тип положительный как в физическом, так и в нравственном отношении, иудеи — тип отрицательный, стоящий на низшей ступени человеческого развития. Если наша интеллигенция… поймёт это и уразумеет, то отбросит, как старую, негодную ветошь, затрёпанные фразы о равенстве иудеев с нами и о необходимости одинакового отношения как к этим париям человечества, так и к остальным людям»[315].

Не получив особенного распространения на русской почве, идеи Гобино в начале XX века были творчески развиты за океаном, где остро стояла проблема цветного населения и куда массово переезжали мигранты из Европы и Азии, включая евреев. Американский расизм этой эпохи представлен в первую очередь именами Мэдисона Гранта и Лотропа Стоддарта. Первый — востребованный адвокат, друг президента Теодора Рузвельта — всеми силами участвовал в выработке американского расового законодательства; свои воззрения он изложил в работе под названием «Закат великой расы»[316] (1916), основной посыл которой — угроза нордическому человеку от накатывающих волн испорченной крови. Гитлер, пришедший от этой книги в восторг, назвал её «своей библией»[317]. Похожих воззрений придерживался и Стоддарт, член ку-клукс-клана и пропагандист евгеники — именно он обогатил нацистский язык отвратительным словом «недочеловек» (по-английски underman). Под недочеловеком автор термина понимал существо, которое бросает вызов цивилизации — устоявшемуся порядку вещей; не потому, что этот порядок несправедлив, а потому, что в силу своей ограниченности, тупости и расовой неполноценности он не может к нему приспособиться. Согласно Стоддарту, на самом деле «наиболее тяжёлое бремя цивилизации ложится на плечи высшего», но Недочеловек считает своё бремя гораздо тяжелее — «из-за врождённой неспособности». «Сама дисциплина социального порядка угнетает Недочеловека; она мешает и наказывает Его на каждом шагу»[318]. В лице этого публициста идеология неравенства нашла себе красноречивого и плодовитого адепта.

Формируя расовые законы Третьего рейха, сотрудники фюрера обращались к американскому опыту. Этой связи посвящена блестящая работа профессора Джеймса Уитмена «Американская модель Гитлера»[319]. Когда нацистские юристы изучили правовую систему, лишавшую прав чернокожего, они увидели параллели с предстоявшей им работой. «Для них, — пишет Уитмен, — американские “чёрные” были не жестоко угнетёнными и обнищавшими людьми, но угрожающей “чужеродной расой”, которая могла взять верх и нуждалась в укрощении…. Во влиятельной статье Кригера 1934 года[320] объяснялось, что американские правоведы с целью устранить воздействие чёрных разработали тайные юридические уловки, которые лишили темнокожее население политических прав, несмотря на их условно декларированное Конституцией гражданство. В статье подробно рассказывается, как действуют эти уловки, и выражается осторожный оптимизм, что Америка в конечном итоге перейдёт к более открытому, легальному расизму, похожему на тот, что оформляется сейчас в Германии»[321]. По мнению Уитмена, «американское право дало нацистам то, что очень важно для современных юристов. Оно дало им подтверждение, что ветры истории дуют в их паруса. Их Америка была тем, чем назвал её Гитлер: динамичной страной, чьё расовое сознание продиктовало первые шаги к расовой государственной организации, которую Германия должна была осуществить в полной мере»[322].

Эта логика с самого начала была зловещей, скрывавшей в себе зёрна геноцида. Действительно: в каком случае можно мириться с присутствием опасной разрушительной крови в арийском социуме? Очевидно, только тогда, когда эта кровь, во-первых, не может проникнуть в жилы высшей расы и, во-вторых, когда её можно использовать с выгодой для себя и под строгим контролем. Если же носители этой крови бесполезны, более того, начинают мешать и конкурировать, от них следует избавиться. При усилении такой конкуренции, например, в борьбе за землю или ресурсы, геноцид становится практически неизбежным. Любопытно, что Чемберлен арийцам разрешал и его.

«С начала времён и до сегодняшнего дня мы видим, как германцы уничтожают целые племена и народы или убивают медленно, деморализуя, чтобы получить для себя их место… Каждый должен согласиться, что именно там, где они были особенно жестоки, например англосаксы в Англии, германский орден в Пруссии, французы и англичане в Северной Америке, закладывались самые высокие и нравственные основы»[323].

Напутствуя последователей, Чемберлен вновь ссылался на авторитет Аристотеля, утверждавшего неравенство людей. Старинный аргумент Сепульведы, кочуя по трудам десятка посредников, добрался до Гитлера. Таким образом, лидер нацистов прямо наследовал большой европейско-пуританской традиции. Накануне прихода к власти он был убеждён, что история учит лишь одному: люди неравны, и одни народы естественным ходом вещей призваны повелевать другими. А если потребуется, то и уничтожать их.

«Смешанный народ на основе низшей расы»: славяне как объект расовой дискриминации

Проекты поселенческого колониализма, осуществлённые в Новое время, происходили вдали от Старого Света, а их жертвы разительно отличались от колонизаторов цветом кожи. Гитлер — и в этом заключалась его новация — собирался применить опыт предшественников к Восточной Европе и проживающим в ней «белым» народам. Как же вышло, что русские, украинцы, белорусы оказались объектом расовой дискриминации в умонастроениях лидеров Третьего рейха?

Антиславянские взгляды нацистов, представления о Востоке как о потенциальной германской колонии имели многовековую предысторию. Взаимное отчуждение России и Запада уходит корнями во времена Средневековья, когда католическая Европа идентифицировала себя как передовой цивилизованный мир, а все территории вовне — как дикие земли с низшим, варварским населением. Для крестоносцев, наступавших на земли Новгорода и Пскова в XIII веке, местные жители были не просто врагами, но «еретиками». Так, Ливонская рифмованная хроника сообщает нам, что русские «хотели подняться против христианства»[324]; очевидно, что настоящими христианами её автор признавал только католиков. Немецкий хронист Герман Вартберг рассказывает, как в начале XIII века Магистр божьего рыцарства разрушил и уничтожил пограничные города на Двине — Кокенгузен (Куконос в русских летописях) и Герцеке (предположительно Городище), в которых «тогда жили еретики (русские)»[325].

Татаро-монгольское нашествие на несколько веков практически скрыло русских из поля зрения Европы. С середины XIII по начало XVI века представления о народах, живущих к востоку от Польши и Литвы, подпитывались в основном смутными страхами перед диким азиатским кочевником. Эти страхи европейцы подспудно переносили и на саму Русь, которая находилась под контролем Монгольской империи. После её распада контакты Европы с русскими землями возобновились, а представления европейцев о соседях стали более конкретными благодаря изобретению печатного станка. Наступил короткий период надежд Ватикана на то, что Московия сама добровольно примет католическую веру и западноевропейское политическое влияние.

Тогда, в XVI веке, Европу разрывали религиозные войны. Целые страны уходили из-под власти папы, принимая учение Лютера и его последователей. В этих условиях приобретение многочисленной паствы «московитов» весьма укрепило бы пошатнувшиеся позиции Святого престола. Играло свою роль и то, что Русь была заново открыта для Европы в одно время с Америкой. По этому поводу крупный исследователь проблемы Александр Филюшкин делает очень важное для нашей темы замечание:

«Германский мир не принимал участия в открытии Нового Света, и поэтому проникновение на восток стало для Священной Римской империи её колониальной задачей и перспективой, а Московия — её Новым Светом»[326].

В первой половине XVI века описания европейцами Руси, по наблюдению историка, весьма напоминают контакты конкистадоров с индейцами: «Авторы с восторгом пишут об обмене простодушными русскими на обычный железный топор стольких соболиных шкурок, сколько пролезет в отверстие, на которое насаживается топорище»[327].

Однако вскоре эта относительно миролюбивая тональность радикально изменилась. Василий III намекал папским легатам на возможность унии православия с католицизмом, предполагая получить поддержку в борьбе с Польшей и Литвой. Однако ни понтифик, ни император не спешили помогать великому князю московскому. Поэтому политического смысла вливаться в «семью европейских монархов» на Руси не увидели. Сын Василия Иван Грозный сделал окончательный выбор в пользу собственного имперского проекта, провозгласив Русское царство, то есть свою империю, альтернативную империи Запада. Принятие Иваном IV титула царя (то есть кесаря) в 1547 году стало точкой разрыва Московской Руси с Европой.

После этого умеренная благожелательность Запада быстро сменилась демонизацией. Уже первая война Русского царства с частью Европы — Ливонская — рассматривалась как война цивилизаций. В ходе её расцвели теории о принадлежности русских к разрушительному дьявольскому этносу, во всём уступающему европейцам, кроме жестокости и садизма. Европейские писатели вроде поляка Станислава Сарницкого[328] рассказывали, что московиты — это не что иное, как библейский народ Мосох, который, согласно предсказаниям пророка Иезекииля, принесёт неисчислимые бедствия, прежде чем будет уничтожен гневом Господа[329]. Ветхозаветный Мосох должен был прийти с севера из земли Магога, чтобы разрушить Иерусалим и погубить Израиль. В реалиях XVI века под Израилем понимался весь христианский мир, в первую очередь Европа, и жителям Кракова, Праги и Нюрнберга казалось, что на их глазах сбываются зловещие пророчества Святого Писания.

Атмосферу ужаса в Европе поддерживали «летучие листки» вроде «Письма ужасного и страшного врага-московита Королю Польскому». В нём московский князь, угрожающий благочестивому польскому монарху, назван фантастическим именем Нефталинио. По мнению учёных, это была аллюзия на библейских нефилимов — гигантских монстров, врагов богоизбранного народа. В сочинении протестантского пастора Пауля Одерборна[330] Иван Грозный представал маньяком, который отрезает уши, губы и нос тем, кто проиграл ему в шахматы. По словам историка, «здесь содержатся довольно рискованные аллюзии: образ отрезанных губ, носов и ушей тесно связан с эсхатологическими пророчествами пророка Иезекииля. Отсюда и до отождествления Ивана IV с Антихристом было недалеко»[331].

Наряду с сатанизацией России в Европе раскручивался мотив её азиатизации. Не оправдавшая надежд Европы Русь всё более и более отождествлялась с Татарией. Этому немало способствовало участие этнических татар в составе русских войск, пришедших в Ливонию. На одном из этапов войны бывший казанский царь Шигалей (Шах-Али) вообще был царским главнокомандующим. Видя мусульман в рядах московской армии, Европа испытывала культурный шок. Пропагандисты тут же использовали возможность увязать противника с привычным образом христианского врага — турками. В «летучих листках» воины Ивана Грозного часто изображались в турецкой одежде и с турецкими кривыми саблями, а сам царь — в платье турецкого султана[332]. Эти обстоятельства повлияли на появление живучего европейского мифа о русских как об азиатах.

Присутствие автохтонных народов в московской армии подводит нас к разговору о русской колониальной модели, которая представляла собой противоположность модели англосаксов. Русская модель была полностью феодальной. Царство формировалось как империя, куда новые народы входили с тем же сословным положением, что они имели до присоединения. Государи сразу признавали автохтонов своими подданными и делегировали им те же права и обязанности, что и всем прочим. На их земли распространялась та же система административно-территориального управления, что и на старые великорусские области. При этом русская модель законодательно сохраняла за туземным народом ту землю, которую он уже занимал на момент инкорпорации в Русь. По закону русские колонисты могли селиться только на свободных территориях.

О значении этого шага Москвы пишет современная исследовательница:

«Право коренных этносов Сибири на землю является одной из важных особенностей русской колонизации, выделяющей её из всех европейских колонизаций Нового времени. Впервые оно было зафиксировано в основном правовом документе Московского государства — Соборном уложении 1649 г. Этот свод включал несколько статей, относящихся к ясачному населению всех регионов, входящих в состав государства, и распространял их действие на будущие земли. Так, в XVI главе Уложения “О поместных землях” (ст. 43) было записано, что под страхом “от государя быть в опале” русским запрещалось покупать, менять, закладывать, сдавать в наём какие-либо земли, принадлежащие ясачным, то есть подданным государства»[333].

Интересно, что Соборное уложение 1649 года разрешило автохтонам приносить присягу царю по тем обычаям, которые были приняты у них в народе. Браки с жителями новоприобретённых территорий поощрялись, вскоре они стали рядовым делом и не могли считаться предосудительными. Потомки туземной знати легко вошли в элиту Русского царства, а потом и Российской империи. Так, тунгусские правители стали русскими князьями Гантимуровыми, калмыцкие — дворянскими родами Калмыковых и Дундуковых, от татарских мурз произошли Державины, Карамзины, Урусовы, Ростопчины, Аракчеевы. Представители этих фамилией часто не оставались на землях предков, а, в отличие от латиноамериканских метисов, делали блестящую карьеру в имперских столицах — Москве и Петербурге.

Российской культуре в целом оказался чужд колониальный расизм: c коренными народами могли воевать подчас жестоко и кроваво, но их никогда не считали животными.

Показательны в этом смысле известные строки А.С. Пушкина:

Слух обо мне пройдёт по всей Руси великой,

И назовёт меня всяк сущий в ней язык,

И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой

Тунгус, и друг степей калмык[334].

Крупнейший национальный поэт первой половины XIX века не считает cвоё творчество предназначенным для «расы господ», оно для всех. Очень характерным словом здесь выступает малозаметное «ныне» относительно «дикого тунгуса». Оно означает, что тунгус дик только сейчас, но надлежащие просвещение и образование сделают его таким же культурным, как и представители других этносов. Это вытекало из поддержанной православием установки русской культуры, что каждый может изменить свою жизнь: пути совершенствования и спасения не закрыты ни для кого. Между тем отношение современных Пушкину англичан к аборигенам Австралии не оставляло им шанса когда-либо перестать быть «обезьянами». В этом видится кардинальная разница двух мировоззрений.

Этническое смешение европейцев с туземцами не могло быть адекватно понято и принято в Европе, особенно в той её части, что испытала сильное влияние кальвинизма. Европейцев ужасал факт мирного и равноправного общежития славян с народами Азии. Особенно очевидно это становилось в ходе европейских войн с участием России. Присутствие в рядах армии Александра I башкирских полков, которые сражались в своей национальной одежде и были вооружены луками, шокировало Наполеона. Отступая, французская армия рассказывала, что по её пятам идут дикие азиаты, которые питаются человеческой плотью и, как отмечал генерал А.Н. Раевский, «особенно охочи до детей». «Правда, что одежда и вид башкирцев, которые в сие время входили в город, — продолжал Раевский, — поразили немцев. Но вскоре невинное простосердечие сих “людоедов” совершенно рассеяло всякое сомнение»[335].

Важным элементом принижения русских как народа на Западе стала «норманнская теория» об основании российской государственности. Астольф де Кюстин, автор скандальной книги «Россия в 1839 году», пересказал её устами некоего русского князя-либерала:

«За много столетий до вторжения монголов скандинавы послали к славянам, в ту пору ведшим совсем дикое существование, своих вождей, которые стали княжить в Новгороде Великом и Киеве под именем варягов; эти чужеземные герои, явившиеся в сопровождении немногочисленного войска, стали первыми русскими князьями, а к их спутникам восходят древнейшие дворянские роды России. Варяги, принимаемые за некиих полубогов, приобщили русских кочевников (! — Е.Я.) к цивилизации»[336].

Эта вульгарная интерпретация отрывка из «Повести временных лет», в котором нет ни слова о «дикости» и «полубогах», не говоря уже о славянских «кочевниках», стала для европейцев основной и часто домысливалась как доказательство склонности славян к подчинению и отсутствия у них государственных талантов. Последние тезисы были весьма популярны в XIX веке, когда континент одна за другой взрывали буржуазные революции. В России же ничего подобного не происходило; держава Николая I, наоборот, стремилась к роли «жандарма Европы», подавляющего любые выступления против монархической власти. Апогеем этой политики стал 1848 год, когда русские войска разгромили мадьярское восстание против Габсбургов и насильно сохранили Венгрию в составе Австрийской империи. С воцарением Александра II Россия перестала поддерживать обветшалые европейские троны и занялась наконец собой. Но несмотря на буржуазные реформы Царя-Освободителя, она вплоть до 1905 года оставалась самодержавной монархией, не получившей даже самого ограниченного парламента. Часть европейских интеллектуалов связывали это с тем, что великороссы отличаются от остальных европейцев в расовом смысле. Так, Гобино, которого мы цитировали выше, уверял: в русских славянская кровь обильно смешана с финской; именно это, мол, делает их покорными и пассивными, неспособными к революционному и социальному творчеству.

Более того, постулаты о расовой второсортности русских использовались и как инструмент отторжения от России спорных территорий. В середине XIX века живший в Париже польский эмигрант Франциск (Франтишек) Духинский приписал русским происхождение от туранского племени с территории древней Персии, в то время как поляки, а также литвины и малороссы были причислены им к ариям. Туранцы, по Духинскому, исторически склонны к подчинению и аморфности, а арии деятельны и созидательны. Автор этой теории преследовал цель убедить европейские державы прийти на помощь полякам и восстановить Польшу в границах 1772 года (то есть с большей частью Малой и Белой Руси в её составе). Это, по словам Духинского, будет исторически справедливо и политически дальновидно, ведь возрождённая Речь Посполитая станет форпостом на пути русско-азиатского деспотизма[337]. Такая любительская этнография вызвала жёсткую отповедь русского историка Николая Костомарова, но в Европе нашла своих почитателей[338].

Заявления о том, что русские якобы кровью своей приговорены к отсталости и варварству, особенно оскорбляли русских революционеров. Они, посвятившие жизнь борьбе с самодержавием и верившие в прогресс, скорбевшие о бедственном положении своего народа и протянувшие руку демократам других стран, не всегда оказывались поняты и приняты в этом кругу.

Когда после подавления польского восстания 1863 года на Россию обрушился шквал расовых обвинений, издатель «Колокола» Александр Герцен ответил на них весьма эмоционально. Обращаясь к европейской публике, один из главных рупоров русской оппозиции настаивал на том, что демократическое движение на его родине растёт и ширится — оно «не приостановлено. Это факт чрезвычайно важный, и мы требуем лишь расследования, чтоб установить нашу ошибку или же признать нашу правоту. Вместо этого испускают вопли, исполненные тревоги и ожесточения, изобретают этнографические оскорбления, осыпают Россию ударами фальшивой филологии». Отвечая на эти «этнографические оскорбления», Герцен с достоинством говорил: «Мы выше зоологической щепетильности и весьма безразличны к расовой чистоте; это нисколько не мешает нам быть вполне славянами. Мы довольны тем, что в наших жилах течёт финская и монгольская кровь; это ставит нас в родственные, братские отношения с теми расами-париями, о которых человеколюбивая демократия Европы не может упомянуть без презрения и оскорблений. Нам не приходится также жаловаться на туранский элемент… Мы не краснеем от того, что происходим из Азии, и не имеем ни малейшей необходимости присоединяться к кому бы то ни было справа или слева. Ни в ком мы не нуждаемся, мы — часть света между Америкой и Европой, и этого для нас достаточно»[339]. В традиции русской революционной демократии иерархия рас и национальные оскорбления считались величайшей гнусностью.

Однако линия, заданная Гобино и Духинским, находила своих продолжателей.

Один из проповедников американской исключительности философ Джон Уильям Берджесс писал в 1890 году о расовой «неполитичности» славянства: «Я помню, что около восьми лет назад выдающийся профессор Московского университета, один из лучших юристов и публицистов славянской расы в России, сказал мне: он ожидает, что русская революция станет свершившимся фактом до его возвращения в Москву, которое должно было произойти примерно через шесть месяцев со дня этого разговора. Время показало, что он жестоко ошибался, и его ошибка заключалась в предположении, что императорское правительство казалось столь же неестественным и тираническим для массы русских подданных, как и для него самого»[340]. Этот факт Берджесс связывал не с запоздалым развитием капитализма в России, не с отсутствием образования у русских крестьян и насильственным удержанием их под колпаком религиозной пропаганды — он объяснял это фактом расовой ограниченности великороссов.

Ещё один американец, наставник нацистов Лотрап Стоддарт, уже в XX веке заявлял: «Встаёт вопрос о русской народной природе. Русский народ состоит в основном из примитивных расовых групп, некоторые из которых (особенно татары и другие азиатские кочевые элементы) являются явно “дикими” племенами, которые всегда проявляли инстинктивную враждебность к цивилизации. Русская история показывает серию вулканических извержений врожденного варварства… Не случайно русские были первыми во всех крайних формах революционных волнений: не случайно “нигилизм” был исконно русским изобретением; Бакунин — гением анархизма, а Ленин — мозгом международного большевизма»[341]. По Стоддарту, большевизм — религия современного недочеловека — восторжествовал в России именно по причине расовой неполноценности её народа.

Кстати, другие славянские народы также не избежали обвинений в низкой одарённости, обусловленной расово. О ней якобы свидетельствовал тот факт, что никто из славянской семьи, кроме русских, которыми, по мнению расистов, руководили германцы, не создал или не сохранил свою государственность до середины XIX века. Интересно, что после того, как Болгария, Черногория и особенно Сербия обрели независимость, германский мир захлестнула волна славянофобии: в балканских славянах под покровительством русского царя немецко-австрийские элиты неожиданно увидели политических конкурентов. Старое пренебрежение слилось с новой ненавистью. В первые дни Великой войны кайзер Вильгельм II сказал одному из приближённых: «Я ненавижу славян. Я знаю, что это грешно, но ничего не могу с собой поделать»[342].

Другим проявлением дикарской сущности русского народа считалась его низкая образованность и культура. Мало внимания обращалось на то, что в XVIII–XIX веках эпизодический синтез просвещения с русской народной натурой давал результаты мирового значения; в конце концов именно сын холмогорского помора Михаил Ломоносов открыл существование атмосферы у планеты Венера и впервые получил в лабораторных условиях замерзшую ртуть, доказав, что это металл; бывший крепостной графа Строганова Андрей Воронихин построил один из самых величественных соборов Петербурга — Казанский; крепостной графа Шереметьева Даниил Бокарёв разработал технологию добычи масла из подсолнечника и тем самым произвёл революцию в кулинарии. Тем не менее основная масса населения действительно не могла раскрыть свои таланты, так как была лишена возможности полноценно учиться. К 1917 году Россия оставалась единственной европейской страной, в которой не было законодательно введено всеобщее бесплатное начальное образование. Николай II планировал такую реформу с 1906 года, однако её проекты утонули в бюрократическом болоте.

В этих условиях часть отечественных элит западнического толка воспринимала непросвещённое русское крестьянство как другой народ. Не зная колониального расизма, она открыто исповедовала расизм социальный, ненависть высших слоёв общества к низшим. Красноречиво об этом писал Лев Толстой:

«Зачем скрывать то, что мы все знаем, что между нами, господами, и мужиками лежит пропасть? Есть господа и мужики, чёрный народ. Одни уважаемы, другие презираемы, и между теми и другими нет соединения. Господа никогда не женятся на мужичках, не выдают за мужиков своих дочерей, господа не общаются как знакомые с мужиками, не едят вместе, не сидят даже рядом; господа говорят рабочим ты, рабочие говорят господам вы. Одних пускают в чистые места и вперёд в соборы, других не пускают и толкают в шею; одних секут, других не секут.

Это две различные касты. Хотя переход из одной в другую и возможен, но до тех пор, пока переход не совершился, разделение существует самое резкое, и между господином и мужиком такая же пропасть, как между кшетрием и парием.

Вольтер говорил, что если бы возможно было, пожав шишечку в Париже, этим пожатием убить мандарина в Китае, то редкий парижанин лишил бы себя этого удовольствия.

Отчего же не говорить правду? Если бы, пожавши пуговку в Москве или Петербурге, этим пожатием можно было бы убить мужика в Царевококшайском уезде и никто бы не узнал про это, я думаю, что нашлось бы мало людей из нашего сословия, которые воздержались бы от пожатия пуговки, если б это могло им доставить хоть малейшее удовольствие.

И это не предположение только. Подтверждением этого служит вся русская жизнь, всё то, что не переставая происходит по всей России»[343].

Если уж собственные элитарии так мало ценили жизнь русского крестьянства, нет ничего удивительного, что подобные оценки стали общим местом на Западе. Но там они были ещё радикальнее: иностранцы отказывали русским не только в культуре, но и в элементарной смекалке, а иногда и в наличии души. Русских откровенно считали не равными, менее ценными. Французский посол в России Морис Палеолог в разгар Первой мировой предельно цинично написал о становом хребте русской армии:

«По культурности и развитию французы и русские стоят не на одном уровне. Россия одна из самых отсталых стран на свете. Сравните с этой невежественной и бессознательной массой нашу армию: все наши солдаты с образованием; в первых рядах бьются молодые силы, проявившие себя в искусстве, в науке, люди талантливые и утончённые; это сливки и цвет человечества…. С этой точки зрения наши потери будут чувствительнее русских потерь»[344].

Здесь мы видим расизм в чистом виде, причём, что особенно не красит Палеолога, — расизм по отношению к верному и самоотверженному союзнику. С тем же столкнулся и русский военный агент во Франции полковник граф А.А. Игнатьев, когда в 1916 году по просьбе Парижа на Западный фронт прибыл русский экспедиционный корпус. Инспектировать царских солдат приехал генерал Петэн, будущий глава прогитлеровского правительства в Виши. Встречу с ним Игнатьев описал в своих мемуарах:

«…Петэн подозвал одного из встреченных нами солдат и предложил мне приказать ему зарядить и разрядить ружье. Из дальнейших вопросов стало ясно, что Петэн принимал нас за дикарей, обнаруживая то, что сделало его впоследствии единомышленником нацизма»[345].

Ещё более расиcтские установки во время Первой мировой войны были выражены в стане противника — кайзеровской Германии. Антирусские настроения пышным цветом расцветали в шовинистической немецкой среде. Немецкий школьный учебник 1908 года внушал будущим солдатам: «Русские — это полуазиатские племена. Их дух не является самостоятельным, чувство справедливости и реальности заменены слепой верой, им не хватает страсти к исследованиям. Раболепие, продажность и нечистоплотность — это чисто азиатские черты характера»[346]. В первые дни войны в Германии появились сатирические открытки, на которых Вильгельм II говорил своему родственнику Николаю II: «Кузенчик, в твоей стране чудовищное свинство. Мы идём, чтобы вас окультурить и наконец-то хорошенько продезинфицировать»[347]. Как справедливо отмечают Д. Жуков и И. Ковтун, «через обвинение русских в нежелании навести порядок в собственном государстве многие авторы внушали мысль о высшем предназначении германской нации для России, о колониальной миссии, несущей кардинальные преобразования»[348].

Таков был багаж представлений о России, которым воспользовался Гитлер, планируя нападение на СССР. Еретики, азиаты, рабы, дикари — весь этот набор уничижительных характеристик русских оказался востребован пропагандой Третьего рейха, а приятие межэтнических браков в российской культурной традиции стало обвинением России в русле расовых теорий. Если раньше Европа объясняла изъяны русских отступлением от истинной веры, схизмой, то начиная с середины XIX века идеологемы Гобино, развитые Чемберленом, Розенбергом и Гитлером, поставили русских на низкие ступени иерархии народов из-за их смешанной, разнордизированной крови. Все недостатки России были объяснены биологически, что в кальвинистском духе закрывало для неё возможность «исправиться» и «спастись».

Национал-социализм и коммунизм, безусловно, воспринимали друг друга как смертельные враги. Вторгаясь в СССР, Гитлер хотел разгрома большевиков. Но логика борьбы за жизненное пространство неизбежно приводила Германию и к конфликту с тем народом, который занимал вожделенные для нацистов земли, вне зависимости от политических пристрастий этого народа. Поэтому, будучи войной с коммунизмом, война с самого начала была и войной против России, Украины, Белоруссии, других республик Советского Союза, против русского, украинского, белорусского и других советских народов, что бы в отдельных случаях ни говорила по этому поводу гитлеровская пропаганда.

Внимательный анализ мышления нацистских лидеров и пропаганды, направленной против СССР, показывает, что расовые и идеологические вопросы были тесно связаны в идеологии рейха. Собственно, эту связь Гитлер сформулировал ещё в библии нацизма — «Майн кампф». Проследим за ходом его рассуждений. Обосновывая план захвата территорий на Востоке («сама судьба указывает нам перстом»), он пишет о дикой большевистской идеологии, которая установилась в России:

«Выдав Россию в руки большевизма, судьба лишила русский народ той интеллигенции, на которой до сих пор держалось её государственное существование и которая одна только служила залогом известной прочности государства»[349].

Но тут же будущий фюрер обосновывает и расовую неполноценность русских:

«Не государственные дарования славянства дали силу и крепость русскому государству. Всем этим Россия обязана была германским элементам — превосходнейший пример той громадной государственной роли, которую способны играть германские элементы, действуя внутри более низкой расы»[350].

Итак, русские — низшая по сравнению с германцами раса, которой внушена чудовищная идеология. А кто же её внушил?

«В течение столетий Россия жила за счёт именно германского ядра в её высших слоях населения. Теперь это ядро истреблено полностью и до конца. Место германцев заняли евреи. Но как русские не могут своими собственными силами скинуть ярмо евреев, так и одни евреи не в силах надолго держать в своём подчинении это громадное государство»[351].

Перед нами стройная идеологическая система. Евреи создали античеловеческую идеологию — большевизм — и распространили её на низшую расу — русских (славян). Но освобождение России от евреев-большевиков ничуть не возвышало бы самих русских. Они как нация, согласно мысли фюрера, по-прежнему были бы не способны создать стабильное государство без руководства со стороны «германского элемента». И потому должны были в лучшем случае стать его рабами. В сентябре 1941 года, преждевременно радуясь успехам на Восточном фронте, Гитлер обогатил свою концепцию таким образом: «Славяне — это семейство кроликов. Если класс хозяев их не будет подталкивать, они никогда не смогут подняться выше уровня кроличьего семейства»[352].

Другие известные нам суждения фюрера о славянах не менее уничижительны. В сентябре 1942 года Гитлер заявил, что «украинцы так же ленивы, неорганизованны и нигилистическо-азиатски настроены, как великороссы… Граница между Европой и Азией проходит не на Урале, а там, где кончаются поселения племён германского толка и начинается славянство. Наша задача — максимально отодвинуть эту границу на восток и если надо — то за Урал. Таков извечный закон силы, согласно которому Германии самой историей даровано право подчинять малоценные народности, господствовать над ними и силой побуждать их к полезному труду»[353].

В разгар Сталинградской битвы фюрер вернулся к зоологической теме и сравнил русских уже не с кроликами, а с лошадьми — сравнение оказалось в пользу последних. Запретив армии Паулюса самостоятельный прорыв из советского окружения, он обосновал своё решение тем, что иначе придётся бросить артиллерию, ведь кони, на тяге которых находились орудия, ослабели от голода. И прибавил: если бы на месте лошадей были русские, они бы съели друг друга, но лошади конину есть не будут[354].

Любопытно, что успехи СССР в войне с Германией никак не меняли воззрений наци № 1 на русских. По мнению фюрера, победы Красной армии были порождением воли и энергии одного только Сталина. «На этом примере снова видно, какое значение может иметь один человек для целой нации, — говорил он Иоахиму фон Риббентропу. — Любой другой народ после сокрушительных ударов, полученных в 1941–1942 гг., вне всякого сомнения, оказался бы сломленным. Если с Россией этого не случилось, то своей победой русский народ обязан только железной твёрдости этого человека, несгибаемая воля и героизм которого призвали и привели народ к продолжению сопротивления»[355].

Правда, в литературе и блогосфере часто встречается суждение, что ещё в «Майн кампф» Гитлер будто бы назвал русских «великим народом». Это мнение нашло, например, отражение в книге писателя Станислава Куняева «Поэзия. Судьба. Россия», где он процитировал попавшее ему в руки русское издание «Моей борьбы» в разговоре с женой.

«…Кстати, смотри-ка: Гитлер называет русских “великим народом”.

— Где? Не может быть! — оживилась Галя.

— Ну вот, читай здесь, где он размышляет о том, что случается с народами, власть над которыми захватывают евреи:

“Самым страшным примером в этом отношении является Россия, где евреи в своей фанатической дикости погубили 30 миллионов человек, безжалостно перерезав одних и подвергнув бесчеловечным мукам голода других, — и всё это только для того, чтобы обеспечить диктатуру над великим народом за небольшой кучкой еврейских литераторов и биржевых бандитов”»[356].

И действительно, если мы возьмём в руки книгу 1992 года издательства «Т-Око», то в главе «Народ и раса» увидим именно такой абзац. Гитлеровская цитата о «великом народе» разошлась по интернету и особенно популярна на ультраправых сайтах. Тем не менее у пытливого исследователя она просто обязана вызвать интерес — из-за вопиющего контраста с другими суждениями лидера нацистов, как мы видели, крайне уничижительных. Это противоречие легко устранить, обратившись к оригиналу на немецком:

Das furchtbarste Beispiel dieser Art bildet Rußland, woer an dreißig Millionen Menschen in wahrhaft fanatischer Wildheit teilweise unter unmenschlichen Qualen tötete oder verhungern ließ, um einem Haufen jüdischer Literaten und Börsenbanditen die Herrschaft über ein großes Volk zu sichern[357].

Сочетание großes Volk, которое в издании «Т-Око» переведено как «великий народ», правильно перевести с другим значением große — «большой, огромный, колоссальный». В данном случае это слово является частью антитезы со словом Haufen («кучка»): называя русский народ große, Гитлер имеет в виду не его выдающиеся деяния, которых он в том же тексте за славянами не признал, а всего лишь численность. Адекватный перевод слов фюрера таков: «…и всё это только для того, чтобы обеспечить диктатуру над огромным народом за кучкой еврейских литераторов и биржевых бандитов».

Правомерным является также вопрос, почему, если Гитлер питал к славянам такое фанатичное презрение, он вступил в союз с тремя славянскими государствами — Болгарией, Словакией и Хорватией? Фюрер сам разъяснял это Мартину Борману 12 мая 1942 года. Он ставил под сомнение принадлежность болгар и вообще всех «так называемых южных славян» к славянству. Гитлер считал, что это миф, порождённый царской Россией в экспансионистских целях, и полагал, что на самом деле они… тюрки[358]. Между тем, хорватский пронацистский лидер Анте Павелич провозглашал свой народ потомками готов, то есть германцев[359]. У Гитлера это не вызывало принципиальных возражений. Фюрер утверждал, что «с расовой точки зрения онемечивание хорватов можно было бы только приветствовать». Но потом прибавлял, что ассимиляция хорватов «совершенно неприемлема по политическим мотивам»[360]. Исходя из этого, мы можем сделать вывод, что большая политика при необходимости превалировала над расовыми соображениями нацистов. Самым крупным компромиссом такого рода был пакт Молотова — Риббентропа, ведь, с точки зрения Гитлера, это был ни больше ни меньше договор с евреями[361].

Один из видных соратников Гитлера Альфред Розенберг, будущий рейхсминистр восточных оккупированных территорий, в своей книге «Миф XX века» посвятил немало страниц испорченной крови русских[362]. Хотя глава рейха и аттестовал «Миф» «как малопонятный бред, написанный самоуверенным прибалтом», а старые нацисты его попросту не осилили, тем не менее к 1944 году совокупный тираж этого сочинения достиг миллиона экземпляров — в кругах нацистской молодежи оно считалось неофициальным учебником по идеологии.

«Однажды Россию основали викинги и придали жизни государственные формы, позволяющие развиваться культуре. Роль вымирающей крови викингов взяли на себя немецкие ганзейские города, западные выходцы в Россию; во времена, начиная с Петра Великого, немецкие балтийцы, к началу XX века также сильно германизированные балтийские народы. Однако под несущим цивилизацию верхним слоем в России постоянно дремала… неугомонная воля к уничтожению всех форм жизни, которые воспринимались как преграды. Смешанная с монгольской кровь вскипала при всех потрясениях русской жизни, даже будучи сильно разбавленной, и увлекала людей на поступки, которые отдельному человеку кажутся непонятными. Такие внезапные и резкие изменения нравственных и общественных моментов, которые постоянно повторяются в русской жизни и в русской литературе (от Чаадаева до Достоевского и Горького), являются признаками того, что враждебные потоки крови сражаются между собой и что эта борьба закончится не раньше, чем сила одной крови победит другую»[363].

Продемонстрировать «разнордизацию» русских интеллектуал Розенберг взялся на примере произведений Достоевского, герои которого, по его словам, выражают типичные для этого народа «признаки уродства души»: «Эта испорченная кровь создала себе в качестве высшей ценности стремление к страданию, покорность, “любовь ко всем людям” и стала враждебной природе….».

«Миф» учил, что идея вселенской любви и всепрощения возникла у Достоевского как способ преодоления… национальной ущербности. Русский, по мнению нацистского теоретика, «единственный в мире, кто не внёс ни одной идеи в множество человеческих идей, и всё, что он получил от прогресса, было им искажено. Русский хоть и движется, но по кривой линии, которая не ведёт к цели, и он подобен маленькому ребёнку, который не умеет думать правильно»[364]. Якобы остро переживая это, Достоевский выдвинул мысль о «страдающем терпеливом человеколюбии» как истинном христианстве, которое должно не просто стать вкладом русских в общемировую культуру, но и вообще спасти запутавшуюся западную цивилизацию. Оценивая взгляды писателя, Розенберг высокомерно прибег к изложению истории из дневника самого Фёдора Михайловича о том, как несколько русских ехали в поезде со знаменитым химиком Юстусом фон Либигом, не зная личности своего спутника. Один из пассажиров вдруг заговорил о химии — красочно, но совершенно по-дилетантски. Однако когда оратор сошёл с поезда, все остальные русские остались уверены в правоте шарлатана. Именно таким шарлатаном автор «Мифа» выставил великого писателя: «Сегодня ясно, что отчаянная попытка Достоевского в познании души человека аналогична поведению русского, которое он противопоставил Юстасу фон Либигу; сломанной, лишённой личности души, которая берёт на себя смелость наставлять мир на путь истинный»[365].

События 1917 года трактовались Розенбергом как поражение «культурной» нордической крови, которая «поступала» в Россию из Европы и прибалтийских провинций империи — от немцев этого края и сильно германизированных эстонцев, литовцев и латышей. Очевидно, рассуждая так, автор имел в виду, в частности, себя, поскольку сам был уроженцем Ревеля и какое-то время студентом факультета архитектуры Рижского университета, а окончил он Московское высшее техническое училище, позже получившее имя Н.Э. Баумана, — знаменитую «Бауманку». Восторжествовала же в русских монгольская кровь, привнесённая ордами Батыя и воплощённая в «калмыко-татарине» Ленине. Причиной трагедии было именно то «уродство русской души», которое воспевал Достоевский:

«…. Получился эпилептический припадок, проведённый в политическом плане с энергией умалишённого. Смердяков управляет Россией. Русский эксперимент закончился как всегда: большевизм у власти мог оказаться в качестве следствия только внутри народного тела, больного в расовом и душевном плане, которое не могло решиться на честь, а только на бескровную “любовь”»[366].

Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, в отличие от Розенберга, не стремился глубоко анализировать русскую литературу. Его взгляды на славян были простыми и чеканными: «Смешанный народ на основе низшей расы с каплями нашей крови, не способный к поддержанию порядка и к самоуправлению»[367]. Выступая в Штеттине перед боевой группой СС «Норд» 19 июля 1941 года, глава «Чёрного ордена» говорил:

«Это война идеологий и борьба рас. На одной стороне стоит национал-социализм: идеология, основанная на ценностях нашей германской, нордической крови. Стоит мир, каким мы его хотим видеть: прекрасный, упорядоченный, справедливый в социальном отношении, мир, который, может быть, ещё страдает некоторыми недостатками, но в целом счастливый, прекрасный мир, наполненный культурой, каким как раз и является Германия. На другой стороне стоит 180-миллионный народ, смесь рас и народов, чьи имена непроизносимы и чья физическая сущность такова, что единственное, что с ними можно сделать, — это расстреливать без всякой жалости и милосердия… Этих людей объединили евреи одной религией, одной идеологией, именуемой большевизмом, с задачей… сокрушить Германию и весь мир»[368].

По сути, и Гиммлер вслед за Розенбергом излагал своими словами мысль о зависимости идеологии от исповедующей её расы («крови»), только теперь, когда войска вермахта уже наступали по территории противника, к ней прибавился призыв без разбора убивать представителей неполноценного 180-миллионного народа. Безразличие к жизни славян Гиммлер декларировал и два года спустя: «Что случится с русским или чехом, меня нисколько не интересует…. Живут ли другие народы в благоденствии или они издыхают от голода, интересует меня лишь в той мере, в какой они нужны как рабы для нашей культуры…. Погибнут или нет от изнурения при рытье противотанкового рва 10 000 русских баб, интересует меня лишь в том отношении, готов ли для Германии противотанковый ров»[369].

Рейхскомиссар Украины Эрих Кох 5 марта 1943 года в Киеве внушал соратникам по партии: «Я смогу выдавить из этой страны всё до последней капли. Население должно работать, работать и ещё раз работать…. Мы господствующий народ, а это означает, что самый примитивный в расовом отношении немецкий рабочий биологически в 1000 раз ценнее в сравнении с украинцем»[370].

Министр пропаганды рейха Йозеф Геббельс не увлекался заявлениями о «расе господ». Некоторые исследователи связывают это с тем, что его физический недостаток — врождённая косолапость — делал неприятными для него подобные разговоры. Однако, когда стало ясно, что план «Барбаросса» провален, и потребовалось объяснить, почему это произошло, Геббельс крайне изворотливо обосновал неудачи Германии опять же… неполноценностью русских, причём сознательно отделил их от советской идеологии. Вот что он писал в статье с ёрническим названием «О загадочной русской душе»:

«Они бесчувственны, словно животные. Лишения и нищета — обычные условия их существования, и потому русские не так уж сильно цепляются за жизнь. Жизнь простого человека там ценится меньше, чем велосипед. Высокая рождаемость позволяет быстро восполнить любые потери. Русские обладают примитивным упорством, которое не следует путать с храбростью. Храбрость — это мужество, вдохновлённое духовностью. Упорство же, с которым большевики защищались в своих ДОТах в Севастополе, сродни некоему животному инстинкту, и было бы глубокой ошибкой считать его результатом большевистских убеждений или воспитания. Русские были такими всегда и, скорее всего, всегда такими останутся»[371].

В современной России правые публицисты пытаются оспорить русофобию нацистов ссылкой на некоторых германских расологов, которые отрицали принадлежность славян к низшим расам и, более того, отрицали сам принцип разделения человечества на высшие и низшие расы. Действительно, ряд учёных, в первую очередь профессор Берлинского университета и глава расового института в Далеме Ганс Гюнтер, придерживались именно такой точки зрения. Но в реальности Гитлер не слушал ни Гюнтера, ни других своих оппонентов. На этот счёт мы имеем надёжное признание самого профессора, который писал о фюрере:

«Он в “гнусном оптимизме”…. полный иллюзий принятия желаемого за действительное, как-то провозгласил на одном партийном съезде, что немецкий народ, мол, стал ещё красивее благодаря национал-социализму. Из таких несостоятельных представлений…. он допустил глупое словосочетание “раса господ”, во внешнеполитическом применении столь же вредное, как наименование “славянские недочеловеки”, которое было перенесено — тоже подобранным Гитлером — Эрихом Кохом, истинным недочеловеком, даже на вначале прогермански настроенных украинцев»[372].

Таким образом, политическая и идеологическая целесообразность брала в представлениях Гитлера верх над доводами учёных (если те вообще осмеливались спорить). Этот принцип простирался сколь угодно далеко, к примеру, в риторике фюрера и других нацистских бюрократов слово «раса» регулярно использовалось в додарвиновском значении как синоним слова «народ», хотя с точки зрения современных ему расологов ни немецкой, ни славянской, ни еврейской расы не существовало. Думается, что Ганс Гюнтер подошёл вплотную к объяснению этих гитлеровских казусов, усматривая в фюрере сходство с Жаном Кальвином и таким крупным государственным кальвинистом, как Оливер Кромвель:

«….более подходящим представляется сравнение Гитлера с Оливером Кромвелем, тем более что Гитлер якобы рассматривал этого английского государственного деятеля и полководца как один из образцов для себя…. Кромвель считал себя избранным Богом — Богом, который, однако, для обусловленного кальвинизмом благочестия англосаксов был в гораздо большей степени Богом Ветхого, нежели Богом Нового завета, — избранным ради славы и растущей силы пуританско-протестантской Англии, которой надлежало добиться мирового господства. Когда в его письмах упоминается об ужасах, которые он приказывал и допускал в захватнических войнах против католиков-ирландцев, там всегда есть дополнение, что он-де совершал такое как служитель Бога»[373].

Гитлер использовал расовую теорию так же, как Кромвель — Всевышнего: для своих политических целей. Из всего объема сведений, попадавших в поле зрения фюрера, он брал лишь то, что соответствовало его захватническим устремлениям. В конечном итоге у него хватило авторитетных источников, чтобы решиться «пожать шишечку», о которой когда-то писал Лев Толстой, несколько десятков миллионов раз.

Другой сценарий на Западе: не захват, а объединение

В романе Вальтера Скотта «Айвенго» ярко описан средневековый рыцарский турнир, устроенный храмовником Брианом де Буагильбером и его друзьями в Ашби. Бросить вызов зачинщикам мог любой воин благородного сословия: для этого надо было ударить копьём в щит, что висел у входа на ристалище. Если рыцарь хотел сражаться тупым оружием, подходящим для «показательного боя», он бил тупым концом копья. Если же хотел биться насмерть — ударял острым концом. Опасаясь опытных ратоборцев, гости турнира предпочитали сражаться тупым оружием. И только загадочный Рыцарь, Лишённый Наследства, под маской которого скрывался главный герой, вызвал заклятого врага Буагильбера на смертельный поединок.

Эта история из недр европейской культуры кажется прекрасной метафорой событий Второй мировой. Гитлер ударил во французский щит тупым концом своего тевтонского копья, в течение так называемой «странной войны», то есть с сентября 1939-го по май 1940-го, он несколько раз обращался к противникам с просьбой о мире. Войдя на территорию Бельгии, Нидерландов, Люксембурга, Франции, гитлеровские солдаты вели себя отнюдь не как варвары-поработители. Война без ненависти, победа без унижения падшего, прямая противоположность «фернихтунгскриг» — такова была тактика фюрера на Западе.

В западном походе вермахт руководствовался «Десятью заповедями по ведению войны немецким солдатом». Этот документ декларировал, что:

• немецкий солдат воюет по-рыцарски за победу своего народа. Понятия немецкого солдата касательно чести и достоинства не допускают проявления зверства и жестокости;

• запрещается убивать противника, который сдаётся в плен, данное правило также распространяется на сдающихся в плен партизан или шпионов. Последние получат справедливое наказание в судебном порядке;

• запрещаются издевательства и оскорбления военнопленных. Оружие, документы, записки и чертежи подлежат изъятию. Предметы остального имущества, принадлежащего военнопленным, неприкосновенны;

• Красный Крест является неприкосновенным. К раненому противнику необходимо относиться гуманным образом. Запрещается воспрепятствование деятельности санитарного персонала и полевых священников;

• гражданское население неприкосновенно. Солдату запрещается заниматься грабежом или иными насильственными действиями. Исторические памятники, а также сооружения, служащие отправлению богослужений, здания, которые используются для культурных, научных и иных общественно полезных целей, подлежат особой защите и уважению. Право давать рабочие и служебные поручения гражданскому населению принадлежит представителям руководящего состава. Последние издают соответствующие приказы. Выполнение работ и служебных поручений должно происходить на возмездной, оплачиваемой основе[374].

Документ был составлен в духе прусской военной традиции и соответствовал всем международным законам. Более того, нарушение изложенных в нём правил преследовалось крайне строго. В 1941 году Гитлеру пришлось приложить немало усилий, чтобы объяснить армии, почему на Востоке не нужно следовать правилам, соблюдения которых так настойчиво требовали на Западе. Впрочем, в конце концов это ему удалось.

В Центральную Европу германцы вошли сильными, благородными, великодушными победителями. «Вследствие безупречного поведения наших войск наше отношение с французским населением в те полгода, что я провёл во Франции, ничем не было омрачено», — отметил в своих мемуарах Эрих фон Манштейн. Из своей памяти он извлёк лишь один случай, когда его подчинённые оказались не на высоте, но что это был за проступок? «Когда я однажды проезжал мимо одной виллы, которая была оставлена недавно нашей частью и оказалась в довольно большом беспорядке, я приказал старшине роты возвратиться на виллу с командой и навести там порядок»[375]. Вот и всё.

В своих воспоминаниях Манштейн вряд ли лукавит. Они подтверждаются французскими современниками. «Людоед подпилил себе зубы, чтобы казаться улыбчивым», — так написал о поведении оккупантов будущий классик литературы Морис Дрюон[376]. Отчаянный боец Сопротивления, каким был автор «Проклятых королей», отвергал каннибальскую суть нацизма. Но тысячи менее щепетильных французов не только не атаковали людоеда, но и с радостью присоединились к его пиршеству.

Наряду с движением Сопротивления, сберегавшим национальную честь, во Франции крепло и ширилось движение Содействия, формировавшееся вокруг общеевропейского дела. Фундаментом этого дела были евроцентризм, антисемитизм и антикоммунизм. Маршал Петен, престарелый герой Первой мировой, подписал с Германией перемирие, отдав фюреру две трети французской территории и ограничившись миниатюрной Францией со столицей в Виши. Даже эта формально независимая страна стала, по сути, гитлеровской провинцией, где Петен поспешил ввести Нюрнбергские законы, не дожидаясь окрика своего молодого сюзерена. Таким образом, движение Содействия парадоксально возглавил человек, имя которого ассоциировалось с победами французского оружия и французского духа.

Во время Первой мировой войны Филипп Петен сумел переломить ход боевых действий в свою пользу и вышел победителем из «верденской мясорубки». В 1935 году правые партии шли на выборы с лозунгами «Нам нужен такой, как Петен». О степени его популярности можно судить по тому, что сам Шарль де Голль назвал в честь победоносного военачальника своего старшего сына. Авторитет этого убелённого сединами старожила был весьма высок и после поражения. Как вспоминала русская эмигрантка Нина Кривошеина, «из-за того, что правительство, подписавшее перемирие с Гитлером, возглавлял маршал Петен, народный герой (сам он был крестьянский сын, что играло тоже немаловажную роль в его популярности) — многие французы, не только “правые”, а самые широкие круги, не смели осуждать правительство Виши и считали, что Петен чуть ли не спас Францию…»[377] Когда Морис Дрюон и несколько его однополчан явились к командиру с просьбой отпустить их в Англию к лидеру нарождающегося сопротивления, тот ответил: «Я полагаю, что маршал Петен более компетентен в вопросах французской чести, чем генерал де Голль»[378]. И это понятно: на тот момент за де Голлем не стояло громких побед, он пробыл военным министром всего тринадцать дней, а чин генерала получил во время войны, которая завершилась для его армии катастрофой. Увидев Шарля с генеральскими погонами в разгар немецкого наступления, Петен сказал: «Вы уже генерал! Не могу Вас с этим поздравить. К чему при поражении чины?!» — «Но ведь и Вас же, господин маршал, произвели в генералы во время отступления 1914-го? А спустя несколько дней мы одержали победу на Марне». — «Не вижу ничего общего!» — осадил собеседника старый полководец[379].

Итак, летом 1940 года будущей лидер «Свободной Франции» был героем-одиночкой, неудобным для своего дряблого правительства и чуждым для своего деморализованного народа. «Мало тогда кому известный де Голль со своего лондонского балкона склонялся к старой даме Франции, с задравшейся нижней юбкой и измятым шиньоном скатившейся на самое дно чёрной пропасти. Не считая спасительных поползновений этого пожарного, оставшегося без пожарной лестницы, не было ни одного француза, бельгийца, люксембуржца или голландца, который верил бы в воскрешение демократического мира, разлетевшегося в прах за несколько недель», — так характеризует ситуацию бельгийский фашист Леон Дегрелль[380]. И надо сказать, что это желчное высказывание не так уж далеко от истины. Во всяком случае сам де Голль в тот момент ощущал фатальное одиночество. Вспоминая свой первый день в Лондоне, он писал: «В то время как я устраивался на квартире, а лейтенант Курсель, звонивший в посольство и миссии, уже получал всюду сдержанные ответы, я, одинокий и лишённый всего, чувствовал себя в положении человека на берегу океана, через который он пытается перебраться вплавь»[381].

Между тем нет оснований представлять Петена бессовестным негодяем, для которого имели значение только личная власть и финансовые подачки от фюрера. Рассуждая о его действиях, необходимо учитывать несколько обстоятельств.

Безусловно, перспектива продолжения борьбы для Франции оставалась: в Африке находились её богатые колонии, там стоял в полной боевой готовности её могучий флот. Французское правительство могло объявить «тотальную» или «отечественную» войну за независимость. Правда, однако, заключалась в том, что Франция не жаждала такой войны, не была готова к ней морально. Историк Анри Руссо писал, что «широкое распространение во Франции получил пацифизм, порождённый травматическим опытом Первой мировой, что отчасти объясняет характер предвоенной внешней и оборонной политики страны. Люди в подавляющем большинстве отвергали саму идею новой войны, и тогдашние правительства, как правые, так и левые, это, естественно, учитывали. В результате хотя в 1940 году французские солдаты действовали отнюдь не столь пассивно, как принято считать, последовавшее за первыми неудачами (Седан, Дюнкерк) предложение прекратить войну было с одобрением встречено большинством населения»[382]. На наш взгляд, эта позиция нуждается в уточнении: правительства, конечно, учитывали пацифизм населения, но ведь на то они и правительства, чтобы в нужный момент мобилизовать своих граждан на защиту от внешней агрессии. Французское государство с этой задачей, очевидно, не справилось, хотя возможности такие имелись[383]. Делая вид, что война если и заденет французов, то только краешком, лидеры Франции в итоге получили страну, не готовую сражаться.

В пропагандистском очерке Ильи Эренбурга, написанном для советской аудитории, приходу немцев радовались только пятьдесят столичных проституток[384]. Но в реальности это было не так. Визит вермахта на Елисейские поля означал для французов окончание войны, и для большинства оно было дороже суверенитета. Есть известное фото, на котором французские солдаты возвращаются из немецкого плена в вагоне с надписями: «Да здравствует маршал! Да здравствует европейская Франция!»

В этих условиях возможность победы над Германией казалась Петену призрачной, а жертвы, которые придётся принести ради неё, — ужасными. И тогда он поступил цинично: примкнул к победителю, надеясь, что сотрудничество с Германией оплатит для Франции более-менее достойное место в послевоенном мире.

Кроме того, идеи Гитлера были не так уж чужды этому старому консерватору. Он полагал, что удивительный паралич власти и разлад управления, которые явились миру во время последней кампании, были результатом ошибочной внутренней политики предшествующих лет. Его раздражали бесконечные словопрения в парламенте, пренебрежение религией, девальвация семейных ценностей, праздность элит, интриги либералов и козни коммунистов. Он считал поражение закономерным итогом политики болтунов и хвастунов. Наконец, Филипп Петен, как и Гитлер, был закоренелым антисемитом. Отсюда главные законы его правления: принятие диктаторских полномочий, замена лозунга «свобода, равенство и братство» на «семья, труд, отечество», воссоединение церкви и государства, введение католичества как обязательного предмета в школах, развитие физкультуры и спорта по немецкому образцу и, конечно, антиеврейские акты.

Очевидно, Петен считал себя прагматиком, а де Голля авантюристом, но история всё расставила по своим местам. По действиям старого маршала видно, что он действительно пытался как-то ограничить немецкое влияние на подконтрольном ему обрубке Франции — даже хотел избавиться от пылкого германофила Пьера Лаваля, дважды навязанного ему в премьеры, однако всё было тщетно. Тем временем к опальному генералу стекалось всё больше и больше патриотов: в 1942 году, после битвы при Эль-Аламейне, африканские колонии признали власть его «Свободной Франции». В ответ на это Гитлер оккупировал зону Виши и с тех пор творил там что хотел. Политическое влияние Петена упало до минимума. Однако и раньше никто не собирался признавать в нём равного игрока. Геббельс ещё в 1940 году записал в своём дневнике: «Если бы французы знали, что фюрер потребует от них, когда настанет время, у них, наверное, выскочили бы глаза из орбит, поэтому хорошо, что мы пока не раскрываем своих замыслов и пытаемся выбить из покорности французов всё, что вообще возможно»[385].

На чём строил Гитлер идеологическую политику в покорённой Европе? Следует признать, что немецкий лидер зрил весьма глубоко. Он осознавал, что в начале XX века Запад столкнулся с фундаментальной проблемой утраты смыслов бытия. Об этом много писали мыслитель Макс Вебер и несостоявшийся личный философ фюрера Мартин Хайдеггер, прямо назвавший Запад «мышеловкой». Позже этой проблеме посвятил свою монографию «Человек в поисках смысла» один из наследников Фрейда, узник нацистских концлагерей Виктор Франкл. Нацизм давал своеобразный ответ на вызов потери смысла, перечеркнув общеевропейский идеал добропорядочного рационального лавочника и заменив его сверхчеловеком — «белокурой бестией».

Гитлер звал молодых европейцев бросить свои уютные скорлупки и, жертвуя собой, отправиться в полное опасностей великое путешествие — творить историю, переделывать природу, осваивать таинственные неизведанные пространства на Востоке. Тот энтузиазм, который пытался пробудить фюрер в детях европейских бюргеров, был похож на тот, с которым молодежь СССР тогда же осваивала Север и позже космос. Только в гитлеровской концепции соблазнения Европы роль неизведанного космоса, который принесет людям неисчислимые блага, играла Россия.

«Надо было слышать, как Гитлер в своём бункере рассказывал о планах на будущее! Громадные каналы должны были соединить все крупные европейские реки, так чтобы можно было проплыть по ним от Сены до Волги, от Вислы до Дуная. Двухэтажные поезда — внизу багаж, наверху путешественники — по подвесным дорогам, проложенным на четырёхметровой высоте, позволяли бы с удобством пересекать всю бескрайнюю восточную территорию, на которой вчерашние солдаты налаживали бы сельское хозяйство и возводили бы самые современные заводы в мире»[386].

Это строки из воспоминаний харизматичного бельгийского националиста Леона Дегрелля. Он был одним из тех, кто откликнулся на призыв нацистского лидера. В 1944 году фюрер сказал о нём: «Если бы у меня был сын, я бы хотел, чтобы он был похож на Дегрелля»[387]. До самой своей смерти в 1994 году этот командир этнической бельгийской дивизии СС «Валлония» оставался верен духовному отцу, отрицая холокост, проклиная советских «недочеловеков» и отпуская ядовитые стрелы в адрес скончавшихся победителей. Его мемуары — ценнейший документ, который пронизан скорбью о том, что мечты преодолеть бессмысленное западное обывательство через победу рейха не воплотились.

«Молодёжь должна была создать новый мир, новую Европу, рождённую силой гения и силой оружия. Миллионы молодых европейцев, которые во время войны спокойно жили, питаясь запасами своих папаш или пробуя себя на чёрном рынке, должны были, в свою очередь, пройти серьёзное испытание. Вместо того чтобы прозябать в своих забытых Богом краях, торгуя до старости копчёной селёдкой и мочёными яблоками, миллионы юношей и девушек должны были отправиться осваивать бескрайние восточные земли. Там они смогли бы начать новую, достойную жизнь, став организаторами, творцами, вождями!

Вся Европа пришла бы в движение, благодаря этому потоку юной энергии.

Идеал, который всего за несколько лет овладел сердцами молодёжи Третьего Райха, поскольку он значил для них мужество, самопожертвование, честь, стремление к высокому, точно так же овладел бы сердцами молодёжи всей Европы. Конец серой жизни! Конец жизни, навечно привязывающей к родному стойлу и обеспеченной кормушке, полной родительских предрассудков, погрязших и заплесневевших в ничтожестве! Перед ними открылись бы широчайшие, блестящие перспективы!

Новый мир без границ, раскинувшийся на тысячи километров, звал молодёжь. В этом огромном мире можно было вздохнуть полной грудью, в нём хотелось бы жить на полную катушку, трудиться с полной самоотдачей в радости и в вере!»[388]

Дегрелль и правда пишет о «бескрайних восточных землях» так, как будто это пустынный космос, куда он и его собратья приходят первооткрывателями. Такое евроцентричное высокомерие, когда коренные жители будущей колонии даже недостойны упоминания, стало одной из причин, по которой «поток юной энергии» развернули в обратную сторону.

Справедливости ради надо отметить, что таких активистов пан-Европы, как Дегрелль, было немного. Парадоксально, но режим нацистов во Франции поддержали именно те филистеры, которых этот пассионарный бельгиец презирал. Они мечтали не о новом мире, а именно о возможности и дальше торговать мочёными яблоками. Для многих гораздо важнее было то, что фюрер не допустил передела собственности, которого жаждали коммунисты, не запретил французскую культуру и образование. В западных столицах продолжали работать рестораны, кафе и дома терпимости, по вечерам стройные местные девушки вальсировали с дюжими немецкими парнями, которые вроде бы были завоевателями. «Как шла жизнь в Париже под оккупацией? — вспоминала на склоне лет русская эмигрантка Нина Алексеевна Кривошеина, жена героя Сопротивления. — Все старались получше одеться, пошикарнее, подчас совсем броско и пёстро; у большинства женщин были сапоги и туфли на деревянной подошве, и они, как кастаньетами, отбивали по улице шаг; театры, кино — всё было переполнено, — ведь это Париж, и парижский шик и темп не умрут из-за того, что по Парижу с жадными лицами шляются les Fridolins». Это название из песенки, которую пела солдатня: Der heitere Fridolin (весёлый Фридолин)[389]. Итак, страна сменила название, но не образ жизни. Это развитие событий укладывалось в формулу «не завоевание, а объединение».

Для среднего француза победа Гитлера была не более чем удачным римейком 1871 года, когда под ударами прусских войск пала Вторая империя. Конечно, поначалу обыватель пребывал в ужасе, но Гитлер повёл дело весьма мягко, дипломатично, не допуская конфликтов на национальной почве. Уничтожение исторической Франции, унизительное подписание мира в компьенском вагончике маршала Фоша, где в 1918 году капитулировала Германия, конечно, было данью амбициям наци № 1, но на желудках заурядных европейцев это поначалу не отразилось. Красноречиво воспоминание писателя Мориса Дрюона — после заключения перемирия в офицерской столовой в Сент-Фуа-ле-Гранде он зачитывал меню, в котором среди прочего значился пункт «телячья печень». «Один майор-резервист, разыгрывавший этакого аристократа фанфарона, воскликнул: “Ах, нет, малыш, и никакой телячьей печёнки, война окончена”»[390]. Собеседник будущего писателя ясно давал понять, что уж теперь-то он не будет опускаться до блюд, которыми питается плебс.

Чтобы смягчить противоречия со своими бывшими западноевропейскими противниками, Гитлер усиленно внедрял в умы идею единой Европы. В смысле пропаганды здесь было на что опереться: корни панъевропеизма восходили к империи Карла Великого, а мечту объединить европейские народы высказывали такие великие деятели, как гений итальянского Возрождения Данте Алигьери, немецкий философ XIX века Иммануил Кант. Правда, у фюрера был и более близкий предшественник — австрийский философ Рихард Николаус Куденхове-Калерги, автор фундаментального труда «Пан-Европа» и основатель популярного Панъевропейского Союза (1922 г.), в котором состояли Томас Манн, Альберт Эйнштейн, Зигмунд Фрейд, министр иностранных дел Франции Аристид Бриан и будущий канцлер ФРГ Конрад Аденауэр.

Философ полагал, что на основе общей европейской культуры, вытекающей из эллинизма и христианства, может и должно сложиться новое сильное европейское государство с демократическими ценностями. Только так европейцы смогут защитить себя от Америки и России, иначе либо первая купит Европу, либо вторая её завоюет. «Планы Панъевропейского союза, выраженные Куденхове, были обширны, — пишет исследовательница его наследия. — Они предусматривали введение европейского гимна (“Оду радости” Л. ван Бетховена), европейского флага (красный крест на фоне золотого круга в окружении 12 звезд), европейской валюты, Европейского центрального банка, Европейской академии, которая должна была размещаться в Праге, европейского гражданства, единой Европейской политической партии, европейского референдума, общих вооружённых сил, общей конституции, общей внешней политики и политики безопасности». Гитлер, несомненно, был знаком с идеями Куденхове. Любопытно, что крупный немецкий финансист Ялмар Шахт, своего рода посредник лидера НСДАП в общении со спонсорами от крупной промышленности, в 1932 году выступал на Панъевропейском конгрессе в Базеле и убеждённо заявил: «В следующем году Гитлер придёт к власти. Он объединит Европу»[391].

Гитлер к власти пришёл, однако при нём сочинения Куденхове начали сжигать. С нацистской точки зрения в них были две червоточины. Первая — высокая оценка, которую философ дал еврейству. По его мнению, евреи — это духовная аристократия Европы, которая составит новую элиту и станет образцом для подражания. Этого уже было достаточно, чтобы запретить сочинения главного панъевропейца, но он ещё и выступал за мирное сосуществование с Советской Россией. Тем не менее сама идея вошла в гитлеровский арсенал как мощное идеологическое оружие. Единую Европу, кроме всего прочего, легко противопоставлять Не-Европе. А самой ближайшей и чуждой Не-Европой для Гитлера и его сторонников был Советский Союз.

Важным аспектом пропаганды панъевропейской идеи стала популистская поддержка западного (негерманского) искусства и культурные обмены. Так, бонзы рейха оказали покровительство молодой Эдит Пиаф (тысячами копий разошлась фотография двадцатипятилетней певицы на фоне Бранденбургских ворот в Берлине). А осенью 1940 года в столицу Германии приехали светила французского изобразительного искусства: Шарль Деспио, Отон Фриез, Морис де Вламинк, Поль Бельмондо (отец знаменитого Жан-Поля), и эта восьмидневная поездка силами подчинённых герра Геббельса была превращена в грандиозную пиар-акцию. С другой стороны, в Париже в 1942 году прошла персональная выставка немецкого скульптора Арно Брекера, которого Гитлер официально признал наделённым божественным даром и освободил от военной службы; любопытно, что после триумфа Сопротивления его скульптуры были секвестированы французской республикой как «собственность неприятеля». Впоследствии Брекеру, прошедшему денацификацию, чудом удалось выкупить их на аукционе через подставных лиц. Но в 1942-м его скульптуры неприятельскими не считались: творчество мастера восхвалялось парижскими газетами, более всех его приветствовал Жан Кокто, знаменитейший драматург Франции.

Конечно, и в вопросах искусства были свои исключения национал-социалистического толка, например, летом 1943-го в саду Тюильри были сожжены около шестисот работ «французского дегенеративного искусства». С другой стороны, один из лидеров мирового арта Пабло Пикассо (чьё творчество нацисты причисляли к дегенеративному) всю оккупацию спокойно прожил в Париже. Правда, там не было его выставок, но он жил в хорошей квартире, безостановочно творил, а в 1943 году в парижском ресторане познакомился со своей музой Франсуазой Жило. Якобы однажды он даже остроумно побеседовал с офицером вермахта; на вопрос: «Это не вы автор “Герники”?» Пикассо ответил: «Нет, это вы её авторы» (речь идёт о картине Пикассо, на которой изображено уничтожение мирного испанского города Герника фашистской авиацией. — Е.Я.)[392]. Последствий эта дерзость не имела.

Когда исход войны стал ясен, масса пассивных обывателей стала числить себя бойцами Сопротивления или на худой конец сочувствующими: любая заурядная стычка в трамвае с чиновником оккупационной администрации теперь изображалась как акт протеста. Позднейшая история наполнена любопытными и абсолютно нереальными легендами в этом духе. Так, в биографиях актера Жана Маре часто упоминают, что в 1943 году он избил редактора пронацистской газеты из-за политического несогласия. Возникает вопрос: почему человек, который так явно выказал свою нелояльность нацистской власти, остался безнаказанным? Ведь это же скандал на всю страну. Скандал действительно разразился, однако, как убедительно показал английский историк Дэвид Прайс-Джонс, был он вовсе не политическим[393]. Ретивый журналист в рецензии на спектакль «Тристан и Изольда» намекнул, что исполнитель главной роли Жан Маре — гей. Открытый гомосексуализм в Третьем рейхе однозначно не приветствовался: при особо неблагоприятных обстоятельствах за это можно было попасть даже в Бухенвальд, где доктор-эсэсовец Карл Вернет проводил опыты над геями, пытаясь превратить их в гетеросексуалов. Так что обвинение было серьёзным, и реакция последовала соответствующая. Потом дело замяли благодаря вмешательству сожителя Маре — драматурга Жана Кокто, имевшего связи в высших сферах.

Образ единых корней — краеугольный камень немецкой пропаганды на Западе. Нацисты настойчиво вызывали из прошлого тени великих исторических героев, которых при умелой подаче можно было представить их союзниками. В Берлине и Париже усердно чествовали Карла Великого, основателя Западной империи; в 1942 году прошли пышные празднования 1200-летия со дня рождения первого «короля» (слово «король» происходит от имени могучего Карла). Во время войны против СССР имя этого монарха получила франко-германская дивизия СС «Шарлемань» (от франц. Charlemagne — Карл Великий), герб которой представлял собой щит императора: левую сторону украшал германский орёл, а правую — шеврон с французским триколором. Любопытно, что в мае 1945 года двенадцать бойцов разгромленной дивизии были переданы французским частям антигитлеровской коалиции; генерал Леклерк отнёсся к пленным как к предателям, однако на вопрос, как они могли надеть немецкую форму, кто-то дерзко ответил: «Так же, как вы, генерал, надели американскую». По мнению отчаянного эсэсовца, предателем был именно Леклерк. Взбешённый генерал отдал приказ расстрелять всех, что было тут же исполнено. И эта трагедия метафорично демонстрирует глубокий раскол Европы, к которому привели гитлеровские успехи 1940 года[394].

Вторым историческим лицом, которому особо покровительствовал Гитлер на поле пропаганды в Европе, был Наполеон. Позор Йены и Ауэрштедта, ликвидация Священной Римской империи и унижение Пруссии в Тильзите были милостиво забыты фюрером ради создания европейского союза. Уже в 1935 году итало-германский фильм Франца Венцлера «Сто дней», снятый по пьесе Бенито Муссолини, показал зрителям Бонапарта, вещавшего: «Если бы я всё-таки победил в Москве, то исполнилась бы моя мечта — возникла бы единая Европа, которая бы не знала войн, а только мир»[395]. Французский император в исполнении знаменитого актёра Вернера Крауса рассуждал вполне в духе национал-социализма: «Лились потоки крови. Я фактически погубил целое поколение, но я не боюсь ответственности. Мне была поручена священная миссия — ликвидировать эти смешные европейские государства, смести произвольные и бессмысленные границы, ликвидировать таможенные барьеры и принудить народы жить вместе. Каждая нация должна была стать органичным дополнением одного великого Отечества, что не позволило бы больше европейцам вести войну друг против друга. Это было моей мечтой, это станет моим политическим завещанием»[396]. Зрителям было понятно, кого этот экранный Бонапарт считает своим наследником.

Посетив Париж после победы 1940 года, Гитлер демонстративно склонил голову перед гробницей великого завоевателя. По приказу фюрера из Вены во французскую столицу был торжественно перенесён прах единственного сына Бонапарта (наполовину немца, так как его матерью была дочь австрийского императора). Авторитет Наполеона немцы пытались использовать и во время Восточного похода. Зимой 1941 года, в ходе тяжёлых боёв у Бородино, французские батальоны, сражавшиеся в составе 4-й армии вермахта, услышали от фельдмаршала фон Клюге призыв вспомнить эпическую борьбу предков, сражавшихся бок о бок с пруссаками против русских варваров в 1812 году. Правда, учитывая, чем закончилась та борьба, речь командира звучала довольно двусмысленно. Сомнительно, что она могла воодушевить союзников; судя по всему, и не воодушевила. «На следующий день, — пишет Гюнтер Блюментрит, — французы смело пошли в бой, но, к несчастью, не выдержали ни мощной атаки противника, ни сильного мороза и метели. Таких испытаний им ещё никогда не приходилось переносить. Французский легион был разгромлен, понеся большие потери от огня противника и от мороза. Через несколько дней он был отведён в тыл и отправлен на Запад»[397]. Таким образом, исторические параллели, о которых говорил фон Клюге, воплотились в жизнь на сто процентов.

Третьей фигурой, чей культ расцвёл в оккупированной Франции, стала Жанна Д’Арк. Казалось бы, как оккупанты могут привлечь на свою сторону национальную героиню, в Средние века поднявшую французов на борьбу с иноземными захватчиками? Оказалось, могут. В новой трактовке Орлеанская дева стала символом борьбы континентальной Европы против Англии. Застрельщиком этой кампании, похоже, стал французский адмирал-коллаборационист Жан Луи Дарлан, который на встрече с Гитлером в конце мая 1940 года, после событий в Дюнкерке, сказал: «Сегодня праздник Жанны Д’Арк, которая выгнала англичан». А русский писатель-эмигрант Дмитрий Мережковский, комментируя нападение Германии на СССР, умудрился сравнить с Орлеанской девой…. самого фюрера, который защищает европейскую культуру от внешнего врага[398]. Идея упала на благодатную почву: вскоре Гитлер приказал позолотить статую Жанны в Париже на площади Пирамид — с гитлеровской позолотой она стоит и по сей день. В других городах, например в Лиможе и Шамбре в зоне Виши, появились новые памятники героине. Правда, маршал Петен не стремился акцентировать значимость образа Жанны Д’Арк в военном смысле. В его риторике, довольно неубедительной, она была примером для морального возрождения Франции и преодоления той внутренней гнилости, что поставила страну на колени в 1940 году. Однако по ходу развития событий антианглийский пафос оказывался востребован всё более. После того как британская авиация осуществила разрушительные бомбардировки Руана — города, где воительница была сожжена англичанами на костре, на французских улицах появился нацистский плакат с тенью Жанны, что восстаёт из руин разрушенного города. Слоган намекал на повторение истории: «Преступники всегда возвращаются на место преступления»[399].

Ничего подобного колониальному отношению к советским славянам и в помине не было ни во Франции, ни в Бельгии, ни в Голландии — о жителях этих стран оккупанты в массе своей думали как о равных. Да, нежась под ласковым солнцем на пляжах французского юга, победители могли без особой ненависти порассуждать об арийском превосходстве над «лягушатниками». «Что касается расы — то это факт, болтали офицеры. Французы выродились. Но девочки — просто прелесть! Стройны как тополь! Разумеется, приходится проявлять сдержанность. Эксцессы не должны приводить к ссорам. На командирских совещаниях по этому поводу давались категорические указания», — так об этом вспоминал полковник Луитпольд Штейдле[400]. В целом основная масса немцев относилась к французам со сдержанным уважением, которое можно проиллюстрировать забавной бытовой сценкой.

«Берлин, жаркий летний день 1942 года; длинная очередь за мороженым… К мороженщице подходят два француза, без очереди берут по порции заветного лакомства и удаляются — никакого протеста ни из-за прилавка, ни от очереди». Современник писал, что «если бы на месте французов оказались русские или поляки и даже если бы они просто стояли в очереди — поднялся бы невообразимый скандал»[401].

На Востоке в это время происходил не скандал. Там происходил геноцид.

Часть вторая. Зло на свободе: уничтожение народов СССР

План голода и совещание в Вевельсбурге

В 1912 году один из вождей германских националистов, глава Пангерманского союза и приятель Хьюстона Стюарта Чемберлена Генрих Класс написал статью «Если бы я был кайзером». В ней он начертал программу, которой, по его мнению, должен следовать Второй рейх.

Если Германия со всеми её колониями не сможет удовлетворить потребности немецкого народа, то, полагал Класс, ей придётся «приобрести территорию». Естественно, это возможно только в результате победоносной войны, по окончании которой в составе империи окажутся земли, населённые враждебным «русским или французским населением». Дойдя до этого логического вывода, Класс пускался в пространные рассуждения о том, имеет ли Германия право депортировать это население, чтобы улучшить своё положение. Соблюдая приличия, он называл это возможным, только если его родина станет жертвой агрессии. «Мы должны привыкнуть думать о такой мере как о допустимом ответе на иностранное нападение, — писал Класс. — Грабительская война противоречит нашим принципам. Но безжалостное нападение оправдывает нас, даже если мы поступим столь сурово, ибо существует такая вещь, как “железная необходимость”»[402].

Чего здесь было больше: искренности или лукавства? Если учесть, что в ходе обеих мировых войн Германия провозглашала себя защищающейся стороной, выбор надо скорее сделать в пользу второго. Во всяком случае, когда в 1914 году Германия объявила войну России и Франции, Пангерманский союз позволил себе заявить откровенно: «“Русского врага” необходимо ослабить путём сокращения численности его населения и предотвращения в дальнейшем самой возможности её роста, чтобы он никогда в будущем не был бы в состоянии аналогичным образом угрожать нам»[403].

Иными словами, в среде ближайших предшественников нацизма уже циркулировали идеи захвата Lebensraum на Востоке и геноцида коренного населения этих земель. Однако тогда мнение влиятельных националистических кругов всё же не возводилось в ранг государственной политики. Уверенный поворот в эту сторону был сделан уже при Гитлере.

Риторика о неизбежности движения на Восток, в пределы Советского Союза, сопровождала немецкую политику с 1933-го и вплоть до заключения пакта Молотова—Риббентропа, после которого Берлин стал гораздо сдержаннее в публичных высказываниях. В ноябре 1940 года Гитлер даже лицемерно уверял советского наркома Молотова, что Германия уже запаслась жизненным пространством на сто лет вперёд[404]. Конечно же, он лгал: пока фюрер соблазнял кремлёвского гостя перспективами раздела Британской империи, его штабисты дорабатывали план нападения на СССР, приказ о создании которого был отдан ещё 31 июля. В тот день лидер Германии сообщил высшему руководству вермахта: «Если Россия будет разгромлена, Англия потеряет последнюю надежду. Тогда господствовать в Европе и на Балканах будет Германия. Вывод: в соответствии с этим рассуждением Россия должна быть ликвидирована. Срок — весна 1941 года. Чем скорее мы разобьём Россию, тем лучше. Операция будет иметь смысл только в том случае, если мы одним стремительным ударом разгромим всё государство целиком. Только захвата какой-то части территории недостаточно… Это необходимо также, учитывая положение на Балтийском море. Существование второй великой державы [России] на Балтийском море нетерпимо. Начало [военной кампании] — май 1941 года. Продолжительность операции — пять месяцев. Было бы лучше начать уже в этом году, однако это не подходит, так как осуществить операцию надо одним ударом. Цель — уничтожение жизненной силы России»[405].

18 декабря 1940 года очередной вариант наконец удовлетворил фюрера, и он подписал директиву № 21, известную также как план «Барбаросса».

Спустя три месяца, 30 марта 1941 года, Гитлер известил командование вооружённых сил, что поход на Восток будет cерьёзно отличаться от кампании на Западе. Краткий конспект двухчасового выступления фюрера, составленный Гальдером по горячим следам, зафиксировал такие установки: «Борьба против России: истребление большевистских комиссаров и коммунистической интеллигенции…. На Востоке сама жестокость — благо для будущего. Командиры должны пожертвовать многим, чтобы преодолеть свои колебания»[406]. Грядущую войну, по словам Гитлера, следовало вести на уничтожение[407].

Но фюрер поделился с военными отнюдь не всеми планами. После разгрома противника нацисты не собирались создавать новую, небольшевистскую Россию; они, в полном соответствии с предшествующей пропагандой, шли на Восток за Lebensraum. Сама логика поселенческого колониализма подводила гитлеровцев к мысли, что на захваченных землях им придётся планомерно менять соотношение немецкого и местного населения в пользу первого. Кроме того, их (как и их предтеч тридцатью годами ранее) пугала громадная численность восточных соседей, в самом факте которой виделась угроза германской гегемонии в Европе. К 1941 году в Советском Союзе проживало 198 712 000 человек, причём за последние предвоенные годы это число росло в основном за счёт снижения смертности[408]. В рейхе было всего девяносто миллионов немцев, и фюрера это соотношение категорически не устраивало[409].

Сразу после подписания «Барбароссы» руководство Германии потребовало от нацистской медицины найти быстрый, дешёвый и незаметный способ стерилизации крупных людских масс. Первые опыты по тайному провоцированию бесплодия с помощью облучения были проведены на узниках Освенцима под руководством оберфюрера СС Виктора Германа Брака: пока люди заполняли анкету у конторки, их незаметно обрабатывали рентгеном. Уже 28 марта 1941 года рейхсфюрер СС получил первый, довольно оптимистичный отчёт. По словам личного референта Гиммлера Рудольфа Брандта, его шеф был очень заинтересован в этих экспериментах и жаждал получить инструмент, «который можно было бы применить против врагов Германии, таких как русские, поляки и евреи…. Рабочая сила стерилизованных людей могла бы эксплуатироваться Германией, в то время как угроза их размножения была бы пресечена».[410]

Естественно, эта программа была запущена с ведома и одобрения фюрера. Осенью 1941 года Гитлер прямо заявил одному из своих ближайших союзников вице-премьеру Румынии Михаю Антонеску на официальных переговорах: «Моя миссия, если мне удастся, — уничтожить славян». Собеседник на это заметил, что «славянские народы являются для Европы не политической или духовной проблемой, а серьёзным биологическим вопросом, связанным с рождаемостью в Европе. Этот вопрос должен быть серьёзно и радикально разрешён…. По отношению к славянам необходимо занять непоколебимую позицию». Это, как свидетельствует протокол встречи, нашло полное понимание у Гитлера: «Вы правы, славянство представляет собой биологический вопрос, а не идеологический…. В будущем в Европе должны быть две расы: германская и латинская. Эти две расы должны сообща работать в России для того, чтобы уменьшить количество славян. К России нельзя подходить с юридическими или политическими формулами, так как русский вопрос гораздо опаснее, чем это кажется, и мы должны применить колонизаторские и биологические средства для уничтожения славян»[411].

Прагматичные намерения нацистских элит сокращать коренные народы Востока отразились в известной записке статс-секретаря министерства восточных территорий Эрхарда Ветцеля «Предложения и замечания по плану OST», составленной в апреле 1942 года. В ней, в частности, говорилось:

«В этих областях мы должны сознательно проводить политику на сокращение населения. Средствами пропаганды, особенно через прессу, радио, кино, листовки, краткие брошюры, доклады и т.п., мы должны постоянно внушать населению мысль, что вредно иметь много детей». Ветцель предлагал убеждать «туземцев» в опасности деторождения для здоровья, широко рекламировать противозачаточные средства, добровольную стерилизацию и аборты, а также «не допускать борьбы за снижение смертности младенцев, не разрешать обучение матерей уходу за грудными детьми и профилактическим мерам против детских болезней».

«Следует сократить до минимума подготовку русских врачей по этим специальностям, не оказывать никакой поддержки детским садам и другим подобным учреждениям»[412].

Ещё одним красноречивым пунктом программы было поощрение разводов, отсутствие поддержки внебрачных детей и привилегий для многодетных.

«Для нас, немцев, — писал Ветцель, — важно ослабить русский народ до такой степени, чтобы он не был больше в состоянии помешать нам установить немецкое господство в Европе. Этой цели мы можем добиться вышеуказанными путями»[413].

Таким образом, намерение бонз гитлеровской Германии сократить коренное население европейской России прослеживается достаточно чётко. Вопрос только в том, применялись ли «колонизаторские» и «биологические» средства уничтожения, о которых Гитлер говорил Антонеску, в ходе войны или решение этой задачи было отложено на послевоенное время?

Как ни странно, советская и постсоветская историография не уделяла много внимания этому вопросу. В СССР считалось, что существование нацистского плана истребления славян не нуждается в доказательствах и проработке. Так, в издании документов Нюрнбергского процесса имелся специальный раздел «Уничтожение славянских и других народов»[414] (под размытым словом «другие» имелись в виду в первую очередь евреи, чья отдельная трагедия в советское время не афишировалась). В настоящее время на эту тему ведутся споры. Так, современные историки Дмитрий Жуков и Иван Ковтун высказали распространённый взгляд, что «борьбу с СССР эсэсовцы понимали как устранение “еврейско-большевистской системы”, использующей различные народы для сохранения своей власти, что в целом согласовывалось с общей тенденцией германской пропаганды на Восточном фронте… Вместе с тем, поскольку большинство коммунистов относилось к русским, украинцам и белорусам, война превращалась и в противостояние славянам. Однако это противостояние носило политическую, а не расовую (как в случае с евреями) окраску»[415]. При этом авторы привели важные показания нацистского генерала Эриха фон дем Бах-Зелевского, высшего фюрера СС в Белоруссии и Центральной России. Как мы упоминали выше, в Нюрнберге он свидетельствовал, что накануне вторжения в СССР на совещании в замке Вевельсбург Генрих Гиммлер назвал целью войны уничтожение «тридцати миллионов славян». Жуков и Ковтун отмечают, что, по мнению ряда исследователей, Бах-Зелевский исказил слова своего шефа.

Ещё дальше пошёл исторический публицист Марк Солонин, который в книге «Мозгоимение» не только не признал за нацистами наличие заготовленных планов уничтожения славян (раздачу контрацептивов он к таковым не относит), но и вообще посчитал, что число жертв среди советского гражданского населения значительно завышено кремлёвскими пропагандистами[416]. По мнению автора, приписывая нацистам замысел решения «славянского вопроса», Сталин пытался скрыть убыль населения от собственных репрессий. В поддержку своей позиции Солонин рассматривает избранные им документы вермахта антибольшевистской направленности, а также зловещую «Памятку германского солдата»[417] с призывом убивать как можно больше русских, которая действительно вызывает большие сомнения в подлинности. Показания Бах-Зелевского автор при этом никак не комментирует.

С другой стороны, Александр Дюков в работе «За что сражались советские люди» считает, что свидетельства эсэсовского генерала достоверны, так как согласуются и с жёсткими расистскими заявлениями нацистов, и с последующим ходом войны, вовсе не похожей на «рыцарскую» и «благородную». «Тридцать миллионов подлежащих уничтожению советских граждан — такими, согласно показаниям обергруппенфюрера фон дем Бах-Зелевского, были поставленные перед рейхсфюрером СС “специальные задачи”, — пишет историк. — Никогда в истории человечества не планировалось столь масштабных злодеяний; неудивительно, что чудовищную цифру намеченных для уничтожения невинных людей нацистское руководство не осмелилось доверить бумаге, даже будучи полностью уверенным в предстоящей победе». Цель этого геноцида — «расчистка “жизненного пространства” на Востоке, обезлюживание советских земель»[418].

Дюков также справедливо обращает внимание на заявление рейхсмаршала Германа Геринга, которым тот ошарашил в ноябре 1941 года итальянского министра иностранных дел графа Галеаццо Чиано: «В этом году в России умрёт от голода от 20 до 30 миллионов человек. Может быть, даже хорошо, что так произойдёт; ведь некоторые народы необходимо сокращать»[419].

«Это были не отвлечённые рассуждения; это был план», — резюмирует Дюков[420].

Попробуем свежим взглядом посмотреть на известный нам массив материалов и реконструировать ход мышления нацистских лидеров накануне агрессии в СССР.

Прежде всего стоит обратить внимание на то, что показания генерала СС Бах-Зелевского и цитата Геринга, который по поручению фюрера прорабатывал экономическую эксплуатацию будущих оккупированных территорий, часто рассматриваются отдельно. Свою роль в этом играет не только разная «специализация» свидетелей, но и то, как они характеризуют своих жертв: Бах-Зелевский говорит именно о славянах, с расистским оттенком, которого у Геринга нет. Однако есть и то, что объединяет два высказывания, — практически одно и то же число приговорённых к смерти. Такое единомыслие руководителей разных ведомств приводит к выводу, что названная квота на истребление хотя бы обсуждалась в кругах высшего нацистского руководства.

Истоки замысла гитлеровских верхов следует искать в документах экономического штаба «Ольденбург», впоследствии переименованного в «Ост». Размышляя о будущей войне, нацистские вожди неизбежно обращались к опыту Первой мировой. Бонзы рейха были особо озабочены вопросом продовольственных ресурсов, которых в своё время не хватило кайзеровской Германии. Память об этом была сильна в немецком обществе и подвигала власть предержащих к мысли, что допустить повторения пищевого кризиса нельзя ни в коем случае. Это осознание отлилось в чеканный афоризм Геринга: «Если кому-то придётся голодать, то это будут не немцы…»[421]

Между тем по мере развёртывания Второй мировой войны «баланс пропитания Германии склонялся к минусу»[422]. Уже в мае 1940 года, ещё до взятия Парижа, на стол Гитлера лёг тревожный доклад статс-секретаря министерства продовольствия Герберта Бакке. Чиновник сообщал, что Британия перерезала морские пути снабжения, в связи с чем примерно 17,2 миллиона жителей Германии недополучат в этом году продукты, к которым они привыкли. В следующем докладе Бакке заметил, что если блокада продолжится, то покрыть недостатки зерна в рейхе сможет только Советский Союз. При этом он усомнился, что в данный момент в СССР существуют излишки, какие в своё время экспортировала царская Россия, ведь с начала XX века население этой страны значительно выросло.

10 января 1941 года в канцелярию фюрера пришёл новый доклад Бакке с сообщением, что в наступившем году зерновой дефицит составит около 12–13 миллионов тонн. Спустя три дня на встрече со статс-секретарём Управления по четырёхлетнему плану Эрихом Нойманом Бакке рекомендовал также сократить мясные рационы немцев (что и будет сделано 2 июня). Становилось очевидно: решение вопроса с продовольствием не терпит отлагательств.

Что-то в докладах Бакке привлекло Гитлера, и амбициозный статс-секретарь был приглашён в конце января в резиденцию Берхгоф на встречу с фюрером. Стенограммы их беседы нет, но смотрины явно удались: после аудиенции чиновник стал зримо влиятельнее своего номинального шефа — министра Рихарда Вальтера Дарре, получив право обращаться к Гитлеру напрямую.

Возможно, дело было в деталях биографии статс-секретаря. Бакке родился 1 мая 1896 года в Батуми, на территории Российской империи, и был членом известной на Кавказе семьи. Его дед Фридрих Каспарович Ветцель был создателем и владельцем тифлисского пивоваренного завода, существующего по сей день. Мать Луиза Фридриховна вышла замуж за офицера прусской армии, предпринимателя Альбрехта Бакке. С 1905 года юный Герберт учился в тифлисской гимназии, что свидетельствует о превосходном знании русского языка, и мог вполне рассчитывать на хорошее будущее. Однако события начала Первой мировой развели гимназиста с его номинальной родиной. Как сын немецкого военного он был интернирован и выслан в лагерь для военнопленных на Урале. Уже после Октябрьской революции, в 1918 году, с помощью шведского Красного Креста Бакке перебрался в Германию. Сюзанна Хайм пишет, что наблюдение за русской смутой превратило его в убеждённого антикоммуниста[423]. Но судя по тому, с каким презрением гитлеровский статс-секретарь отзывался о русском народе, он возненавидел не политическую систему или, во всяком случае, не только её.

Вместе с тем Бакке сохранял интерес к России в профессиональном смысле. Он окончил агрономический факультет Гёттингенского университета и устроился преподавателем в Ганноверский технологический институт, где в 1926 году представил к защите докторскую диссертацию о зерновых как основе русского сельского хозяйства и экономики. Тогда защитить работу не удалось; но, став министром, уже во время войны, Бакке опубликовал её тиражом 10 тысяч экземпляров.

Карьера агронома развивалась успешно. Своими аналитическими публикациями Бакке обратил на себя внимание министра Дарре и дослужился до поста его заместителя. Параллельно эмигрант из России стал одним из ключевых сотрудников Управления по четырёхлетнему плану и оказался на хорошем счету также у его главы Германа Геринга.

Таким образом, в Бергхофе перед Гитлером предстал не просто компетентный экономист, но эксперт непосредственно по России, знавший её реалии и владевший русским языком. Он обладал хорошей репутацией в окружении Геринга, чьё мнение имело для фюрера большое значение. Наконец, Бакке был надёжен в политическом смысле: в НСДАП он вступил ещё в 1926 году и никак не мог быть заподозрен в оппортунизме. По всей вероятности, именно этими факторами обусловлена та роль, которую глава нацистов отвёл статс-секретарю в экономическом освоении оккупированных советских территорий.

19 марта 1941 года по приказу Гитлера был создан хозяйственный штаб «Ольденбург», которому следовало спланировать, а затем осуществить эксплуатацию Востока. С самого начала в «Ольденбурге» начали работать региональные хозяйственные инспекции, которым предстояло «осваивать» новые земли. Первая инспекция «Ленинград (Холштейн)» брала под контроль Север и Северо-Запад СССР, её опорными точками значились Вильнюс, Рига, Таллин, Ленинград, Мурманск, Вологда и Архангельск. Вторая — «Москва (Заксен)» — нацеливалась на Минск, Москву, Тулу, Горький, Брянск, Ярославль и Рыбинск. В сферу действия третьей отходили Украина, Молдавия и Юг России (Львов, Киев, Кишинёв, Одесса, Харьков, Днепропетровск, Сталино, Ростов, Сталинград, Севастополь, Керчь, Воронеж, Курск). И наконец, четвёртой предписывалось грабить Северный Кавказ и Закавказье (Краснодар, Грозный, Тбилиси, Баку, Батуми). Ещё одна хозяйственная команда пока что оставалась в резерве[424].

Возглавил штаб рейхсмаршал Герман Геринг, но особая роль в организации отводилась новому фавориту Гитлера — Бакке. Энергичный статс-секретарь курировал в организации всё, что касалось продовольствия и сельского хозяйства. В тесной связке с ним внутри штаба работал представитель вооружённых сил, начальник экономического отдела вермахта генерал Георг Томас.

К началу марта аналитика Бакке и Томаса позволила с точностью установить, что былых излишков зерна в СССР действительно нет, так как население Советского Союза увеличилось на 30 миллионов человек. Эти «новые люди» и съедали тот хлеб, который некогда русские регулярно продавали на Запад. Поэтому важной целью войны стало вывести эти «лишние рты» за пределы распределения ресурсов. Как пишет британский исследователь Адам Туз, «чтобы излишки зерна на Украине направлялись непосредственно на удовлетворение потребностей немцев, нужно было просто исключить советские города из этой продовольственной цепочки. После десяти лет сталинской урбанизации городскому населению на западе СССР предстояло просто умереть от голода»[425].

Из документов до конца неясно, в какой момент впервые была озвучена мысль о том, что эти люди на территории России излишни. Не исключено, что Бакке устно обсуждал это на январской встрече с Гитлером. Однако стенограммы бесед высшего нацистского руководства и штаба «Ольденбург» по апрель включительно фиксируют лишь намерение сократить потребление советских граждан в пользу немцев сначала на 10 %, а потом на 12 %. Но постепенно экономистов рейха стал особо волновать вопрос снабжения вермахта. Судя по всему, именно он стал решающим фактором в пользу немедленного геноцида. Немецкая армия в течение нескольких месяцев должна была завоевать громадное пространство и выйти на линию Архангельск — Астрахань. Далее у Германии появлялась возможность нанести удар по Англии на Ближнем Востоке. Между тем анализ советской сети железных дорог показал, что даже если во время боевых действий они останутся в полной сохранности, что маловероятно, то снабжение по ним всё равно не сможет оперативно покрывать все потребности вооружённых сил. Кроме того, следовало иметь в виду, что железнодорожная колея в России шире, чем в Европе, и её придётся перешивать; это тоже станет преградой. Наконец, качество шоссе также оценивалось как низкое. Выход виделся в том, чтобы обеспечивать войска полностью за счёт советского населения.

Этот вывод и его последствия были откровенно зафиксированы в меморандуме «Ольденбурга» от 2 мая 1941 года, который стал итогом совещания статс-секретарей из заинтересованных министерств и текст которого, скорее всего, принадлежит генералу Томасу.

«1. Продолжать войну можно будет лишь в том случае, если все вооружённые силы Германии на третьем году войны будут снабжаться продовольствием за счёт России.

2. При этом несомненно: если мы сумеем выкачать из страны всё, что нам необходимо, то десятки миллионов людей обречены на голодную смерть.

3. Наиболее важен сбор и вывоз урожая масличных культур и приготовленных из них продуктов питания; лишь на втором месте злаковые. Жиры и мясо, видимо, пойдут на продовольственное обеспечение войск»[426].

Исчерпывающую характеристику этому документу дал Адам Туз: «Применяя куда более откровенные выражения, чем те, что когда-либо использовались применительно к еврейскому вопросу, все главные учреждения рейха одобрили программу массовых убийств, рядом с которой меркнет всё, что девятью месяцами раньше предложил Гейдрих на совещании в Ванзее»[427].

Однако планирование шло далее. 23 мая 1941 года «Ольденбург-Ост» развил и конкретизировал идеи меморандума в новом, более подробном документе — «Директивы по экономической политике»[428]. В них детально описан план геноцида, откровенно соединявший соображения экономической целесообразности с агрессивными расистскими выпадами в адрес великороссов, которые должны стать главными жертвами политики голода. Поскольку полностью этот людоедский документ никогда не переводился на русский язык, мы позволим себе более широкое его цитирование.

В начале записки нацистские планировщики отмечают, что в Советском Союзе регионы-доноры, то есть чернозёмные территории Украины, юга России и Северного Кавказа, в географическом смысле чётко отделены от регионов-потребителей. Соответственно, в ходе оккупации СССР эти плодородные территории будет легко изолировать от остальной части страны и перенаправить все необходимые ресурсы на нужды рейха. Население регионов-доноров превратится в рабочую силу для обеспечения Великой Германии. А так называемая «лесная зона», в которую входят Белоруссия, Северная и Центральная Россия, окажутся в продовольственной блокаде и будут обречены на «величайший голод». В «лесную зону» — это оговаривалось конкретно — включаются «такие крупные индустриальные центры, как Москва и Ленинград»[429]. Таким образом, мы имеем документальное доказательство, что план голода для жителей города на Неве существовал уже за месяц до начала войны, и последующая его трагедия была вовсе не случайностью, а частью геноцида.

Голод «лесной зоны» должен был оказаться тем более жестоким, что речь шла не только о прекращении поставок пропитания в нечернозёмную часть СССР. Штаб «Ольденбург» предписывал вывезти из оккупированной «лесной зоны» и те сельскохозяйственные ресурсы, которые в ней всё-таки есть, а именно «весь без остатка предстоящий урожай льна для целей Германии, причём не только волокно, но и семена (для масла)». Кроме того, документ требовал скорейшего вывоза из регионов-потребителей таких продуктов, как зерно, овёс и даже сено с соломой для снабжения вермахта. Авторы уточняли, что осуществить реквизицию нужно молниеносно, поскольку скоро эти земли превратятся в «зону голода» (Hungergebiet), и население начнёт съедать запасы или прятать их. Нужно успеть до того момента, когда коренные жители осознают происходящее[430].

Своего рода идеей фикс нацистских планировщиков было создание стратегических запасов мяса. Ранее Бакке указывал фюреру на то, что Германия стоит перед необходимостью снизить мясные рационы немцев. В документе 23 мая команда статс-секретаря описывала пути решения этой проблемы за счёт советского населения из «лесной зоны»: «Важно использовать откормленную в этих регионах скотину для целей Германии; то есть необходимо как можно раньше взять под контроль поголовье скота и использовать его не только для сиюминутных, но и для долгосрочных целей армии, а также для перевозки в Германию. Поскольку поставки корма прекратятся, поголовье коров и свиней в этих регионах сократится в кратчайшие сроки. Если Германия не захватит его как можно скорее, местное население забьёт скот для собственного пропитания, а Германия не получит ничего».

Особая роль в планах нацистских экономистов отводилась Белоруссии как центру свиноводства. В конце документа его авторы вновь возвращались к теме запасов мяса и в качестве отдельной задачи ставили захват советской жести для производства консервных банок: «Важно не просто в первый год обеспечить снабжение мясом с востока двух третей вермахта, важно не только вывезти живой скот из северо-западного и центрального регионов к балтийским портам, чтобы переправить его на бойни северной Германии и использовать для нужд гражданского населения, но ещё более важно, по возможности обеспечить запасы мяса на далёкое будущее…. Всю жесть, которую в России можно будет получить в своё распоряжение или изготовить, необходимо применить для консервирования мяса, которое только в жестяных банках может храниться достаточно долго»[431].

Впрочем, нацистов волновала проблема не только мяса, но и рыбы. Поэтому штаб «Ольденбург» ставил задачу захвата русского рыболовецкого флота на Кольском полуострове. Поскольку почти все немецкие корабли, с которых осуществляется ловля рыбы, были переданы в кригсмарине, то важно было восполнить эту лакуну за счёт СССР. В другом месте документа экономисты отмечают, что было бы идеально заполучить советский рыболовецкий флот на Каспии и построить там рыбоперерабатывающие заводы рейха[432].

Сливочного масла, которое производится на территории Советского Союза, по мнению Бакке и Томаса, хватит только на обеспечение вермахта; излишков для вывоза в Германию нет. Характерно, что не идёт речи о снабжении этим продуктом даже обитателей производящих регионов, не говоря уже про коренное население «лесной зоны»[433].

При этом планы ограбления регионов-потребителей не ограничивались сельскохозяйственными ресурсами. Экономисты ставили задачу захватить и максимум потребительских товаров. Их качество заведомо оценивалось как низкое, поэтому в Германию их направлять не следовало: предлагалось использовать их для торговли в регионах-донорах с аборигенами. Что касается промышленности «лесной зоны», то она в ближайшее время подлежала уничтожению, поскольку для обеспечения рейха было достаточно заводов и фабрик Западной Европы[434].

Интересно, что в документе практически нет характеристик советской системы. Слова «еврей» или «жидобольшевик», несмотря на антисемитскую истерию в среде нацистов, не используются вообще. Вместе с тем даны красноречивые суждения о великороссах. В их лице Бакке и его соавторы видят извечного главного врага «не только Германии, но и Европы», который всегда остаётся таким, «что при царе, что при большевиках». При этом звучит традиционный для нацистского мировоззрения мотив о готовности коренного русского населения подчиниться немецкому господину: «Русский привык, что им командуют. Приказы и указания должны быть такими короткими, простыми, ясными и чёткими, чтобы не вызывать у русских никаких вопросов и дискуссий. Дискуссии должны быть задавлены в зародыше. Только так можно успешно управлять русскими»[435]. Всё это идеально ложится в нацистские представления о славянах как о низшей расе, нашедших яркое выражение, например, в «Майн кампф». Ещё более характерно, что документ подразумевает этническую сегрегацию в зоне регионов-доноров. Авторы записки предписывают вытеснять крестьян-великороссов в «лесную зону», то есть в «зону голода» (Hungergebiet), а освободившиеся места в колхозах заполнять украинцами. Такова, по их словам, «политическая линия»[436].

Какой же результат программировали нацистские планировщики? К чему могла привести реализация этого плана? Документ 23 мая говорит об этом вполне красноречиво: большая часть населения «лесной зоны» приговаривалась к голодной смерти. В тексте авторы возвращаются к этой теме несколько раз и констатируют суровую необходимость согласиться с неизбежным сценарием.

«Многие десятки миллионов на этой территории станут излишними и умрут или должны будут перебраться в Сибирь. Попытки спасти население от голодной смерти поставками из плодородных областей могут осуществляться только за счёт снабжения Европы. Эти попытки помешают Германии окончить войну, помешают Германии и Европе преодолеть блокаду. Мы должны понимать это со всей ясностью»[437].

«Регулирование рынка и выделение продуктов для этого региона (т. е. Великороссии) исключены, потому что такое выделение означало бы, что у немецкой администрации есть какие-то обязательства перед населением. Подобные претензии заранее исключаются»[438].

И наконец: «Последствием этого (реализации мер, изложенных в записке. — Е.Я.) неизбежно станет вымирание как промышленности, так и большей части населения в прежних регионах-потребителях. Об этом нужно заявить совершенно определённо и чётко»[439].

Алекс Кей назвал «Директивы по экономической политике» наиболее исчерпывающим планом в истории массовых убийств[440]. Пожалуй, он является ещё и наиболее масштабным: число «излишних» Бакке оценивал в 20–30 миллионов человек[441]. Очевидно, именно из его рассуждений эти цифры перекочевали в беседу графа Чиано с Герингом, верховным шефом экономического штаба «Ольденбург-Ост», который, конечно, досконально знал все детали планирования. Интересно, что сама эта беседа состоялась уже в ноябре 1941 года; то есть к этому моменту план Бакке находился в стадии реализации, и рейхсмаршал был уверен, что он сработает.

Напомним: в каноническое определение геноцида, данное в конвенции ООН 1948 года, входят не только прямые умышленные расправы над членами какой-либо национальной, этнической, расовой или религиозной группы, но и создание для группы таких жизненных условий, которые рассчитаны на полное или частичное физическое уничтожение её[442]. «Директивы» от 23 мая демонстрируют, что в экономической политике нацистов было заложено явное намерение уничтожить миллионы жителей восточных территорий голодом, и верхушка рейха это осознавала. Но было ли это уничтожение именно этнических или национальных групп? На данный вопрос без сомнений можно ответить утвердительно. Население земель, предназначенных к завоеванию, включало в себя советских немцев, финнов и других «арийцев». Экономическая политика рейха на оккупированных территориях выводила этих людей за рамки стратегии голода: зарегистрированные как фольксдойче, они занимали привилегированное положение в том числе и в плане снабжения едой. Более того, как пишет современный исследователь, именно это зачастую было «главной причиной принятия статуса фольксдойче для многих этнических немцев»[443]. Таким образом, голодная смерть замышлялась не для всех, а только для конкретных, неарийских народов Советского Союза. Только они должны были участвовать в чудовищной лотерее, предначертанной планом Бакке. Этот факт неопровержимо доказывает, что в недрах нацистской бюрократии был спланирован именно геноцид, а не другой тип преступления. Хотя гибель миллионов вроде бы побочно вытекала из необходимости поддерживать уровень потребления в вермахте и рейхе, но политика тотального грабежа помогала нацистам одновременно достичь и другой цели, которую предельно откровенно и цинично сформулировал Геринг в беседе с зятем Муссолини: «Некоторые народы нужно сокращать».

Летом-осенью 1941 года высшие бонзы рейха рассматривали план Бакке как действующий. В докладной записке одного из подчиненных Геринга — генерала Нагеля, датированной 14 августа и посвященной высвобождению излишков продовольствия для Германии, говорится: «Рейхсмаршал рассчитывает на большие людские потери по причине недостаточного питания среди масс людей, движущихся в направлении советской территории и в больших городах». Упоминание больших городов в этом тексте не случайно. Исходя из логики голода, нацисты постепенно пришли к идее не оккупировать, а блокировать советские мегаполисы-миллионники, уничтожить их инфраструктуру артиллерией и авиацией и таким образом запустить гуманитарную катастрофу, которая неминуемо обернется массовой смертностью и обезлюживанием территорий. В сентябре конференция управления военной экономики и вооружения вермахта под руководством Геринга констатировала: «По экономическим соображениям завоевание больших городов нежелательно. Их блокада предпочтительней»[444].

Сам фюрер более откровенно рассуждал перед своими сотрудниками: «Аборигены? Мы перейдём к их прореживанию… В русские города мы заходить не станем, они должны будут полностью вымереть. И нам совсем не нужно терзаться угрызениями совести. Не нужно вживаться в роль няньки, у нас вообще нет никаких обязательств перед этими людьми»[445].

Эти планы, как минимум по отношению к Москве и Ленинграду, озвучивались в дипломатических и военных кругах ещё летом. Уже 24 июня Геринг заявил финскому послу Тойво Кивимяки, что «Ленинград, как и Москву, лучше уничтожить»[446]. То, что главари рейха имели в виду уничтожение городов вместе с людьми, доказывает запись в дневнике начальника штаба ОКХ Франца Гальдера от 8 июля: «Непоколебимо решение фюрера сравнять Москву и Ленинград с землёй, чтобы полностью избавиться от населения этих городов, которое в противном случае мы будем вынуждены кормить в течение зимы»[447]. 10 октября, когда блокада Ленинграда была уже установлена, нацистское командование отдало окончательный приказ не принимать капитуляцию города на Неве, даже если она будет предложена. Та же директива распространяла принцип уничтожения мегаполисов и обезлюживания территорий на все прочие крупные города, которые лежали на пути группы армий «Центр».

«Для всех остальных городов действует правило, что перед взятием они должны быть разрушены артиллерийским огнём и атаками авиации, а население должно быть принуждено к бегству. Ставить на карту жизнь немецких солдат для спасения русских городов от опасности пожаров или кормить их население за счёт немецкой родины — безответственно»[448].

Вермахт непосредственно участвовал в разработке стратегии голода и, учитывая краеугольный вопрос снабжения, был объективно заинтересован в его принятии. Против могли выступить некоторые консервативные военные, но их мнения не спрашивали. Определяющей оказалась позиция генерала Томаса, который склонился к мысли, что в расчётах Бакке заложено ключевое условие победы, а победителей не судят. Что касается главы штаба ОКВ Вильгельма Кейтеля, то он находился под полным влиянием фюрера и покорно принимал его точку зрения даже тогда, когда был с ним не согласен. Таким образом, верховное командование решительно согласилось с планом Бакке. Более того, в соответствии с волей Гитлера оно стало готовить меры по военному подавлению возможных голодных бунтов. Уже 5 июля 1941 года Кейтель сообщил шефу Управления вооружений сухопутных войск:

«…Вследствие предстоящего голода на большей части завоёванных областей следует рассчитывать на действия, продиктованные отчаянием, и на внезапные нападения. Поэтому фюрер требует, чтобы командующие охранных дивизий, тыловых частей и полицейских формирований имели в своём распоряжении боевые машины… Снова уполномочиваю Вас, во исполнение всех этих задач обратиться к приготовленным для итальянцев французским трофейным танкам и конфисковать их для этого. [….] Также крайне необходимы будут бронепоезда»[449].

Ещё одним заинтересованным игроком оказалось ведомство Розенберга, которое в будущем станет известно под названием Министерства восточных территорий, а пока что скрывалось под замысловатым псевдонимом «политического бюро по делам Востока». Ему предстояло осуществлять управление покорёнными землями после окончания войны. Розенберг активно продвигал идею использования окраинного сепаратизма, в особенности украинского; это означало, что для закрепления германского господства некоторые народы СССР можно признать хоть и третьестепенными, но всё же союзниками Великой Германии. Допускалось, что можно предоставить им видимость национальной автономии, не третировать и тем более не истреблять, а, наоборот, направлять их на борьбу с главным противником в Кремле. Однако по отношению к великороссам, населявшим большую часть «лесной зоны», автор «Мифа XX века» придерживался откровенно агрессивных взглядов. План Бакке не вызвал его принципиальных возражений, что видно из речи, обращённой Розенбергом к своим подчинённым за два дня до вторжения в Советский Союз: «Когда мы говорим о немецких требованиях на Востоке, мы в первую очередь говорим о пропитании для немецкого народа. В южных районах и на Северном Кавказе найдутся излишки, чтобы прокормить немцев. Но мы не видим нашего долга в том, чтобы поставлять продовольствие из этих изобильных районов русским. Мы знаем, что это жестокая необходимость, которая стоит вне всяких чувств. Без сомнения, потребуется огромная эвакуация, и русский народ ожидают тяжёлые времена»[450]. По сути, это пересказ соответствующего места из документа 23 мая; только откровенную фразу о вымирании миллионов Розенберг заменил туманными эвфемизмами «эвакуация» и «тяжёлые времена».

Итак, Гитлер, военные, экономисты и колониальные управленцы согласовали предложения Бакке. Однако наиболее интересным является вопрос об отношении к плану голода руководителей СС и полиции. На наш взгляд, эта связь носит самый важный и принципиальный характер.

***

Прежде чем перейти непосредственно к рассмотрению связи плана голода и действий СС на Востоке, следует отметить, что выделение социальной категории «лишних ртов» не было новым ни для фюрера, ни для структур Гиммлера. С 1939 года рейхсфюрер по указанию Гитлера активно подключился в реализации похожей по смыслу программы в самом рейхе. Её жертвами стали сумасшедшие, смертельно и неизлечимо больные немцы. В мотивации их истребления евгенические химеры органично сплелись с экономическими соображениями. Эта программа предвосхитила массовое уничтожение на Востоке той же логикой, когда жертв выбирали исходя из совокупности расовых и экономических предпосылок. C одной стороны — расовая гигиена, очистка немецкого общества от «больной крови», которая не должна передаваться по наследству; с другой — всё то же предельно прагматичное устранение тех, кого государство обязано кормить, не получая ничего взамен.

Последняя причина важнее. Передача наследственных заболеваний в принципе была уже исключена специальным немецким законом, который предписывал стерилизовать носителей таких недугов. Однако кое-что изменилось с его принятия: приближалась война. Истребительная программа Т-4, которая получила название по адресу её штаб-квартиры в Берлине (Тиргартенштрассе, 4), была задумана летом 1939 года, подготовлена осенью и запущена в январе 1940-го[451]. Затевая новую бойню, чреватую экономическими потрясениями, нацисты стремились загодя сбросить человеческий балласт.

Путь к массовому убийству пролегал через педантичную бюрократическую процедуру. Сначала канцелярия фюрера затребовала у государственных и частных больниц отчёт о том, содержатся ли в них неизлечимо больные и нетрудоспособные пациенты; если да, то в каком количестве и кто именно. Затем доклады клиник изучила медицинская комиссия — 42 авторитетных врача-специалиста: напротив фамилии каждого, кто попал в список, член комиссии ставил красный плюс или синий минус. Первое означало ликвидацию, второе — сохранение жизни. Будет ли человек убит или нет, определяла простая математическая сумма плюсов и минусов.

Пройдя через сито экспертизы, список попадал к руководителям программы Т-4 нацистским функционерам Карлу Брандту и Филипу Булеру, которые финально просматривали и визировали его. После этого в каждую клинику направлялось уведомление с требованием подготовить отобранных пациентов к «транспортировке». В назначенный день и час специальный автобус перевозил несчастных к месту гибели: расправа происходила в одном из шести центров эвтаназии — Графенеке, Бернбурге, Бранденбурге, Гартхайме, Зонненштейне и Гадамаре, где под видом душевых комнат были оборудованы газовые камеры. Таким образом, то, что ныне вызывает стойкие ассоциации с Майданеком и Освенцимом, начиналось в респектабельных медицинских учреждениях на территории самого рейха. Первая акция уничтожения газом прошла 18 января 1940 года не в мрачных декорациях лагеря смерти, а в милом барочном замке Графенек, который раньше принадлежал герцогу Вюртембергскому[452].

Именно эта программа выявила и опробовала многие из тех кадров, которые впоследствии осуществляли политику уничтожения на Востоке. Целый ряд крупных нацистских преступников начинал с «принудительных эвтаназий». Например, группенфюрер СС Артур Небе, который стоял у истоков одного из самых чудовищных злодеяний в истории человечества, занимая посты начальника германской уголовной полиции и директора Интерпола[453]. Именно этот — формально главный в мире — «борец с преступностью» предложил задействовать газ для ликвидации приговорённых на Тиргартенштрассе. Подобная деловитость пришлась по вкусу Гиммлеру: в 1941 году шеф СС назначил Небе начальником айнзацгруппы B, работавшей в сфере действия группы армий «Центр». Здесь энергичный группенфюрер применил свой богатый опыт: по его приказу казни евреев и коммунистов начали проводиться в машинах-душегубках с использованием выхлопных газов, то есть не на глазах у личного состава, чью психику прагматично решили поберечь.

Важную роль в реализации Т-4 по линии СС сыграл высокопоставленный офицер криминальной полиции Кристиан Вирт — по оценке историка Генри Фридлендера, «самый жестокий из её организаторов»[454]. Он контролировал уничтожение, а также фабрикацию документов для родственников. Первые расправы с его участием прошли в январе 1940 года в Бранденбурге; в середине года его карьера делает взлёт, и он становится инспектором всех «центров эвтаназии» в рейхе. Неудивительно, что в 1942 году мы находим Вирта на посту коменданта лагеря смерти Белжец, одного из трёх, созданных для проведения операции «Райнхардт» (под этим названием скрывалось истребление евреев и цыган оккупированной Польши). В короткие сроки заслуженный эсэсовец получил должность инспектора всех лагерей генерал-губернаторства и таким образом выступил одним из главных творцов холокоста. В 1943-м его перевели в Триест, в окрестностях которого спустя год Вирта нашла пуля югославского партизана.

Ещё один видный нацист, показавший себя во время «принудительных эвтаназий», — доктор Ирмфрид Эберль. В ходе Т-4 он был начальником центра ликвидации больных в Бранденбурге, где прославился тем, что лично откручивал вентиль, запуская газ в камеру с жертвами. Впоследствии один из его ассистентов, доктор Генрих Бунке, на суде сказал, что его шеф вёл себя так, будто мечтал удушить газом Бога и весь мир. Настоящий звёздный час этого людоеда наступил после начала «фернихтунгскриг». С февраля 1942 года он — комендант спешно сооружаемой Треблинки, где летом под его руководством начинается уничтожение жителей Варшавского гетто. Маниакальный фанатизм Эберля выделял его даже среди нацистских палачей: он взялся истреблять евреев с таким дьявольским усердием, что вызвал серьёзный сбой в нацистской машине уничтожения. Как вспоминал Вилли Ментц, охранник лагеря смерти, Эберль «был очень амбициозен. Он заказал больше транспортов [с евреями], чем можно было “обработать”. Это привело к тому, что поезда должны были ожидать за пределами лагеря, потому что привезённые ранее были ещё не уничтожены. В ту пору было очень жарко, и в результате во время этой жары в эшелонах умерло очень много людей; в это время горы трупов валялись на платформе…»[455]. Кристиан Вирт оперативно отреагировал на эксцесс и восстановил порядок: ретивого коменданта отставили и прислали на его место более хладнокровного и расчётливого убийцу — Франца Штангля из Собибора. Провалившийся Эберль до конца войны прозябал на второстепенных постах. После краха нацистов он пытался избежать ответственности, но всё же был опознан, арестован и покончил с собой в камере 16 февраля 1948 года.

Другой влиятельный нацистский врач, который начинал путь к «войне на уничтожение» в программе Т-4, — доктор Хорст Шуман. Формально именно он открыл активную фазу «принудительных эвтаназий»: первые партии больных уничтожались в Графенеке под его контролем. Потом Шуман продолжал миссию ликвидаций в Зонненштейне. А в ходе «фернихтунгскриг» на его долю выпала важнейшая для «восточной» политики рейха задача: под патронажем Генриха Гиммлера доктор присоединился к поискам метода массовой стерилизации «расово нежелательных» человеческих общностей[456].

Убийства больных происходили тайно: официально каждую смерть объясняли выдуманной причиной вроде сердечного приступа или инсульта. Её указывали в документах и сообщали родственникам жертвы. Однако шило в мешке утаить не удалось: слухи о принудительной эвтаназии просочились наружу и вызвали резкие протесты даже в тех слоях немецкого общества, которые были вполне лояльны режиму. Поэтому 24 августа 1941 года Гитлер отдал распоряжение свернуть программу. Правда, свернулась она только в том смысле, что убийства перестали документироваться даже под грифом «секретно», а в качестве средства уничтожения больше не применялся газ; сами ликвидации происходили в течение всей войны. Просто теперь для решения вопроса использовали морфий, люминал и скополамин, а иногда просто морили несчастных голодом[457].

Нельзя исключить, что запрет был мнимым; просто Гитлер потребовал проводить «чистку» ещё более скрытно. Есть также вероятность, что импульсы на продолжение операции исходили не от Гитлера, а от Гиммлера и его единомышленников из министерства внутренних дел без ведома фюрера. Наконец, ещё одна точка зрения трактует происходившее как самовластие врачей, разделявших идеи нацизма. В медицинском мире Третьего рейха оказалось немало тех, кто считал очищение общества от негодного человеческого материала благом. Один раз вступив на путь «принудительных эвтаназий» с санкции начальства, такие врачи не хотели останавливаться; тем более что привлечь их к ответственности и доказать вину было совсем непросто.

Нацистские планировщики отчитались о результатах программы как о невиданном экономическом триумфе. Убийство 70 тысяч человек сохранило для рейха 885 439 980 рейхсмарок. В отчётах специально подчёркивалось, за счёт каких именно продуктов, не съеденных умершими, была достигнута эта экономия. Так, например, 20 856 026 рейхсмарок удалось сэкономить на хлебе, 13 490 440 на мясе и сосисках, 708 350 на варенье, 1 054 080 на сыре[458]. Таким образом, готовя нападение на Советский Союз, высшее руководство нацистской Германии уже имело опыт массового убийства ради пропитания, жертвами которого становился «расово негодный материал». Поэтому нет ничего удивительного в том, что Гитлер и Гиммлер пришли к выводу о возможности повторить эту программу в гораздо больших масштабах. Если логика истребления «бесполезных едоков» работала в Германии, не было никаких препятствий для её переноса на территории Востока.

***

Ещё одно обстоятельство, которое необходимо принимать во внимание при оценке связи СС и плана экономического штаба «Ост», заключается в том, что Генрих Гиммлер также занимал пост рейхскомиссара по укреплению германской народности. Именно ему впоследствии предстояло руководить заселением Востока немцами и в конечном итоге сделать так, чтобы на присоединённых землях осталась только «германская кровь».

Это было главной мечтой Гиммлера на протяжении многих лет: в этом он полностью разделял идеи своего фюрера. Ещё в 1924 году Гиммлер записал в своём дневнике: «Только в борьбе со славянством немецкое крестьянство проявит себя и окрепнет, так как будущее — за германским Востоком… Именно на Востоке находятся гигантские территории, приспособленные для сельского хозяйства. Они должны быть заселены потомками наших крестьян, чтобы прекратилась практика, при которой второй и третий сыновья немецкого крестьянина вынуждены переселяться в города для поиска заработка… Как и 600 лет назад, немецкий крестьянин должен чувствовать себя призванным бороться против славянства за обладание и увеличение территории святой матери-земли»[459].

С молодых лет Гиммлер попал под влияние той части немецкой историографии, которая считала ошибкой экспансию Оттона Великого в Италию. Влиятельная группа историков второй половины XIX века во главе с Генрихом фон Зибелем провозглашала, что историческим призванием германцев было движение не на Юг, а на Восток. Они называли «глупостью или преступлением сливать в слепом тщеславии воедино то, что не может быть объединено»[460], подразумевая этнически неоднородную Священную Римскую империю, которая распалась, «немногое оставив немецкому государству и немецкому королю от своего имперского блеска»[461]. Гораздо больше исторических перспектив было, по их мнению, у германцев на Востоке, поскольку «по своим размерам и степени образованности Германия была достаточно сильной, чтобы либо обезвредить порабощённое население, либо слить его с собой»[462]. Родоначальников этой «верной» политики фон Зибель и его последователи видели в отце Оттона Генрихе I, а также герцоге Генрихе Льве, которые начали знаменитый немецкий «дранг нах остен».

Гиммлера буквально завораживал пример этих неординарных средневековых героев. Как писал его личный врач Феликс Керстен, «когда Гиммлер стоял рядом с гробницей Генриха I в Кведлинбургском соборе, он, должно быть, поздравлял себя с окончательным завершением той миссии на Востоке, которую начал этот король, а продолжил Генрих Лев. Гиммлер делал всё возможное, чтобы поощрять изучение жизни этих двух правителей; все материалы по ним он знал как свои пять пальцев»[463].

Легенда гласит: Генрих Птицелов (876–936) получил cвоё прозвище за то, что узнал о своём избрании восточнофранкским королём во время ловли птиц. Однако всю дальнейшую жизнь этот монарх занимался вещами гораздо более серьёзными. Он подчинил своей власти Швабию, Баварию, Лотарингию, выстроил в своих владениях десятки хорошо укреплённых каменных городов, создал тяжеловооружённую конницу, которая позволила разгромить в битве при Рияде непобедимых до того венгров. И наконец, именно он начал покорение полабских славян, заселявших в Средние века огромные пространства к востоку от Эльбы. Птицелов разорил земли гаволян, затем, по сообщению Видукинда Корвейского, напал на племя доленчан и взял их главный город под названием Гана. «Добыча, захваченная в городе, была роздана воинам, все взрослые были убиты, женщины и дети отданы в рабство»[464]. В следующем походе Генрих I дошёл до Праги и заставил чешского князя Вацлава платить ему дань.

Гиммлеру очень нравился этот исторический сценарий. Руководителю расовой политики рейха даже казалось, что между ним и древним монархом существует мистическая связь и что порой он слышит голос короля Генриха, наставляющего его в государственных делах. В честь Генриха Птицелова были названы личные покои Гиммлера в замке Вевельсбург. Таким образом, крупный немецкий исследователь СС Хайнц Хёне имел все основания назвать рейхсфюрера «антиславянским мистиком»[465]. В 1936 году при самой широкой поддержке главы СС Германия пышно отпраздновала тысячу лет со дня смерти удачливого средневекового правителя. Его высокопоставленный поклонник поручил найти останки короля, покоящиеся где-то в Кведлинбургском соборе, и спустя год состоялось их торжественное перезахоронение. Тем временем книжные магазины рейха наводнили книги о короле Генрихе, прославлявшие его завоевательную политику. Так, нацистский историк Франц Людтке разразился многостраничным панегириком в адрес Птицелова, уверяя читателей, что его деятельность готовила создание «большого германского государства на Востоке»[466]. На пропаганду образа работали и постановки вагнеровского «Лоэнгрина», где король Генрих является одним из важных персонажей.

Вторым кумиром Гиммлера, чей культ он последовательно насаждал, был саксонский и баварский герцог из рода Вельфов Генрих Лев. По словам переводчика СС Евгения Долльмана, «сердце рейхсфюрера безраздельно принадлежало ему»[467]. А Керстен добавлял: «Гиммлер знает о его жизни чуть ли не больше, чем кто-либо другой, и считает предпринятую Генрихом колонизацию Востока за одно из величайших достижений в германской истории»[468]. Схожей точки зрения на эту историческую фигуру придерживался и Розенберг. Вдвоём они ввели герцога Льва в число величайших героев Германии: этот статус, в частности, отразился в остроумной, но раздражённой дневниковой записи Геббельса: «Какой-то перемудрец докопался, что Иоганн Штраус на одну восьмую еврей. Я запретил это разглашать. Во-первых, это не доказано, во-вторых, я не позволю снять все сливки с немецкой культуры. В конце концов (имеется в виду, если старательно искать у знаменитых людей неарийские корни. — Е.Я.) из нашей истории останутся только Видукинд, Генрих Лев и Розенберг»[469]. Из Брауншвейгского собора, где был похоронен знаменитый герцог, гитлеровцы изгнали протестантов, и некоторое время храм с гробницей Льва существовал в статусе «национального святилища».

Генрих Лев вышел на историческую арену спустя два века после смерти Птицелова. За эти столетия полабские славяне успели ревизовать достижения Генриха I, освободиться от немецкого владычества и фактически прекратить процесс христианизации своих земель. Последнее весьма беспокоило Святой престол, и в 1147 году папа Евгений III издал буллу, которая уравняла крестовый поход в земли славян со Вторым крестовым походом в Святую землю. Идеологом нашествия в Полабье стал влиятельный учитель понтифика Бернар Клервосский, который бросил крестоносцам ясный лозунг: «Окрестить или истребить».

Восемнадцатилетний Генрих Лев не отправился воевать к стенам Иерусалима, как его недруг — германский король Конрад III, а предпочёл поход в страну по соседству. Собрав огромное войско, два лидера «Христова воинства» — Генрих и Альбрехт Медведь — перешли Эльбу и вторглись в земли славян с разных сторон, но быстрых успехов не снискали. В итоге кампания закончилась спорно: крестили славян более чем символически, зато наложили немалую дань (за это Лев удостоился замечания средневекового хрониста Гельмольда фон Бозау, что про деньги он вспоминал чаще, чем про Господа). Однако спустя тринадцать лет повзрослевший Лев обрушил на славян карательный удар такой мощи, что, по рассказу «Славянской хроники», «вся земля бодричей и соседние области, принадлежавшие Бодрицкому государству, из-за непрерывных войн, особенно же войны последней, по милости господа, всегда укрепляющего десницу благочестивого герцога, были целиком обращены в пустыню. И если ещё оставались какие-нибудь последние обломки от народа славянского, то вследствие недостатка в хлебе и запустения полей они были настолько изнурены от голода, что вынуждены были толпами уходить к поморянам или в Данию, а те безжалостно продавали их полонам, сорабам и богемцам»[470].

То же писал Гельмольд и об Альбрехте Медведе, который вторгся в земли гаволян-лютичей, взял их столицу Бранибор (славянское «Бранный бор») и основал на завоёванных территориях маркграфство Бранденбургское: «Он поработил всю землю брежан, стодорян и многих других народов, обитающих на Гаволе и Альбии, и усмирил имевшихся среди них мятежников. Наконец, когда славяне мало-помалу стали убывать, он послал в Траектум и в края по Рейну, а потом к тем, кто живёт у океана и страдает от суровости моря, а именно к голландцам, зеландцам и фландрийцам, и вывел из всех этих стран весьма много народа и поселил их в славянских городах и селениях. И весьма окрепли от прихода этих поселенцев епископства Бранденбургское и Гавельбургское, так как увеличилось количество церквей и выросли сильно десятины…

Когда бог одарил герцога нашего и других государей счастьем и победой, славяне частью перебиты, частью изгнаны, а сюда пришли выведенные от пределов океана народы сильные и бесчисленные и получили славянские земли, и построили города и церкви, и разбогатели сверх всякой меры»[471].

Эти строки хроники не были для Гиммлера древним преданием — они были руководством к действию. Завоевание Востока, истребление и изгнание русских, украинцев, белорусов, поляков не лежало за пределами его воображения. Ведь подобное однажды уже произошло, и многие успели позабыть, что восемьсот лет назад Мекленбург назывался Велиградом, Ольденбург — Старгородом, а Бранденбург — Бранибором.

Интересно, что за этой откровенной исторической политикой, за нацистским культом «натиска на Восток» внимательно следили в СССР и не питали никаких иллюзий по этому поводу. В этом смысле особый интерес представляет статья известного советского историка, академика Евгения Викторовича Тарле «Восточное пространство и фашистская “геополитика”», опубликованная в журнале «Историк-марксист» в 1938 году.

Полиглот Тарле скрупулёзно проштудировал всю нацистскую историографию и ярко показал её подчинённость целям военной экспансии на Восток. Маститый советский исследователь, чьей сильной стороной был также образный стиль изложения, вспоминал излюбленную максиму Фридриха II о том, что если кому-то по нраву чужая провинция, надо немедленно её занять, а после найдутся сотни юристов, которые докажут, что это произошло в полном соответствии с законом. Тарле иронизировал, что «историки и “геополитики” в гитлеровской Германии с большим успехом заменяют, а во многом и превосходят юристов Фридриха». При этом «масштабы и аппетиты в XX столетии — не чета фридриховским, и любой из юристов, который в своё время мгновенно доказывал “исторические права” прусского короля на Силезию, всё-таки несколько затруднился бы доказать прусские “исторические права” на Украину и Урал»[472].

Особое внимание Тарле привлёк как раз Франц Людтке с его «предвидениями германской будущности на Востоке». Согласно этому автору, в третьем тысячелетии грядет становление Великой Германии. Если первое тысячелетие дало немцам «представление о политической общности», второе — «политическое единство и высшую степень культуры», то в третье они войдут, «разбив свои цепи и создав пространство на Востоке» (естественно, благодаря Адольфу Гитлеру). Комментируя этот пассаж, Тарле написал, что приводит в пример именно Людтке оттого, что тот очень типичен, когда выпячивает идею захвата восточных земель, под которыми явно подразумеваются территории Советского Союза[473].

«Всё это стоит в теснейшей связи с основным мотивом: и в прошлом, и в настоящем, и в будущем Германии дороги и нужны люди, которые вели её на Восток, на завоевание “восточного пространства”. И “душевная субстанция” германского народа самоутверждалась, как вещают нам фашистские “геополитики”, и в будущем должна самоутверждаться именно в процессе “весёлой, свежей, благочестивой войны против Востока”»[474].

Не укрылся от учёного и характер этой будущей войны: «Они полагают, что истинный “геополитик” должен стремиться к овладению именно только землёй, а вовсе не населением, которое на этой земле живёт. Это население должно быть без потери времени выведено в расход, ибо оно может в дальнейшем лишь испортить чистоту расы северных… светлокудрых германских победителей»[475].

Пример Тарле важен: как известно, он занимал особое место среди советских историков. Специалист-интеллектуал, который приобрёл имя в европейских научных кругах ещё до революции, в конце тридцатых пользовался расположением Сталина. Нет сомнений, что его аналитику внимательно читали на самом верху, а подобные исследования всячески поощрялись. Летом 1939 года АН СССР выпустила целый сборник «Против фашистской фальсификации истории», куда, помимо цитированной статьи, вошли и другие обзоры немецкой литературы на тему «приобретения Востока».

Так, крупный советский учёный Николай Грацианский отмечал расистскую «заточенность» нацистской медиевистики, которая возводила в постулат глупость и бесхозяйственность славян. «Именно немцы, как будто бы научили заэльбского славянина, не умевшего даже как следует пахать землю, правильным приёмам земледелия, торговле, основам государственной жизни и вообще всему высокому немецкому благонравию. Один из основоположников теории исконного германства заэльбских областей, Коссина[476], договаривается до невероятного вздора: по его мнению, славяне, при своей полной некультурности, характеризуемой “жалким отсутствием потребностей”, уже во времена Римской империи “исповедовали большевизм”, который у германцев, требовавших везде, даже на войне, законности и права, вызывал ужас и отвращение»[477].

Грацианский, вслед за Тарле, делал довольно очевидный вывод: нарратив о «героической и справедливой» немецкой колонизации обслуживает агрессивные приготовления нацистов. Он нужен, в частности, чтобы «превознести деятельность таких заведомых грабителей, как тевтонские братья и Генрих Лев, изображая их разбои в виде заслуживающих всякого подражания примеров…». Цель такой исторической политики и пропаганды — подготовка «новой германской агрессии на Востоке, для новых кровопролитных войн с целью отторжения ряда территорий от Советского Союза, порабощения Чехословакии и т.д.»[478].

Статьи советских учёных находились в общем потоке публикаций, радиопрограмм и кинокартин, указывающих на нацистские планы завоевания, истребления и порабощения. Эта пропаганда, как и любая, естественно, утрировала и искажала отдельные факты. Однако в целом официальные средства массовой информации сообщали советскому человеку, что гитлеровская Германия собирается напасть с целью завоевания советских территорий; что она будет мучать евреев и третировать славян как людей второго сорта. В результате именно так и произошло. То, что предупреждения Кремля подтвердились, сыграло свою роль в сплочении граждан вокруг верховной власти и массовой мобилизации на отпор врагу. Но весной и в начале лета 1941 года Генрих Гиммлер об этом не думал. Многолетний апостол культа «натиска на Восток», неизбежно сопряжённого с «освобождением» земли для «народов сильных и бесчисленных», рейхсфюрер СС считал себя кем-то вроде нового Генриха Птицелова.

В ходе подготовки агрессии против СССР Гиммлер энергично боролся за широчайшие полномочия при осуществлении полицейских функций на оккупированных территориях. Гитлер удовлетворил эти претензии. Директива Кейтеля от 13 марта 1941 года гласила, что главе «Чёрного ордена» поручены на Востоке «особые задания по подготовке к политическому управлению; задачи, которые возникнут в результате окончательного столкновения двух противоположных политических систем. В рамках этих задач рейхсфюрер СС действует по своему усмотрению и под свою ответственность»[479]. Иными словами, в «войне на уничтожение» Гиммлер имел карт-бланш и был преисполнен решимости совершить то, о чём так долго мечтал.

***

10 июня 1941 года шеф СС встретился в Берлине с Гербертом Бакке. Стенограммы их беседы не сохранилось. Но, как остроумно заметил историк Алекс Кей, хотя «Гиммлер владел птицефермой в Мюнхене в конце двадцатых, отнюдь не этот аспект был предметом их разговора»[480]. Сразу после этой встречи рейхсфюрер отправился в замок Вевельсбург на совещание с высшими чинами СС. Там, согласно показаниям Бах-Зелевского в Нюрнберге, он заявил, что целью похода на Восток станет сокращение числа славян на тридцать миллионов[481]. Названная рейхсфюрером цифра намекает: в ходе общения с Бакке обсуждался именно план голода и его последствия.

Cпустя двадцать лет Бах-Зелевский категорически подтвердил свои показания на другом процессе, где ему пришлось выступать свидетелем. Речь идёт о суде над руководителем личного штаба Гиммлера Карлом Вольфом, который также присутствовал в Вевельсбурге. В 1964 году бывший наместник СС в Центральной России рассказал даже больше, чем в Нюрнберге. Он вспомнил, как Гиммлер говорил узкому кругу приближённых: «Жребий брошен, мы идём против России… Речь идёт о вопросе выживания, поэтому нам предстоит неумолимо жестокая борьба наций, в ходе которой, в результате военных действий и трудностей с питанием, погибнут от 20 до 30 миллионов славян и евреев»[482].

Здесь Бах-Зелевский приводит две важнейшие детали. Во-первых, он упоминает «трудности с питанием», что ещё более явно привязывает речь Гиммлера к плану Герберта Бакке. Во-вторых, в качестве будущих жертв называет не только славян, но и евреев — и это даёт основания полагать, что директивы экономического штаба стали также одним из катализаторов холокоста. Во всяком случае встреча в Вевельсбурге оказывается хронологически первым событием, о котором есть свидетельство очевидца, говорящее про намерение нацистов погубить еврейское население СССР.

В том, что гитлеровские экономисты писали о гибели «излишних людей», а Гиммлер говорил о сокращении числа славян (и, согласно вторым показаниям Баха, евреев), не стоит видеть противоречие. Для руководителя расовой политики рейха вполне естественно было уточнить, что жертва грядущей войны не совсем полноценный народ. Да и суждения о великороссах самого Бакке, который в своей записке прямо не указывает на этничность как маркер уничтожения, выдают в нём единомышленника главы СС. По справедливым словам Алекса Кея, «акцент [рейхсфюрера] на уничтожении славян показывает, что хотя в основе плана уморить миллионы голодной смертью лежала экономическая мотивация, именно расовые соображения сняли все сомнения о допустимости такого шага. Невозможно представить подобный консенсус между военной и политической элитой по поводу французского или норвежского населения»[483].

Это была ровно та же стратегия («мы здесь одни»), которую колонизаторы ранее проводили в Тасмании, Австралии и Калифорнии, только воспроизведённая в колоссальных масштабах. Низший туземный народ следовало отторгнуть от жизненно важных ресурсов и обречь на вымирание. А тех, кто не смирится с горькой участью и окажет сопротивление, — объявить бандитами и уничтожить в карательных экспедициях.

Историки, которые сомневаются в правдивости показаний Бах-Зелевского, включая Дмитрия Жукова и Ивана Ковтуна, не учитывают связи озвученной цифры с наработками штаба «Ольденбург-Ост», а Гиммлера — с Бакке.

Не учитывают они и ряд других данных. Важное свидетельство дал на допросе в Риге в 1946 году руководитель СС в районе действия группы армий «Север» Фридрих Еккельн: «Герф сказал мне, со слов фон дем Баха, что фон дем Бах получил от Гиммлера приказание уничтожить 20 миллионов человек на территории Белоруссии и других областей к востоку от неё, по ходу продвижения немецкой армии»[484]. Историк Кристиан Герлах заметил, что под юрисдикцию Бах-Зелевского попадала Центральная Россия, а его штаб-квартира должна была в итоге разместиться в районе бывшей советской столицы[485]. Сам генерал однажды записал, что его «земли» будут простираться от Москвы до самого Урала. Таким образом, большая часть «лесной зоны», жители которой были обречены в первую очередь, подпадала под его контроль. Этим, вероятно, объясняется то, что именно Бах-Зелевскому досталось обеспечивать уничтожение львиной доли «лишних» тридцати миллионов.

Большой интерес для нашей темы представляет и фигура Герфа, о которой упоминает Еккельн. В 1942 году генерал-майор Эбергард Герф два месяца пробыл начальником полиции порядка в Белоруссии, а в мае 1943 года получил вторичное назначение в Минск. Впоследствии этот осведомленный исполнитель попал в советский плен и на суде в Минске подтвердил данные независимо от него показания Еккельна. Это очень важный факт, который был неизвестен даже такому скрупулезному исследователю нацистской истребительной политики в Белоруссии, как Кристиан Герлах, и который впервые сопоставляется с другими сведениями о нацистских планах геноцида. По словам Герфа, о приказе Гиммлера истребить двадцать миллионов он первоначально узнал от главы генерального округа Белоруссия Вильгельма Кубе, которому Бах сообщил это в доверительном разговоре. Потом информацию подтвердил и сам получатель директивы, который теперь возглавлял антипартизанскую борьбу на всей оккупированной территории. «…Бах говорил, что необходимо уничтожить не двадцать, а больше — тридцать миллионов[486]», — рассказал Герф. В том же ключе, не называя чисел, генерал-майора наставлял и сам рейхсфюрер СС, который в борьбе против партизан рекомендовал ему придерживаться методов Чингисхана, то есть поголовно уничтожать население. То, что такие разговоры велись уже в 1943 году, говорит об одном: со времен весельсбургского совещания взгляды Гиммлера ничуть не изменились.

Кроме того, мы располагаем важным рассказом начальника разведки группы армий «Центр» Рудольфа-Кристофа фон Герсдорфа, участника покушения на Гитлера в 1944 году. Герсдорф в советский плен не попадал и прожил долгую, в целом благополучную жизнь в ФРГ. В начале воcточной кампании к нему на переговоры для согласования действий прибыл командир передовой команды «Москва» из айнзацгруппы B Франц Зикс. От него Герсдорф впервые услышал, что вермахт должен не оккупировать, а окружить советскую столицу. Главное же, Зикс сообщил, что «Гитлер намерен сделать восточной границей империи линию Баку — Сталинград — Москва — Ленинград. Восточнее этой линии вплоть до Урала будет своего рода “выжженое поле”…. Около тридцати миллионов русских в этой области будут уничтожены голодом, так как с этой огромной территории будут удалены все продукты питания… Крупные города, Ленинград и Москву, предстоит стереть с лица земли. Ответственность за исполнение этих мер несёт высший фюрер СС фон дем Бах-Зелевский»[487].

Речь, конечно, не могла идти о том, что Бах-Зелевский будет нести ответственность за всю эту программу. Ограбление территорий и организация голода возлагались на экономический штаб «Ост» и вермахт, которому предстояло блокировать поступление продовольствия в «лесную зону». По всей видимости, Бах-Зелевский должен был осуществлять поддержку реализации данного плана по линии СС. О какой же поддержке могла идти речь? Очевидно, высший фюрер получил директиву сделать голод не единственным средством истребления.

Здесь нам стоит вернуться к документу Кейтеля от 5 июля, адресованному начальнику Управления вооружений. В этом приказе, как мы видели выше, говорится о том, что голод вызовет «акты отчаяния» и возможные нападения на оккупантов. Подавлять эти голодные бунты предстояло охранным и полицейским формированиям, то есть силам, которые находились в ведении высших фюреров СС. А поскольку наиболее масштабной зоной голода должна была стать Центральная Россия, то и наибольшее сопротивление, по всей видимости, ожидалось там. Ответить на волнения со стороны коренного населения Гиммлер собирался истребительными операциями под командованием в первую очередь Бах-Зелевского — в полном соответствии с опытом колонизаторов предшествующих времён. Если бы события разворачивались так, как было запланировано «Барбароссой», то пик уничтожения под командованием Баха пришёлся бы на позднюю осень 1941 года и зимний период. В документе Кейтеля говорится, что замирение оккупированных районов, возможно, продлится до конца зимы[488].

Важно также и то, что сам Гиммлер говорил о планах ликвидации славян отнюдь не только в Вевельсбурге. По свидетельству генерал-полковника Фердинанда фон Шёрнера, незадолго до вторжения Германии в СССР рейхсфюрер прибыл в покорённые Афины и во время обеда с офицерами оккупационной немецкой армии публично заявил, что «вскоре предстоит большая война на Востоке, целью которой является вытеснение славян из восточного пространства и колонизация славянских земель немцами. При этом он ориентировал на физическое истребление русских в случае оказания ими сопротивления во время вторжения немцев в пределы России»[489]. Представить, что «русские» сдадут европейскую часть СССР вообще без борьбы, невозможно, поэтому оговорку о геноциде как реакции на сопротивление следует считать обычной нацистской демагогией. Это классическое оправдание принципа избыточного насилия в любой колониальной войне для завоевания жизненного пространства.

В связи с этим стоит также напомнить откровенное июльское выступление Гиммлера в Штеттине в июле 1941 года, где он в своей ксенофобской манере назвал жителей СССР смесью рас и народов, «чьи имена нельзя выговорить и чей внешний вид таков, что их можно просто перестрелять без всякой пощады и милосердия»[490].

Таким образом, как минимум три независимых источника (Бах-Зелевский, фон Шёрнер и сам рейхсфюрер) говорят нам о Генрихе Гиммлере образца мая-июля 1941 года как об убеждённом стороннике геноцида на территории Советского Союза.

Обилие разрозненных свидетельств, которые наконец начинают выстраиваться в единую картину, не оставляет сомнения: накануне войны нацистская верхушка цинично спланировала геноцид советского народа. Ожесточённое сопротивление Красной Армии сорвало этот план. Но приказ Гиммлера оставался в силе и выполнять его пришлось в 1942–1943 годах в других условиях, когда оккупантам угрожали не «акты отчаяния», а сильное партизанское движение. Рамочные распоряжения о подавлении будущего сопротивления, исходившие из логики геноцида, были отданы именно на вевельсбургском совещании.

***

Замок Вевельсбург, построенный в начале XVII века, находится в земле Северный Рейн-Вестфалия, неподалёку от города Падерборна. В 1933 году Гиммлер впервые посетил это место и проникся к нему симпатией; спустя год замок превратился в резиденцию СС, где на постоянной основе разместилась идеологическая школа Управления по делам расы и поселений.

Возможно, на выбор этого места оказал влияние близкий к Гиммлеру пожилой оккультист Карл Мария Вилигут[491], глава отдела СС по изучению ранней истории. Именно он напомнил патрону древнее германское сказание о «битве у берёзовой рощи», которая, судя по описанию, должна была произойти где-то в окрестностях Вевельсбурга. В этом сражении, согласно легенде, воинство Запада уничтожит великую армию Востока, в которой ещё со времён Фридриха Великого немцы привыкли видеть русских. Склонный к мистицизму и символизму Гиммлер ухватился за этот образ, воспринимая его как метафору: здесь, у «берёзовой рощи», должна быть выиграна битва умов, подготовлен план «окончательной победы» над Востоком. Поэтому нет ничего удивительного в том, что для финального обсуждения деталей этого плана он позвал высших руководителей СС именно в Вевельсбург.

То, что 12–15 июня обсуждался именно порядок действий на оккупированных территориях СССР, видно по составу участников. Гиммлер вызвал на встречу своего ближайшего сподвижника, руководителя имперской безопасности Рейнхарда Гейдриха. В непосредственном подчинении Гейдриха находились айнзацгруппы полиции безопасности и СД — специальные формирования, предназначенные для решения «политических задач» в ходе завоевательной кампании. Опыт других оккупированных стран, в первую очередь Польши, показывает, что подобные «эскадроны смерти» использовались для ликвидации непримиримых противников рейха из вражеского госаппарата и интеллигенции в районах действия армии и глубоком тылу. Очевидно, что в Вевельсбурге должны были обсуждаться и наверняка обсуждались задачи айнзацгрупп на Востоке.

Приглашение в замок получил оберстгруппенфюрер СС Курт Далюге, глава так называемой имперской полиции порядка, которая также делегировала свои подразделения для действий на Восточном фронте. Обязательным было присутствие главы штаба Гиммлера, представителя рейхсфюрера в ставке Гитлера Карла Вольфа. Ещё одним человеком, чьё участие потребовалось на встрече, оказался руководитель Главного административно-экономического управления СС Освальд Поль: представляется, что его фигура особенно важна в свете предшествующей беседы руководителя СС с Бакке.

Наконец, максимально красноречивым является вызов в Вевельсбург трёх высокопоставленных эсесовских функционеров, которых вскоре назначат высшими фюрерами СС на оккупированных советских территориях. Эрих фон дем Бах-Зелевский станет наместником Гиммлера в Белоруссии и Центральной России. Фридрих Еккельн отправится на Украину, а Ганс Адольф Прютцман — на Северо-Запад СССР; впрочем, осенью 1941 года двух последних поменяют местами. К этой же группе примыкал Ганс Альбин Раутер, который в момент совещания занимал пост высшего фюрера СС в Гааге. Возможно, он также рассматривался как один из будущих исполнителей воли Гиммлера на Востоке, от кандидатуры которого впоследствии отказались[492].

Кроме этих лиц на встрече были личный референт рейхсфюрера СС Рудольф Брандт и комендант замка Зигфрид Тауберт. Наконец, есть данные о присутствии в этот момент в Вевельсбурге двух нацистских литераторов: на одном из фото, сделанных в дни совещания, рядом с Гиммлером находится журналист и поэт Адольф Бартельс; также в июльской переписке Гиммлера с драматургом Гансом Йостом, членом СС, есть упоминание об их недавнем разговоре в Вевельсбурге.

Стенограммы совещания 12–15 июня также не сохранилось. Оно вообще затерялось в череде предвоенных встреч нацистского руководства и до сих пор не становилось объектом самого пристального внимания историков. Отчасти причина этого коренится в недостатке источников. Какие-то важные детали о происходившем тогда в резиденции «Чёрного ордена» можно почерпнуть только из показаний Бах-Зелевского в Нюрнберге и на позднейшем процессе против Вольфа. Сам Вольф всеми силами пытался избежать наказания, ссылался на забывчивость и категорически отрицал хоть какое-то участие в планировании геноцида; от него мы узнали немного, хотя он и заявил, что «не сомневается в правдивости высказывания свидетеля (Бах-Зелевского. — Е.Я.) касательно содержания заявлений, сделанных Гиммлером перед командирами СС»[493].

Других участников встречи, доживших до конца войны, судили в разных местах, иногда в тех странах, где они совершили свои главные злодеяния. Так, организатор холокоста и сожжения деревень на Северо-Западе СССР Фридрих Еккельн предстал перед судом в Риге. Курт Далюге, который после смерти Гейдриха возглавил протекторат Богемия и Моравия, оказался на скамье подсудимых в Праге. Советские и чешские следователи не знали о свидетельствах Бах-Зелевского, не могли сопоставить с ними показания своих фигурантов; кроме того, преступления Еккельна и Далюге были столь многочисленны, против них была собрана столь впечатляющая доказательная база, что в этих условиях раскрытие деталей какой-то стародавней встречи, прямо не связанной ни с Прибалтикой, ни с Чехословакией, никак не могло повлиять на приговор и вызвать особенный интерес. И всё же ряд обстоятельств дают основания предполагать, что именно в замке близ Падерборна Гиммлер сформулировал устные распоряжения относительно истребления славян и евреев на Востоке.

По словам Бах-Зелевского, Гиммлер рассуждал, что для убийства местного населения во время антипартизанских акций можно было бы сформировать специальные соединения, состоящие из уголовных элементов. На прямой вопрос обвинителя, следует ли считать, что сам характер людских контингентов подбирался с целью истребления, Бах ответил: «Да, я считаю, что при выборе командиров и определённого состава команд имелась в виду именно эта цель»[494].

«Преступное» соединение — батальон во главе с откровенным маньяком Оскаром Дирлевангером, впоследствии доросший до полка, а потом и до бригады СС «Дирлевангер» — эффективно воевало на Восточном фронте. Первоначально это соединение формировалось из заключённых-браконьеров, однако в дальнейшем в него стали охотно включать и уголовников-рецидивистов других «специальностей». Люди Дирлевангера прославились акциями истребления и террора на территории Белоруссии. О том, насколько беспощадными к мирному населению были их действия, видно, например, из приказов начальника тыловой службы группы армий «Центр» генерала Макса фон Шенкендорфа летом 1942 года. Шенкендорф находился в реальной обстановке оккупации — в Белоруссии, где партизанское движение заявило о себе особенно громко, и своими глазами видел, что безграничное насилие в ситуации провалившегося блицкрига ведёт лишь к росту сопротивления. В первых числах июня 1942-го он впервые попытался запретить расстрелы женщин и детей, за исключением женщин с оружием в руках (он подтвердил этот запрет ещё раз 3 августа 1942-го). Однако 16 июня силы СС, полиции и вспомогательных частей вермахта в ходе операции возмездия за убийство партизанами 15 полицейских из 51-го батальона уничтожили крупную, состоявшую из нескольких посёлков деревню Борки со всеми жителями. Были убиты 2022 человека — преимущественно женщины, дети и старики[495]. В последующие две недели подчинённые Дирлевангера сожгли ещё больше десятка деревень. Узнав об этом, Шенкендорф вызвал к себе Бах-Зелевского и пообщался с ним на повышенных тонах. Однако действия это не возымело. По словам Дмитрия Жукова и Ивана Ковтуна, «высший фюрер СС не мог наказать Дирлевангера и штурмбаннфюрера Рихтера, так как за ними стояли сильные и влиятельные руководители “Чёрного ордена”»[496].

В первую очередь это был сам Гиммлер, настроенный очень радикально, и этот настрой никак нельзя счесть реакцией на развёртывание партизанского движения: он заметен уже в Вевельсбурге. Для рейхсфюрера СС противником в войне была не Красная армия; противником была чуждая и многочисленная раса. Каждого её представителя он рассматривал как потенциально способного помешать Великой Германии. Лучший способ сломить сопротивление врага глава охранных отрядов видел в истреблении живой силы и надеялся, что благодаря таким мерам у русских в скором времени просто закончатся люди.

Говорить о том, что Гиммлер ставил задачу уничтожить всех или большинство советских крестьян, конечно, было бы абсурдно; часть сельских жителей на первом этапе колонизации рассматривались как дармовая рабочая сила для рейха. Однако при обозначении минимальной партизанской угрозы карательные силы в значительном числе случаев исходили из того, что подлинная безопасность может быть обеспечена только при тотальной зачистке населения. Уничтожали не партизан и даже не их пособников; уничтожали всех, кто сугубо теоретически мог бы оказать повстанцам хоть какую-то поддержку.

В декабре 1943 года рейхсфюрер СС вещал:

«…Немецкий народ — единственный, который может отбить, победить и — можете спокойно использовать это слово — истребить, массово истребить этих русских до последней горстки (он использовал слово abschlachten — «жестоко убивать, забивать как скот». — Е.Я.). И мы сделаем это. Они истекают кровью, конечно, медленно, но верно. Они уже ставят русских женщин за пушки и пулемёты. Однажды и у огромного народа заканчиваются резервы — мы приблизимся к этому моменту в следующем году… Здесь, в этой войне на Востоке, разворачивается борьба на уничтожение (Vernichtungskampf) между двумя расами… В этой борьбе на уничтожение есть только азиатские правила, а именно: будет истреблена и уничтожена мужская сила либо одной расы, либо другой»[497].

Через несколько дней, выступая перед командирами кригсмарине, Гиммлер продолжил красноречивые признания:

«Каждый раз, когда я был вынужден действовать против партизан и еврейских комиссаров в деревне — я говорю об этом здесь, в нашем кругу, ибо это и предназначено для нашего круга, — я принципиально отдавал приказ убивать также женщин и детей этих партизан и комиссаров. Я стал бы трусом, я стал бы преступником перед нашими потомками и перед их потомками, если бы позволил повзрослеть исполненным ненависти к нам сыновьям унтерменшей, которых мы уничтожили в борьбе человека и недочеловека. Поверьте мне: это не всегда легко. Отдать и выполнить [подобный] приказ ни в коем случае не так же легко, как последовательно обдумать и упомянуть его, произнося речь в каком-нибудь зале. […] Но, я думаю, мы должны отчётливо понимать, насколько примитивна, первобытна, естественна та расовая борьба, которую мы ведём. Я думаю, мы должны быть [достаточно] смелыми перед самими собой и нашими потомками, чтобы учитывать законы этого изначального естественного отбора и жить по ним»[498].

Эти слова как нельзя лучше поясняют ответ Бах-Зелевского на вопрос, почему Гиммлер отказывался смягчить политику, несмотря на просьбы «с мест»: «Очевидно, потому что эти изменения были нежелательны»[499].

Сомнительно, что желал их и сам Бах-Зелевский, поскольку его раскаяние в Нюрнберге и готовность максимально сотрудничать со следствием были тесно связаны с желанием выжить. Геринг, слушая показания Баха, истерично выкрикивал в его адрес оскорбления, называя «грязной, вероломной свиньёй, самым кровавым убийцей, продавшим свою душу, чтобы спасти свою вонючую шею»[500].

Бах мало рассказал о логике Гиммлера, предлагавшего вербовать в каратели преступников. Вполне возможно, что рейхсфюрер уже тогда думал, как поберечь психику кадровых офицеров и солдат; во всяком случае позже эта проблема будет его серьёзно волновать. И хотя особенно широкого применения, за исключением соединения Дирлевангера, «преступные отряды» на Востоке не получат, развитием этой идеи можно считать придачу карательных функций другим контингентам, психика которых Берлин просто не волновала; речь о коллаборационистах, выполнявших значительную часть истребительных акций.

Заметная доля нацистских рейдов заканчивалась так, что запугивать после них было уже некого. В одной только советской Белоруссии было уничтожено 5295 деревень со всеми жителями или их частью[501]. Деревни вместе с населением стирались с лица земли также в России, Украине и Латвии. Это могло произойти даже тогда, когда действия партизан где-то неподалёку заканчивались неудачей. Так, в ноябре 1943 года на мине подорвалась машина с начальником оперативного отдела штаба 18-й армии вермахта Фридрихом Альбертом Фёрчем[502] — он был лишь легко ранен. В ответ гитлеровцы уничтожили всё население — 280 человек — деревни Красуха близ старинного русского города Порхова[503].

В период отступления вермахта немцы приступили к реализации политики выжженной земли. Они сжигали все деревни, которые германская армия оставляла по пути на Запад, а советское население угоняли в тыл для принудительных работ, осуществляя масштабнейшее похищение человеческого ресурса. Тех, кто демонстрировал малейшее неповиновение, убивали на месте. Такая же участь ждала людей, ослабевших от многокилометровых пеших маршей, голода и болезней. Нездоровых и престарелых просто сжигали в деревенских домах. Таким образом, преступления нацистов по-прежнему сохраняли явные черты геноцида.

Этнический мотив уничтожения часто озвучивался публично. Служащий подчинённых Гиммлеру ведомств — старший ефрейтор вспомогательной нацистской полиции Рейнгард Рецлав — свидетельствовал, что прослушал «несколько лекций руководящих чиновников германской тайной полевой полиции, которые прямо утверждали о том, что народы Советского Союза, и в особенности русской национальности, являются неполноценными и должны быть в подавляющем большинстве уничтожены, а в значительной своей части использованы немецкими помещиками в качестве рабов»[504]. Рецлав усвоил материал и лично заталкивал заключённых харьковской тюрьмы в машины-душегубки.

Бывший командир 26-го полицейского полка Георг Вайсиг вспоминал, что однажды Фридрих Еккельн спросил его, сколько русских он убил своими руками. А услышав, что ни одного, заявил: «Плохой из тебя национал-социалист, если ты не убил ни одного русского»[505].

Офицер тыла РОА В. Балтиньш сообщал в Ригу полковнику В. Позднякову: «В 1944 году я приехал в деревню Морочково. Вся она была сожжена. В погребах хат расположились латышские эсэсовцы…. Я спросил у одного из них — почему вокруг деревни лежат непогребённые трупы женщин, стариков и детей — сотни трупов, а также убитые лошади. Сильный трупный запах носился в воздухе. Ответ был таков: “Мы их убили, чтобы уничтожить как можно больше русских”»[506].

Итак, совещание в Вевельсбурге запустило машину колониального уничтожения со стороны СС, и в действиях Гиммлера, несмотря на узость документальной базы, проступает взаимосвязь с планом Бакке. Аналитика статс-секретаря привносила в картину мира Гиммлера два новых элемента. Во-первых, она описывала простой способ убийства десятков миллионов, с которым вся верхушка рейха уже согласилась. Принятие плана голода и его грандиозных чудовищных последствий снимало все психологические барьеры перед любыми акциями уничтожения меньшего масштаба. Во-вторых, она чётко описывала «восточные народы» в качестве конкурентов немца по потреблению в ситуации назревающего продовольственного кризиса. В этих условиях идея ускорить истребление некоторых групп туземного населения, особо опасных или заведомо бесполезных, была вполне естественна. Таким образом, на наш взгляд, программа Бакке сыграла роль триггера, который окончательно развязал нацистам руки в осуществлении самых бесчеловечных мер — и в том числе в отношении евреев.

***

Как известно, поражение немецкого еврейства в правах закрепили нацистские Нюрнбергские законы о крови и расе, принятые в 1935 году. В самой Германии и по всем оккупированным территориям евреев жестоко унижали, грабили и подвергали дискриминации. Однако до вторжения в СССР их не истребляли. Холокост как целенаправленное уничтожение начался именно на советских землях.

При этом у историков нет ни одного документа, указывающего на готовое решение о судьбе советского еврейства в первые пять месяцев 1941 года или ранее. Только 6 июня начальник штаба ОКВ фельдмаршал Кейтель издал военный «приказ о комиссарах», который учитывал евреев в качестве отдельной категории уничтожения, но он касался только военнопленных[507].

Первые сведения о приказе, предписывающем поголовное уничтожение евреев на Востоке, дал в Нюрнберге командир айнзацгруппы D Отто Олендорф. По его свидетельству, за несколько дней до нападения на СССР в город Претцш, где происходило формирование айнзацгрупп, прибыл руководитель кадрового (Первого) управления РСХА генерал-лейтенант Бруно Штрекенбах. Он в устной форме сообщил личному составу директиву, исходившую от Гейдриха и Гиммлера[508]. Сам Штрекенбах якобы получил этот приказ от руководителя имперской безопасности в Берлине на специальном совещании. Показания Олендорфа подтвердили пятеро офицеров айнзацгрупп, присутствовавших на процессе: Пауль Блобель, Мартин Сандбергер, Вальтер Блюме, Густав Адольф Носске и Вальтер Клингельхёфер. Однако двое, Отто Раш и Эрвин Шульц, отнесли приказ только к середине августа[509].

Во время процесса в Нюрнберге считалось, что Штрекенбах погиб, однако на самом деле он попал в советский плен. Следствие по его делу в СССР длилось семь лет, он был признан виновным в военных преступлениях и приговорен к 25 годам тюрьмы. В 1955 году его освободили по амнистии, и вернувшийся в ФРГ Штрекенбах стал отрицать, что передавал кому-либо приказ о холокосте накануне вторжения в СССР. Между тем ему грозило судебное разбирательство уже в Германии.

Олендорфа и Блобеля к этому моменту казнили. Клингельхёфер продолжал указывать на Штрекенбаха как на передатчика приказа. Однако другие свидетели, ранее поддержавшие командира айнзацгруппы D, изменили свои показания. Двое, Сандбергер и Блюме, продолжали утверждать, что заблаговременный приказ был, но он исходил лично от Гейдриха, а не от Штрекенбаха. В свою очередь Носске присоединился к позиции Шульца, согласно которой он принял директиву о поголовном уничтожении евреев только в августе.

В конце 1950-х — 1960-х появилась возможность допросить ещё несколько ключевых свидетелей. В Германии были опознаны и арестованы сразу несколько офицеров айнзацгрупп, которые скрывались под чужими именами. Рудольф Батц, Карл Егер, Альфред Фильберт и Пауль Цапп подтвердили получение заблаговременного приказа от Гейдриха (на Штрекенбаха больше никто не указал). Двое новых свидетелей придерживались августовской версии; наконец, ещё двое вообще отрицали существование директивы о поголовном уничтожении еврейства[510].

Подобная разноречивость породила в среде историков спор о том, отдавался ли приказ о холокосте накануне вторжения в СССР или нет. Известный германский исследователь Адольф Штрайм[511] ответил на этот вопрос отрицательно. По мнению Штрайма, в Нюрнберге Олендорф лукавил сам и вовлёк в заговор тех офицеров, которые подтвердили его показания. Якобы это было нужно, чтобы объяснить первые убийства евреев, произошедшие уже в июне-июле 1941-го, конкретным обязывающим приказом и тем самым перенести ответственность на тех, кто его отдал и передал, в первую очередь на Штрекенбаха. «Они, — пишет Штрайм, — хотели доказать, что общий приказ об уничтожении существовал с самого начала русской кампании…. В соответствии с уголовным кодексом Германии это означало осуждение как соучастника (gehilfe), а не как преступника (tater) и, таким образом, приговор не более чем к 15 годам тюрьмы вместо пожизненного заключения»[512].

У этой трактовки, однако, есть слабые места. Во время Нюрнбергского процесса Батц, Егер, Фильберт и Цапп скрывались и с ними Олендорф договориться никак не мог. Свои показания они давали в тот момент, когда ссылка на приказ уже никак не могла считаться перспективной стратегией защиты; всем было очевидно, что ни Олендорфа, ни Блобеля она от виселицы не спасла. Тем не менее, более половины свидетелей продолжали подтверждать заблаговременный приказ, возводя его к Гейдриху. Как это объяснить?

Согласно показаниям Эрвина Шульца, 17 июня глава РСХА собрал у себя в Берлине офицеров айнзацгрупп. В своей речи он обрушился на евреев, сказав, что в СССР они особо опасны, так как там установлено их полное неограниченное господство. Поэтому в предстоящей войне еврейское сопротивление будет особенно жестоким и, чтобы его сломить, потребуются чрезвычайные меры. Нужно будет поступать предельно сурово не только с явными, но и с потенциальными врагами; эти последние также должны быть целью. При этом следует применить в том числе и такие «самые суровые меры», за которые Германия не хотела бы брать ответственность официально. В связи с этим айнзацгруппы должны возбудить радикальные антисемитские и националистические круги с восточных территорий, которые следует направить к «самоочищению»[513]. Впоследствии Гейдрих посетил также и Претцш, где дал последнее напутствие личному составу с теми же инвективами. Не исключено, что нечто подобное повторил и Штрекенбах, присутствовавший на той же встрече. Речи руководителей РСХА не фиксировались, и что было сказано в точности — установить мы не можем. По всей видимости, часть офицеров восприняла слова Гейдриха как приказ организовать поголовное истребление, а часть предпочла трактовать их иначе. Возможно, в словах шефа имперской безопасности звучал намёк на то, что «самоочищение» лишь первый шаг на пути к радикальным мерам. Но в любом случае берлинское совещание 17 июня явно нацелило исполнителей на резкое расширение рамок уничтожения, и его следует считать важнейшим шагом к «окончательному решению».

Почему Гейдрих не отдал прямой приказ об истреблении евреев, а предпочёл говорить более осторожно? Причины могут быть следующими. Во-первых, руководство СС и СД не было до конца уверено, как подобный приказ будет встречен другими заинтересованными структурами. Мы знаем, что в целом вермахт согласился на холокост и стал его активным соучастником, но в июне 1941-го это было не так очевидно. Кроме того, оппозиция «самым суровым мерам» могла найтись даже в полицейском аппарате. Если верить показаниям высокопоставленного эсэсовца Штрекенбаха, к числу противников «окончательного решения» принадлежал, например, шеф гестапо Генрих Мюллер. Собственно, у Гейдриха не могло быть уверенности, что на убийство детей с лёгкостью согласятся даже Небе и Олендорф. Это склоняло к осторожности и постепенности.

Во-вторых, массовые убийства гражданских лиц, даже если их совершают с готовностью, являются серьёзным испытанием для человеческой психики. В июне было совершенно неясно, а выдержат ли исполнители чисто психологически, если им придётся истреблять огромные массы народа. Мы знаем, что это соображение волновало Гиммлера; по всей видимости, в тот момент ни он, ни Гейдрих пока не понимали, как практически организовать полную ликвидацию евреев, и только намечали пути к этому.

В-третьих, уничтожение предстояло осуществлять секретно. Столь чудовищные действия, стань они достоянием пропаганды противника, неважно — советской или английской, были бы серьёзным ударом по престижу рейха и лично фюрера. Эти опасения отражают неоднократные требования Гейдриха провоцировать «самоочищение» тайно, чтобы никто не мог обвинить в нём рейх. Отдавать откровенный приказ до того момента, как Германия надёжно закрепилась на покорённых землях, было бы весьма опрометчиво.

Характерно, что и далее нацисты были озабочены вопросом вуалирования (прежде всего для собственных войск) причин, по которым они ведут истребление евреев. С первых дней войны их расстрелы часто объясняли не расовой и даже не политической подоплёкой, а сугубо военной: факты массового уничтожения подавались как возмездие за акты неповиновения или террора. Здесь, по сути, действовала та же лицемерная логика, что и с уничтожением сельского населения в ходе карательных операций. Нацисты объявляли евреев агрессорами и бандитами, которые должны понести «заслуженное наказание».

Гейдрих неслучайно упомянул в своей речи тезис о тотальном господстве евреев в СССР. Это был важный постулат нацистской пропаганды, который с началом войны начали раскручивать с новой силой. Например, летом 1941 года в Берлине была издана брошюра «Письма с фронта», где жизнь в СССР изображалась весьма однообразно и карикатурно. Одним из постоянных мотивов этой пропагандистской макулатуры было процветание евреев при советской власти. Некий капрал медицины Пауль Ленц убеждал читателей:

«Только еврей может быть большевиком; эти кровопийцы берут себе все лучшее, если их некому остановить. Куда ни плюнь, кругом одни евреи, что в городе, что в деревне. Насколько мне известно (мы спрашивали людей, чтобы знать правду), ни один еврей не работал в “рае рабочих”. Даже самые маленькие кровопийцы имели должности с большими привилегиями. Они жили в лучших домах, если их можно назвать домами. Настоящие рабочие жили в маленьких домишках или в бараках для скота так же, как чернорабочие в старой России. Нет никакой разницы, что в деревне, что в городе с 300-тысячным населением типа Минска — всюду бараки. Даже перед самой войной большинство рабочих испытывало только голод, нищету и рабство. Некоторым будет интересно, что тут были театры, оперы и так далее, даже большие здания были, но только для богатых, а богатые — это кровососы и их прихлебатели»[514].

Подобные заверения позволяли искусственно сводить любые факты сопротивления к проискам «жидовства» и, соответственно, направлять избыточное насилие против представителей еврейского народа.

Оккупационным войскам внушалось: «Там, где партизан, там и еврей. Где еврей, там и партизан». Например, массовые казни евреев в Бабьем Яру выглядели в глазах солдат вермахта как возмездие за взрывы киевских зданий, в которых расположились органы оккупационной администрации. Мотивацию палачей отражает следующая запись немецкого пехотинца: «В Киеве из-за мин происходит один взрыв за другим. Город горит уже восемь дней. Всё это сделали евреи. За это были расстреляны евреи от 14 до 60 лет и будут расстреляны жёны евреев, иначе этому не будет конца»[515]. Точно так же 27 октября 1942 года Пинское гетто было ликвидировано по приказу Гиммлера как «центральная база бандитского движения».

Естественно, нацисты не утруждали себя доказательствами этой версии, и она использовалась как повод, а не как ошибочно понятая причина убийств.

Решение о возбуждении антисемитских кругов на оккупированных территориях выглядело перспективно со всех сторон. Европа прекрасно помнила страшные еврейские погромы, которые прокатились по Российской империи в начале XX века. Само слово pogrom благодаря тем событиям вошло в английский и немецкий языки. Нацисты предполагали, что им удастся разжечь ненависть к евреям в местном населении и тем самым добиться желаемого результата.

О том, как это происходило на практике, можно судить по отчёту командира айнзацгруппы A Франца Вальтера Шталекера, который описал действия его соединения в Прибалтике в первые недели войны:

«Мы заставляли местные антисемитские элементы организовывать еврейские погромы через несколько часов после захвата города. Следуя нашему совету, полиция безопасности решила разрешить еврейский вопрос всеми возможными средствами и с предельной решимостью. Но нам не хотелось, чтобы полиция безопасности, хотя бы в первое время, действовала от своего лица ввиду того, что исключительно суровые меры могли дурно подействовать даже на немцев. Мы решили представить дело так, чтобы всем казалось, будто местное население само взяло инициативу в свои руки в борьбе против евреев»[516]. Подобное происходило не только в Прибалтике, но и повсеместно. К взятию инициативы местных антисемитов подталкивала агитация; скажем, в Ровно были всюду развешаны плакаты: «Жидам мы ничего не дадим!», «Жидам не место среди вас! Жиды — вон!», «Жид — ваш вечный враг!»[517]. Разумеется, это давало свои плоды, и оккупированные территории захватила эпидемия расправ над евреями — в полном соответствии с указаниями начальника РСХА.

Однако в столь важном вопросе Гейдрих не мог действовать автономно от своего шефа Гиммлера, которому (и лишь ему одному) фюрер предоставил свободу действий на восточных территориях. Олендорф не случайно говорил о том, что приказ исходил не только от главы имперской безопасности, но и от рейхсфюрера СС. Где же два главных руководителя нацистских спецслужб могли обсудить и согласовать такую директиву? Ответ очевиден: это произошло в Вевельсбурге, где Гиммлер и Гейдрих только что провели четыре дня и где могли общаться не только в присутствии остальных участников совещания, но и тет-а-тет. Вернувшись 15 июня из Вестфалии, Гейдрих тут же вызвал к себе командиров айнзацгрупп, чтобы дать им новую вводную. Этот факт связывает генезис холокоста с речью Гиммлера «о тридцати миллионах», а стало быть — и с планом голода, на что косвенно указывают показания Баха в 1964 году.

Итак: встреча Гиммлера с Бакке, саммит в Вевельсбурге и совещание Гейдриха с офицерами айнзацгрупп — мы предлагаем интерпретацию, в которой каждое событие в этой цепи влияло на решения, принятые в последующем. Итогом постепенной радикализации стала идея о расправе над гражданским населением СССР еврейской национальности.

Адепты Гитлера считали семитов главным источником мирового зла. «Славяне — низшая раса, евреи — вообще не люди»[518], — так характеризовал главный мотив нацистской агитации Бах-Зелевский[519]. Если все вожди рейха уже приговорили к смерти тридцать миллионов, то советские евреи — эти, с точки зрения нацистов, биологические носители идеи разрушения, — обязательно должны были войти в это число как отдельная целевая группа уничтожения.

Первое массовое убийство гражданских советских евреев произошло в литовском приграничном городе Гаргждае, который был взят немцами после ожесточённого боя с советскими пограничниками в первый день войны. Вскоре сюда прибыл начальник политической полиции Тильзита Ганс-Иоахим Бёме, который, согласно его позднейшим показаниям на суде, ещё до вторжения получил приказ организовать казни над врагами рейха в приграничной зоне. Под его командованием 24 июня 1941 года и состоялась первая резня холокоста: жертвами стали более двухсот евреев, отобранных по принципу подозрительности среди прочих, в том числе местный раввин, жена советского комиссара и 12-летний ребёнок[520]. В тот же день в город приехал глава айнзацгруппы A Шталекер, который одобрил действия по «очищению» и поставил под начало Бёме свежесозданную айнзацкоманду, получившую название «Тильзит». В скором времени она уже убивала евреев в Кретинге и Паланге. 30 июня головорезы Бёме оказались в Августове, на территории генерал-губернаторства, где в это же время находились Гиммлер и Гейдрих. Рейхсфюрер СС и глава РСХА полностью поощрили работу Бёме, дав ему и его коллегам понять, что именно их действия правильны.

27 июня произошла трагедия в Белостоке, где «отличились» уже подчинённые Курта Далюге. 309-й полицейский батальон загнал около двух тысяч евреев в Центральную синагогу, заколотил двери и поджёг: практически все несчастные погибли в огне. Более того, в пожаре сгинул практически весь еврейский квартал. Мы не знаем, какие наставления давались личному составу батальона накануне вторжения, но послевоенное расследование установило: один из зачинщиков расправы, командир взвода Шнайдер, подстрекая к насилию, кричал, что «фюрер больше не будет кормить этих грязных иорданских шлюх»[521].

29 июня Гейдрих послал айнзацгруппам письменные директивы, напоминая об инструкциях от 17 июня: «Круги самообороны надо возбуждать, усиливать и при необходимости направлять в нужном направлении, но не оставляя при этом следов, чтобы впоследствии они не могли сослаться на какой-то германский приказ или политические гарантии»[522]! Наконец, 2 июля появилась подробная директива главы РСХА[523]. С одной стороны, она вроде бы ограничила круг жертв: приказ предписывал убивать «евреев — членов партии и состоящих на государственной службе», а также «диверсантов и саботажников». Однако и здесь вновь звучит категорическое распоряжение «не препятствовать» действиям местных националистов; напротив, тайно провоцировать их[524]. Таким образом, центр требовал сугубо наращивать уничтожение, режиссируя суды Линча и погромы.

По всей видимости, ещё более радикальными были новые устные распоряжения, исходившие прежде всего от Гиммлера, а также от других участников совещания в Вевельсбурге. Всюду, где бы ни появлялся рейхсфюрер или его ближайшие единомышленники — Гейдрих, Далюге и Бах, части СС и полицейские получали сигналы расширять рамки уничтожения. Так, истребление евреев Белостока продолжилось после приезда в город рейхсфюрера СС и главы полиции порядка. По словам Отто Олендорфа, в конце июля на совещании в Николаеве глава охранных отрядов чётко ориентировал членов его айнзацгруппы на убийство всех без исключения евреев. «Он повторил им приказ о ликвидации и сказал, что руководители и люди, которые будут проводить в жизнь это истребление, не несут личной ответственности за выполнение этого приказа. Ответственность несёт только он сам и фюрер»[525]. Примерно то же самое рейхсфюрер заявил чуть позже, посетив казнь евреев-военнопленных в Минске.

Кроме того, в июле Гиммлер задействовал для уничтожения не только айнзацгруппы и полицию, но и войска СС. В отличие от других эсесовских соединений, они подчинялись напрямую рейхсфюреру и его штабу. В конце июля руководитель «Чёрного ордена» санкционировал операцию «Припятские болота», в рамках которой нацистам предстояло зачистить всё нелояльное немцам население припятского района на территории Брестской, Пинской, Полесской и Минской областей. Эта операция по-своему примечательна, так как носила одновременно и антиеврейский, и антирусский характер; в ходе неё евреи и условно подозрительные славяне уничтожались параллельно. И среди жертв становилось всё больше женщин и детей. Впоследствии после разгрома 2-го кавалерийского полка 1-й кавалерийской бригады СС был найден приказ Гиммлера штурмбаннфюреру Францу Магиллю: «Все евреи должны быть расстреляны. Еврейских женщин надо загонять в болота»[526].

Относительно славянского населения Гиммлер дал специальные распоряжения в приказе от 28 июля 1941 года:

«Мы должны чётко понимать, что деревни в болотистых областях являются либо опорными пунктами для нас, либо опорными пунктами для противника. Опорными пунктами для нас они могут быть только в том случае, если их население состоит не из преступников, а — рассматривая с национальной точки зрения — из украинского или другого национального меньшинства, настроенного хорошо по отношению к нам и враждебно по отношению к русским или полякам…. Если население — рассматривая с национальной точки зрения — враждебно, расово и человечески неполноценно или вообще, как это часто бывает в болотистых областях, состоит из выселенных туда преступников, то все, кого можно заподозрить в поддержке партизан, должны быть расстреляны, женщины и дети — вывезены. Скотину и продовольствие конфисковывать и доставлять в безопасное место. Деревни сжигать дотла…»[527]

Как проходила эта операция, историку Алексею Литвину рассказали выжившие очевидцы. Жители уничтоженной деревни Черничи под Гомелем сообщили: «22–23 августа 1941 года кавалеристы СС сожгли деревню. Расстреляли 20 мужчин, в том числе советских активистов. Двоим раненым удалось уцелеть. Дмитрий Маркевич умер после войны. Савчин умер от ран в Столине. В это время через деревню немцы прогнали группу евреев, которых утопили в болоте Ковино за деревней, а также в урочище Вирок. На второй день оставшихся в живых жителей деревни собрали вновь. Их построили возле кладбища, рядом с клубом. Франя Стаховская решила, что людей будут расстреливать. Она выбежала и начала что-то громко говорить по-немецки с офицером. Она сама немка. В Первую мировую войну вышла замуж за жителя деревни Петра Стаховского, который был в плену в Германии. В 20-е годы приехали с детьми и жили в д. Черничи. Немцы её послушались и не стали больше расстреливать»[528].

В соседней деревне Кремно фольксдойче, способной поручиться за земляков, не оказалось, и там эсэсовцы «убивали всех, кто попадался на пути». «На моих глазах убили отца. Я бежал без оглядки и успел спрятаться в кустах. Деревню сожгли. Осталось несколько домов», — рассказал чудом спасшийся тогда обитатель Кремно А.А. Кременский[529]. Согласно отчёту, в ходе операции были уничтожены 13 778 человек[530], причём Гиммлер постоянно подгонял своих подчинённых: «Необходимо действовать радикально»[531]. Интересно, что при этом глава «охранных отрядов» поставил действия кавалеристов в пример Еккельну, который в этот период орудовал на Украине[532]. Следовательно, именно рейхсфюрер СС раскручивал маховик уничтожения, оказывая, впрочем, таким образом услуги и вермахту, и экономическому штабу «Ост».

То, что истребление евреев, учитывалось как положительный фактор в экономическом смысле, видно, например, из директивы Гейдриха от 2 июля, где есть туманный, но любопытный пассаж про то, что «долгосрочная цель [кампании] — экономическое умиротворение, и все необходимые меры должны проводиться с безжалостной строгостью»[533]. Ещё более откровенно донесение, которое 2 декабря 1941 года было направлено соавтору плана голода генералу Георгу Томасу от военного инспектора по Украине. В нём перечисляются меры, направленные на снабжение вермахта и рейха:

1) уничтожение «лишних ртов» (евреи, жители крупных украинских городов, которые, как Киев, вообще не получают продуктов питания);

2) максимальное сокращение рационов для украинцев в остальных городах;

3) сокращение потребления среди крестьянского населения[534].

В другом месте рапорта открыто говорится непосредственно о холокосте: «Форма проведения этой акции, распространившейся на мужчин и стариков, женщин и детей всех возрастов, была просто ужасна. По массовости казней эта акция была гигантской — не сравнимой ни с одной другой подобной акцией, предпринятой в Советском Союзе. В целом на данный момент на территории, относящейся к рейхскомиссариату “Украина”, казнено примерно 150–200 тысяч евреев». Первыми двумя итогами этой акции документ называет: «a) ликвидацию части лишних едоков в городах; б) ликвидацию части населения, несомненно ненавидевшей нас»[535].

В Симферополе айнзацгруппа D под началом Олендорфа убивала евреев по просьбе командования армии, так как этой области угрожали голод и нехватка жилья[536]. Комендатура Керчи сообщала 27 ноября 1941 года, что «ликвидации евреев будет проведена ускоренными темпами из-за угрожающего продовольственного положения»[537]. То же самое зафиксировано в Джанкое, где евреев сначала согнали в концентрационный лагерь, но вскоре там возникли «голод и опасность эпидемий». «Необходимо предпринять чистку», — сообщила комендатура, что и было сделано[538]. Аналогичные мотивы уничтожения принимались во внимание и в Белоруссии, чему посвящена фундаментальная работа Кристиана Герлаха[539]. В ней историк делает аргументированный вывод, что евреев уничтожали в том числе и как конкурентов по потреблению: лишних ртов и бесполезных едоков. Таким образом, хотя в истреблении еврейства на первый план выходит расовый мотив, холокост также был генетически связан с планом Бакке. Кстати, аналогичные воззрения в эсесовской среде были и на цыганский вопрос. Во всяком случае, Фридрих Еккельн, поясняя, почему нацисты убивали цыган, на следствии заявил: «Я думаю, потому что это были такие элементы, которых нельзя было использовать в какой-либо форме для работы, и они были лишним балластом»[540].

Итак, стремясь создать германскую автаркию, вожди гитлеровской Германии планировали завоевание территории Советского Союза вплоть до Урала и её последующую колонизацию. В исторической перспективе коренное население этих земель подлежало радикальному сокращению, а на смену славянам должны были прийти немецкие переселенцы. Но до весны 1941 года у нацистского руководства не было конкретной программы депопуляции советских территорий. Она должна была стать делом будущего.

Однако в ходе подготовки к агрессии экономический штаб «Ост» обосновал тезис, согласно которому в условиях британской морской блокады приемлемые питательные рационы для вермахта и граждан рейха возможны только за счёт населения оккупированного СССР. Нацистский экономист Герберт Бакке показал, что в смысле сельского хозяйства советская территория чётко делится на производящую и потребляющую зоны и блокирование поставок продовольствия из одной в другую не представляет серьёзных препятствий. Захватив плодородные территории на юге СССР, можно легко перенаправить продовольственные потоки в Германию и на снабжение войск. Выполнение этого рационального плана повлекло бы за собой уже зимой 1941–1942 года величайший голод в нечернозёмной зоне СССР, который в свою очередь привёл бы к смерти двадцати-тридцати миллионов советских граждан. Руководство империи согласилось с тем, что Германия не заинтересована кормить этих людей. Их предстояло ограбить, лишив зерна и других пищевых ресурсов. Таким образом, внутри советского населения была выделена многочисленная группа, идентифицированная как «излишние» или «бесполезные едоки».

Далее политика уничтожения пошла по двум направлениям. С одной стороны, её орудием, как и предполагалось в плане Бакке, стал голод. С другой — Гиммлер, вдохновлённый, как представляется, согласованием плана голода с его программой убийства тридцати миллионов, радикализировал акции уничтожения: массовые казни евреев и сожжения деревень с избыточным насилием, в ходе которых истреблялись в том числе старики, женщины и дети. Ряд документов, как было показано выше, демонстрирует, что у этих действий просматривалась в том числе и экономическая мотивация.

Британский историк Адам Туз полагает, что «вермахт вторгся в Советский Союз с намерением осуществить не одну, а две программы массовых убийств»[541]. По мнению учёного, холокост и план голода были разными программами. Хотя после Ванзейского совещания[542] это будет действительно так, на наш взгляд, есть основания полагать, что перед 22 июня 1941 года программа уничтожения, во всяком случае в замыслах Гитлера и Гиммлера, была одна, разнообразными оказались лишь её формы. Войска СС, полицейские батальоны и айнзацгруппы должны были эффективно дополнять стратегию голода, устраняя ненужное колонизаторам население.

«Страшный стал голод»: стратегия Бакке в действии

«Население городов лишь в минимальных количествах должно обеспечиваться продовольствием. Для крупных же городов (Москва, Ленинград, Киев) вообще ничего не предусматривается. Последствия этого суровы, но неизбежны»[543].

Эта установка Германа Геринга, развивавшая и укреплявшая идеи Бакке, идеально описывает продовольственную политику нацистов 1941 года на большинстве оккупированных территорий. Страшные последствия блокады Ленинграда затмили собой два важнейших факта, без которых картина войны на уничтожение против Советского Союза выглядит весьма неполно. Первый — трагедия города на Неве была лишь частью общей нацистской стратегии голода. Второй — эта стратегия не была декларативной; она самым энергичным образом, пусть и в более мягких формах, применялась по отношению к другим регионам СССР.

Общим для всех городов России, Украины и Белоруссии, попавших под власть нацистов, был принцип немедленной реквизиции продовольствия со складов и из магазинов. Местное население сразу же лишалось возможности просто купить продукты. Немцы вводили распределение еды, но только для тех, кто устроился к ним на службу, и это был более чем скромный паёк, не всегда отпускавшийся в полном объёме; те же, кто остался без места, оказывались предоставлены сами себе. Добыть пропитание люди могли преимущественно натуральным обменом промышленных товаров на пищу — как правило, в деревне. Причём в некоторых регионах, например в Киеве и Харькове, захватчики регулировали этот процесс: они могли перекрыть привоз еды в город, отнимая продукты даже у тех, кто только что выменял их в селе. Это молниеносно усиливало голод и количество его жертв.

Ещё одной возможностью выжить для местных становились рынки, но, во-первых, цены там были заоблачные, во-вторых, базары работали не везде. Всю зиму 1941–1942 года не действовал рынок в Пскове, запрет на базарную торговлю вводился на некоторое время в Киеве и Ровно. Л.В. Дудин, киевский коллаборационист, сразу пошедший на службу к немцам, свидетельствовал: «Я вспоминаю два совещания по продовольственным вопросам, состоявшиеся летом 1942 года у киевского городского комиссара, майора СА Берндта. На первом из них Берндт сказал, что рейхскомиссариат в Ровно требует немедленно закрыть базары, запретить частным лицам подвоз продуктов к городу и перевести всё население исключительно на снабжение по карточной системе. В ответ на это представители городской управы (украинской) сообщили, что это будет означать немедленный голод всего четырёхсоттысячного населения Киева…. Тогда Берндт полностью согласился с мнением представителей местного населения, но через месяц он вызвал их вновь и на этот раз уже без всякого обсуждения приказал выполнить распоряжение Ровно. Это имело для населения Киева самые гибельные последствия»[544]. Таким продуманным образом завоеватели не только экономили собственные запасы, но ещё и производили отбраковку, во-первых, самых слабых и больных, которые расценивались как «лишние едоки»; во-вторых, тех, кто был настроен враждебно по отношению к ним.

Ярким примером реализации политики голода является Минск, население которого к началу оккупации составляло 250 000 человек, а к концу — в пять раз меньше.

«Мы всё время хотели есть, иногда за сутки только воды попьёшь — и ладно, — вспоминал житель белорусской столицы Сергей Яковлев. — Еду можно было выменять на одежду в ближайших деревнях. Обычно — на картошку или шелуху, хлеба почти не было. Но если, выходя из города, видели в дозоре не тех полицаев — все уже знали их в лицо и по именам, — поворачивали обратно: знали, что на обратном пути “этот” всё равно всё отберёт»[545]. Немецкий врач Вольфганг Лишке писал жене, что снабжение минского населения зависит от воли немцев[546]. Воля эта оказалась такова, что только за первые два месяца оккупации от голода в Минске скончались 9000 гражданских лиц[547].

К зиме снабжение не улучшилось. По сообщениям советских спецслужб этого периода, в столице Белоруссии «продовольственных магазинов нет. На рынки (их в Минске несколько) крестьяне последнее время ничего не везут, так как в прошлом немцы реквизировали у них всё, что они привозили в город для продажи… Основная масса населения голодает… Рабочие получают от 200 до 450 грамм [хлеба], один раз в день суп и небольшое количество соли и патоки. Выдаваемый населению хлеб — очень плохого качества»[548].

Хлеб, упоминаемый в разведсводке, пекли по рецептуре, утверждённой нацистским министерством продовольствия. Живейшее участие в её утверждении принимал всё тот же Герберт Бакке. Как говорилось на одном из осенних обсуждений с его участием, «опыты по производству особо изготовляемого хлеба для русских (Russenbrot) показали, что самая выгодная смесь для него получается такой: 50 % ржаного шрота (драньё при помоле ржи, часто используется как компонент комбикорма), 20 % свекловичного жома (отходы свеклосахарной промышленности), 20 % целлюлозной муки, 10 % молотой соломы или листвы»[549]. Этот эрзац, отражающий отношение оккупантов к местному населению как к скоту, был крайне невкусным и попросту вредным для организма.

Особенно тяжёлым в этих условиях оказалось положение одиноких пожилых людей или сирот. Среди таких страдалиц была Бенигна Ивановна Луцевич, мать великого белорусского поэта Янки Купалы, которая скончалась 30 июля 1942 года[550]. Жестокие мучения план Бакке принёс воспитанникам минских детских домов. «Кормили плохо, давали какой-то хлеб, от которого так распухал язык, что мы не могли говорить (мы уже знаем какой. — Е.Я.)… Маленькие пролезали под проволокой и убегали в город. Цель у нас была одна — помойка. Какая была радость, когда найдёшь шкурку от селёдки и картофельные очистки. Очистки ели сырыми….» — так вспоминала оккупацию минчанка-детдомовка Валентина Матюшкова[551]. Похожее свидетельство оставил её земляк Семён Бураков: «Бегали к железной дороге, там останавливались воинские составы, что-то подбирали. Почему-то запомнились танкисты в чёрной форме, звали, протягивали еду, а когда подходили, плюхали кипятком и весело смеялись»[552]. Но отнюдь не все дети из сиротского приюта могли поделиться воспоминаниями: многие из них просто не дожили до окончания войны. В архиве Минского детского дома-яслей № 1 (3), где за годы оккупации скончалось около 300 детей, сохранились свидетельства о смерти с диагнозами «колит», «безбелковый отёк» (это значит — голод, голодные поносы), «токсическая диспепсия»[553].

Сразу после захвата города в его черте был создан лагерь военнопленных на реке Переспе, однако туда согнали вовсе не только военнослужащих РККА; узниками этого страшного места стали 40 000 гражданских минчан призывного возраста. Советник министерства восточных территорий Дорш сообщал в Берлин своему шефу Розенбергу, что территория лагеря не больше площади Вильгельмплац в Берлине:

«Заключённые, загнанные в это тесное пространство, едва могут шевелиться и вынуждены отправлять естественные потребности там, где стоят… Гражданские заключённые в возрасте от 15 до 50 лет — жители Минска и его окрестностей. Эти заключённые питаются, если они из Минска, благодаря своим родственникам. Правда, питание получают только те, родственники которых с утра до вечера стоят с продуктами в бесконечных очередях, тянущихся к лагерю. Ночью голодающие гражданские заключённые нападают на получивших передачу, чтобы силой добыть себе кусок хлеба»[554].

Впоследствии некомбатантов нацисты решили освободить, чтобы использовать в качестве рабочей силы, но часть из них уже умерли.

Наконец, голод стал одним из главных средств уничтожения минского еврейства. Оккупанты согнали еврейское население города в гетто, которое «опоясали густыми рядами колючей проволоки, установили сторожевые вышки и круглосуточное наблюдение»[555]. Утром людей под дулами автоматов вели на работы за пределы отведённого им пространства, а вечером загоняли назад. Для отверженных гитлеровцы определили ничтожные рационы питания, составлявшие 420 калорий в день. В гетто не было не только еды, но даже воды и отопления. Таким образом, евреи должны были неминуемо умереть, но до этого момента — ещё и потрудиться во славу Великой Германии. Советская разведка сообщала в центр: «На улицах Минска ежедневно можно видеть колонны евреев, которых полицейские гонят на принудительные работы. В колоннах много дряхлых стариков, юношей-подростков и молодых девушек. Все сильно истощены, еле волочат ноги, некоторые от слабости падают. Упавших полицейские поднимают ударами ног»[556]. Итогом этой бесчеловечной политики стало хладнокровное и преднамеренное убийство более 100 000 евреев только в Минском гетто, хотя план Бакке действовал и во всех прочих.

Голод, замысленный гитлеровским статс-секретарём, стучался и в двери домов оккупированного Курска. Согласно сводке НКВД, сделанной в начале 1942 года, население города было «начисто ограблено немцами. Недавно военный комендант… вновь издал приказ об обязательной сдаче населением всех имеющихся у него “излишков” продуктов питания. За сокрытие продуктов угрожается расстрелом… Население Курска голодает. На улицах часто встречаются люди, опухшие от голода. Имеются случаи смерти от голода»[557]. В другом донесении, адресованном заместителю наркома внутренних дел Богдану Кобулову, говорится: «Торговля продуктами питания в городе не организована. Хлеб (по 1 кг) отпускается из пекарен только служащим городской управы, фашистской “милиции”, лицам, работающим в промышленных предприятиях и мастерских… Общественного питания не существует. Имеется одна столовая на улице Ленина, только для немцев»[558]. К лету ситуация не поменялась: 4 июня центр получил следующее сообщение разведки: «Большинство населения Курска голодает. Многие родители, чтобы спасти детей от голодной смерти, направляют их в сёла нищенствовать»[559].

Голод как один из главных признаков оккупации отмечен в письмах жителей Курска, перлюстрированных советскими спецслужбами. Так, гражданка В.А. Медведь сообщала своему родственнику в Саранск: «…Прежде всего пережили страшный голод. Я с папашей ходила по деревням, ежедневно стаптывая десятки километров. Такие хождения продолжались до мая месяца. В мае устроилась на железную дорогу уборщицей и тогда только начала получать мизерные доли хлеба»[560]. П.Д. Соколов писал своей корреспондентке: «Настал голод. Первые месяцы мы существовали запасами, которые сделали до прихода немцев, а потом пришлось ходить в деревню и менять картошку и рожь за одежду»[561]. Ещё одна горожанка Н.М. Носова рассказывала: «…Мы несли голод, холод; [оккупант] вешал людей, убивал по дорогам, издевался так, как ему нравилось; пахали на себе, отнимал всё, оставлял хлеба на день 100 граммов, картошки 500 граммов. Пуд муки стоил 1800 руб., кило хлеба 200 руб., картошки мешок 1000 руб., 1 кг картошки 50–100 руб., кувшин доходил до 200 руб., так что было очень всё дорого, много жителей Курска поумирали от голода…»[562] Этот «новый порядок» привёл к смерти от истощения по меньшей мере десяти тысяч жителей, среди которых был известный деятель курского образования и просвещения С.Ф. Ковалёв.

Ровно такая же ситуация сложилась в Брянске. Заведующий отделом здравоохранения коллаборационистской администрации сообщал бургомистру 5 марта 1942 года: «В связи с отсутствием хлеба у населения наблюдаются массовые случаи безбелковых отёков (голодных отёков). На 1 марта зарегистрировано 70 взрослых и 16 детей среди амбулаторных больных. Среди же населения города с посёлками таких случаев значительно больше»[563]. После освобождения Смоленска директор 2-й больницы Смоленска П.И. Кесарев написал генерал-лейтенанту медицинской службы Н.И. Бурденко: «Питание населения, особенно осенью 1941 года и зиму 1941–42 было плохое и главным образом через базары, на которых были бешеные цены… Старики, инвалиды и беднейшее население голодали. Безбелковые отёки были в большом количестве»[564]. Тяжёлое положение было и в Новгороде. Согласно сообщению секретаря Новгородской райкома ВКП (б) П.И. Соколова, «население в городе никаких пайков не получает, столовая была одна, варили, пока были овощи, а потом прекратили. Большая смертность была от голоду. С голоду умерли учительница Райя Флегонтова, священник Орнатский и др. В домах и на улицах валялись неубранные трупы. Люди ели собак. То же самое и в деревне: населению ничего не выдают, торговли нет никакой, только что меняют на вещи»[565].

В то же время голод накрыл оккупированный Орёл. Британский журналист Александр Верт, побывавший там сразу после освобождения, сообщал: «Старик (его фамилия Фомин) рассказал о страшном голоде в Орле. Длительное время населению вообще не выдавали никакого продовольствия, даже мизерного хлебного пайка. Проходя по улицам зимой 1941/42 г., люди спотыкались о тела упавших и тут же умерших. В ту зиму он с женой с большим трудом меняли свои пожитки на картофель и свёклу. Позже людям помогали выжить их огороды»[566]. Жертвами плана Бакке здесь стали тысячи людей. В числе других от голода в Орле скончался яркий герой сопротивления — врач-патологоанатом Владимир Фарафонов, один из организаторов подпольного госпиталя для советских военнопленных[567]. Он попал под подозрение полиции: во время обыска у доктора забрали все скромные запасы крупы и сухарей. «Зная, как трудно было с продовольствием, он на работе ни словом не обмолвился об этом, потом стал шататься, говорил о временной слабости, а однажды не пришёл на работу. Лишь через неделю пришли к нему домой, а он оказался мёртв от истощения и голода!»[568] Двое соратников Фарафонова по подпольной борьбе — врачи Баяндин и Бондаренко — умерли от тифа. Эта страшная болезнь, часто сопутствующая голоду, также унесла множество жизней в годы войны.

Сыпной тиф был отличительной чертой именно оккупированных территорий: в советском тылу эпидемиологическая ситуация была в разы благоприятней, а вот на занятых нацистами землях переболело 70 % населения[569]. Советская разведка в начале 1942 года сообщала об эпидемии сыпного тифа в Смоленске: «Городская управа издала постановление об обязательной госпитализации заразных больных, но родные укрывают заболевших, так как в госпитале совершенно отсутствует уход за больными, в связи с чем чрезвычайно велика смертность»[570]. Майор госбезопасности Н.А. Шведчиков докладывал начальству, что жителей города Чудово под Новгородом немецкое командование лишило «всякого продснабжения» и это привело к большой смертности, а весной 1942 года «распространился сыпной тиф, от которого население… вымирало полными семьями. Нужно сказать, что немецкая администрация г. Чудово противотифозных мероприятий среди гражданского населения не проводила и никакой медицинской помощи больным тифом не оказывала, только лишь ограничивалась тем, что больных вывозили в третий район г. Чудово, откуда так же распространялась эпидемия на здоровое население»[571].

В этот же период произошла вспышка болезни в оккупированном Пскове. Немцы пытались лечить заболевание в городе, но в сельской местности просто оцепляли деревни, где были случаи заражения, и бросали их на произвол судьбы. Когда тифом заболели несколько ребят из детского трудового лагеря, созданного оккупантами в Вырице (Ленинградская область), комендант объявил: если заболеет хоть один немец, то лагерь просто сожгут со всеми его обитателями[572]. Это была не угроза, сказанная в сердцах: по отношению к тифозным советским военнопленным или депортированным крестьянам массовое сожжение бараков с больными, но ещё живыми людьми практиковалось повсеместно[573]. Так, по свидетельству псковской учительницы Анны Романовской, во время нацистского отступления «деревни, расположенные вблизи лесов, куда заходили партизаны, выжигались, население направлялось в лагерь, где большинство умирало от голода. В некоторых бараках начиналась эпидемия сыпного тифа. Для того чтобы эпидемия не распространилась на немецкую армию, бараки вместе с людьми обливались керосином и поджигались»[574]. К счастью, эпидемию в Вырице удалось остановить.

Зимой 1941/42 года эпидемия голодного тифа охватила Донбасс, Днепропетровск и Кривой Рог. Между тем доступ к медицинскому обслуживанию по указу рейхскомиссара Коха от 1 марта 1942 года имели только лица, работавшие на рейх, причём зачастую оно было платным: так, цена обычной перевязки доходила до 40 карбованцев. Ситуацию усугубляли и карательные действия ведомств Гиммлера по отношению к заболевшим. СД уничтожала больных прямо в больницах, а те, кто успевал скрыться, только способствовали распространению инфекционных заболеваний[575].

Особое место в гитлеровских планах уничтожения занимал Киев. 19 августа 1941 года Йозеф Геббельс записал в дневнике, что фюрер «собирается даже не брать Петербург и Киев силой оружия, а заморить голодом»[576]. Упоминание «матери городов русских» в одном ряду с Ленинградом, как выше мы видели у Геринга, симптоматично: двум мегаполисам, как и Москве, готовилась одинаковая судьба. Это подтверждает запись Франца Гальдера, который зафиксировал намерения нацистского диктатора за день до Геббельса: «Киев будет превращён в пепел и развалины (указание Гитлера)»[577]. Впоследствии нацистский министр пропаганды объяснял ход мыслей своего вождя: «Фюрер всегда придерживался той точки зрения, что не следует брать крупные советские города. От этого никаких практических преимуществ, только вешать на себя скопление женщин и детей, за чьё пропитание и обеспечение приходится брать ответственность. Той же точки зрения он придерживался в отношении Ленинграда и Москвы, а также Киева; к сожалению, войска всё-таки взяли город, в основном потому что штабы хотели получить места для расквартирования»[578].

Эта логика ярко высвечивает специфику войны против СССР: Гитлер не боялся повесить на себя «скопления женщин и детей» в Париже или Брюгге, однако на Востоке применялся совсем иной подход. С точки зрения верхушки нацистов, здесь были другие женщины и дети, попадавшие в категории «бесполезных едоков» и «представителей низшей расы». Поскольку в глазах Гитлера они не вполне принадлежали к человечеству, то и человеколюбия к ним проявлять не следовало.

Впрочем, ненависть нацистов именно к этим трём советским центрам была вызвана не только их многочисленным населением, которое не хотели кормить. Киев, Москва и Ленинград — города, сыгравшие огромную роль в русской истории — были национальными символами, которые пробуждали в коренном населении память о славном прошлом и гордость за предков. А это как ныне, так и в будущем могло ставить под сомнение немецкое право на господство, поэтому уничтожение трёх столиц было важно также по политическим и идеологическим причинам.

Тем не менее в случае с Киевом Гитлер пошёл на компромисс, и оккупационные войска столкнулись с 500-тысячным населением, судьба которого была решена на совещании штаба «Ост» в духе предшествующих директив. 16 сентября Геринг, Бакке и другие чиновники согласились с тем, что на «оккупированных землях следует руководствоваться принципом, согласно которому надлежащее питание будут получать только те, кто работает на нас»[579]. Учитывая, что многие учреждения, например магазины, библиотеки, значительное число больниц, институтов и училищ, были закрыты, сотни тысяч людей оказались брошены на произвол судьбы. Устроиться на работу к немцам (даже при большом желании) могла только часть из них, да и то, как правило, в качестве прислуги — сторожем, посудомойкой, кухаркой. Для таких работников рекомендовался недельный паёк в 1500 граммов хлеба, 2000 граммов картофеля и 35 граммов сала. Однако это были не обязательные показатели, а — как отмечает историк Карел Беркгоф — «программа-максимум», с которой при определённых оговорках немцы могли согласиться в некоем будущем[580].

В проведении этой политики Гитлер и Геринг нашли горячую поддержку командующего группой армий «Юг» Герда фон Рундштедта, который полностью одобрил план голода. «Мы должны будем уничтожить по меньшей мере одну треть населения присоединённых территорий. Самый лучший способ для достижения этой цели — недоедание»[581], — утверждал он. Группенфюрер СС Фриц Заукель, посетивший оккупированный Киев осенью 1941 года, повсюду слышал разговоры соотечественников, что десять, а может, и двадцать миллионов местных мирных жителей должны умереть от голода[582]. И это неслучайно: хотя директивы Бакке и говорили о продовольственной блокаде потребляющих областей, но изымались-то эти ресурсы из черноземья, и пробуксовка «Барбароссы» требовала всё большего и большего грабежа — конечно, без учёта нужд местного населения.

Последствия нацистских решений сказались очень быстро. 17 октября киевская художница Ирина Хорошунова — автор очень живого и трогательного дневника — записала: «У нас начинается настоящий голод. Хлеба нет. Его выдали дважды по 200 граммов на человека и уже больше недели ничего не выдают. Пустили слух, что хлеб отравлен и потому его не дают населению. Но сами немцы всё время едят хлеб, очевидно, не боясь отравиться. Купить до сих пор ничего нельзя. Магазины все закрыты. А на базарах крестьяне меняют продукты уже только на совершенно новые вещи»[583].

Похожую картину рисует писатель Анатолий Кузнецов, который был ребёнком в годы нацистской оккупации: «Магазины стояли разбитые, ничто нигде не продавалось, кроме как на базаре, но если бы даже магазины и открылись, то на что покупать? До войны хлеб стоил в магазине 90 копеек килограмм. Теперь на базаре иногда продавали самодельный хлеб по 90 рублей за килограмм. Столько денег раньше мать получала чуть ли не за целый месяц работы. А сейчас у нас денег не осталось вообще»[584].

В поиске продовольствия большая часть населения была предоставлена сама себе. Киевляне собирали каштаны, ловили кошек и птиц, а также рыбу в Днепре. Шанс на выживание давал обмен или покупка продуктов по баснословным ценам. Это можно было сделать либо на рынке, где хозяйничали спекулянты, либо в деревнях. Последнее, однако, было сопряжено с опасностью: перспектива вернуться домой после комендантского часа грозила расстрелом. Но главное, с ноября полиция начала блокировать провоз и даже пронос продовольствия из деревни в город.

Общая ситуация ухудшалась. 18 ноября Хорошунова пишет: «…Вокруг уже много распухших голодных. Глядя на них, не можешь есть, кусок останавливается в горле. А помочь нечем. И мысли о голоде вытесняют все остальные. И ещё страшно, что голод лишает человеческого облика. Кажется, что за тарелку похлёбки, за кусочек хлеба готов отдать всё… В жалких столовых невозможно есть, потому что горящие глаза ожидающих очереди, кажется, сжигают тех, кто ест. И счастливцев таких очень мало. И едят они не так, как обычно, а едят стыдясь, склонясь низко над тарелками. Глотают быстро, чтобы скорее уйти. Столовых мало. Они одна за другой закрываются»[585].

Спустя несколько дней проницательная девушка понимает:

«Тенденция немцев сейчас определённо направлена на уничтожение народов. И вовсе не только еврейского. Бабий Яр, в котором уже много не только евреев, но и русских, безмерная смертность в плену, уничтожение сдающихся в плен — это всё ярчайшее тому свидетельство»[586].

Наступление весны не принесло выжившим киевлянам облегчения. 15 апреля Хорошунова заносит в дневник душераздирающую запись: «Голод приобретает ужасные размеры. На базарах ничего, а то, что появляется, абсолютно недоступно… Погода ужасная. Позавчера валил мокрый снег, и снова всё было засыпано снегом. А вчера и сегодня едкий молочный туман. Он сейчас съедает снег и людей вместе с ним. Люди умирают без конца. Никто не может сосчитать количество умерших людей…. Люди падают от голода, и не видно просвета… Озимых хлебов нет в этом году, а яровых в снегу не посеешь. Да и заберут его немцы, если он и будет где-нибудь. И нет сил бороться с этим мучительным бессилием и постоянным, почти звериным желанием есть»[587].

Учительница Л.Г. Нартова в то же время пришла к определённому выводу: «Опять запретили торговать на базарах. Что же делать, как жить? Возможно, они хотят уморить нас медленной смертью. Очевидно, неудобно всех пострелять»[588].

После провала блицкрига в Киеве голод стал использоваться не только как средство уничтожения. Теперь он превратился ещё и в инструмент вербовки рабочей силы для отправки в Германию. Пропагандистские листовки намекали киевлянам, что на Неметчине их ожидает сытая и довольная жизнь.

Коренное население пыталось бороться с продовольственной блокадой. Определённые возможности для этого были у коллаборационистов, которых оккупанты привлекли на службу идеями борьбы с жидобольшевизмом. Иногда немцам приходилось идти на уступки; так, победой киевского бургомистра Владимира Багазия стало разрешение на проезд в Киев 128 подвод с продуктами из сельской местности в октябре 1941 года. Но это был всего лишь эпизод. Впоследствии провезти еду в город стало гораздо труднее. А с лета 1942 года по указанию рейхскомиссара Эрика Коха — монструозного колониального расиста — за это взялись с удвоенной силой. Как писал Л.В. Дудин, «на всех ведущих в город дорогах были установлены наряды немецкой и украинской полиции, навербованной немцами из самых подозрительных элементов… Эти наряды должны были конфисковать продукты у едущих в город крестьян и даже у возвращающихся из деревень голодавших горожан и передавать эти продукты в распоряжение городских властей»[589]. В том, что власти потом не распространяли продовольствие среди киевлян, Дудин винит вороватых полицаев — якобы они всё присваивали себе. На самом деле исполнители могли что-то украсть только в одном случае — если истинные хозяева положения, руководители оккупационной администрации, смотрели на это сквозь пальцы. Впрочем, и этот антисоветски настроенный мемуарист не скрывает негодования относительно сегрегационной продовольственной политики, которая была слишком явной, чтобы отрицать её:

«Национал-социалистический Берлин ликовал, и сам толстый рейхсмаршал Герман Геринг в одной из своих речей, захлёбываясь, кричал, что никто в Германии не может вообразить, сколько в этой стране (Украине) сала, масла и яиц. Всё это казалось легко доступным, беззащитное население ничего возразить не могло, и коричневые начали быстро и весьма энергично орудовать. То, что при этом население наших городов опухало и умирало от голода, их, конечно, остановить не могло. Соблазн быстрой и лёгкой наживы был слишком велик»[590].

Население Киева более чем с 500 000 в сентябре 1941 года сократилось до 180 000 к моменту освобождения, то есть примерно на 340 000 человек[591]. Более ста тысяч приходится на казни еврейского населения. Не менее 70 000 были угнаны на принудительные работы в Германию. Остальные бежали в сельскую местность или стали жертвами голода, холода, отсутствия медицинской помощи и повседневного насилия.

Похожая ситуация сложилась в оккупированном Харькове, который зимой 1941–1942 года также подвергся нацистской продовольственной блокаде: продукты питания доставлялись в город только для немцев. Местные же могли отовариться лишь на базаре, где всё продавалось втридорога, либо попытать счастья в деревнях и обменять ценные вещи — у кого они были — на еду. «Гитлер-освободитель, освободивший харьковчан от большинства жизненно важных вещей, освободил их и от необходимости употребления пищи, — писал мемуарист Константин Власов. — У нас в коридоре жили две пары пожилых супругов. Одна пара куда-то исчезла, и больше я никогда её не видел. Другой, видно, некуда была исчезнуть, и она тихо умирала от голода. Я вначале делился с ними лепёшками, а потом и сам стал пухнуть от голода… В ноябре чета Носковых скончалась, и взрослые на тачках их куда-то увезли. Такими трагедиями был наполнен весь город»[592]. 23 ноября нацистский голод убил одного из главных советских зодчих той эпохи, человека, который создал архитектурный облик современного Харькова, дядю поэта Александра Блока Алексея Николаевича Бекетова[593]. В шаге от голодной смерти застыла маленькая харьковчанка, будущая народная артистка СССР Людмила Гурченко. «Постепенно всё, что составляет человеческий организм, перестроилось на единственную волну: “хочу есть”, “хочется кушать”, “как! где достать поесть”, “не умереть с голоду”», — вспоминала Людмила Марковна[594].

Исследователь Норберт Мюллер оценил число жертв голода в Харькове только за зимние месяцы в 23 000 человек[595]. По словам современного украинского историка А.В. Скоробогатова, «это был голодомор, какого город ещё не видел. Люди опухали от голода и гибли. По некоторым данным, в городе от голода умерло до 30 тыс. человек… Постепенно голод медленно отступал, особенно с августа 1942 года, когда была введена карточная система, но он никогда [имеется в виду до окончания оккупации] не был ликвидирован…»[596]

Голод свирепствовал и в сельской местности, где нацисты вели политику тотального ограбления местных жителей. Так, в Ново-Петровском районе Московской области «в селении Покровское фашисты отобрали у населения продукты питания и выгнали из помещения, в результате голода и мороза погибло 250 человек»[597]. В одном только Погорельском районе Тверской области от голода умерло 2418 мирных жителей[598]. Любая претензия коренного населения на использование личного имущества с порога отвергалась расой господ. Когда одна из жительниц Смоленской области умоляла немецкого офицера не забирать корову, потому что семеро её детей останутся голодными, оккупант просто застрелил её и троих её детей[599].

«Во всех приказах нам напоминали, что мы находимся в побеждённой стране и что мы господа этого мира, — вспоминал солдат 14-й роты 279-й пехотной дивизии Вилли Вольфзангер. Последствия этих напоминаний ярко, с большим художественным даром выписаны в его походных записках.

«В одной из деревень мы застряли на долгое время. Выгоняли женщин из домов, заставляя их ютиться в трущобах. Не щадили ни беременных, ни слепых. Больных детей выбрасывали из домов в дождь, и для некоторых из них единственным пристанищем оставалась только конюшня или амбар, где они валялись вместе с нашими лошадьми. Мы убирали в комнатах, обогревали их и снабжали себя продовольствием из крестьянских запасов. Искали и находили картофель, сало и хлеб. Курили махорку или крепкий русский табак. Жили так, не думая о голоде, который эти люди станут испытывать после того, как мы уйдём»[600].

Особенно высокие жертвы гражданского населения были во время депортаций из прифронтовых зон. Так, в Брянской области в марте 1942 года жителей районов, рядом с которыми шли боевые действия, стали сгонять в лагерь для военнопленных «Дулаг-142». Подразумевалось, что потом их вывезут на принудительные работы в Германию, но до отправки в рейх дожили далеко не все: «Лагерь состоял из 10 бараков (бывшие склады). В каждом размещалось по 1200–1500 человек. Кормили очень скудно: утром чай и 200 г хлеба для взрослых и 100 г для детей, в 5 часов — литр баланды из непросеянной гречневой муки на взрослого и пол-литра на ребёнка. Голод, грязь, холод в лагере — всё это приводило к большой смертности, особенно гибли дети. Ежедневно из лагеря вывозили по 100–150 трупов. На их место пригоняли новых узников. Иногда немцы устраивали для себя развлечения. В лагерь привозили мясо павших лошадей и бросали в толпу. Когда обезумевшие от голода люди кидались на добычу, солдаты открывали огонь»[601]. Аналогично оккупанты развлекались в Вязьме. Согласно донесению УНКВД по Смоленской области, «мирные жители, даже женщины с грудными детьми, сгонялись в лагерь военнопленных, где их почти не кормили. Изголодавшемуся народу немцы в издевательской форме иногда бросали за проволоку, опоясывавшую лагерь, буханку хлеба или банку консервов, а затем сбежавшихся к пище засыпали гранатами. Ежедневно в лагере от голода, болезней, расстрелов погибало 200–250 человек»[602].

Депортация из прифронтовых зон вообще была обычной практикой: при этом о прокормлении и обогреве мирных жителей никто и не думал заботиться. Например, в Тверской области «в деревне Ильинское, куда немцы согнали из целого ряда деревень 750 человек, в каждом доме было набито до 70–80 человек. Голод и антисанитария вызвали тиф, мед[ицинской] помощи не оказывалось, в результате погибло 250 человек»[603].

Крестьянка А.М. Баринова рассказала, что в сентябре 1941 года немцы выгнали из домой жителей новгородской деревни Тараканово, «не разрешив из вещей ничего взять», и погнали прочь от фронта. В деревне Шечково её загнали в переполненный неотапливаемый сарай и продержали там пятнадцать дней, «мучали голодом и холодом, отчего много заболело, померло, а главное, много померло детей»[604].

Зимой 1942 года нацисты угнали в тыл всё население колхоза «Красный маяк» в Орловской области. «…Эвакуация проводилась ночью, жителям ничего не разрешали брать с собой, выгоняли на улицу кто в чём был. Люди стали пухнуть от голода и холода»[605]. Колхозник Егор Бросаткин попытался вернуться в свою деревню, чтобы раздобыть еды для своей семьи, — по дороге немцы его задержали, зверски избили и расстреляли. О судьбе детей Бросаткина документы умалчивают. Остаётся лишь надеяться, что они выжили. В другом похожем случае всё закончилось трагически. 28 января 1942 года жителей орловской деревни Рябцево внезапно погнали в тыловой район немецких войск, не позволив взять с собой ничего из продуктов. Часть брошенных на произвол судьбы крестьян приняла отчаянное решение возвратиться домой за пропитанием. Оставив детей, они пошли назад в Гжатское, где были убиты. Их дети скоро умерли от голода. Из заявления выжившей Анастасии Широковой мы знаем имена этих детей: Варичева Валентина, Варичева Галя, Козырев Владимир, Козырев Анатолий, Варичев Владимир, Варичев Юрий, Петракова Анна, Петраков Николай[606].

В январе 1942 года оккупанты депортировали из прифронтовой зоны всё мужское население Старой Руссы и близлежащих деревень, всего 1300–1500 человек. Они были рассредоточены по трём лагерям в городе Порхове. «В лагерях были созданы жуткие условия, всех арестованных гоняли на погрузочно-разгрузочные работы с продолжительностью рабочего дня 14–16 часов. Питание состояло из 150–200 грамм картофеля с примесью древесных опилок и одной кружки супа из гнилого картофеля. Кормили один раз в сутки. От непосильного труда и голода люди десятками умирали ежедневно…»[607] По советским данным, из арестованных жителей Старой Руссы в живых осталось около семидесяти человек.

Голод был средством уничтожения ещё одной категории отверженных — душевнобольных и инвалидов. Так, в городе Трубчевске нацисты заморили голодом двести пациентов местной психиатрической больницы и 18 детей из детдома для умственно отсталых[608]. В Колмовской психиатрической больнице Новгорода таким же образом было уничтожено 627 человек[609]. Оккупантами был разорён дом инвалидов на станции Пола нынешней Новгородской области: немцы забрали все продовольственные запасы и тёплые вещи. Сопротивлявшихся убивали на месте, а остальных обрекали на голодную смерть. К 1 января 1942 года в заведении было таким образом уморено 100 человек[610].

В Сапоговской психиатрической больнице Курска произошёл случай вдвойне чудовищный: здесь немцы действовали не сами; они потребовали истребить пациентов у главврача Краснопольского, который был готов выполнить приказ оккупантов, однако натолкнулся на сопротивление других медиков. Не в силах принудить персонал к прямому убийству, он резко сократил пайки для больных и прекратил отапливать палаты. В итоге к середине декабря 1941 года таким образом ему удалось уничтожить 350 человек из 900. Но гитлеровцев не устроили столь медленные темпы. 18 декабря они отдали категорический приказ избавиться от «лишних ртов» в трёхдневный срок. Нацистский врач генерал-майор медицинской службы Пауль Керн, в духе идей программы Т-4, поучал советских докторов: «Психически больные люди не представляют никакой ценности для общества и потому подлежат полному уничтожению. Нужно избавляться от балласта. Мёртвым продовольствие не нуж-но»[611]. К сожалению, после недвусмысленных угроз часть советских медиков приняли участие в отравлении несчастных.

Та же риторика, что и у Пауля Керна, прозвучала из уст другого нацистского военврача по фамилии Кольде, который вынуждал советских докторов морить голодом пациентов психиатрической клиники поселка Черняковицы Псковского района Ленобласти. Согласно показаниям свидетелей, он ёрничал, рассуждая, что «советская власть развела слишком много дураков», и ставил в пример Германию. Больных морили голодом, а довершили уничтожение инъекциями скополамина[612].

Не менее ужасные события разыгрались в Лотошинской психиатрической больнице Московской области. Тут пациентов также морили голодом: их запирали в корпусах больницы и оставляли на несколько дней. Других больных выгоняли зимой на мороз в одном белье и не пускали назад в помещение. Наконец, здесь нацисты не отказали себе в том, что издавна составляло главное людоедское блюдо на пиршестве колониального садизма, — в охоте на людей. Немецкие офицеры и солдаты скакали по парку верхом и загоняли уцелевших больных, «подстреливая их из-за кустов и доставив таким образом себе достойное развлечение»[613].

Но самые радикальные решения, в соответствии с майскими замечаниями Бакке, планировались для населения мегаполисов «лесной зоны» — Ленинграда и Москвы.

***

Связь блокады Ленинграда с общей национал-социалистической политикой уничтожения в России исследована мало. В изображении многих авторов блокада выглядела абсолютно уникальным явлением. Таким она, несомненно, была по результату. Но не по замыслу. Замысел отводил ей роль звена в цепи актов истребления «расово и политически неполноценных людей».

Среди историков, которые занимаются вопросами нацистского геноцида, есть относительный консенсус о том, что «уничтожение путём блокады мирного населения Ленинграда изначально было запланировано нацистами»[614]. Однако даже автор этой цитаты Александр Дюков не проводил прямой связи между весенними документами экономического штаба «Ольденбург-Ост» и теми директивами, которые получала группа армий «Север» от ОКВ и верховного командования сухопутных войск (ОКХ) с июля по октябрь 1941 года. Среди зарубежных учёных эта связь постепенно признаётся. К примеру, авторитетный германский историк Сюзанна Хайм назвала блокаду Ленинграда «наиболее очевидным проявлением стратегии Бакке»[615]. C этим согласен и самый крупный современный немецкий исследователь Ленинградской битвы Йорг Ганценмюллер: «Решение о геноциде жителей Ленинграда было теснейшим образом связано с вышеописанной политикой умерщвления голодом (планом Бакке. — Е.Я.)[616]».

Собственно, это и была та самая политика. Любой разговор о трагедии Ленинграда стоит начинать с директив от 23 мая 1941 года. Менее чем через месяц, 16 июня, штаб военно-экономического планирования исторг из бюрократического чрева новый директивный документ (так называемую «Зелёную папку»), в котором о будущей судьбе северной столицы СССР говорилось так:

«Особые условия в великорусском Ленинграде, городе, который весьма трудно прокормить, с его ценными верфями и близлежащей алюминиевой промышленностью, требуют особых мероприятий, которые будут предприняты своевременно»[617].

Характерно, что этот пассаж входит в раздел «обращение с коренным населением»: в этом контексте замечание «который весьма трудно прокормить» звучит особенно тревожно. А про особые мероприятия более откровенно сказал 8 июля сам Гитлер, приказавший военным уничтожить Ленинград, чтобы не кормить его население в течение зимы. Сообщение Франца Гальдера, зафиксировавшего эти слова нацистского вождя, подтверждается записью в дневнике верховного командования: «Фюрер категорически подчёркивает, что хочет сровнять с землёй Москву и Ленинград»[618].

Это первое ясно высказанное свидетельство о намерениях Гитлера в отношении советских столиц, попавшее в письменные источники. Йорг Ганценмюллер считает, что решение о судьбе Ленинграда и Москвы и было принято фюрером 8 июля. Однако, как мы указывали выше, о целесообразности уничтожить оба города Геринг — соратник нацистского лидера, наиболее осведомлённый об экономической подоплёке геноцида — говорил финскому послу уже на третий день войны. На наш взгляд, не исключена вероятность, что стратегия «не входить в Москву и Ленинград и не кормить население» до окончания зимы 1941–42 года как минимум рассматривалась верхушкой рейха ещё до начала агрессии, в мае или самом начале июня.

9 июля об уничтожении столиц в дневнике пишет Геббельс:

«…Мы будем бить вплоть до уничтожения. О мирных переговорах с большевистским Кремлём не может быть и речи, и у нас достаточно резервов, чтобы выдержать эту гигантскую борьбу…. Фюрер намеревается стереть с лица земли такие города, как Москва и Петербург. И это действительно необходимо»[619]. Спустя неделю Гальдер вновь отмечает желание фюрера «сровнять Ленинград с землёй»[620]. 25 июля в дневнике ОКВ появляются установки Кейтеля: «Ленинград нужно быстро изолировать и заморить голодом. Важно с политической, военной и экономической точки зрения… На саму Москву — как и на Ленинград — не нападать, а окружить и заморить голодом»[621].

Таким образом, хотя военный план «Барбаросса» и подразумевал взятие города на Неве, из приведённых цитат видно, что Гитлер задумал его уничтожение. Дальнейшие события вовсе не были спонтанными. Они полностью соответствовали логике плана Бакке, главная суть которого — игнорировать местных жителей в смысле снабжения продуктами питания.

В середине лета замыслы Берлина осторожно начали доводить до армейского командования. 15 июля ОКХ сообщило в штаб группы армий «Север» о задаче не брать Ленинград, а пока блокировать его. Командующий группой армий фельдмаршал Вильгельм фон Лееб отметил в дневнике 26 июля: «Ленинград не должен быть взят, его следует только окружить»[622].

В своей фундаментальной работе «Цена разрушений» Адам Туз пишет, что, в отличие от холокоста, план голода не был секретным: «О нём говорилось в официальных приказах, с которыми были ознакомлены тысячи подчинённых»[623]. Этот тезис между тем нельзя принять полностью. В официальных документах говорилось о реквизиции ресурсов и невозможности использовать их для снабжения коренных жителей. Однако нигде — за исключением майских директив Бакке — не было прямо сказано, к чему это приведёт и каковы окажутся масштабы уничтожения. Откровенные признания в том, что политика рейха программирует чудовищный результат — и этот результат заранее согласован руководством, — могли вывести отдельных военных далеко за пределы зоны комфорта. Поэтому верхушка Третьего рейха не стремилась кричать о будущем голоде во всеуслышание и была нацелена на то, чтобы представить его не как предвиденное следствие заблаговременного плана, а как трагедию, возникшую непреднамеренно в ходе боевых действий. Для Лееба, человека консервативных взглядов, окружение подавалось как рациональный способ измором принудить город к капитуляции. В самой группе армий долгое время рассматривался вариант, что вермахт войдёт в Ленинград, и даже продумывались детали его оккупации.

28 августа, когда немцы оказались близки к тому, чтобы блокировать Ленинград с суши, ОКХ отдало приказ пресекать попытки населения прорваться сквозь кольцо, пока ещё неполное. 1 сентября Кейтель сообщил фон Леебу, что кормить гражданское население города Германия не может, хотя сам он знал об этом уже давно. А уже спустя четыре дня Гитлер к неудовольствию фельдмаршала санкционировал переброску части войск из-под Ленинграда в группу армий «Центр» для наступления на Москву. Положение вермахта на севере и так казалось фюреру достаточным для его намерений: спустя три дня немцы взяли Шлиссельбург и замкнули сухопутную блокаду. В этот период планы относительно ленинградцев стали уже окончательно явными: Лееб их не оспорил. Наоборот, 11 сентября командующий 18-й армией Георг фон Кюхлер запросил у командования группы армий информацию, как войска будут снабжать горожан после капитуляции, и получил ответ: «Это абсолютно не предусмотрено. Группа армий “Север” не заинтересована кормить целый город всю зиму. Однако окончательное решение за более высокими инстанциями»[624]. Кюхлер, озабоченный реакцией армии на голодную смерть миллионов, все же внёс предложение направить в оккупированный Ленинград одиннадцать эшелонов низкосортного продовольствия. На этот раз вразумлять военного пришлось самому генерал-квартирмейстеру ОКХ Эдуарду Вагнеру. Вагнер был очень влиятельной фигурой, руководил распределением ресурсов в армии и с самого начала был вовлечён в политику уничтожения. Его точный вклад в организацию геноцида ещё предстоит выяснить, но то, что он был существенным, понятно уже сейчас. Во всяком случае один из лидеров изучения темы профессор Кристиан Герлах в беседе с автором этих строк сказал: в ходе исследований может оказаться, что план Бакке в той же степени является и планом Вагнера.

Отклик генерал-квартирмейстера на предложение Кюхлера был категоричным: «Командование 18-й армии не должно предпринимать каких-либо мер для снабжения Ленинграда»[625]. Вскоре на совещании в Орше Вагнер заявит: «Не подлежит сомнению, что именно Ленинград должен умереть голодной смертью, так как нет возможности прокормить этот город. Единственная задача командования — держать войска на удалении от всего того, что в нём происходит»[626].

Всё это было в первую очередь мнением самого фюрера. 16 сентября Гитлер, проявляя постоянство, внушал германскому послу в Виши Отто Абецу:

«Ядовитое гнездо Петербург, из которого в Балтийское море так долго “бьёт ключом” яд, должен исчезнуть с лица земли. Город уже блокирован; теперь остаётся только обстреливать его артиллерией и бомбить, пока водопровод, центры энергии и всё, что необходимо для жизнедеятельности населения, не будет уничтожено. Азиаты и большевики должны быть изгнаны из Европы, период 250-летнего азиатства должен быть закончен»[627].

Почти теми же словами рассуждал в своём дневнике и Геббельс 24 сентября:

«…Если бы мы его [Ленинград] завоевали, мы бы никак не смогли прокормить набившуюся туда 5-миллионную массу. Откуда нам взять для этого продукты и транспорт? Большевизм вышел из этого города, и в этом городе большевизм будет окончательно уничтожен. Так что это вполне в наших интересах, если Ленинград ещё некоторое время посопротивляется. Тогда мы сможем улицу за улицей, квартал за кварталом разрушать этот миллионный город, а когда впоследствии займём его, то необходимые взрывные работы сровняют с землёй ещё оставшиеся стены…. По этому городу снова должен пройтись плуг. Он был задуман азиатским славянством как ворота для нападения на Европу. Эти ворота должны быть закрыты. Азиатство снова нужно загнать в его нору в Азии. Пока этого не произойдёт, культурное, да и экономическое существование Европы не может быть в безопасности»[628].

То, что намерение заморить ленинградцев голодом лежало в общем русле нацистской политики уничтожения, видно из следующей фразы Гитлера, где он в своей излюбленной манере обратился к социал-дарвинизму: «…Жизнь — это постоянная жестокая борьба, которая в конечном итоге служит сохранению [биологического] вида: чтобы одни могли жить, другие должны умирать. Я могу себе представить, что некоторые сегодня хватаются за голову: да как только может фюрер уничтожать такой город, как Петербург! Несомненно, первоначально я, возможно, был совсем другим. Я не хочу видеть ничьи страдания и не хочу делать никому больно; но если я вижу, что [наш] вид в опасности, то чувства уступают место холодному расчёту»[629]. То есть фюрер договорился до того, что признал немцев уже особым биологическим видом по сравнению с русскими.

29 сентября руководство военно-морских сил известило своего представителя в группе армий «Север» о том, что Ленинград будет уничтожен. Характерно, что сугубо военная директива содержала в себе экономические и политические обоснования этого акта: «…Просьбы о сдаче будут отвергнуты, так как проблемы, связанные с пребыванием в городе населения и его продовольственным снабжением, мы решать не можем и не должны. В этой войне, ведущейся за право на существование, мы не заинтересованы в сохранении даже хотя бы части населения»[630].

Кульминация наступила 10 октября: в этот день группа армий «Север» получила окончательный приказ ОКВ, в котором наиболее чётко просматривается связь с майской директивой Бакке:

«Фюрер решил, что капитуляция Ленинграда не будет принята, даже если противник её предложит…. Ни один немецкий солдат не должен входить в город. Попытки жителей пройти через нашу линию фронта следует пресекать, открывая огонь. Открытые узкие коридоры, которые позволят населению бежать вглубь России, следует, напротив, приветствовать»[631].

Последнее замечание не стоит расценивать как проявление гуманности. Далеко ли могли уйти истощённые пешие беженцы, особенно в таком скудном с точки зрения плодородия краю, как северо-запад России, осенью-зимой 1941 года? К тому же выталкивать их предлагалось в ту самую нечернозёмную «лесную зону», население которой после победы Германии нацисты не собирались снабжать продовольствием. Таким образом, речь в приказе ОКВ шла об особой, хотя и завуалированной форме массового убийства.

Тогда же в группе армий «Центр» получили аналогичную директиву относительно Москвы. «…Фюрер запретил нам входить в Москву. Утром разговаривал с Хойзингером из Верховного командования сухопутных сил… и узнал от него, что фюрер приказал запечатать город в пределах Окружной железной дороги»[632], — отметил в дневнике Фёдор фон Бок.

Оба приказа — группам армий «Север» и «Центр» — предписывали действовать аналогично и при наступлении на другие русские города — окружать, уничтожать системы жизнедеятельности и, не принимая капитуляции, предоставлять население самому себе, то есть обрекать на вымирание.

Нельзя сказать, что в войсках под Ленинградом эти приказы восприняли бесстрастно. Инспекция генштаба показала, что солдат весьма беспокоит перспектива стрелять по голодным женщинам и детям, если те начнут прорываться через немецкий фронт. Командир 58-й стрелковой дивизии Фридрих Альтрихтер полагал, что его бойцы всё же откроют огонь, сознавая «невозможность кормить местных жителей за счёт Великой Германии», но беспокоился насчёт психики личного состава в послевоенное время[633]. Фон Лееб, наоборот, боялся актов неповиновения. В ответ на это ОКХ рекомендовало устроить перед немецкими позициями минные поля, чтобы «избавить войска от ведения непосредственных боёв с гражданским населением»[634]. В качестве другой альтернативы — в штабе Вагнера — всерьёз обсуждалась молниеносная химическая атака на Ленинград, которая ускорила бы уничтожение и исключила попытку прорыва гражданских в немецкий тыл[635].

Тем временем подчинённые Гиммлера обрушивались на армию с резкой критикой за то, что сопротивление Ленинграда ещё не сломлено. Гейдрих, получив донесение от командира айнзацгруппы A Шталекера, обеспокоенно писал рейхсфюреру СС 20 октября, что разрушения в городе на Неве «ещё крайне незначительны». «По моему мнению, в подобных случаях необходимо в массовом порядке применять зажигательные и фугасные бомбы, — советовал глава РСХА. — Покорнейше прошу, в связи с этим, ещё раз привлечь внимание фюрера к тому, что, если вермахту не будут отданы совершенно недвусмысленные и строгие приказы, оба названных города нельзя будет полностью стереть с лица земли»[636].

В свете изложенных фактов совершенно нелепыми и безответственными предстают заявления о том, что Ленинград следовало сдать немцам и это якобы могло сохранить жизни горожан. Объяснить их можно либо невежеством, либо политическим ангажементом. Напомним, что из блокадного города до апреля 1943 года было эвакуировано более 1 100 000 человек[637], а 640 000 ленинградцев оставались в невской цитадели на 1 мая 1943 года[638] (при этом еще 636 203 ленинградцев и беженцев успели вывезти из города до замыкания блокадного кольца)[639]. Очевидно, что такое число людей никак не смогло бы выйти через «узкие коридоры», которые упоминались в приказе ОКВ. При этом в реальной истории блокадников поддерживал совершенно недостаточный, скудный, но тем не менее паёк, который немцы никому давать не собирались. Эвакуация осуществлялась организованно на авиа-, авто- и водном транспорте, что просто несравнимо с пешими маршами, особенно в условиях осенне-зимнего времени. Наконец, в тылу истощённых ленинградцев откармливали, размещали в пригодных для жизни помещениях, им оказывалась медицинская помощь. Ничего подобного нацистский сценарий не предусматривал.

Интересно, что в ноябре 1941 года командование 18-й армии провело собственный анализ возможных решений «ленинградского вопроса». Эта работа была сугубо гипотетической; её авторы не сделали выбора в пользу какого-то варианта, она ничего не изменила и вряд ли могла что-то изменить в уже принятых решениях фюрера. Тем не менее этот анализ весьма интересен, потому что он показывает, как мыслили командиры армейского уровня и насколько глубоко нацистское мировоззрение проникло в вермахт.

Итак, рассматривалось три сценария: перерезать снабжение через Ладогу и полностью заморить население голодом (вариант, уже санкционированный Берлином); выпустить гражданское население в немецкий тыл; выпустить гражданское население в русский тыл. Рассматривая второй сценарий, военные аналитики сделали вывод: «Большая часть выходящего из Петербурга населения всё равно умрёт от голода, так что всё равно возникнет сильное негативное влияние на моральное состояние наших войск»[640]. Аналогичный вывод был сделан и при обсуждении третьего сценария: «На пути из города погибнет очень много людей, и вражеская пресса всеми силами будет раздувать этот “марш голодных” в целях пропаганды»[641]. Поддерживать измождённое население никто из немцев не собирался: голодная смерть для большинства предполагалась в любом случае. «Единственная возможность, которая никогда даже не обсуждалась, — справедливо пишет Туз, — заключалась в том, чтобы кормить советское население из германских запасов»[642]. Запасов, украденных у того же советского населения, — прибавим мы.

Ещё более поразительно в этой игре ума аналитиков из 18-й армии то, что внутри каждого сценария рассматривается судьба оказавшихся в Ленинграде «немцев, финнов и расово ценных русских элементов»[643]. Авторам понятно, что в осаждённом городе их очень немного, потому что большая часть ленинградцев «настроена коммунистически». Тем не менее они специально обсуждают будущее представителей «высшей расы»: их неминуемая гибель относится авторами к недостаткам первого сценария, а возможность спасти их — к достоинствам второго и третьего. Эта деталь говорит о том, что расистское мышление было характерно даже для военных, не принадлежавших к окружению фюрера и не состоявших в СС. Сам факт, что такое ранжирование людей укоренилось в мышлении командиров вермахта, весьма красноречив. Его роль в исполнении злодейских замыслов Адольфа Гитлера трудно переоценить.

Смертность в блокадном Ленинграде была огромной. На Нюрнбергском процессе звучала цифра в 632 000 погибших от голода, позднее советские учёные выяснили, что реальное число жертв больше как минимум на 170 000[644]. Сегодня некоторые авторы склоняются к мысли, что в осаждённом городе умерло около миллиона человек[645]. При этом ослабевшие ленинградцы погибали от последствий блокады и в эвакуации: так, символ ленинградской трагедии советская школьница Таня Савичева, автор пронзительного 9-страничного дневника о смерти её семьи, скончалась уже в 1944 году от туберкулёза в Горьковской области.

Но план голода действовал не только в Ленинграде: его жертвами стало население оккупированных предместий, где фон Кюхлер столкнулся с другой проблемой. Если жители Ленинграда могли прорываться через немецкие позиции в теории, то население пригородов уже голодало на глазах у немецких солдат. Первоначально командующий армией продолжал придерживаться позиции, что массовая гибель местных может разлагающим образом повлиять на войска в то время, как его обер-квартирмейстер Бухер твёрдо стоял на позициях Бакке и Вагнера: снабжение русских может быть осуществлено только за счёт родины, а это немыслимо. Пока в среде немецких военных шли дискуссии, голод нарастал. Когда в прифронтовой полосе он достиг ужасающих размеров, немецкое командование решило завуалировать ситуацию: часть населения — несколько десятков тысяч человек — были вывезены во фронтовой тыл и брошены там на произвол судьбы в своеобразном голодном гетто. Как показывает Йоханнес Хюртер, в документах группы армий чётко прослеживается мысль: это делалось в интересах войска, а не с целью помочь населению; коренные жители продолжали вымирать, но уже не на глазах у вермахта — а это единственное, что волновало немцев[646].

Для вывоза остальных не хватало сил. 6 ноября Кюхлер издал жесточайший приказ, запретивший свободное перемещение остающихся коренных жителей в прифронтовой зоне; теперь они могли выходить за пределы небольшой территории возле их дома, только если работали на немцев; общение между местным населением и германскими солдатами было строго ограничено служебной необходимостью. По сути, таким образом людей добивали. Чтобы пресечь возможное смятение в личном составе, командующий объяснил эти меры тем, что «гражданское население в пространстве, где мы воюем, принадлежит к расово враждебному нам типу»[647]. Когда комендант тыла генерал-майор Ганс Кнут написал критический меморандум относительно «политики голода», обер-квартирмейстер Бухер оставил на нём возмущённый комментарий: «Мы с 86 миллионами сражаемся против 186 миллионов»[648]. Стало быть, логика, согласно которой русских слишком много и их число нужно уменьшить, была свойственна не только Гитлеру, Гиммлеру и Герингу: она проникла в нижестоящие инстанции, которые поддерживали и эффективно проводили в жизнь решения своих верхов.

Таким образом ситуация осени-зимы 1941–1942 года в ленинградских пригородах совершенно не отличалась от того, что происходило в самом Ленинграде. Стоит безоговорочно согласиться с Львом Лурье и Леонидом Маляровым, авторами книги «Ленинградский фронт», которые пишут: «Какова была бы судьба Ленинграда, окажись он под немцами? Мы можем не гадать об этом, потому что Ленинград был в оккупации: Стрельна, Красное Село, Петергоф, Павловск, Пушкин…. Немцы могли занять, по их данным, не более 10 % трудоспособного населения. Это значит, что 90 % было обречено на вымирание»[649].

Как ситуация выглядела в глазах немцев — сказано достаточно. Интересно сопоставить это с тем, что думали о происходящем жертвы. Жительница Павловска, инспектор гороно А.В. Котенкова очень выразительно описала действия оккупантов:

«…Немецкие власти с первых же дней своего хозяйничанья стали проводить мероприятия по созданию голода в городе Павловске. Всё оставшееся на складах продовольствие немцами изъято, а у тех граждан, которые имели кое-какие запасы продовольствия, последние были реквизированы. Имеющиеся у жителей посевы овощей картофеля были сняты немецкими солдатами. Выход граждан на поля и в окружающие сёла и деревни [….] воспрещён. Въезд в город крестьян с продуктами также [….] запрещался немцами… В силу всего этого зимой 1941–1942 года создалось в городе такое [положение], что все жители города голодали, и от голода умирали десятками, сотнями человек в день. Трупы умерших иногда валялись по городу, их не подбирали и долго не хоронили. Были такие семьи, которые на почве голода умирали полностью»[650].

«С приходом немцев мы не получали никаких продуктов, — подтверждает эти сведения Кира Сретенцева, которая перед началом войны окончила четвёртый класс в Пушкине. — Люди очень скоро стали умирать от голода целыми семьями. До марта 1942 г. немцы совершенно не думали о продовольствии для населения. В Пушкине в самое голодное время развилась сильная спекуляция…. Семья продала костюм отца из японского бостона за 5000 рублей. Но что это значило, если немецкая буханка хлеба стоила от 800 до 1200 рублей»[651].

Тех, кто не работал на оккупационные органы, немцы не только не кормили, но и отнимали у них всё что можно. Так, с пушкинской девочки Люси Хардикайнен немецкий солдат в высокоградусный мороз прямо на улице снял валенки, и домой она бежала в носках[652]. Другая жительница Пушкина, Антонина Дадоченко, вспоминала, как немец отнял у неё сахар: «Перед ноябрьскими праздниками нас всех выгнали из подвала на площадь у дворца, выстроили в каре, заставили поставить перед собой вещи. Немцы подходили к нашим вещам и копались. А что могло быть у беженцев? У нашей семьи взяли пилёный сахар…. Когда немецкий солдат взял кусочки сахара, я, конечно, была сражена»[653].

Журналистка Лидия Осипова тоже рисовала картину хотя и мелких, но постоянных грабежей: «То котёл для варки белья утянут, то керосиновую лампу, то какую-либо шерстяную тряпку. Усиленно покупают за табак и хлеб золото и меха. За меховое пальто платят две буханки хлеба или пачку табаку. Но платят. Жадны и падки они на барахло, особенно на шерстяное, до смешного. Вот тебе и богатая Европа. Даже не верится»[654].

Осипова, несмотря на подчёркнуто антисоветские взгляды, запечатлела поведение оккупантов в своём дневнике без всяких прикрас. 14 октября она отметила: «Немцы нами, населением совершенно не интересуются, если не считать комендантов, которые меняются чуть ли не еженедельно, да ещё мелкого грабежа солдат, которые заскакивают в квартиры и хватают что попало»[655]. 12 ноября она пишет, что «голод принял уже размеры настоящего бедствия». В этих условиях «совершенно сказочные богатства наживают себе повара при немецких частях»[656].

20 декабря в её дневнике появляется запись: «Жить становится всё ужаснее. Сегодня идём на работу в баню, вдруг распахивается дверь в доме, и из неё выскакивает на улицу старуха и кричит: “Я кушать хочу, поймите же, я хочу кушать!” Мы скорее побежали дальше. Слышали выстрел»[657].

Cпустя неделю автор дневника сообщает, что старики из дома инвалидов попросили немцев разрешить им употреблять в пищу тела умерших. После этого комендант приказал немедленно вывезти стариков в тыл, а германский военный переводчик из белых эмигрантов пояснил Осиповой, что эта «эвакуация» закончится общей могилой в Гатчине. В феврале она пишет, что Пушкин вымирает: «….каждое утро получаешь этакую моральную зарядку — 3 или 4 подводы, груженные как попало совершенно голыми трупами. И это не какие-то отвлечённые трупы, а твои знакомые и соседи. И всякий раз спрашиваешь себя: не повезут ли завтра и меня таким же образом, или, ещё хуже, Колю?»[658]

Чтобы избежать самого страшного, люди не брезговали и падалью. Так, житель Стрельны Вячеслав Иванков рассказывал: «В декабре удалось найти и выкопать убитую осенью лошадь. Мать нарубила уже разлагающегося мяса и на санках привезла его домой. Мясо выветривали и вымачивали, но всё равно при жарке его стоял ужасный запах. Эти “ароматные” котлеты ели все, никто не отказывался, — нужно было выживать»[659]. Вера Фролова, тоже жительница Стрельны, вспоминала, что в первый день оккупации солдаты вермахта ради забавы убили её собаку. Спустя несколько месяцев в разгар зимы её родственник, обезумев от голода, вырыл труп собаки и съел. Однако его это не спасло[660].

Во время оккупации в Пушкине от голода умер известный советский писатель-фантаст Александр Романович Беляев, автор знаменитых романов «Человек-амфибия» и «Голова профессора Доуэля». «Отец стал пухнуть, — вспоминала дочь прозаика Светлана. — В конце декабря он совсем слёг, а в ночь с 5 на 6 января умер. Перед смертью бредил. Говорил о каких-то нотах и о музыке»[661]. В те же дни умер и друг Беляева, замечательный советский историк, крупный специалист по биографиям декабристов и Чернышевского Сергей Николаевич Чернов[662]. Два товарища были похоронены в одной могиле.

Судьба знаменитых исторических центров Пушкина и Павловска (Слуцка) может служить ярким частным случаем нацистской техники обезлюживания. К концу 1942 года в обоих городах оставалось, по самым оптимистичным оценкам, лишь несколько сотен коренных жителей. Так, в Пушкине под оккупацию попали 35 000–37 000 человек. Примерно половина из них (18 638) погибли, причём 9500 от голода, 6267 были расстреляны, 1105 повешены, 1205 умерли после истязаний и только 285 от попадания авиабомб. Ещё 17 968 человек были депортированы[663]. Данных о числе вернувшихся нет, но вряд ли выжили многие.

В Павловске (Слуцке) к началу немецкой оккупации оставалось около 15 000 человек. Из них за время немецкого господства в самом городе погибли 6742 жителя, причём 6400 (43 %) — именно от голода. Ещё 6200 человек были угнаны, из этого числа скончались 3500 человек[664]. Таким образом, больше 60 % жителей Павловска, оставшихся под оккупацией, стали жертвами прямой политики уничтожения, а подавляющее число остальных было выброшено в сельскую местность, дабы их агония не оказала негативного воздействия на солдат.

Отдельную трагедию пережил Шлиссельбург, стоящий в истоке Невы из Ладожского озера, возле старинной новгородской крепости Орешек. За время оккупации от голода и болезней здесь умерло больше трети населения — 2500 человек из шести тысяч[665]. Подавляющее большинство остальных было вывезено в немецкий тыл и направлено на принудительные работы. До депортации «население ютилось в землянках в лесу. Каждое утро всех выгоняли на работу, на рытьё траншей, на строительство дзотов. С двух часов дня ни один русский человек не смел показаться на улицах, каждого запоздавшего хотя бы на пять минут ждали плети или расстрел…»[666] К моменту освобождения в январе 1943 года в городе оставалось 320 жителей.

Составители сборника интервью, взятых у очевидцев оккупации Ленинградской области, отметили: «Про голод рассказывают практически все, пережившие… зиму 1941/1942 г.»[667]. Бесхитростна и типична история Лидии Николаевны Лебедевой, которая жила на хуторе возле деревни Новолисино в Тосненском районе. Дом её семьи был ещё не достроен, и все — родители, две сестры и она сама — обитали в баньке. Но с началом войны отец ушёл на фронт, где вскоре погиб, территорию оккупировали немцы, забравшие единственную корову, и, по словам мемуаристки, «у нас страшный стал голод». В надежде спастись мать Лидии Николаевны повела детей в близлежащую деревню Кайболово, где их на время приютила местная жительница финка. В её доме от голода скончалась сестра рассказчицы Рая. Вскоре хозяйка стала выгонять жильцов, угрожая «сдать их немцам». Несчастные отправились в Гатчину и некоторое время прожили там, на скотном дворе, а после оккупанты депортировали семью на Псковщину. Там от истощения умерла вторая сестра женщины: «Сестрёнка младшая поела хлеба. Все поели. Легла на печку и утром она уже была мёртвая»[668]. В скором времени не стало и матери Лидии Николаевны; девочка осталась одна.

Скитаясь по территории современной Псковской области и пытаясь выжить, ребёнок стал свидетелем нацистских истребительных операций: «Там очень страшные бои были. Там было так: загоняли три деревни в один сарай и сжигали. Там на сто километров было пожжено, всё горело… Ещё в этой Псковской области партизанским семьям вырезали ремни и звёздочки на всех глазах (у всех на глазах. — Примеч. ред.), не стесняяся. Там на сто килóметров было всё пожжено. Там же всё-всё погибши было»[669]. В 1943 году девятилетняя Лидия попала в облаву и была отправлена в Германию в качестве «восточной рабыни». Её везли на Запад в скученном вагоне, из которого на каждой станции выкидывали умерших. Путь закончился в месте, овеянном зловещей славой, — концлагере Дахау, где рассказчица работала на военном производстве до 1945 года. В конце войны Лидия Николаевна была освобождена американскими войсками и возвратилась в СССР.

К моменту освобождения от гитлеровской оккупации регион, включавший современные Ленинградскую, Новгородскую и Псковскую области, уже переживал настоящую демографическую катастрофу. В границах одной только современной Ленобласти население сократилось с 1 618 509 человек до 482 963 человек, причём последняя цифра даётся на 1 января 1945 года, когда часть эвакуированных граждан вернулась в родные места[670]. В границах современной Псковской области население уменьшилось с 1,5 миллиона до 264 882[671]. Более 700 000 граждан из северо-западного региона нацисты угнали в качестве невольников (из современных границ Ленобласти — 404 000)[672]. Однако жертвы среди гражданского населения пока изучены недостаточно. По словам немецкого историка Герхарта Хасса, «число людей, умерших от голода, физического истощения, непосильного труда на оккупантов, покончивших жизнь самоубийством, не поддаётся учёту»[673]. Очевидно одно: мечты гитлеровских элит о сокращении восточного народа и обезлюживании территорий постепенно становились явью.

Аналогичные планы существовали и относительно Москвы и Московской области. То, что о блокаде Ленинграда знают все, а о блокаде советской столицы не слышал никто — это следствие успешных действий Красной армии, перечеркнувших гитлеровские замыслы.

В связи с этим интересно, как командование группы армий «Центр» реагировало на известия о планах экономического штаба «Ост». Капитан Вильфрид Штрик-Штрикфельдт[674] рассказал, как в ставку командующего фон Бока в белорусском Борисове прибыли особоуполномоченный из министерства Розенберга и высокопоставленный партийный деятель. За обедом, на который их пригласил генерал-фельдмаршал, гости беспечно пересказали содержание «директив по экономической политике». По словам мемуариста, они открыто говорили, что русских «на сорок миллионов больше, чем нужно, и они должны исчезнуть». «Каким образом? — Голодной смертью. Голод уже стоит у дверей. — А если удастся решить проблему голода? — Всё равно сорок миллионов населения лишние»[675].

Последняя фраза характерна; она лишний раз показывает, что хотя голодная смерть миллионов была описана Бакке как вынужденное следствие оккупационной политики, но в умах крупных нацистских руководителей она выглядела также и целью. Поэтому невозможно согласиться с Йоханнесом Хюртером, утверждающим, что «немецкая политика характеризовалась не целенаправленным уничтожением посредством голода», а скорее принятием голода и его последствий, которые побочно вытекли из экономической необходимости[676]. Как мы показали ранее, верхушка нацистов изначально была охвачена идеей сократить «восточные народы» — план Бакке просто подсказал способ, который можно было использовать прямо сейчас, до того, как заработает программа массовой стерилизации.

Известия, полученные за обеденной трапезой, весьма взволновали фельдмаршала. По словам Штрик-Штрикфельдта, «то, что эти высокие гости наговорили Боку…. настолько потрясло его, что он усомнился в психическом состоянии их и их начальства. Он сказал нам это совершенно открыто»[677].

Кто же были те двое визитёров, которые столь шокировали командующего группой армий? В дневнике фон Бока, где он довольно скрупулёзно перечисляет все свои свидания, упоминаний о приезде чиновника востмина (министерства восточных территорий) или функционера НСДАП нет. Единственный случай, когда к нему в Борисов приезжали сразу два гостя, произошел 22 июля. В этот день генерал-фельдмаршал принимал соавтора Бакке — Георга Томаса, представителя вермахта в экономическом штабе «Ост», который прибыл в сопровождении начальника тыла группы армий генерала фон Шенкендорфа[678]. Несколькими страницами ранее фон Бок называет министерство восточных территорий штабом Розенберга, но это ни в коем случае не синонимы. «Штаб рейхсляйтера Розенберга» занимался конфискацией и вывозом культурных ценностей с оккупированных территорий. Таким образом, возможно, что фельдмаршал (или пересказавший его слова Штрик) просто запутался в организациях, созданных для работы на захваченных землях, принял экономический штаб «Ост» (то есть «Восток») за министерство восточных территорий и счёл, что представитель штаба имеет какое-то отношение к Розенбергу.

По меткому замечанию Адама Туза, военный экономист, приезжавший к фон Боку, «в глубине души… был безжалостным прагматиком. Фактически Томаса интересовало только будущее Германии как великой державы. Raison d'être[679] его работы в ОКВ заключался в том, чтобы предотвратить внутренний кризис, подобный тому, который подорвал немецкую экономику во время Первой мировой войны. Томас в полной мере осознавал всю тяжесть проблемы с продовольствием в Германии и не видел оснований для того, чтобы усомниться в вычислениях Бакке»[680]. Поэтому нам кажется вполне вероятным, что Томас мог — и более того, должен был — заговорить в Борисове о плане голода, тем более что армиям фон Бока предстояло оккупировать большую часть «лесной зоны». И именно он выступает в воспоминаниях Штрика в образе особоуполномоченного востмина.

Что касается маститого партийного деятеля, то, конечно же, Шенкендорф им не был. Почему же Штрик-Штрикфельдт упоминает о каком-то влиятельном нацисте? За давностью лет детали могли стереться из его памяти: возможно, при пересказе разговора фон Бок упоминал Бакке — истового носителя национал-социалистического мировоззрения, который на обеде в Борисове не присутствовал, но чьё имя при обсуждении голодной стратегии обязательно должно было прозвучать.

Сам генерал-фельдмаршал не написал в дневнике ни слова об этих идеях, а встречу 22 июля изобразил проходной. По его версии, он заметил Томасу и Шенкендорфу, что «нам меньше всего нужно иметь у себя в тылу озлобленное население и что мы должны приложить все усилия для того, чтобы заставить людей работать на нас добровольно»[681]. Командующий тылом с ним согласился. А Томас лишь сообщил, что «армия забрала с собой сельскохозяйственные машины, так что убирать урожай теперь придётся чуть ли не голыми руками. Однако он надеется выправить ситуацию, если на новые земли приедут немецкие крестьяне со своим инвентарём»[682]. Между тем представляется, что именно такая беседа — об отношении к коренным жителям, сборе урожая и прибытии немецких колонистов — и должна была выйти на тему предстоящего голода. То, что она не нашла отражения в дневнике фельдмаршала, объяснимо — такие чудовищные вещи было просто опасно доверять бумаге[683].

Cогласно Штрик-Штрикфельдту, фон Бок отправил его в Берлин, чтобы прояснить ситуацию. В министерстве восточных территорий гостя успокоили: «Смертность от голода, конечно, возможна. Но само собой разумеется, о предумышленном убийстве никто не думает»[684]. Это была циничная ложь. Возможно, что Гитлер и Гиммлер, которые смотрели на Розенберга свысока, не говорили ему всего, но о планах лишить коренное население продуктов питания он знал прекрасно. Об этом свидетельствует его речь от 20 июня 1941 года, цитированная выше.

Таким образом, фон Бок был осведомлён о голодной стратегии командования. У нас есть сведения про его обеспокоенность этим фактом, но смог бы он решительно протестовать против него, если бы события под Москвой развивались аналогично ленинградским? В этом есть большие сомнения. Можно однозначно сказать, что все — от Гитлера до Вагнера — были бы против него. Более того фон Бока, начни он перечить Берлину, не поддержала бы и часть собственного офицерского корпуса, которая внутренне согласилась с планом Бакке. К этому числу принадлежал, например, генерал Хейнрици, который 15 сентября написал своей семье: «…Обширные пространства Украины — наиболее плодородной части России — попадут в наши руки. Наш переводчик [Бейтельшпахер] утверждает, что Украина может прокормить всю Европу. Без нее в России наступит голод. Меня это устраивает»[685]. Фон Бок подвергся бы тотальному психологическому давлению, которое побуждало бы принять «суровую необходимость». Пожалуй, единственное, что реально мог сделать командующий группой армий «Центр» в этих условиях, — это подать в отставку, но уходить на пороге победы, заведомо лишать себя славы полководца, разбившего большевиков под Москвой? Думается, что в конечном итоге фон Бок вёл бы себя так же, как фон Лееб, то есть фактически умыл бы руки.

Намерению окружить, разбомбить и заморить Москву голодом фюрер был верен до самого конца. Зятю Муссолини графу Чиано Гитлер говорил 29 ноября: «Москва должна быть окружена. Не будет никакого штурма города, вместо этого постепенно, одна за другой, будут отрезаться его связи с внешним миром»[686]. А Геббельс 30 ноября 1941 года записал в дневнике: «Удивительно, как мало внимания фюрер в этой войне обращает на соображения престижа. Он вообще не думает о том, чтобы завоевать Москву и провести там парад победы. О победном параде не будет и речи; когда Москва перейдёт в наши руки, она, вероятно, будет представлять собой груду обломков… В данном случае война ведётся не для того, чтобы пожинать лавры, а для того, чтобы уничтожить противника. Это самое важное, и достижения этой цели мы будем добиваться всеми силами»[687]. Однако «всех сил» не хватило: ни Москва, ни Ленинград, ни другие города не были уничтожены нацистами.

Тем не менее продовольственное положение Советского Союза серьёзно ухудшилось. После разрыва цепочек снабжения несколько регионов «лесной зоны» голод, спланированный Бакке, всё же поразил. Особенно трагичная ситуация была на самом севере России, в Архангельске. Уже в августе 1941 года город недополучил 42 800 тонн муки. «В сентябре были введены карточки, норма выдачи по ним составляла 400 грамм… Но принимаемые меры экономии, введённая мизерная норма не могли существенно выправить ситуацию в нехлебородном регионе»[688]. Всего за годы войны от голода и болезней в Архангельске умерло 38 000 человек. Критичные проблемы с продовольствием также были в регионах Вологодской и Читинской областей, Якутии и Западной Сибири.

И все же несмотря на это, в целом замысел Бакке оказался сорван так же, как и тесно связанный с ним план «Барбаросса». В 1941 году немецкие войска не сумели занять все территории, откуда планировался вывоз ресурсов, и, соответственно, отсечь от них города нечернозёмной зоны. Тотальной катастрофы, которую предрекали майские директивы, не произошло. Для того чтобы полностью уморить население уже захваченных городов вроде Харькова или Киева, необходимо было организовать полную продовольственную блокаду, а для этого у немцев попросту не было сил. Нацисты смогли эффективно уничтожить по рецептам Бакке лишь ту категорию cоветских граждан, которая оказалась в их власти безоговорочно: «Самую обильную дань план голода собрал с советских военнопленных»[689].

***

20 января 1942 года состоялось Ванзейское совещание, на котором ответственные лица Третьего рейха согласовали окончательное решение еврейского вопроса. Спустя пять дней Гитлер произнёс любопытную фразу: «Почему я должен смотреть на еврея другими глазами, чем на русского военнопленного? В лагерях военнопленных многие умирают, потому что евреи загнали нас в это положение. Ну а я-то что могу сделать? Зачем же евреи развязали эту войну?»[690]

Из этих слов можно сделать вывод, что к уничтожению всех без исключения евреев Европы фюрера подтолкнул успех плана голода — точнее, той его части, которая касалась истребления миллионов солдат РККА, оказавшихся под властью нацистов. «Если мы уже уничтожили одних, почему нельзя сделать этого с другими?» Зверь вкусил крови и захотел ещё.

Уничтожение военнопленных было одним из самых грандиозных — и чудовищных — проявлений людоедской стратегии Бакке и нацизма вообще. После того как план голода был принят Гитлером, состоялось совещание экономического штаба «Ост» с представителями ОКВ и ОКХ. На нём генерал Томас довёл до сведения ответственных чинов неоспоримую необходимость полностью снабжать армию за счёт оккупированной страны и организовать немедленный вывоз ресурсов из «продовольственных зон». Интересы местного населения учитывать не предполагалось. После совещания соответствующие директивы были спущены вниз по войскам.

Эти директивы, составленные в соответствии с планом Бакке, запрограммировали голодное вымирание советских солдат, попавших в нацистский плен. Примером распоряжения-приговора может быть приказ по 11-й армии из группы армий «Юг», где подчёркивалось, что военнопленные должны получать продовольствие «в зависимости от его наличия», а пищевая ценность продовольствия при полной затрате труда должна составлять 1300 калорий. В тыловом районе группы армий «Центр» эта ценность максимально достигала 700 калорий. То есть, как справедливо отмечает Кристиан Штрайт, «рационы были значительно ниже прожиточного минимума»[691]. Если учесть, что средние показатели калорийности, рекомендуемые для взрослого мужчины, 3400 калорий при обычных физических нагрузках и 2800 при низких, то речь заведомо шла о покушении на массовое убийство.

6 августа 1941 года ОКХ определило общие нормы в 2200 калорий для работающих пленных и в 2000 — для неработающих, что несколько замедляло истощение узников, но не меняло их положение принципиально: смертность просто растягивалась во времени. Следующая директива ОКХ ярко отразила социал-дарвинистские принципы «экономической целесообразности», которым вермахт был вовсе не чужд. 21 октября генерал-квартирмейстер Эдуард Вагнер, параллельно настаивавший на уморении голодом Ленинграда, издал директиву, согласно которой паёк неработающих пленных должен быть снижен до 1483 калорий[692]. Зато работающим питание немного улучшили: занятые на обычных работах стали получать 2187 калорий в день, а занятые на тяжёлых работах — 2411[693]. Так производилась «отбраковка» ослабевших. Правда, уже спустя месяц, когда армия серьёзно ощутила недостаток рабочей силы, нормы вновь повысились. 26 ноября Вагнер ввёл диапазон калорийности для всех категорий военнопленных от 2335 до 2540 калорий в день[694].

Прибытие пленных в стационарные лагеря (шталаги), за которое отвечало уже ОКВ, а именно Общее управление вооружённых сил во главе с генералом Германом Рейнеке, ничего не меняло в политике питания. Здесь действовали аналогичные, а осенью 1941 года и более жестокие директивы: согласно приказу Рейнеке от 8 октября 1941 года, рацион советского военнопленного, занятого на работах, составлял 894 калории, незанятого — 660 калорий[695]. Очевидно, подобная политика автоматически означала очень высокую смертность, чего нацистские военные чиновники не могли не понимать. Увеличение норм до 2500 калорий произошло только в конце 1941 года из-за необходимости использовать узников на работах в военной промышленности. Однако в апреле 1942-го эти рационы были вновь снижены.

При этом следует принимать во внимание, что между директивами и их исполнением всегда существовал некоторый зазор. Откровенно заниженные рационы и вообще распоряжения об особом отношении к советским военнопленным на местах домысливались как намёк на то, что церемониться с русскими не нужно вообще. Как пишет Арон Шнеер, «при взятии в плен немцы, как правило, не кормили пленных в течение первых дней, заставляя голодать до целой недели, желая подавить волю, стремление к сопротивлению, добиться покорности, предотвратить попытки к бегству»[696]. Военнопленный Леонид Котляр вспоминал: «До Николаева немцы гнали нас целую неделю. За всё это время нам ни разу не дали ничего поесть, даже символически. Чем мы кормились? Ягодами паслена, кукурузным початком, случайно найденным у дороги… Однажды прямо у нас под ногами оказались подсолнечные жмыхи, которые на Украине называют макухой. Я умудрился набрать довольно много макухи, оказавшейся почти единственной едой для меня и моих товарищей в лагере»[697].

Далее несчастные могли получать раз в день суп из лебеды, баланду с картофельными очистками, гнилую капусту, опилочный хлеб или жом (отбросы сахарного производства). Употребление суррогатов часто вызывало болезни желудка с сильнейшими болями, обрекавшие человека на жуткие мучения. В гомельском концлагере, где существовал лазарет и работал русский врач Аникеев, попытались спасать пленных, изготовив 300 алюминиевых «выскребалок»: ими из прямой кишки узников вычищали экскременты из остатков вредоносной пищи[698]. Однако это был лишь частный случай: большинство заболевших умирало в невообразимых страданиях. Те, кому доставалась более-менее естественная пища, всё равно не имели возможности насытиться: люди были вынуждены есть траву, дождевых червей, древесную кору и в итоге рано или поздно оказывались на пороге смерти.

Обезумев от голода, многие теряли человеческий облик. Известный в будущем военный писатель Константин Воробьёв стал свидетелем жуткой сцены, когда истощённые военнопленные разорвали на куски ещё живую лошадь. Впоследствии он описал этот эпизод в художественном произведении, степень достоверности которого, однако, высока:

«Может, я первый из всех увидел тогда, как от ворот в глубь лагеря заковыляла на трёх ногах белая лошадь. Она понуждалась к складу, у которого я сидел, но недалеко от поленницы попятилась назад, споткнулась и заржала — трубно и длинно, и к ней тогда половодно хлынула колонна пленных….

Это продолжалось долго — смятённая поваль, крики и стоны, а потом появился Васюков. Полы его шинели были тёмными, и в руках он держал какой-то блестящий розовый пласт. Он окликнул меня, как вдогон издали, и я приподнял руку.

— Тимоху искал,— рыдающе сказал он. А после вот лошадиную лёгкую достал. Она совсем…. совсем тёплая»[699].

В целом, как чётко резюмировал Арон Шнеер, «режим, установленный в немецких лагерях для советских военнопленных в 1941 г. и до конца 1942 г., гарантировал…. голодную смерть»[700]. Но голод был не единственной причиной высокой смертности. В первую очередь ему «помогали» издевательские условия содержания. Многие пересылочные лагеря представляли собой всего лишь оцепленную территорию под открытым небом. Но и шталаги тоже были не готовы к приёму военнопленных. Впоследствии Курт фон Эстеррейх, начальник Данцигского военного округа, объяснил это тем, что в марте 1941 года генерал Рейнеке на специальном совещании намекнул: если крытые бараки не будут построены в срок, русских можно разместить и на земле[701]. Результатом этой оговорки стало то, что из 19 намечаемых шталагов только в семи возвели сооружения для содержания пленников. Естественно, несчастным никто не выдавал одеяла или тёплую одежду, не было подготовлено душевых или уборных. Антисанитария становилась причиной быстрого распространения болезней, включая сыпной тиф, унёсший жизни нескольких десятков тысяч. Кроме того, заключённые часто подвергались побоям и моральным издевательствам.

Довольно типичную картину рисует донесение агента НКВД с оккупированной территории Ленинградской области в декабре 1941 года о лагере в Красногвардейске (Гатчине).

«Положение заключённых исключительно тяжёлое. Большинство считает себя обречёнными на медленную и мучительную смерть….

Продолжительность рабочего дня до 14 часов. Руководят работами на поле и в лесу финны и эстонцы. Обращение с заключёнными зверское, за малейшую провинность избивают до смерти (отстал от строя, не вовремя вышел из казармы и т.д.), например 50-летнего старика Щеголева заставили выгружать тяжёлые снаряды, когда он начал отставать, то был избит палками.

Более слабых заключённых, которые уже не способны работать, на глазах у всех расстреливают, например 22.XI — в лесу недалеко от аэродрома были расстреляны 3 человека, 24.XI — там же расстрелян 1 человек.

В последнее время работы для всех заключённых не хватало, ту часть заключённых, которая остаётся, выгоняют из казармы и заставляют целый день бегать по кругу во дворе, отставших избивают палками.

В результате бесчеловечного обращения, тяжёлых условий работы и плохого питания в лагере ежедневно умирают до 30 человек. 25.XI — только утром из казармы вынесли 7 трупов. Больным никакой медицинской помощи не оказывается.

Заключённым один раз в день утром дают небольшой кусок хлеба-суррогата и после окончания работы воду.

В помещении, где содержатся заключённые, отсутствует какое-либо оборудование. Спят на голом полу, при разбитых стёклах. Питаются прямо на полу или на улице. Воды в помещении нет»[702].

Киевлянка Ирина Хорошунова наблюдала ещё более ужасную картину лагерей в украинской столице: «С каждым днём всё холоднее, а пленных как держали под открытым небом, почти без еды, так и держат. И так во всех лагерях: в Броварах, Гоголеве, Дарнице, на Керосинной. После мокрого снега, который лепил в субботу, земля в лагерях превратилась в липкую грязь. Лечь в эту грязь невозможно. Женщины, носившие еду, говорят, что пленные проводят ночи на корточках. И снова прижимаются друг к другу, и качаются, чтобы согреться. И всё по-прежнему — после такого качания десятки трупов остаются на земле»[703].

От одного взгляда на это можно было сойти с ума, но чтобы забыть о действующей модели ада по соседству, нужно было ещё и лишиться слуха: «Лагеря отводят дальше от городов, потому что вой замерзающих, умирающих людей нестерпим»[704]. Этот вой стал частью городской повседневности на оккупированных территориях.

Розенберг его не слышал, а только читал о нём в отчётах подчинённых, но происходящее шокировало даже этого заслуженного партайгеноссе: в феврале 1942 года прагматик в министерском кресле обрушился на откровенность проводимой политики в письме Кейтелю. «Самоуверенный прибалт» указывал, что она невыгодна с пропагандистской точки зрения — солдаты врага будут упорнее сражаться, зная, что ждёт их в плену, и кроме того, на востоке запросто уничтожается рабочая сила, которую можно использовать на благо рейха. Осведомлённый чиновник нарисовал чудовищную картину массового вымирания советских солдат:

«…В большинстве случаев коменданты лагерей запрещали гражданскому населению передавать заключённым пищу и предпочитали обречь их на голодную смерть… Во многих лагерях вообще не позаботились ни о каких жилищах для военнопленных. Под дождём и снегом они лежали под открытым небом. Им даже не давали инструментов, чтобы вырыть себе ямы и пещеры. Систематическую санитарную обработку военнопленных, по всей видимости, вообще упустили из виду. Зафиксированы выражения вроде “Чем больше военнопленных умрёт, тем лучше для нас”»[705].

Уничтожение происходило не только в лагерях — множество убийств было совершено во время этапирования. Ветеран вермахта Нойфер вспоминал: «….пленных вели пешком через Смоленск. Я часто проезжал по этому участку. Придорожные канавы были полны пристреленных русских. То есть проезжать на машине было страшно»[706]. Константин Воробьёв, попавший в плен под Клином в декабре 1941 года, писал: «В эти дни немцы не били пленных. Только убивали! Убивали за поднятый окурок на дороге. Убивали, чтобы тут же стащить с мёртвого шапку и валенки. Убивали за голодное пошатывание в строю на этапе. Убивали за стон от нестерпимой боли в ранах. Убивали ради спортивного интереса, и стреляли не парами и пятёрками, а большими этапными группами, целыми сотнями — из пулемётов и пистолетов-автоматов!»[707]

Бесправность узников действительно провоцировала массовые убийства. Как сообщает современный историк, «одно из самых массовых убийств советских военнопленных во время этапа произошло 17–18 октября 1941 г. на участке дороги Ярцево — Смоленск. Немецкие конвоиры без всякого повода расстреливали, сжигали военнопленных, загоняя их в стоявшие у дороги разбитые советские танки, которые поливались горючим. Пытавшихся выскочить из горящих танков тут же добивали выстрелом в голову. Ряды и фланги колонны “равнялись” автоматными и пулемётными очередями. Немецкие танки давили их гусеницами»[708].

Впрочем, гибельными были и сами условия этапа. Командир легиона «Валлония» Леон Дегрелль писал в мемуарах, что «по дороге на фронт они каждый день бегали смотреть на эшелоны с военнопленными»[709]. Зачем они это делали, Дегрелль не разъясняет: очевидно, ожидали от доведённых до безумия людей некоего шоу. Если так, то их ожидания были удовлетворены. «Сотни тысяч пленных…. — пишет Дегрелль, — вынуждены были стоять на ногах до 3 недель. Питались они лишь тем, что можно было найти рядом с путями. Многие из этих азиатов были привезены прямо из диких степей. Они предпочитали глодать рёбра калмыков или татар, но не умереть с голода. На одной из станций я видел, как несколько пленных рылись в земле. Они вытаскивали красных извивающихся червяков длиной около 6 дюймов и глотали их. Эти пожиратели червяков даже причмокивали от удовольствия»[710].

Характерно, что никаких слов сожаления или сочувствия к этим людям мы у Дегрелля не находим. Он и через много лет после войны был начисто лишён рефлексии на тему, как причмокивал бы он сам, проведя три недели в стоячем положении и без куска хлеба.

Однако менее хладнокровные ветераны вермахта вспоминали пересылку советских военнопленных как чудовищное явление. Нойфер, чью прямую речь анализировали исследователи Найтцель и Вельцер, говорил: «Перевозка русских в тыл от Вязьмы из её окрестностей была ужасной»[711]. Его сосед Раймон подтверждал: «Ужасно. То есть действительно, я сам был свидетелем транспортировки из Коростеня почти до Львова. Их выгоняли из вагонов как животных — ударами палок, чтоб они оставались в строю, когда их вели на водопой. На станциях там были такие корыта, и они бросались на них как звери и пили воду. Затем им давали чуть-чуть поесть. Затем опять загоняли в вагоны, а именно — по 60–70 человек в один вагон для перевозки скота. На каждой остановке они вытаскивали по 10 мёртвых, потому что люди задыхались от недостатка кислорода. Я это слышал. Я ехал в железнодорожном вагоне лагерной охраны и спросил фельдфебеля — студента, человека в очках, который был интеллектуалом: “Сколько времени вы уже это делаете?” “Ну, я занимаюсь этим 4 недели. Но я долго так не выдержу, мне надо уйти, я больше этого не вынесу”»[712].

Сами немцы иногда оправдывали происходящее тем, что СССР не подписал Женевскую конвенцию 1929 года о военнопленных. В своей пропаганде германское руководство пыталось представить дело так, что Советский Союз вообще не признаёт нормы международного права и потому его солдаты не могут рассчитывать на цивилизованное отношение. Эти утверждения стоит проанализировать подробно.

В первую очередь необходимо заявить, что Кремль действительно не присоединился к Женевскому соглашению о военнопленных. Означало ли это, однако, что большевики априори исходили из принципа «пленных не брать»? На этот вопрос можно однозначно ответить отрицательно. Причиной неприсоединения к конвенции было несоответствие некоторых её статей духу советского государства и права. В 1931 году СССР принял и ратифицировал собственное Положение о военнопленных, которое в основных статьях повторяло Женевскую конвенцию. В нём, однако, были и отличия: отсутствовали льготы для офицерского состава, воспрещалось денщичество, принималась выплата жалованья для всех военнопленных, а не только для офицеров, военнопленным из рабочего класса разрешались политические объединения, военнопленные разных национальностей могли содержаться в одном месте. Тем не менее установленный режим содержания пленных принципиально не отличался от женевского, поэтому справедливым кажется замечание советского юридического эксперта Малицкого о том, что с таким документом «принцип взаимности может быть распространён без ущерба как для СССР, так и для отдельных военнопленных»[713]. То есть в момент ратификации этого акта советское правительство имело основания считать, что в случае войны Положение будет восприниматься как гарантия обращения с военнопленными согласно международным законам.

Важнейший для нашей темы прецедент дала советско-финская война 1939–1940 годов. Финляндия хотя и подписала, но не ратифицировала Женевское соглашение 1929 года и не могла считаться присоединившимся к нему государством. Несмотря на это, «как только в ноябре 1939 года начались боевые действия на финско-советской границе, Суоми заявила через Международный Красный Крест, что будет придерживаться основных норм ведения войны, выработанных мировым сообществом»[714]. И действительно, в целом оба противника соблюдали эти нормы, в частности по отношению к военнопленным. Так, автор специальной работы на данную тему Д.Д. Фролов отмечает, что не обнаружил ни одного факта расстрела финских военнослужащих при пленении в ходе Зимней войны. По словам учёного, с обеих сторон «в приёмных пунктах и лагерях были созданы хотя и не совсем хорошие, но более или менее приемлемые санитарно-бытовые условия. И не случайно в лагерях для военнопленных не было эпидемических заболеваний»[715]. Таким образом, государства считали себя обязанными соблюдать базовые правовые законы, равно как и основные гуманистические императивы, и, не присоединяясь, к Женевской конвенции 1929 года.

Из этого примера видно, что Женевская конвенция носила дополняющий и конкретизирующий характер по отношению к нормам международного права, которые продолжали действовать и без её ратификации. В первую очередь речь шла о естественном праве пленного на жизнь. Наиболее чётко принцип этого права ещё в эпоху Просвещения сформулировал Жан-Жак Руссо в трактате «Об общественном договоре»[716]: «Если целью войны является разрушение вражеского Государства, то победитель вправе убивать его защитников, пока у них в руках оружие; но как только они бросают оружие и сдаются, переставая таким образом быть врагами или орудиями врага, они вновь становятся просто людьми, и победитель не имеет более никакого права на их жизнь»[717]. Этот принцип был признан всеми цивилизованными государствами и применялся уже в войнах XIX века, оформляясь внутренним законодательством или двусторонними соглашениями.

Кроме того, Женевская конвенция не отменяла всех предшествующих документов о законах и обычаях войны, в первую очередь Гаагскую конвенцию 1907 года, где имелась обширная часть об отношении к военнопленным. О готовности соблюдать соглашение в Гааге на принципах взаимности нарком иностранных дел СССР Вячеслав Молотов сообщил германскому правительству через нейтральную Швецию 17 июля 1941 года, а всем правительствам, с которыми у СССР были дипломатические отношения, — 8 августа 1941 года (впоследствии он подтвердил это в ноте НКИД от 25 ноября 1941 года, а 27 апреля 1942 года сообщил, что СССР выполняет правила Гаагской конвенции де-факто)[718]. Помимо этого, 1 июля 1941 года Советский Союз ратифицировал новое внутреннее Положение о военнопленных, которое ещё более сближалось с Женевской конвенцией[719]. Наконец, 25 ноября 1941 года СССР в ответ на запрос Соединённых Штатов Америки объявил, что, не подписывая Женевскую конвенцию, он солидаризируется со всеми её положениями и принципами, кроме одного пункта статьи 9, который декларирует разделение военнопленных по национальному признаку и этим противоречит Конституции СССР[720].

Шаги Советского Союза были направлены на опровержение нацистской пропаганды и вынуждали Берлин реагировать. В ответ на предложение взаимно соблюдать Гаагскую конвенцию 1907 года немецкий МИД в августе 1941 года агрессивно ответил, что Германия, само собой разумеется, соблюдает международное право и что это Советский Союз запятнал себя зверскими расправами над пленными и его войска утратили право считаться армией цивилизованного государства. Чтобы вести разговор о соглашении, если оно возможно, СССР должен сначала доказать, что желает и обладает возможностями изменить своё отношение к немецким военнопленным[721].

Очевидно, эта германская нота носила двуличный характер. Как мы видели выше, руководство рейха заведомо приняло решение о том, что нормы международного права не относятся к советским военнопленным; уверение, что эти нормы повсеместно соблюдаются, было откровенным обманом. Что касается убийств немецких военнопленных Красной армией, то они действительно имели место, но, во-первых, не в таких количествах, как пыталась представить немецкая сторона, а во-вторых, как справедливо замечает Штрайт, в основном это были акты возмездия за исполнение преступных приказов немцами[722].

Неискренность нацистской дипломатии ярко высвечивает коллизия с протестом юридического эксперта ОКХ, сотрудника абвера Хельмута Джеймса графа фон Мольтке. Будущий участник антигитлеровского заговора Мольтке в начале осени подготовил аналитическую записку о положении пленных, а его шеф адмирал Вильгельм Канарис 15 сентября 1941 года подал её от своего имени Кейтелю. До сведения ОКВ доводилось, что между Германией и СССР действуют основные положения общего международного права об обращении с военнопленными. «Эти последние сложились с XVIII столетия в том направлении, что военный плен не является ни местью, ни наказанием, а только мерой предосторожности, единственная цель которой заключается в том, чтобы воспрепятствовать военнопленным в дальнейшем участвовать в войне. Это основное положение развилось в связи с господствующим во всех армиях воззрением, что с военной точки зрения недопустимо убивать или увечить беззащитных»[723]. Фон Мольтке и Канарис указывали, что «имеющиеся в приложении № 1 распоряжения об обращении с советскими военнопленными исходят, как это видно из вступительных фраз, из совершенно иных предпосылок»[724]. Очень важно, что абвер обращал внимание ОКВ на выгодные отличия советского законодательства: «В приложении № 2 приводится перевод русского закона о военнопленных, который соответствует основным положениям общего международного права и более того — положениям Женевского соглашения о военнопленных»[725]. Авторы записки оговаривались в духе господствующих у нацистской элиты представлений, что «этот закон, бесспорно, не соблюдается русскими войсками на фронте, тем не менее и русский закон, и немецкие распоряжения предназначены главным образом для глубокого тыла. Если даже русский закон вряд ли соблюдается в русском глубоком тылу, то всё же остаётся опасность, что немецкие распоряжения попадут в руки вражеской пропаганды и будут последней противопоставлены русскому закону»[726]. Таким образом, командование ОКВ получило экспертную оценку о том, что общее международное право продолжает защищать жизнь военнопленных и без подписания Женевской конвенции их государством. Знало оно и о том, что в СССР существует адекватное внутреннее Положение о военнопленных. Тем не менее Кейтель игнорировал доводы Мольтке и Канариса, мотивируя это тем, что сейчас речь идёт не о рыцарской войне, а об уничтожении мировоззрения[727].

Видимо, понимая, что ссылка на неподписание Советским Союзом Женевской конвенции неубедительна, нацисты стали прибегать к другим объяснениям. В осенних документах зазвучало уже сугубо политическое обоснование «специального режима» для пленных солдат РККА. Так, в распоряжении ОКВ от 8 сентября 1941 года говорилось:

«Большевизм является смертельным врагом национал-социалистической Германии. Впервые перед германским солдатом стоит противник, обученный не только в военном, но и в политическом смысле, в духе разрушающего народы большевизма. Борьба с национал-социализмом привита ему в плоть и кровь. Он ведёт её всеми имеющимися в его распоряжении средствами: диверсиями, разлагающей пропагандой, поджогами, убийствами. Из-за этого большевистский солдат потерял всякое право претендовать на обращение как с честным солдатом и в соответствии с Женевским соглашением».

Важное свидетельство того, какая судьба была уготована советским пленным, — полное отсутствие их учёта ОКВ до января 1942 года, надёжно установленное Штрайтом[728]. Это показывает связь действий нацистов с классической практикой поселенческой колонизации: этих людей для завоевателей как бы не существовало, поэтому ни их жизнь, ни их смерть не имело смысла отражать в документах. Особое, колониальное, отношение выразилось и в чудовищном факте клеймения красноармейцев, которое во всех цивилизованных странах если и применялось в середине XX века, то исключительно к скоту. Тем не менее в январе 1942 года ОКВ предписало «каждому советскому военнопленному нанести ляписом клеймо на внутренней стороне левого предплечья». Однако вскоре тип клейма был изменён: оно приобрело «форму острого угла примерно в 40 градусов с длиной сторон в 1 сантиметр, расположенного острием кверху, которое ставится на левой ягодице на расстоянии ладони от заднего прохода»[729]. Наконец, факт вопиющий: нацисты охотно использовали советских военнопленных как материал для бесчеловечных медицинских опытов. Описание одного из них сохранилось в показаниях Вальтера Неффа, санитара, служившего в концлагере Дахау при докторе Зигмунде Рашере, изучавшем влияние холода на тело.

«Это был самый худший из всех экспериментов, которые когда-либо проводились. Из тюремного барака привели двух русских офицеров. Рашер приказал раздеть их и сунуть в чан с ледяной водой. Хотя обычно испытуемые теряли сознание уже через шестьдесят минут, однако оба русских находились в полном сознании и по прошествии двух с половиной часов. Все просьбы к Рашеру усыпить их были тщетны. Примерно к концу третьего часа один из русских сказал другому: “Товарищ, скажи офицеру, чтобы пристрелил нас”. Другой ответил, что он не ждёт пощады “от этой фашистской собаки”. Оба пожали друг другу руки со словами: “Прощай, товарищ”…. Эти слова были переведены Рашеру молодым поляком, хотя и в несколько иной форме. Рашер вышел в свой кабинет. Молодой поляк хотел было тут же усыпить хлороформом двух мучеников, но Рашер вскоре вернулся и, выхватив пистолет, пригрозил нам…. Опыт продолжался не менее пяти часов, прежде чем наступила смерть»[730].

В современной российской публицистике на советское руководство иногда возлагается ответственность за отказ помочь военнопленным через структуры Международного Красного Креста. Основным пропагандистом этого тезиса выступает блогер Константин Богуславский, опубликовавший ряд подлинных документов, которые свидетельствуют: с января 1942 года советское руководство действительно отказывалось вести переговоры с МКК. Основную причину этого Богуславский видит так: «К концу 1941 года в плену оказалось более трёх миллионов человек, и одной из задач советского руководства было остановить эту лавину. Советский солдат должен был понимать, что во вражеском плену он не будет получать посылки с едой от Красного Креста и отправлять домой открытки и что его ждёт неминуемая смерть»[731].

Это утверждение представляется крайне легковесным и должно быть поставлено в предельно чёткий исторический контекст. К осени первого года войны Кремль обладал огромным массивом информации, который не оставлял сомнений: немцы массово и повсеместно уничтожают пленных — на оккупированных территориях происходит настоящий геноцид. Зимой 1941–1942 года советских солдат, попавших под полную власть нацистов, с очень высокой вероятностью действительно ждала запланированная врагом смерть. Кремль убедился в решимости Гитлера вести политику уничтожения и глубоко сомневался, что посылки Красного Креста попадут по назначению. Эти опасения были не беспочвенны: немцы соглашались принимать провизию для военнопленных РККА только при условии, что распределять её будут коменданты лагерей, то есть сами немцы[732].

Столкнувшись с необходимостью вуалировать планы уничтожения, в августе 1941 года Германия неофициально пустила представителей Международного Красного Креста[733] в специально подготовленный к их приезду показательный лагерь Хаммерштайн и передала им список из 297 фамилий советских пленных. Список этот был подготовлен очень небрежно и выглядел как издевательская отписка: в нём отсутствовали имена и отчества, указания воинского звания, места рождения, сведения о состоянии здоровья военнопленных, что произвело крайне отталкивающее впечатление на советскую сторону. Ответный список решено было не отправлять — особенно на фоне вала новостей об издевательствах над военнопленными.

Германия изощрённо лицемерила. Заигрывая с Красным Крестом, она ровно в то же время готовилась к испытаниям массового истребления людей с помощью газа «циклон Б». Список из Хаммерштайна пришёл в Москву 29 августа 1941 года, а 3 сентября в Освенциме были впервые уничтожены методом газации 600 советских военнопленных и 250 поляков. Вскоре «циклоном Б» истребили следующую группу в 900 красноармейцев. «Русских заставили раздеться в коридоре, и они совершенно спокойно вошли в морг, так как им было сказано, что будет проведена санобработка против вшей… — рассказывал об этом впоследствии комендант Освенцима Рудольф Хёсс. — Дверь заперли и через отверстия пустили газ. Как долго длилось убийство, я не знаю. Некоторое время ещё был слышен зуммер. При пуске кто-то крикнул: “Газ”, в ответ раздался вой и стук в обе двери. Но они выдержали напор. Только через несколько часов открыли и проветрили. Я впервые увидел трупы погибших от газового удушения в таком количестве. Мне сделалось не по себе до дрожи, хотя я представлял себе смерть от газа ещё хуже. Я полагал, что это мучительная смерть от удушья. Но трупы были без каких-либо признаков судорог. Как мне объяснили врачи, синильная кислота действует парализующе на лёгкие, и это воздействие настолько внезапное и сильное, что дело не доходит до явлений удушья, как это имеет место при применении светильного газа или при откачке кислорода из воздуха. Об уничтожении русских военнопленных я тогда не задумывался. Было приказано, и я должен был выполнять приказ»[734].

Конкретно об этом в СССР тогда не знали, но знали о многих других фактах истребления военнопленных. Их Молотов скрупулёзно перечислил в ноте от 25 ноября. Из этого текста понятно, что в Кремле в общих чертах верно представляли себе план голода и содержание узаконивших его директив. «Стремясь к массовому истреблению советских военнопленных, — говорил советский нарком, — германские власти и германское правительство установили в лагерях… зверский режим. Германским верховным командованием и министерством продовольствия и земледелия издано постановление, которым для советских военнопленных установлено питание худшее, чем для военнопленных других стран, как в отношении качества, так и в отношении количества подлежащих выдаче продуктов. Установленные этим постановлением нормы питания… обрекают советских военнопленных на мучительную голодную смерть. …Германское правительство, однако, всячески старается скрыть от общественного мнения изданные по этому вопросу… постановления»[735].

Сотрудничество через Красный Крест могло быть только двусторонним, осуществляемым на одинаковых условиях для Германии и СССР, а гарантий взаимности у Кремля не было. Все факты говорили о прямо противоположном. Сталин и Молотов должны были прийти к выводу, что готовность Берлина общаться через Красный Крест — это пропагандистская завеса для общественности, под которой истребление советских граждан продолжится, а также уловка, чтобы выведать максимум информации о своих солдатах в советском плену. По большому счёту так оно и было.

Кроме того, Москва не доверяла и Международному Красному Кресту. Он никак не прореагировал на ноту Молотова, не высказывая даже озабоченности по поводу озвученных наркомом фактов. Наверняка принималось во внимание и то, что само положение МКК было политически двусмысленным. Штаб-квартира Красного Креста располагалась в Женеве, а Швейцария была зажата между Германией и Италией; её политическое руководство боялось нацистской оккупации, план которой — под названием «Танненбаум» («Ель») — уже лежал на столе у Гитлера. Швейцарские политики пытались использовать Красный Крест для умиротворения фюрера. Посол Берна в рейхе Ганс Фрелихер позднее признался: «Я чутко отнёсся к заявлениям Геббельса, адресованным нашим журналистам, согласно которым скоро станет ясно, кто сам себя исключил из новой Европы; я гадал, какой же вклад мы могли бы сделать, не компрометируя наш нейтралитет»[736]. Под влиянием этого «чуткого» отношения осенью 1941 года на Восточный фронт — в Смоленск! — выехала миссия медиков МКК, которые должны были лечить… только раненых немецких солдат. Посещать лагеря военнопленных и помогать коренному населению им было строжайше запрещено. 8 ноября швейцарский хирург Юбер де Реньер записал в своём дневнике: «Видел колонну из сотни русских пленных. Позади колонны, что двигалась со скоростью около 1 метра в минуту, шли трое, обнявшись за плечи. Вернее, двое фактически несли того, что был посредине. Он сам не держался на ногах, но и товарищи его были на пределе. Одно из самых сильных впечатлений за всё время — эти трое, бредущие по прямой дороге на въезде в город. Прямо перед входом в наш госпиталь тот, что посредине, падает на колени. Двое товарищей не в силах его поддержать. Мой долг — спуститься, подхватить бедолагу и, перевязав его, отнести в палату. Но нет, я остался на месте. И, как все, молча наблюдал эту сцену. Свой врачебный долг, долг волонтёра Красного Креста, и просто человеческий, я не выполнил из страха перед гневом принимающей нас стороны»[737].

Красный Крест молчал и о холокосте. Последние исследования, в том числе фундаментальная работа швейцарского историка Жана-Клода Фавэ[738], доказывают, что в Женеве с 1942 года прекрасно знали: нацисты систематически уничтожают еврейское население Европы. Однако фактический глава МКК Карл-Якоб Бурхардт, который председательствовал в организации ввиду болезни её реального шефа — Макса Хубера, и президент Швейцарии Филипп Эттер (тоже член Комитета) решили не поднимать шум. Бурхардт до войны занимал пост комиссара Лиги Наций по делам Вольного города Данцига и был связан с влиятельными кругами Третьего рейха. Эттер в свою очередь открыто симпатизировал Гитлеру и особенно Муссолини. В результате даже в 1944 году комиссия МКК, посетившая концентрационный лагерь Терезиенштадт в Чехии, не нашла никаких свидетельств плохого обращения нацистов с евреями. Сегодня этот эпизод является краеугольным камнем в мифологии отрицателей холокоста! В свете таких фактов неготовность советского правительства сотрудничать с организацией, осторожно искавшей для себя «место в новой Европе», становится понятнее.

Что касается Гитлера, то к началу 1942 года он принял решение не соблюдать видимость приличий и отверг предложение Красного Креста о дальнейшем составлении списков военнопленных. Самое интересное здесь — откровенная мотивировка, которой фюрер обосновал нежелание продолжать всю эту канитель. «Первая причина заключается в том, что он [Гитлер] не желает, чтобы в войсках на Восточном фронте сложилось мнение, что в случае их пленения русскими с ними будут обращаться согласно договору. Вторая причина состоит в том, что из сравнения имён русских военнопленных русское правительство может установить, что в живых остались далеко не все из попавших в руки немецких солдат»[739].

Установить это было бы нетрудно: к этому моменту в лагерях погибли почти два миллиона человек. Всего же за годы войны в немецком плену, по рациональным современным подсчётам, умертвили 3 миллиона 300 тысяч советских военнопленных, то есть 57 % от общего числа[740]. Их убивали голодом, дикими условиями содержания, неоказанием помощи, непосильным трудом, моральными издевательствами, газом и садистскими экспериментами. При этом цели уничтожить всех военнопленных поголовно нацисты, конечно, не ставили: речь шла скорее о прореживании, экстремальном социал-дарвинистском естественном отборе, в результате которого выжившие получали право работать на «Тысячелетний рейх». Впрочем, главным фактором торможения этой программы стал срыв гитлеровского блицкрига. Восточный фронт поглощал всё больше и больше живой силы. Рейху катастрофически не хватало рабочих рук.

Как только грянула первая зима войны на Востоке, в официальных документах рейха зазвучали стенания относительно бессмысленной утери огромного рабочего ресурса. В декабре генерал Томас получил от подчинённого доклад с Украины: чиновник, знавший про план Бакке, экспрессивно писал о катастрофической нехватке рук и намекал на необходимость что-то менять: «Если мы перестреляем евреев, заморим военнопленных, обречём значительную часть населения крупных городов на голодную смерть, а в следующем году из-за голода также потеряем часть крестьян, останется один нерешённый вопрос: а кто же будет производить здесь экономические ценности? То, что при нехватке людей в рейхе мы не сможем найти необходимое количество [трудоспособных] немцев ни сейчас, ни в обозримом будущем, не подлежит сомнению»[741].

Сотрудник имперского министерства труда Вернер Мансфельд в той же нервозной тональности составил служебную записку 20 февраля 1942 года: «Нынешние затруднения с рабочей силой не возникли бы, если бы своевременно было принято решение о широком использовании труда русских военнопленных. В нашем распоряжении было 3,9 миллиона русских, а теперь осталось 1,1 миллиона»![742]

А ближайший сподвижник Розенберга Отто Бройтигам в секретном рапорте даже не удержался от злой иронии: «Ни для кого не секрет, что сотни тысяч из них [советских военнопленных] в наших лагерях буквально погибли от голода и холода. Якобы для них не хватало продуктов. Странно, однако, что продовольствия не хватало только для советских военнопленных, в то время как не звучало жалоб на обращение с другими военнопленными — поляками, сербами, французами и англичанами… Теперь мы стали свидетелями гротескной картины того, что после массовой голодной смерти военнопленных на оккупированных территориях в величайшей спешке приходится вербовать миллионы работников, чтобы решить проблему нехватки рабочей силы, возникшую в Германии»[743].

Ёрничество Бройтигама понятно: он бросает камень в огород конкурентов по освоению Востока — военных, СС, экономического штаба «Ост». Но «гротескная картина», о которой он пишет, не случайность. Массовое уничтожение голодом было важнейшим элементом операции «Барбаросса», завязанным на её успехе; в случае победы часть армии вернулась бы в немецкую экономику — и это должно было решить проблему. Однако внезапный военный провал загнал рейх в ловушку: с одной стороны, ему по-прежнему не хватало еды, а с другой — теперь не хватало рабочих рук, которые бы поддержали Германию, пока немецкие мужчины сражались на фронте. Это — и ничто другое — заставило Гитлера принять решение о более рациональном использовании военнопленных СССР. О тех, кто уже погиб из-за его бесчеловечной политики, фюрер просто не думал. Здесь действовал старый колониальный принцип «они были бесполезны и все умерли». Но теперь они понадобились — и можно было позаботиться о том, чтобы продлить их жизни — на период их полезности. Уничтожение замедлилось, но не прекратилось.

«Гунны, дикари, народ, который вообще следует уничтожить»: антиславянская расовая политика и пропаганда

Противники признания нацистского геноцида советского народа — такие, как Николай Сванидзе, — настаивают на том, что в действиях оккупантов по отношению к советским славянам не было национально-этнического компонента. Иными словами, гражданских лиц уничтожали не как русских или белорусов, а как советских патриотов, помощников партизан или заложников. Это, однако, не так. Хотя непосредственно в чудовищных приказах гитлеровского командования расовые отличия противника подчёркивались редко, но сам факт, что такие приказы были изданы, а личный состав им подчинился, базировались именно на расизме. Солдаты вермахта и тем более эсэсовцы были обработаны в том смысле, что против этого — советского — населения, против коренных народов Востока можно применить особые меры. Этот расово-колониальный подход был закреплён на уровне государственного порядка, а расчеловечивание жителей СССР стало одной из главных задач имперских медиа.

Это мировоззрение, унаследованное от более ранних теоретиков расовой мысли, было закреплено в «Майн Кампф». В 1925 году «Моя борьба» была исповедью политического авантюриста, потерпевшего поражение при попытке взять власть во время «пивного путча». К 1939 году её автор стал всемирно признанным фюрером германской нации. Это, конечно, сказалось на популярности гитлеровского труда: перед началом Второй мировой войны совокупные тиражи «Моей борьбы» в рейхе уступали только тиражам Библии с перспективой вскоре обойти их. Эту книгу в качестве свадебного подарка получали все немецкие молодожёны. Остыв после брачных торжеств, они по-прежнему могли прочесть у своего вождя о том, что судьба уготовила Германии покорить Восток, населённый низшей расой. За прошедшие с первого издания годы политическое значение этих строк выросло прямо пропорционально карьере Гитлера: из призывов политика-маргинала они превратились в программу государственного лидера. То, что фюрер не смягчал и вообще не редактировал старый текст, приобретший такую известность, наводило на мысль: свою точку зрения он не поменял.

«Эта книга до сих пор составляет основу воспитания наци, ведь её программа фактически проводится в жизнь. Ведь Гитлер вчера ещё говорил в ней с величайшим презрением о русском народе. Что ж, изменил он свой взгляд сегодня?» — пытался образумить симпатизантов нацистского вожака из числа русской эмиграции А.И. Деникин в 1938 году[744].

А писатель Джордж Оруэлл в рецензии на английское издание «Майн кампф» 1940 года отметил:

«Когда сравниваешь его высказывания, сделанные год назад и пятнадцатью годами раньше, поражает косность интеллекта, статика взгляда на мир. Это — застывшая мысль маньяка, которая почти не реагирует на те или иные изменения в расстановке политических сил. Возможно, в сознании Гитлера советско-германский пакт не более чем отсрочка»[745].

Одной из статичных нацистских максим с 1923 года, как справедливо замечают Д. Жуков и И. Ковтун, было то, что «после поражения Мюнхенского путча…. идеологи НСДАП (в первую очередь А. Розенберг, а также А. Гитлер) стали увязывать установление в России господства большевиков с “расовыми дефектами” самого русского народа. Тогда же новый импульс получила идея о завоевании жизненного пространства на Востоке. С момента прихода нацистов к власти (1933) и на протяжении почти всех 1930-х годов эта тенденция лишь усиливалась, чтобы, на миг застопорившись после упомянутого противоестественного пакта, вспыхнуть вновь с новым накалом в связи с началом советско-германской войны»[746].

Новый накал по поводу «расовых дефектов» проявился в первую очередь в том, что ненависть нацистских бонз к славянам получила практическое воплощение и наконец была закреплена законодательно. В декабре 1941 года рейхскомиссариат по укреплению германской народности — порождение Гиммлера — решил изменить термин «родственная кровь», звучавший в Нюрнбергских законах о крови и расе и формально относившийся ко всем европейским народам, включая русский, украинский и белорусский. Теперь, когда у рейха возникла потребность в массовом притоке рабочих с оккупированного Востока, решено было официально узаконить расовое отличие германцев от славян. Поэтому в 1942 году в документ под названием «Сохранение расы и наследственности в законодательстве Рейха» (Rassen- und Erbpflege in der Gesetzgebung des Reiches) вместо понятия «родственная кровь» ввели термины «иноплеменные европейские народы» и «соплеменные европейские народы»[747]. К соплеменным, естественно, относились все германские, а в число иноплеменных вошли «славянские, романские, кельтские и балтийские народы за исключением отдельных лиц и родов, которые сочтены соплеменными».

Смысл реформы пояснил сам Гиммлер:

«До сего дня в расовой политике и в повседневном словоупотреблении кровь “всех” народов, компактно селившихся в Европе, обозначается как “родственная”. Таким образом, к примеру, поляки, русские, венгры или португальцы так же родственны немецкой крови, как и германские народы. Это правило было построено на ложной предпосылке, что расовая структура всех европейских народов так близко родственна германскому народу, что для немецкой крови опасность ухудшения расы при смешении отсутствует. Это ни в коем случае не так. Опасность смешения рас угрожает немецкому народу не только от чуждых народов, но и от смешения с кровью иноплеменных европейских народов, прежде всего славянских»[748].

Конкретные ограничения по расовому признаку коснулись тех славян, которые были угнаны на принудительные работы в рейх[749]. За половые отношения с немецкими подданными, а также с другими иностранными рабочими и военнопленными восточных рабочих-мужчин ожидала смертная казнь, а женщин — концентрационный лагерь. Параллельно 27 апреля 1942 года было издано распоряжение о правоприменении немецких законов в отношении немецких граждан на оккупированных территориях, которое запретило гражданам рейха вступать в брак с жителями этих территорий. Правда, планировалось сделать исключение для рейхскомиссариата «Остланд», включавшего в себя страны Прибалтики и Западную Белоруссию, однако до конца войны Гитлер так и не одобрил эту инициативу.

Правда, чинам вермахта, если они захотят взять в жёны девушку с оккупированных территорий, дозволялось обратиться с соответствующим прошением к фюреру. А в 1943 году для чинов вермахта сделали ещё одно послабление: разрешили создавать семью с фольксдойче, проживающей на Востоке, но опять же — после тщательной расово-политической проверки[750].

Контроль за отсутствием нежелательных половых связей был вполне серьёзным. Гиммлер на совещании с военачальниками в Бад-Шахене в октябре 1943 года сообщал: «Я или мы, то есть полиция, очень строги в части наказаний представителей чужих народов, вступивших в связь с немецкими девушками и женщинами. В каждом случае заводится дело, оно расследуется, и женщина вызывается в местный суд. Если женщина частично виновна, то есть дала обвиняемому повод, то иностранец — речь идёт здесь о поляках и русских — пожизненно отправляется в концлагерь. В худших случаях его вешают прямо на месте. Это может показаться излишне суровым. Но, по моему мнению, мы обязаны ради нашего народа проявлять такую суровость. Если бы в кровь нашего народа попало чересчур много таких чужих капелек крови, это означало бы для нас разжижение величайшей ценности, которой мы обладаем, — а именно нашей крови»[751].

Вообще проблема смешения германской крови с кровью славян определённо тревожила Гитлера и особенно Гиммлера (последний на нескольких совещаниях крайне пространно останавливался на том, как следует решать этот вопрос). По мнению рейхсфюрера, вливание германской крови в жилы никчемного славянства грозило в будущем появлением вождей, подобных Сталину[752], то есть таких, кто способен организовать сопротивление рейху.

«За 20 лет этот Сталин сумел из этого народа, из, как мы выражаемся, тупой и глупой массы, которая позволяет убивать себя как скот, создать мощную военную машину, — рассуждал Гиммлер перед руководителями СС и полиции 9 сентября 1942 года в Житомире. — Этот Сталин мог бы точно так же родиться в Китае и для Японии, вероятно, вместо Чан Кайши нашим противником там был бы Сталин, который вместо 200 миллионов организовал бы 450 миллионов и привёл бы в движение совершенно иные азиатские массы. Эту мысль я излагаю Вам лишь для того, чтобы Вам стало ясно: так же как Аттила родился в этом разнонародном месиве унтерменшей — так же внезапно из связи двух людей может вспыхнуть искорка, соединяющаяся с растворёнными в этой массе, потерянными частичками нордическо-германско-арийской крови, которые единственно и позволяют править и организовывать — и тогда возникает Аттила, Чингисхан, Тамерлан, Сталин. Мы не хотим забывать, что на этом громадном азиатском пространстве подобное всегда может произойти, и если подобный гений, подобный диктатор, подобный Чингисхан явится на свет, а с другой стороны не будет кого-то подобного Адольфу Гитлеру, то для белой расы всё закончится очень скверно»[753].

Чтобы пресечь возможность появления славянского лидера, рейхсфюрер настаивал на поиске и вывозе в рейх всех расово годных людей и в первую очередь детей. Те же расово годные славяне, которые будут противиться этому, подлежат уничтожению, так как либо они сами, либо их потомки могут представлять угрозу Великогермании.

«Любую хорошую кровь — и это первое правило, которое вы должны затвердить, — что попадётся вам где-то на Востоке, вы должны либо заполучить, либо уничтожить. Оставить её на той стороне с тем, чтобы завтра снова объявился какой-нибудь вождь малого, среднего или крупного формата, было бы преступлением против себя, ведь победить нас может лишь наша собственная кровь или — выразимся здесь, в России, иначе — плоды, достижения нашей собственной крови. Ведь это не русские изобрели танк, не русские изобрели сталинский орган и все прочие вещи. Они лишь придумали, как это половчее украсть и скопировать. И разумеется, здесь остались ещё частички, германские вершки и корешки нашей крови, которые выглядят, как мы, которые имеют такой же мозг, как мы, — вот они-то и опасны. Просто тупой маленький человек в отсутствии вождя неопасен. И поэтому это правило должно — я действительно хочу сказать — неизгладимо запечатлеться в ваших головах: везде, где мы найдём хорошую кровь, мы должны либо заполучить её для Германии, либо вы должны позаботиться о том, чтобы она прекратила существование. Ни в коем случае она не должна остаться жить на стороне наших противников»[754].

Гиммлер был реалистом: он понимал, что за год войны бойцы армии и СС зачали в России множество детей — от нескольких сотен тысяч и, может, даже миллион, по его личной оценке. Этих детей следовало найти, проверить на расовую пригодность и в случае положительного результата вывезти в рейх. Проверять предлагалось и матерей: расово ценных можно было забирать в Германию вместе с детьми, а непригодных, соответственно, оставлять на Востоке, разлучая с ребёнком.

«Отсюда задание в рамках полицейского учёта всех немцев, которых мы собираем во временные формирования, создать и отделы учёта детей местных жительниц, происходящих от немецких солдат. При этом я даю в ваше распоряжение стимул — я хочу предложить это фюреру — платить за такого ребёнка по 10 рейхсмарок в месяц. Таким образом мы по крайней мере получим приток заявлений. Затем работники главного управления по вопросам расы и поселения проведут — сначала черновой — расовый отбор, грубый отбор, при котором было бы сказано: та мать совершенно неприемлема. Во многих случаях идентифицировать отца не удастся, кроме того, нам наверняка будут подсовывать и русскую шелуху. Ясно, что будет трудно… Но постепенно мы дойдём и до тщательного отбора. Я исхожу из того, что пара сотен тысяч таких детей отправится в Германию, частично с матерями, частично без, чтобы растить их с самого малого возраста, с полугода или с года, в домах национал-социалистического благотворительного общества. То же самое верно и для прочих детей и людей с хорошей кровью. Об этом ещё рано говорить, но вы должны обратить на это внимание и уже сейчас присматриваться»[755].

Присматриваться начали, и в разных частях Восточной Европы органы СС стали изымать детей, похожих на арийцев цветом глаз и волос. Малышей привозили в интернаты «Лебенсборна» — специального института воспитания нордического потомства, который Гиммлер основал ещё в 1935 году. Там в течение нескольких месяцев шло их медицинское и антропологическое обследование. Если ребёнок соответствовал критериям «истинного арийства», его подвергали «начальной германизации»: давали новое германское имя, обучали языку, внушали мысль, что он хорошо питается именно потому, что «принадлежит к высшей расе». За слово, произнесённое на родном языке, жестоко били. Потом «германизированных» детей отдавали на усыновление респектабельным немецким семьям. В основном в «Лебенсборн» привозили малышей от двух до шести лет, поэтому нацистам удавалось «стереть» их память о родителях и родном доме. Так, предприниматель из Гамбурга Фолькер Хайнеке уже в зрелом возрасте, разбирая бумаги родителей, узнал, что он был усыновлён в двухлетнем возрасте, его настоящее имя Александр Литов, а родом он из Крыма. «Смутно помню, как человек в белом халате измеряет линейкой мое лицо, кричит на меня, чтобы я стоял прямо, а я плачу и закрываюсь руками. Следующая вспышка памяти — мрачный комплекс «Лебенсборна» под Дрезденом, который в 1938 году открывал рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер: вопли надзирателей, рыдания детей… Недавно я приехал туда, прошёлся по коридорам. Казалось, комнаты говорят со мной: вот тут нас кормили, туда водили на физкультуру, тут заставляли зубрить немецкий язык», — так вспоминал историю своего похищения Хайнеке-Литов[756].

В полной мере расовое унижение прочувствовали те наши соотечественники, которые в 1941–1944 годах были угнаны из отчего дома на принудительные работы в рейх[757]. Все остарбайтеры (с нем. «работник с Востока») обязаны были носить на правой стороне груди знак c надписью OST («Восток»). Этот позорный знак учредили «Общие положения о вербовке и использовании “восточных рабочих”» от 20 февраля 1942 года. Его следовало носить на верхней одежде с правой стороны груди. Инструкция гестапо от 30 октября 1942 года уточняла, что «знак должен накрепко пришиваться, а не прикалываться иголками и булавками»[758]. Понимая, что нашивка призвана унизить их, сами «восточники» иногда горько расшифровывали ОСТ как русскую аббревиатуру «остатки сталинской сволочи»[759]. Она была в том числе расовым маркером и в этом качестве сопоставима с жёлтой звездой Давида, которую носили евреи, оказавшиеся под нацистским игом. Нашивка демонстрировала воплощение жестокой юношеской мечты Гитлера: рейх стал настоящей колониальной империей, в которой гордым господам из метрополии прислуживали покорённые туземцы. Мысли о возможной расплате пока мало кому приходили в голову: весной-летом 1942 года штурм Берлина Красной армией представлялся германской элите столь же маловероятным, как штурм Лондона сипаями. Поэтому с «восточным быдлом» не церемонились.

В середине XX века в самом центре Европы расцвели самые настоящие невольничьи рынки, о которых выставленные на продажу люди из Петергофа, Орла или Киева ещё несколько лет назад могли лишь читать в увлекательных романах Жюля Верна. «Экваториальная Африка. Страна рабов и работорговцев», — слова «пятнадцатилетнего капитана» Дика Сэнда наверняка вспоминались таким же пятнадцатилетним ребятам, когда покупатели на «бирже труда» оценивающе смотрели на их тела.

«Остаток ночи мы провели в холодных сырых бараках, — вспоминала остарбайтер из Стрельны Вера Фролова. — Мы сидели на полу, на грязной вонючей соломе, и, конечно, никому из нас было не до сна. А утром загремели засовы, распахнулась дверь, и два охранника по очереди стали вытаскивать нас по крытым ступеням на улицу. Потом, собрав нас вместе, погнали, как стадо баранов, по узкой улочке на маленькую площадь, вокруг которой стояли подводы и нетерпеливо прохаживались взад и вперёд какие-то “господа”. Площадь эта и здание перед ней и оказались пресловутой “биржей труда”, а ожидающие люди (мне тошно называть их людьми!) — и были теперешними нашими хозяевами.

И началась церемония купли-продажи “живого товара” с Востока. Я не могу без чувства отвращения и гадливости вспоминать всё то, что происходило там, на этой площади, в тот день.

Они набросились на нас, как стервятники, выхватывали из толпы, щупали, мяли, открывали рты, считали зубы. Да, да, в просвещённой, цивилизованной Германии они считали у нас зубы, как на ярмарке лошадей!

Вот один из “хозяев”, длинный и сухопарый немец, потянул меня за рукав из толпы невольников и, оглядев со всех сторон, подтолкнул к группе уже отобранных “восточников”. Сквозь общий многоголосый плач я услышала крик моей мамы. Этот крик, резанув прямо по сердцу, вывел наконец меня из состояния какого-то тупого, безразличного оцепенения, в котором находилась ещё со дня пребывания в лагере. Задыхаясь от ужаса, от страха потерять маму, я ринулась к столу, который вынесли прямо на площадь и за которым безразличные чиновники уже оформляли первые купчие. С дрожью в голосе, с трудом отбирая в памяти нужные слова, я по-немецки говорила им о том, что они не имеют права издеваться над нами только за то, что мы — русские, что это бесчеловечно, это жестоко разлучать близких людей.

Чиновники молча, с усмешкой смотрели мне в рот, а среди “хозяев” произошло вдруг какое-то движение. Человек пять их направились ко мне, а один, круглый и пузатый, опередив всех, проворно схватил за руку. И мне стало ясно, что не мои возвышенные слова произвели на них какое-то доброе действие, а просто моё умение немножко владеть языком привлекло ко мне их чисто деляческое внимание»[760].

Предписания для восточных рабочих (Ostarbeiter Verlasse) требовали от них беспрекословного подчинения своему хозяину или персоналу фабрики, к которой их приписывали[761]. Отказ от работы карался заключением в концлагерь либо смертной казнью. Наиболее тяжёлая участь выпала на долю тех остарбайтеров, которых массово скупали крупные промышленные предприятия концернов «Крупп», «Сименс», «Опель», «Юнкерс» и другие. Они жили в специальных лагерях, выстроенных возле заводов, и выводились на работы в сопровождении вооружённой охраны с овчарками. Местом обитания были бараки с нарами в два ряда и каменным полом, которые ночью запирались на замок. Рабочий день официально составлял двенадцать часов в сутки, рабочая неделя была шестидневной, но нередко администрация принуждала «восточников» работать сверхурочно.

«Нары были двухъярусные, матрасы набиты колючей соломой, такая же подушка, серая простынь и два одеяла. Бараки насквозь продувались ветром. Вокруг лагеря была колючая проволока и вышки с пулемётами по углам. Лагерь охраняли полицейские с собаками. После того как одежда, взятая из дома, сильно истрепалась, нам выдали синие из очень грубой ткани костюмы: брюки и куртку. На ногах мы носили деревянные колодки, которые очень сильно натирали ноги. Вместо фамилии у нас был рабочий номер»[762], — рассказывала о лагерном быте остарбайтер из Таганрога Лидия Гаврилова.

К тяжести физических работ постоянно прибавлялось моральное унижение: так, в цехах заводов «стального короля» Альфрида Круппа по стенам развесили плакаты: «Славяне — это рабы». «Гнусное слово было произнесено, и с ним родился новый жаргон, — рассказывает об этом британский историк Уильям Манчестер. — Всё чаще во внутрифирменных меморандумах упоминаются “рабский труд”, “рабство”, “рынок рабов” и “рабовладелец”, то есть Альфрид»[763]. Другим лозунгом, который встречал несчастных, угнанных в рабство, стал слоган «Кайне арбайт, кайн фрессен» («Нет работы — нет корма»). «По-немецки, когда ест человек, это называется “эссен”, о скотине же говорят “фрессен”; именно это слово употреблялось по отношению к рабам»[764].

В первую очередь рейхсфюрер СС стремился ограничить контакты остарбайтеров с немецким населением, поэтому в «правилах» был прописан строжайший запрет на свободу передвижения. «Восточники» не имели права выходить за пределы лагеря или поместья без сопровождения надзирателя или разрешения «хозяина». В общественном транспорте рабочий, следующий куда-то по поручению своего «владельца», не мог заходить в вагон. Лидия Гаврилова вспоминала: «После выписки из больницы я, в сопровождении полицейского, вошла в трамвай и должна была всю дорогу с забинтованной ногой стоять в тамбуре, так как входить “остам” внутрь вагона было запрещено. Когда кто-то заметил, что мне трудно стоять, то полицейский сказал: “Господа, это русская!” Больше мне никто не предлагал сесть»[765].

Остарбайтерам должна была начисляться заработная плата, но её размер в лучшем случае составлял 1/3 от оплаты труда немецкого рабочего. Наличными же «восточники» получали и того меньше: из жалованья вычитались расходы на питание и проживание, которые закон никак не регламентировал, что давало немецким хозяевам возможность сокращать выплаты до минимума или не платить вообще. Кроме того, «хозяева» имели право требовать от рабочих сверхурочных работ, которые не оплачивались дополнительно. Не начислялась оплата и детям до 14 лет, которые тем не менее были заняты на работах наравне со взрослыми[766].

Откровенно дискриминационными были предписания о питании. Нацистские законы запрещали давать остарбайтерам высококачественные продукты: цельное молоко, мясо птицы, яйца, натуральный кофе, чай, конфеты. По поводу других продуктов были установлены недельные нормы, более низкие по сравнению не только с немецкими, но и с другими иностранными рабочими: 2375 граммов хлеба, 500 граммов мяса и животных жиров, 100 граммов маргарина. Однако в рабочих лагерях этот минимум никогда не исполнялся, в поместьях исполнялся далеко не всегда[767].

Рабочие, занятые в промышленности, довольствовались баландой и эрзац-хлебом, который состоял из муки всего лишь на 20 %. На Нюрнбергском процессе управляющий локомотивным заводом Круппа показал, что главный вербовщик рабочей силы Генрих Леман, со ссылкой на своего шефа, обозначил норму хлеба для русских в 300 граммов из расчёта на 400–500 часов. «Я сказал, что на такой норме (то есть 15 граммов в день) нельзя продержаться больше двух месяцев, но доктор Леман ответил, что русским военнопленным не дозволено получать такую же еду, какую получают западные европейцы». Разумеется, что при таком питании люди падали от усталости и умирали десятками, а производственные задачи буксовали, но даже это не сильно беспокоило Альфрида Круппа. Намекая на ущербность остарбайтеров, «танковый король» и на суде 3 июля 1947 года спокойно заявил: «Естественно, мы не могли бы добиться от них производительности, свойственной нормальному германскому рабочему»[768].

Не всегда выполнялась норма и в аграрных хозяйствах. Галина Георгиевна Чуева вспоминает, что в поместье им никогда не давали мяса, а картошку — только самую мелкую. Один русский рабочий попросил у «хозяина» картошку покрупнее, но получил отказ[769].

Кроме того, остарбайтеры часто получали гнилые или тухлые продукты. Мать Галины Ивановны Скорняковой была поваром в рабочем лагере в Бреслау. Однажды ей привезли мясо, которое кишело червями. После отказа готовить это мясо для людей, она была жестоко избита[770].

Вообще побои по любому поводу были частью быта рабов с Востока. Так, хозяин поместья Шмидт, недовольный тем, что ребёнок срезал кукурузу на его поле, бешено избил не только его самого, но и его мать и сестру «так, что она потеряла… человеческий облик». Как вспоминала Вера Фролова, работавшая в том же поместье, «мы решили не оставлять без внимания эту историю и после работы подошли к Шмидту все шестеро с вопросом, за что, по какому праву так жестоко избил он тётю Дашу, Веру и Михаила? Он снова заорал, забрызгал слюной и повёл нас к кукурузе, где она, помятая и пожелтевшая, уже мирно лежала на земле. Излив весь свой гнев, Шмидт злорадно добавил, что теперь-то уже эти собаки узнают почём фунт лиха… “А право?” — он недоумённо пожал плечами. О каком праве говорим мы? Да можем ли мы вообще говорить о каких-то правах, мы, которые проданы и куплены как самая простая, обыкновенная вещь? Он, и только он, Шмидт, волен распоряжаться нашей жизнью и нашей смертью, и это право дал ему сам Бог и великий фюрер»[771].

Формально остарбайтеры могли обратиться за правосудием, но их дела относились не к компетенции гражданских судов, а к компетенции Главного управления имперской безопасности. Жалоба в жандармерию обычно не сулила «восточникам» ничего хорошего. Как установила историк Елена Данченко на большом фактическом материале, «в судебной практике в отношении восточных рабочих, как правило, действовала “презумпция виновности”». Но до судов чаще всего и не доходило — соратник Веры Фроловой по неволе, Василий, прочувствовал это на собственной спине. Стоило ему обратиться с жалобой на Шмидта, распустившего руки от плохого настроения, как он был избит дубинками и выставлен из здания охраны труда: «Из городской полиции… Василию посоветовали идти на арбайтзамт. Пошёл. Встретили его “приветливо”: двинули пару раз по тому же уху, затем два субъекта — один с резиновой, другой с деревянной дубинками — долго гонялись за ним по кабинетам и коридорам биржи (здания охраны труда!), по очереди награждая ударами. Наконец, Василий нашёл выход и выскочил наружу. Но и тут его не оставили в покое. “Честный блюститель порядка”, обладатель деревянной дубинки, не только “проводил” Василия через весь двор, а ещё гнался за ним по улице к удивлению всех прохожих»[772].

Таким образом, надежды на нацистскую полицию не было никакой, скорее помощь могла прийти со стороны простых немцев. Галина Чуева вспоминает такой случай: у её старшего брата девяти лет прохудилась обувь, и мать запретила ему выходить на полевые работы. Однако владелец фермы, узнав об этом, вышел из себя, повалил ребёнка и начал бить его ногами. Мать пыталась помешать, но «хозяин», обладавший большой физической силой, с лёгкостью отшвырнул её. К счастью, женщина увидела в окно, что из церкви с воскресной службы идёт процессия во главе с местным священником. Она распахнула ставни и принялась звать на помощь. К её удивлению, сразу несколько человек во главе с пастором бросились к дому и стали выяснять, что происходит. Узнав об избиении мальчика, священник в присутствии горожан стал публично стыдить помещика, чем немало его смутил. «Хозяин» вынужден был замять дело[773].

Ещё одним явным признаком дискриминации была необязательность оказания медицинской помощи. «“Восточные рабочие”, — отмечает Елена Данченко, — не должны были обременять систему медицинского страхования населения Германии, поскольку их возрастная группа была в обычных условиях меньше всего подвержена риску заболевания. Кроме того, нацисты отправляли для работы в рейх здоровую рабочую силу, принуждая практически всех депортированных проходить на границе рейха медицинский осмотр. Однако тяжёлый физический труд и условия содержания в Германии быстро приводили советских граждан к потере здоровья»[774].

Работа на промышленных предприятиях и вовсе превращалась в замедленное убийство. Лидия Гаврилова, трудившаяся в рурских шахтах, вспоминала: «Медицинскую помощь оказывали только в крайнем случае. Однажды, очищая лаз от породы, я потеряла сознание. Когда у меня началось горловое кровотечение, то всё, что мне дали, — холодную воду. Когда я натёрла ногу деревянной колодкой, то мне не дали бинта. Я оборачивала ногу бумагой от цементного мешка. Когда началось нагноение, мне вскрыли ногу, делали соскоб с кости, чтобы понять: не поражена ли она туберкулёзом. После операции я скручивала бинты и тампоны, так как никто даром меня не собирался кормить». Другой остарбайтер Надежда Ткачёва, работавшая в рабочем лагере «Моортвите», рассказала, что «для больных и травмированных создавались так называемые “кранк-лагеря”. Мы страшно боялись попасть туда, так как там люди просто умирали без всякой помощи. Однажды, когда я затемпературила, мне дали просто полежать на ящике для хозяйственного инвентаря, лекарств никаких не давали»[775].

В аграрном секторе шансов выжить было больше — там всё зависело от доброй воли «хозяина». С одной стороны, минимальное лечение оплачивал владелец остарбайтеров, и обращение рабочих за медпомощью было ему невыгодно. С другой стороны, у хозяев средних и особенно мелких поместий не было возможности купить нового остарбайтера, а поток «восточников» между тем неуклонно сокращался. Эти обстоятельства требовали заботиться о своём работнике. Но даже готовность платить со стороны «хозяев» не гарантировала медпомощи — больницы часто отказывались от лечения «восточных рабочих», «ссылаясь на разрешающий, но не предписывающий характер распоряжения (о лечении остарбайтеров — Е.Я.)»[776].

Иногда же «лечением» просто маскировали убийство. Галина Чуева вспоминала, что однажды она и другая девочка из того же поместья заболели скарлатиной. Обеих положили в местную больницу. «Вечером немецкий доктор, которому я чем-то приглянулась, намекнул маме, пришедшей посидеть со мной, чтобы она не позволяла медсестре делать мне укол. Через несколько минут пришла сестра и сделала моей соседке инъекцию. Как выяснилось, инъекция была смертельной. А меня мама на следующий день забрала домой»[777].

Таким образом, русские, украинцы и белорусы с советских территорий считались в рейхе представителями низших рас. Их дискриминационный статус носителей «иноплеменной крови» был закреплён законодательно: особенно наглядным проявлением этого стал запрет на брак с германцами. Маленьких детей с внешними признаками принадлежности к арийцам искали и вывозили с восточных территорий, собираясь «германизировать» в интернатах «Лебенсборна». «Нордических» детей старше 10 лет Гиммлер предписал убивать, чтобы в будущем они не стали лидерами сопротивления. Полной горя и унижений была судьба советских остарбайтеров, которые носили на одежде позорный знак OST и находились в рейхе на положении невольников. Таков был промежуточный результат расистской политики Гитлера.

***

Политику расчеловечивания поддерживала назойливая пропаганда. В ходе нападения на Советский Союз нацисты попытались полностью вывести понятие «Россия» из информационного поля. К этому ухищрению прибегли, чтобы внедрить в сознание германского обывателя простую идею: после 1917 года России попросту больше нет. Так немцев подводили к мысли, что после победы над большевиками бывшие российские территории окажутся своего рода «чистым листом» и поэтому вполне естественно будет колонизировать их.

Важной задачей прессы на этом этапе стало устранение всех возможных ассоциаций Советского Союза с Россией. В начале июля 1941 года слова «Россия» и «русский» были официально запрещены для употребления в нацистской печати. Параллельно из прессы тотально «изгнали» информацию о русской культуре. «По моей просьбе фюрер налагает запрет на русских писателей и композиторов. Пока на всех», — записал министр пропаганды Йозеф Геббельс в своём дневнике. В директиве для средств массовой информации от 2 июля вполне откровенно говорилось: «С данного момента следует отказаться от обсуждения русского искусства, литературы и пр. Для нас вообще не существует России, только Советский Союз. Даже выражение “Советская Россия” не вполне желательно»[778]. Впоследствии в арсенал словоупотребления вошли важные эвфемизмы. Вместо слов «русский народ» использовалось нейтральное «население», вместо слова «Россия» — в зависимости от контекста — абстрактное «Восточная Европа» или просто «Восток».

Та часть русской эмиграции, которая игнорировала программные заявления из «Майн кампф» и трактовала начавшуюся войну как схватку против коммунизма за возрождение «белой России», была жестоко обманута в своих ожиданиях. Уже 26 июня министерство пропаганды дало указание «не использовать заявления русских эмигрантов, желающих добровольно участвовать в борьбе с Советским Союзом». Спустя несколько дней последовало уточнение по данному вопросу: «Желания прежде всего старых царских эмигрантов полностью беспочвенны. Подобные запыленные великорусские планы совершенно неинтересны, ибо приведут опять к империализму»[779]. Наконец, 1 августа эта тема третий раз прозвучала в указаниях для прессы: «Прежде всего не позволяется использовать отклики царских и белых русских. Мечты русских эмигрантов в Германии, Франции и где бы то ни было не имеют никаких надежд на осуществление. Любая реакция белых русских будет националистической, а посему неприемлемой. Мы не хотим превратить русских в хороших немцев, а хотим сделать из них понятливых тружеников во благо европейского континента»[780]. В том же русле лежит стремление нацистских пропагандистов свести к минимуму упоминания Ленинграда и Москвы; как сказал заместитель Геббельса Ганс Фриче редакторам газет, «всё равно этим городам не придётся существовать после нашей победы, поэтому привлекать к ним внимание бессмысленно»[781].

Выведя, таким образом, за скобки русскую тему, Геббельс применительно к России начал энергично раскручивать «азиатский» мотив. Видным персонажем пропаганды внутреннего употребления (по канонам, заложенным, как мы показали выше, во времена Ливонской войны) стал дикий азиат — монгол или калмык, олицетворявший большевистские вооружённые силы и шире — всё русское общество. Для съёмок еженедельной кинохроники «Дойче Вохеншау», которую в рейхе показывали перед каждым киносеансом, среди советских военнопленных специально отбирались люди с азиатской внешностью. Их демонстрация должна была уверить чувствительных фрау в том, что арийские бойцы вермахта сражаются на Востоке с чем-то вроде орд Чингисхана. «Вот всего лишь несколько примеров страшного большевистского недочеловека», — так комментировал эти кадры диктор. В результате выдуманные «монголы» с Восточного фронта стали настоящим кошмаром для жителей рейха. «Восточный фронт! Было что-то такое в этих словах, когда вы говорили, что направляетесь туда… как будто вы признались, что у вас смертельная болезнь. Вас окружало такое дружелюбие, такая вынужденная жизнерадостность, но в глазах было то особое выражение, то животное любопытство, с каким глядят на обречённых… И в глубине души многие из нас верили в это. Вечерами мы часто говорили о конце. Каждого из нас ждал какой-нибудь узкоглазый монгол-снайпер»[782], — так вспоминал один из ветеранов вермахта.

Гитлер с удовольствием убеждал в этой мифологеме союзников. Хорватскому маршалу Славко Кватернику он сообщил в июле 1941 года: «На нас давит огромная монголоидная масса… Сегодняшний русский народ на 70–80 % состоит из представителей монголоидной расы». Маршал на это заметил, что эта картина отличается от той, что была в Первую мировую войну. Тогда русская армия состояла из русских крестьян. Их всех истребили большевики, ответил фюрер»[783].

Впрочем, «азиатская» линия пропаганды находилась в тесной связи с уверенностью нацистской верхушки, что русские, принявшие большевизм, действовали под влиянием дикой азиатской крови, которую на ранних этапах своей истории они впитали от финно-угорских народов, а потом и от татар. Розенберг называл советское государство «татаризованной Россией». «Большевизм означает возмущение потомков монголов против нордических форм культуры, является стремлением к степи, является ненавистью кочевников против корней личности, означает попытку вообще отбросить Европу», — читаем мы в «Мифе XX века»[784]. Таким образом, аллегорически, по крови и духу, большевики и все, кто сражался под их знамёнами, в глазах гитлеровской элиты были именно монголами.

Азиатская — в негативном смысле — сущность России, и не только советской, часто подчеркивалась и в текстах за авторством немцев, посетивших оккупированную территорию. Так, архитектор Рудольф Волтерс, совершив вояж на Восток в 1942–1943 годах, совершенно чётко определил, что граница между Европой и Азией проходит по Нарве: «У реки крепость Германнфесте — самый дальний немецкий форпост орденских рыцарей на северо-востоке. Напротив — невероятно тяжеловесный Иван-город, грозная азиатская крепость. Замкнутый большой прямоугольный каменный комплекс с несколькими едва выглядывающими из-за стен круглыми башнями…. Ужасно сумрачное сооружение, открыто противопоставленное ясному облику башни немецкой крепости, которая стоит по оси дороги, ведущей с востока, и видна уже с расстояния в 20 км. Здесь начинается Германия — в этом нет никакого сомнения — и здесь, на другой стороне реки, начинается Азия»[785].

За спиной озверелого азиата, согласно нацистской картине советских нравов, высился хитрый и жестокий еврейский комиссар. Любопытно, что сами немцы безоглядно верили в этот миф и стремились с его помощью «разложить красноармейскую массу». Однако образ «жида-политрука, чья морда просит кирпича» от реальности отличался радикально и производил на советских солдат скорее отталкивающее впечатление. Так, политрук-панфиловец Василий Георгиевич Клочков во время боёв за Москву открыто зачитал перед бойцами текст вражеской листовки с призывом «убить комиссара», то есть его самого. Агитка была встречена смехом и предложением — в духе грубого солдатского юмора — использовать её «по назначению»[786].

Между тем внутри рейха верили в карикатурного еврейского комиссара, который безжалостно гонит в бой «пушечное мясо». В рамках разработки еврейской линии министерство Геббельса вообще дотошно выискивало более-менее влиятельных советских граждан еврейской национальности и выставляло их зловещими кукловодами, которые порою действуют из-за спин безвольных русских. Так, в рекомендациях газетам предписывалось обязательно указать читателям, что жена Вячеслава Молотова — еврейка[787]. Самому же вождю приписывали роман с Розой Каганович — никогда не существовавшей сестрой наркома путей сообщения Лазаря Моисеевича Кагановича, который в нацистской литературе часто представал настоящим хозяином Кремля. Клан Кагановичей якобы ловко манипулировал безвольным Сталиным: при этом спецслужбы Германии считали демоническую Розу реальным лицом и расспрашивали о ней пленного Якова Джугашвили[788]. Другое пугало нацистские специалисты лепили из писателя Ильи Эренбурга, удостоившегося от Геббельса презрительного титула «домашний еврей Сталина»[789]. На оккупированных территориях евреям иногда противопоставляли популярных советских русских; говорилось, что Молотов и Ворошилов уже 10 лет работают с немцами против жидобольшевиков.

Посетителям выставки «Советский рай» внушали: «Один взгляд на статистику евреизации высших государственных ведомств Советского Союза всё объясняет. Едва ли не все министерства, называющиеся, согласно большевистской терминологии, “народные комиссариаты”, управляются почти исключительно евреями»[790]. Так пропагандисты рейха шли на прямой подлог: на самом деле среди советских наркомов в 1941 году было всего два еврея (упомянутый Каганович и глава наркомата боеприпасов Борис Львович Ванников). Ещё четверо государственных деятелей еврейской национальности занимали посты заместителей наркомов: это замы Молотова в наркомате иностранных дел — Максим Максимович Литвинов и Соломон Абрамович Лозовский, замнаркома обороны Лев Захарович Мехлис и замнаркома чёрной металлургии Давид Яковлевич Райзер.

Характерно, что нацистская пропаганда стремилась максимально демонизировать не только политическую систему и вооружённые силы противника, но и гражданское население. В этом смысле красноречивы указания, которые ведомство Геббельса раздавало германским СМИ относительно того, как следует показывать обычных советских людей. Так, например, в сентябре 1941 года министерство пропаганды поставило на вид политической фотоцензуре следующее: «Берлинская газета (DAZ) опубликовала фотографию “наши полевые кухни кормят гражданское население горячей едой”. Это крайне неловкий ход, так как наша газетная политика стремится представить большевиков преступниками и унтерменшами. Таких людей не кормят горячей едой. Кроме того, на фотографии изображены очень милые пареньки, которых вполне можно представить в форме “пимпфов”[791]»[792]. Из этого отрывка понятно, что под большевиками нацисты понимали и самых простых жителей СССР, а не только членов ВКП(б). Откровенно по этому поводу высказался в своих мемуарах Леон Дегрелль: «В 1941 году немцы считали всех русских большевиками»[793]. Умолчал он лишь о том, что переменить отношение к местному населению немцев заставили поражения под Москвой и Сталинградом, но было уже поздно. Впрочем, вернёмся к пропаганде. Другое замечание в том же русле было сделано по поводу фото «милой девушки из Харькова». Цензоры отмечали, что «такую можно было бы встретить и в Вене, Мюнхене или Берлине», и внушали подопечным: «Будет неправильным фальсифицировать представление о России, создавшееся у немецкого народа и подтверждённое немецкими солдатами, с помощью таких ненатуральных фотографий, ни в коем случае не отражающих того, как на самом деле выглядят горожане»[794].

Наиболее же распространённым в немецкой пропаганде образом гражданского русского стал так называемый «рабочий робот», тупое бескультурное эксплуатируемое существо. Оно обладало самыми примитивными инстинктами, было грубым и нечистоплотным. Пожилая немка Мария Маут уже в наше время рассказала журналисту BBC Лоуренсу Рису, что в 1941 году она была уверена в расовом превосходстве немцев над русскими. «Русская история всегда была варварской, и мы тогда тоже решили, что ведь и правда — есть в этих людях что-то от дикарей, это ведь сразу видно! Все тогда говорили: “Господи, посмотрите на них! Лучше смерть, чем такая жизнь!” Да-да, именно так мы и говорили, слово в слово. В нашем представлении образ русских и так оставлял желать лучшего, а тут добавилась ещё одна черта этого народа — трусость, потому что наши войска так быстро обратили их в бегство». По словам Риса, «пропагандистские ролики лишь укрепляли веру собеседницы в то, что русские — “недоразвитые уроды”». Иногда в них показывали людей, больше походивших на обезьян, — носатых, лысых, немытых, одетых в какие-то лохмотья. «Именно такой образ формировали в нашем сознании. Видя это, мы действительно говорили себе — почему бы и нет? Как же можно так жить?»[795]

Другая черта советского русского в нацистском изображении — полное бескультурье. Пропагандистское издание «Письма с фронта», в котором содержались фальшивые послания немецких солдат, устами выдуманного лейтенанта Отто Диссенрота сообщало: «Они учились в советских школах. Это объясняет, почему они не видят никакого смысла в культуре, не знают никакой в ней потребности. Их дома пусты и холодны, намного беднее, чем в Польше. Никаких картин, никаких цветов, чтобы прикрыть пустоту»[796]. Мемуаристка Вера Фролова, угнанная на принудительные работы в рейх, описала недоверчивую реакцию подростков из гитлерюгенда на рассказ остарбайтеров о школах в СССР: «Это всё пропаганда! В России только комиссары и дети комиссаров хорошо живут. Остальные обитают в трущобах, спят все вместе под одним одеялом, жрут что попало… И то, что в ваших школах ученики помимо обязательной программы могут по желанию бесплатно обучаться техническим профессиям и даже, как артисты, выступать на сцене, — тоже неправда. Все русские — безграмотные дикари». Неудивительно, что эта тирада показалась школьникам из Стрельны неадекватной. «Дурак ты, ту, май-то, да ещё и набитый, — сказал Миша, выслушав мой перевод и повертев пальцем около виска. — Да я сам, к твоему сведению, занимался в фотокружке и в автолюбительском тоже. Захотел бы — после окончания школы пошёл бы работать шофером. В наших школах — он кивнул мне: переведи ему — в наших школах не только наукам обучают, но обязательно ещё какому-то иностранному языку. Откуда, например, вот она — он показал на меня — знает немецкий? В школе её научили — вот откуда!»[797]

Ещё одним сквозным — и бесконечно далёким от действительности — мотивом немецкой пропаганды стал животный разврат, якобы царящий в Советском Союзе. Каталог выставки «Советский рай» просвещал посетителей: «Но ещё более ужасным, чем вся эта нищета, было полное разрушение семейной жизни, то есть начатое уничтожение семьи вообще. На выставке показан один из тех загсов, где без предъявления необходимых документов заключаются браки и за плату в 50 рублей регистрируются разводы. При этом характерно, что насчитываются бесчисленные случаи, когда мужчины и женщины бывают по многу раз женаты, не разводясь при этом с прежними супругами. Причину этого следует искать в том, что в целом отсутствует контроль документов»[798]. Все эти тезисы были фикцией чистой воды. Хотя в первые годы после революции левая городская интеллигенция и правда развлекалась атакой на «буржуазный институт семьи» — на слуху была «теория стакана воды», гласившая, что утолить половую потребность так же легко, как выпить воды из стакана, — рабочей и крестьянской массе такие веяния были глубоко чужды. С другой стороны, эти тенденции были жёстко раскритикованы и в большевистской среде — наркомом просвещения Луначарским и самим Лениным[799]. С середины 1930-х советское государство вело уверенный курс на укрепление традиционной семьи.

Конечно, нацистская пропаганда работала и с реальным материалом. Сильное впечатление на немцев производила правдивая информация о разрушении церквей, насильственной коллективизации, репрессиях НКВД, который в Германии по старинке продолжали называть ГПУ. Однако русский человек в разоблачительных материалах Геббельса всегда представал не самостоятельным субъектом, а исключительно пассивным объектом еврейско-большевистского господства. Он либо тихо страдал в скотских условиях существования, не выражая никакого протеста, либо — примитивный и забитый — слепо исполнял волю комиссаров. Всё это представляло резкий контраст с идеальным нацистским образом немца — человека чести, уверенного вершителя собственной судьбы — и не могло вызвать особенных симпатий.

В свете этого необходимо разобрать текст известной нацистской брошюры «Унтерменш» («Недочеловек»), которая была издана весной 1942 года ведомством Генриха Гиммлера[800]. Несмотря на то что издание предназначалось в первую очередь для пропаганды в СС, уже летом того же года брошюру свободно можно было купить в книжных магазинах и газетных киосках Германии. Тираж памфлета в конечном итоге превысил три с половиной миллиона экземпляров.

Предметный научный анализ «Недочеловека» предприняли исследователи Д. Жуков и И. Ковтун в шестой главе книги «Русские эсэсовцы». Их вывод гласит, что «пропагандисты СС не связывали понятие “унтерменш” со славянами и русскими. “Недочеловеком” мог быть “большевик”, “комиссар” и т.д. Итак, памфлет “Недочеловек” не являлся руководством по истреблению славян»[801].

Вывод этот, однако, на наш взгляд, принять нельзя. Во-первых, историки по непонятным причинам совершенно игнорируют пассаж брошюры, посвящённый примечательному экскурсу в историю России. Согласно принятым в нацистской пропаганде правилам, Россия по большей части именуется здесь эвфемизмом «Восточная Европа», однако из контекста совершенно понятно, о чём идёт речь. Еще раз процитируем красноречивый пассаж из этого произведения.

«Бесконечно тянется степь русской территории — это Восточная Европа. Внезапный и резкий контраст, культурная пропасть в сравнении между Центральной Европой и этим огромным пространством. По обе стороны границы одна и та же земля — однако не один и тот же человек…

Для самого человека есть возможность наложить свой отпечаток на территориальный ландшафт. В то время как на немецкой стороне упорядоченное изобилие, спланированная гармония полей, хорошо продуманное размещение сёл, по другую сторону зоны непроходимые леса, степные просторы, бесконечные первозданные лесные массивы, через которые пробивают себе путь реки с песчаными отмелями.

Плохо обрабатываемая плодородная почва могла бы быть раем, европейской Калифорнией, а в настоящее время — это заброшенная, запущенная на огромных пространствах земля, которая по сей день катится в бездну культурного нигилизма. Эта земля является вечным обвинителем, выступающим против недочеловека и его господствующей системы»[802].

Итак, вина за нынешнее запустение «Восточной Европы» лежит на евреях и коммунистах. Но, как становится ясно далее, они лишь поддерживают и усугубляют упадок в течение последних двадцати пяти лет, а сам этот упадок существовал всегда.

«Восточная Европа, она не поднялась выше нынешнего примитивизма. Она видела лишь хаос, и всё потому, что ей недоставало человека — носителя высокой культуры, гения, который бы систематически управлял её развитием, который бы привнёс цивилизацию в её необъятные богатства, который улучшал бы её плодородные почвы. Конечно же, развитые народы Центральной и Западной Европы хотели заполучить эту землю, она была их целью. Сначала это были готы и варяги, которые основывали здесь империи и привносили культуру. Ганские, шведские, фламандские, нидерландские, швабские и нижнесаксонские поселенцы пытались принести свет в темноту. На протяжении столетий из этих земель звучал крик о помощи. Пётр Великий, Екатерина ІІ и все остальные звали немецкого крестьянина и немецкого офицера, европейского учёного, врача и инженера»[803].

То есть если эта земля была целью развитых народов, то владели ею народы неразвитые. Кому же, по версии норманнской теории, принесли государственность варяги? Чьим царём был Пётр Первый? Совершенно очевидно, что речь здесь идёт в первую очередь о русских. Таким образом, признание наших предков исторически, вне зависимости от влияния большевиков, неспособными к созиданию в данном тексте обозначено вполне ясно. Если откинуть пропагандистские иносказания и умолчания, это будет практически точная цитата из «Майн кампф» («Не государственные дарования славянства дали силу и крепость русскому государству. Всем этим Россия обязана была германским элементам — превосходнейший пример той громадной государственной роли, которую способны играть германские элементы, действуя внутри более низкой расы»). Открыто сказано и о претензиях «развитых народов» на захват богатой и плодородной земли. Нет ничего удивительного в том, что всё это не находило понимания у коренных жителей потенциальной «европейской Калифорнии».

Во-вторых, на наш взгляд, Д. Жуков и И. Ковтун упускают из виду, что брошюра имела целью радикально демонизировать реальные силы сопротивления. Авторы брошюры, как и создатели геббельсовских «Дойче Вохеншау», стремились искусственно придать противнику черты агрессивных азиатов, более того — увязать их с кочевыми завоевателями прошлого. Рассмотрим, как эта тема подана в «Унтерменше». Пропагандисты, сумбурно перескакивая от Петра Великого на полторы тысячи лет назад к Аттиле, сообщают, что каждый раз «силы тьмы одерживали верх…. Недочеловек бросил вызов человечеству, так началось ужасное нашествие Аттилы и Чингиз-Хана. На безобразных низкорослых степных лошадях …. ханские орды с рёвом ворвались в Европу, их раскосые глаза блестели от возбуждения и алчного, кровожадного желания. За собой они оставляли пустыню, пожарища и разрушения…. “Гунны идут!” Как часто повторялся этот крик на протяжении столетий! Россия стала местом, где появились на свет новые недочеловеческие доктрины, нигилизм и большевизм»[804].

Рейхсфюрер Гиммлер шесть раз лично вносил исправления в текст брошюры, поэтому неудивительно, что приведённый абзац почти совпадает с его сентенцией, высказанной в кругу высших руководителей СС: «Когда вы, друзья мои, сражаетесь на Востоке, вы продолжаете ту же борьбу против того же недочеловечества, против тех же низших рас, которые когда-то выступали под именем гуннов, позднее — 1000 лет назад, во времена королей Генриха и Оттона I, — под именем венгров, а впоследствии под именем татар; затем они явились снова под именем Чингисхана и монголов. Сегодня они называются русскими под политическим знаменем большевизма». Однако в массовом издании «Унтерменш», целью которого было расчеловечивание противника, слово «русские» упоминать не стали. Здесь отряды недочеловеков составляют «мулаты и финно-азиатские варвары, цыганские отбросы и чернокожие дикари — всё это основа обитателей современного подмира недочеловеков, во главе которых стоит неизменный облик вечного жида»[805]. Очевидно, что перечисленные образы не стоит воспринимать буквально — мол, нацисты в своей ненависти ограничивались только означенными народами. Перед нами карикатурное пропагандистское изображение всей Красной армии и шире — всего советского общества, всего советского народа. Именно таким — ужасным, диким, враждебным, бесконечно чужим — должен был казаться рядовым европейцам враг на Востоке. Иллюстративный материал с образами оборванных киргизов, татар, цыган и, конечно, евреев призван был произвести максимально устрашающее впечатление на молодых эсэсовцев и особенно на жителей рейха. Немцев настраивали против отвратительных карикатур, но убивали они реальных людей всех национальностей СССР.

Впрочем, слово «русские» в брошюре всё же встречается. Читателю показывают «русских рабочих», которые в соответствии со сложившейся нацистской традицией выглядят как отвратительные зомби. А вот никаких «арийских русских» из числа эмигрантов, которых можно было бы представить европейскими борцами против большевиков, мы здесь не найдём, и это понятно: «запылённые великорусские планы» были авторам текста совершенно неинтересны.

Таким образом, неудивительно, что брошюра, несмотря на все иносказания, читалась как гимн ненависти к народам, населявшим СССР. Именно так её понял, например, генерал А.А. Власов, ознакомившийся с «Недочеловеком» в германском плену. Текст подчинённых Гиммлера шокировал, уязвил и напугал главу РОА. Бывший советский полководец осознал, что гитлеровцы так медлят с его признанием в качестве союзника вовсе не по причине сбоя бюрократической машины. Просто он не достоин этого как представитель низшей расы, и такие мысли, как мы увидим далее, жестоко терзали Андрея Андреевича. По словам хауптштурмфюрера Фрелиха, приставленного к Власову, генерал очень страдал от немецких лозунгов про унтерменшей: «Однажды, когда мы уже сидели за столом, а обязательный борщ ещё не был подан, Власов рявкнул своим громовым басом [денщику]: “Унтерменш, неси наконец сюда суп”. Я думаю, что такой усмешкой Власов хотел скрыть свою обиду, — рассуждал Фрёлих. — Русского нельзя сильнее обидеть, как дать ему почувствовать, что он нечто худшее оттого, что он именно русский»[806].

Начальству Фрёлих сообщал о таких высказываниях своего подопечного:

«Вы, немцы, смешные всё же, вы не хотите работать с приличными людьми. Вы хотите работать только с наёмниками, которым вы платите, да и платите-то вы очень скупо. Вы хотите купить человека за пять пфеннигов. За эти пять пфеннигов мы должны стоять по стойке смирно, отвечая “Так точно!” и “Есть!”… В Китае не просто исполняли все мои желания, Чан Кайши использовал любую возможность, чтобы каким-либо образом выразить своё внимание, дружбу и уважение ко мне. К примеру, я впервые поехал в отпуск в Россию до того, как мне должны были выплатить моё первое жалованье. Ч. предоставил мне (без моей просьбы, по собственной инициативе) аванс в 2000 долларов. Кроме того, он мне передал подарок на сумму в 3000 долларов… В Виннице, где я оказался после моего пленения, я должен был сам стирать своё белье. Полотенца у меня тоже не было. Чтобы вытереться, я использовал половую тряпку. Разумеется, я был пленным, но всё же — пленным генералом. Но для немцев я был унтерменш, для которого и половая тряпка вполне сгодится»[807].

«Я пришёл к вам, немцам, чтобы воевать. Это моя профессия, я занимаюсь этим больше 25 лет. Я полагаю, что я всё же вполне умелый и опытный генерал и военачальник. Я также был заместителем наркома обороны. Моим приказам подчинялись три фронта. А здесь, в Германии, я не нужен. Моё прошение отклонили. Со мной даже не поговорили. Мне удалось завоевать симпатии лишь одного человека, с которым я много общаюсь и которому я высказываю своё мнение. Но он всего лишь капитан. А господа выше званием, похоже, мною не интересуются. Ах, ну да, я же унтерменш»[808].

«Под моим именем велась и всё ещё ведётся мощная пропаганда. Я помог вам создать воинские соединения. Я и сегодня делаю всё для того, чтобы эти соединения не развалились. И что, мои действия заслужили признание? Да ничуть! Со мной снова и снова обращаются как с унтерменшем. К примеру, у меня, якобы командующего так называемой Русской освободительной армией (см. немецкую пропаганду, газеты), всего один комплект белья. Подштанники, которые я ношу, я завязываю спереди узлом, так как они изорвались в клочья»[809].

Андрей Андреевич всё понимал правильно. Во всяком случае Гиммлер именно так Власова и воспринимал. Попытки номинального лидера Русской освободительной армии обратить на себя внимание выводили рейхсфюрера из себя. И это было не только личное, но и расистское раздражение — от того, что какой-то русский «забылся» и смеет советовать «расе господ».

Так, 6 октября 1943 года в публичной речи в Познани шеф СС грубо обозвал Власова «русской свиньёй» и наказал подчинённым не позорить достоинство «нордической расы», слушая доводы «недочеловека»:

«И тут идут мысли господина Власова: Германия ещё никогда не побеждала Россию. Россия может быть побеждена лишь русскими. Эта русская свинья, генерал Власов, предлагает нам свои услуги. И этому человеку некоторые наши старцы хотят вручить миллионную армию. Этому типу, на которого нельзя положиться, они хотят дать оружие и снаряжение, чтобы он выступил против России, а может, в один прекрасный день, что весьма вероятно, и против нас.

Сила наших немецких солдат и всего немецкого народа в вере, в сердце и в убеждении, что мы как раса и как народность ценнее других. Это, господа, фундамент, предпосылка нашего исторического существования. Народ, расположенный в центре Европы, окружённый со всех сторон врагами, переживший Тридцатилетнюю войну, после которой осталось три с половиной — четыре миллиона человек, и который поднялся до исторических масштабов Великой Германии и будущего германского рейха, такой народ существует лишь благодаря своим качествам, своей расовой ценности. В момент, когда мы начинаем сомневаться в своей вере, в этой расовой ценности, Германия, германец терпят поражение. Потому что других больше, чем нас. Но мы ценнее, чем они. Наша задача в следующих поколениях, в следующие столетия, как когда-то в седой древности, добиться того, чтобы нордический человек снова стал над целыми материками, чтобы он правил миром. В момент, когда мы начинаем подкапывать и взрывать этот фундамент, говоря по собственной инициативе, что мы не можем победить русских и что лишь русский может победить русского, в этот момент мы начинаем убивать себя сами»[810].

Однако в сентябре 1944 года, когда положение на фронтах стало для Германии совсем угрожающим, Гиммлер переломил себя и согласился на встречу с «русской свиньёй» и «подмастерьем мясника». Внешне их разговор прошёл в учтивой уважительной манере. На вопрос Власова про памфлет «Унтерменш» рейхсфюрер ответил: «Брошюра, о которой вы мне напомнили, относилась исключительно к “большевистскому человеку”, продукту системы, к тому, кто угрожает тем же Германии, что он сделал на вашей родине. В каждом народе есть “унтерменши”. Разница лежит в том, что в России “унтерменши” держат власть в своих руках, в то время как в Германии я посадил их под замок и засовы. Вашей первой задачей является провести ту же акцию и у вас в отечестве»[811].

Д. Жуков и И. Ковтун полагают, что Власова объяснение удовлетворило. Это странно, так как брошюра ясно говорила не только про большевиков, но и про «неразвитые народы», которые не имеют права владеть «европейской Калифорнией», а этого сюжета рейхсфюрер касаться не стал. Но действительно, по словам власовского куратора и друга Вильфрида Штрик-Штрикфельдта, генерал вышел от рейхсфюрера воодушевлённым: «Ни слова о сверхлюдях, ни звука о евреях… Да, Гиммлер как бы извинился передо мной, что его довольно долго вводили в заблуждение “теорией об унтерменшах”»[812]. Если это верно, стало быть, Андрей Андреевич продемонстрировал поразительную наивность, не распознав вынужденное притворство собеседника. Разумеется, Гиммлера никто не вводил в заблуждение — он сам энергично вдалбливал «теорию об унтерменшах» в головы подчинённых и совершенно не собирался отказываться от расистских воззрений, что тут же и доказал. Когда Власов ушёл, шеф СС сказал о нём своему помощнику Гюнтеру Д’Алькэну: «Может быть, мы и правда достигнем большего, если используем его не только в пропаганде. Но он славянин, он остаётся славянином»[813].

Между тем негативная реакция Власова на брошюру не была единичной. Гораздо важнее, что сигналы о подобном поступили с оккупированной территории. Уже в августе 1942 года Гиммлер получил следующее сообщение от бригадефюрера Отто Олендорфа: «В настоящее время в рейхскомиссариате Остланд активно рекламируется изданная главным управлением СС брошюра “Унтерменш”. Во время инспекторской поездки представителей министерства пропаганды, восточного министерства и ОКВ, в которой также принимали участие представители РСХА, выяснилось, что эта иллюстрированная брошюра оказывает пропагандистски невыгодное влияние на население рейхскомиссариата Остланд, так как в ней жители восточных территорий обобщённо представлены недочеловеками и расово неполноценными. Так как военная промышленность нуждается в большей части местных жителей как в послушной рабочей силе, подчеркивание их, так сказать, “недочеловечности” представляется нецелесообразным»[814]. В результате ведомственных перепалок (и несмотря на недовольство Гиммлера) брошюра в скором времени была изъята из оборота.

Но это был лишь частный случай расистского отношения нацистов к коренному населению. Примеры подобного многочисленны. Так, Игоря Малярова, находившегося на оккупированной территории Ленобласти, поразило то, что немецкие солдаты даже не стеснялись на глазах крестьян отправлять естественные потребности: «Говорят: немецкая культура, а немецкий солдат запросто мочился прямо при бабах»[815]. И это вовсе не единичный случай. Константин Власов вспоминал реалии оккупированного Харькова: «Немцы вели себя в городе так, как будто бы население в нём отсутствовало. Никому не уступали дорогу независимо от возраста и пола пешеходов. Прямо на улице могли справлять любую нужду и при каждом удобном случае старались подчеркнуть своё превосходство»[816]. Жительница Ростова-на-Дону Вера Котлярова свидетельствует, что оккупанты «поставили в Кировском скверике деревянные настилы для уборной. И не стали делать загородку. Усядутся, выставят голые задницы. Они нас вообще за людей не считали — как говорила мама»[817]. Журналистка Олимпиада Полякова (Лидия Осипова), жившая под оккупацией в Пушкине и очень ждавшая немцев как освободителей от большевизма, записала в дневнике 4 января 1942 года:

«Между прочим, есть вещи, творимые этими самыми европейцами, которых русское население им никак не прощает и особенно мужики. Например, немцам ничего не стоит во время еды, сидя за столом, [испортить] напортить воздух. Об этом нам рассказывал со страшным возмущением один крестьянин. Он просто слов не находил, чтобы выразить своё презрение и негодование. И это естественно. Русский мужик привык к тому, что еда — акт почти ритуальный. За столом должно быть полное благообразие. В старых крестьянских семьях даже смеяться за едой считается грехом. А тут такое безобразное поведение. И ещё то, что немцы не стесняются отправлять свои естественные надобности при женщинах»[818].

На то же самое обратил внимание социолог Сергей Кара-Мурза, который во времена нацистской агрессии был ребёнком: «Когда немцы в 1941 г. вторглись в СССР, наши поначалу кричали из окопов: “Немецкие рабочие, не стреляйте. Мы ваши братья по классу”. Потом из оккупированных деревень стали доходить слухи, что немцы, не стесняясь, моются голыми и даже справляют нужду при русских женщинах. Не от невоспитанности, а потому, что не считают их вполне за людей»[819]. Это было неудивительно: так воплощался старинный колониальный принцип «мы здесь одни».

Иные немцы настолько верили в свое превосходство, что даже не подозревали, насколько нелепо порой выглядят их претензии. Так, некий конвоир принудил советского военнопленного Михаила Лукинова держать импровизированный экзамен по литературе. Назвав по его просьбе немецких писателей, Лукинов в свою очередь спросил охранника, кого тот знает из русских классиков. Услышав имена Толстого и Достоевского, пленник осведомился о Пушкине и услышал: «А кто он был, националист или интернационалист? «Я даже затруднился ответить на такой вопрос и сказал, что он был просто великий русский поэт». «Значит, националист», — решил немец. И добавил высокомерно: «Если бы он был великим, то я знал бы о нем»[820].

Любопытно, что отдельные командиры и чиновники военной оккупационной администрации оказались «святее папы римского» в вопросе введения колониальных порядков и принялись насаждать на захваченной территории вещи совершенно дикие. Так, согласно донесениям сотрудников УНКВД по Ленобласти, работавших за линией фронта, «немецкие власти установили особый порядок приветствия советскими гражданами проходящих мимо немцев. В г. Кингисеппе и в целом ряде деревень, находящихся вблизи города, власти обязывают население при встрече с немцами останавливаться, поворачиваться лицом к идущему немцу, снимать головной убор и кланяться. Этот порядок обязателен как для мужчин, так и для женщин»[821]. «Раса господ» настаивала на исключительном к себе отношении даже в самых бытовых ситуациях: «Тротуары в Гатчине — очень узенькие, русские, если шёл немецкий патруль, должны были обязательно сойти на дорогу»[822]. Да и не только русские: посторониться немцы требовали даже от своих союзников испанцев из «Голубой дивизии». Темпераментные солдаты с Пиренейского полуострова, однако, отказывались, и дело часто заканчивалось потасовкой.

Расовая сегрегация выставлялась напоказ. Анатолий Кузнецов вспоминал оккупированный Киев: «Когда подошел трамвай, толпа ринулась в заднюю дверь, а немец пошел с передней. Трамваи были разделены: задняя часть для местного населения, передняя — для арийцев. Читая раньше про негров, «Хижину дяди Тома» или «Мистера Твистера», никак не мог предполагать, что мне придется ездить в трамвае вот так. Трамвай проезжал мимо магазинов и ресторанов с большими отчётливыми надписями: «Украинцам вход воспрещён», «только для немцев». У оперного театра стояла афиша на немецком языке. На здании Академии наук — флаг со свастикой: теперь здесь главное управление полиции»[823]. В минских трамваях мест для коренного населения не было вообще: в них могли ездить только немцы[824].

Вслед за солдатами вермахта чувствовать себя «высшей расой» начали и фольксдойче — советские этнические немцы, которые оказались на оккупированной территории. «У них были серьёзные права, и они жили значительно лучше нас, потому что им и земли выделили, и лошадей. И хотя они при советской власти не бедствовали и передовыми были, но вот всё равно обрадовались немцам… И очень быстро стали нас считать за людей второго сорта, хотя ещё вчера мы вместе жили… Так они их быстро настропалили, что вы — “арийцы”… Они носили повязки со свастикой, ходили строем и распевали:

Дойчен — гут!

Юде капут!

Русским тоже,

А румынам позже»[825].

Фольксдойче получали работу и повышенные пайки по сравнению с русским, украинским и белорусским населением, не говоря уже о евреях. Писатель Анатолий Кузнецов оставил такое воспоминание: «Однажды после столовой мы зашли к Ляле. И вдруг я увидел на столе буханку настоящего свежего хлеба, банку с повидлом, кульки.

Я буквально остолбенел.

– Нам выдают, – сказала Ляля.

– Где?

Я готов уже был бежать и кричать: “Бабка, что же ты не знаешь, уже выдают, а мы не получаем, скорее беги!”

Ляля показала мне извещение. В нём говорилось, что фольксдойче должны в такие-то числа месяца являться в такой-то магазин, иметь при себе кульки, мешочки и банки.

— Что значит фольксдойче?

— Это значит — полунемцы, почти немцы.

— Вы разве немцы?

— Нет, мы финны. А финны — арийская нация, фольксдойче. И тётя сказала, что я пойду учиться в школу для фольксдойчей, буду переводчицей, как она.

— Вот как вы устроились, — пробормотал я, ещё не совсем постигая эту сложность: была Ляля, подружка, почти сестричка, всё пополам, и вдруг она — арийская нация, а я — низший….»[826]

Если человек мог доказать свою принадлежность к «германской расе» и при этом выказывал лояльность к нацистам, он освобождался из заточения, получал работу и мог стать гражданином рейха. Военнопленный Георгий Сатиров (основатель дома-музея А.С. Пушкина в Гурзуфе) описал в мемуарах курьёзный эпизод, когда в фольксдойчи был произведён блондин из Ярославля Николай Мацукин, отделавший квартиры сначала коменданта тюрьмы, а затем и его шефа из гестапо. «В один из вечеров начальник гестапо спросил полюбившегося ему Мацукина: “Кто ты по национальности?” “Как кто? Конечно, русский”. — “Врёшь! Я не верю, что ты — чистокровный русский. Посмотри на себя в зеркало, разве русские такие бывают?” — “А я чем плох?” — “Ты не плох, ты слишком даже хорош для русского. Твой внешний вид выдаёт в тебе нордическую расу. Я не сомневаюсь, что ты фольксдойч”. Мацукин в конце концов согласился. Начальник тюрьмы освободил маляра-ярославца из тюрьмы, произвёл его в фольксдойчи, выхлопотал соответствующие документы и устроил на квартиру. Сейчас Мацукин благоденствует»[827].

Хотя по оккупированным городам висели агитационные плакаты с лозунгом «Гитлер — освободитель», немцы нередко в глаза заявляли местным жителям, что им уготована роль прислуги для германского господина. Так, украинца Алексея Брыся, поначалу вполне лояльного к немцам, грубо осадил немецкий управляющий города Горохова Эрнст Эрих Хертер. «Брысь как-то сказал, что мечтает однажды вернуться в мединститут и выучиться на врача. На что управляющий ответил ему в духе Коха: “Нам не нужны украинские врачи или инженеры, вы нужны нам только коров пасти”»[828]. Вероятно, нечто подобное имел в виду и Гельмут Клаусманн из 111-й пехотной дивизии вермахта, когда писал, что «отношение к местному населению было правильно назвать “колониальным”. Мы на них смотрели в 41-м как на будущую рабочую силу на территориях, которые станут нашими колониями»[829].

Насколько распространено было высокомерное отношение к оказавшимся под оккупацией советским гражданам, можно судить, например, по меморандуму Альфреда Розенберга о несдержанности нацистских руководителей в высказываниях относительно восточных народов. Эта записка, адресованная фюреру, появилась после провала плана «Барбаросса», 16 марта 1942 года. Когда стало ясно, что война затягивается и ситуация диктует необходимость прибегнуть к вербовке рабочей силы на оккупированной территории, министр потребовал сдержанности в публичных оценках местного населения. Розенберг писал:

«…Некоторые лица… почему-то пришли к выводу, что нужно высказывать эти идеи, где только возможно, причём в самых грубых выражениях: “колониальный народ, которым нужно управлять плетью, как неграми”, “славянский народ, который нужно поддерживать как можно более тупым”, “создавать церкви и секты, чтобы натравить их друг на друга” и т.д. Несмотря на одобренную фюрером инструкцию рейхскомиссару Украины, подобные речи широко распространены, и все, кто посещает Украину, затем сообщают о последствиях: что как раз это демонстративное презрительное отношение часто оказывает гораздо более негативное влияние на желание [местного населения] работать, чем все прочие действия»[830].

Это был выпад в адрес своенравного подчинённого министра восточных территорий — рейхскомиссара Украины Эрика Коха, который превратил советскую республику в свою маленькую сатрапию, а также, возможно, и в адрес подчинённых Гиммлера. При этом Розенберг отнюдь не заступался за местных жителей — он лишь призывал открыто не показывать своё отношение к ним. Зная об особо уважительном отношении Гитлера к английской колониальной политике, «самоуверенный прибалт» сослался на её пример:

«Англия эксплуатировала Индию и разделила её между властными группами, но она никогда не кричала о том, что она эксплуатирует и разделяет. Наоборот, столетиями подчеркивала, какие благословенные плоды прогресса она принесла в эти края… Политические руководители на Востоке должны оставаться молчаливыми там, где немецкая политика диктует необходимую жесткость. Они должны молчать о своём, возможно, пренебрежительном мнении о подчинённых народах»[831].

Однако этот меморандум остался без внимания и ничего не поменял. Об этом можно судить, например, по тому факту, что в докладе разведотдела 61-й пехотной дивизии группы армий «Север» от 11 июля 1943 года в качестве причин враждебности местного населения значатся «неуважение к их душевным особенностям», «господское поведение с кнутом» и «наша болтовня о колониальном народе»[832].

В том же 1943 году среди солдат группы армий «Юг» по приказу командования стала распространяться любопытная памятка «Десять заповедей немецкого солдата». Её текст, призывающий уважать достоинство русских, гуляет по блогосфере, будоража неокрепшие умы.

Давайте внимательно прочитаем эти заповеди.

1. Всегда сохраняйте свой авторитет среди местного населения.

2. Будьте справедливы.

3. Поощряйте русского, если он работает хорошо.

4. Не бейте русских.

5. Избегайте любых высказываний в адрес русских, которые дают понять, что немцы по отношению к ним являются высшей расой.

6. Уважайте русских женщин и девушек точно так же, как вы уважаете немецких.

7. Откажитесь от самовольных конфискаций и незаконных реквизиций продовольствия и имущества.

8. При разговоре с русскими всегда проводите разницу между русскими и большевиками.

9. Будь сдержанным при разговоре с русскими о религии.

10. В обращении с русскими проявляйте спокойствие и чувство собственного достоинства: этим вы добьётесь большего, чем окриками и руганью[833].

Этот документ весьма красноречив, поскольку отражает не только внешне гуманные стремления гитлеровцев, но и те явления, от которых они, попав в чрезвычайные условия, хотят избавиться. И если среди них есть запрет на оскорбления по расово-национальному признаку (пункт пятый), стало быть, такие оскорбления были реально распространены. То же самое касается призывов не избивать русских и уважать женщин. Вряд ли в 1943 году стоило накладывать табу на такие поступки, если они пресекались ранее. Это принципиальный момент, который нельзя игнорировать.

Чтобы избежать идеологических спекуляций, связанных с этой памяткой, остановимся подробней на историческом контексте, в котором она появилась. Марк Солонин приводит её текст в своей книге «Мозгоимение» как доказательство симпатий или во всяком случае лояльности немецкой армии к коренному населению: «Документ интересен тем, что показывает эволюцию взглядов командования вермахта на способы взаимодействия с населением оккупированных районов СССР»[834].

Очень жаль, что Солонин умалчивает о причинах означенной эволюции. А ведь командующие немецкой армией стали требовать у подчинённых уважения к народам Советского Союза вовсе не из-за того, что внезапно открыли гуманизм в себе или глубокую духовность в оккупированных народах. 1943-й — это год, приход которого немцы почти не праздновали. Мыслями они находились в Сталинграде, где была окружена, а в начале февраля и уничтожена 6-я армия «героя Харькова» Фридриха Паулюса. Никогда прежде за всю историю Германии не было случая гибели такого количества войск. Только убитыми вермахт потерял 108 000 человек. В стране был объявлен трёхдневный траур, закрылись увеселительные заведения, по радио транслировали только печальную музыку. Уныние и страх охватили немцев. Ветераны Восточного фронта впервые заговорили о том, что «если с нас потребуют плату хотя бы за одну четверть того, что мы натворили в России и Польше, нам придётся страдать всю жизнь, и страдать мы будем заслуженно»[835]. В Берлине зазвучала мрачная острота: «Наслаждайся войной! Мир будет гораздо хуже!»[836]

С другой стороны, стан борцов с рейхом охватило воодушевление. Будущий американский астронавт Дональд Слейтон, который в то время был военным пилотом и готовился к отправке на итальянский театр военных действий, вспоминал: «Когда гитлеровцы капитулировали, ликованию нашему не было предела. Все понимали, что это поворот в войне, это начало конца фашизма»[837]. Французский писатель Морис Дрюон, боец Сопротивления и соавтор его гимна, рассказывал: «Как многие французы, я каждый день следил по карте за военными действиями в России, отмечал флажками освобождённые города: Орёл, Курск, Сталинград! Это была огромная радость для нас»[838]. Другой выдающийся французский писатель Жан-Ришар Блок, находившийся в эмиграции в Москве, ободрял по радио соотечественников: «Cлушайте, парижане! Первые три дивизии, которые вторглись в Париж в июне 1940 года, три дивизии, которые по приглашению французского генерала Денца осквернили нашу столицу, этих трёх дивизий — сотой, сто тринадцатой и двести девяносто пятой — не существует больше! Они уничтожены под Сталинградом: русские отомстили за Париж. Русские мстят за Францию»[839].

В феврале 1943 года Гитлер и его окружение отчётливо почувствовали, что «раса господ» может проиграть. Это страшное осознание заставило лидеров рейха многое пересмотреть в своей политике. Фюрер и Геббельс выдвинули лозунг «тотальной войны»[840]. В Германии был введён жесточайший контроль за рабочим временем, снята бронь с нескольких категорий граждан, заморожено всё невоенное строительство. Были запрещены спортивные соревнования, закрыты глянцевые журналы и модные магазины, в меню ресторанов остались только блюда полевой кухни, что символизировало единство немецкой армии и народа. Министр пропаганды собирался даже запретить женщинам завивать волосы, но до этого дело не дошло. Изменилась и национальная политика на оккупированных территориях. Теперь, когда инициатива ускользала из рук вермахта, цена лояльности гражданского населения СССР, о которой раньше думали мало, существенно возросла. Только в это время мы фиксируем ряд половинчатых мер, призванных привить войскам на Востоке более-менее уважительное отношение к аборигенам. Одной из них стало издание новых правил пропаганды от 20 февраля 1943 года, которые призывали разделять большевиков и русский народ. Другой — появление пресловутых «заповедей немецкого солдата».

Второй принципиальный момент в том, что Марк Солонин умалчивает, чем закончилось это тактическое начинание оккупационных войск. А оно, бесспорно, провалилось. Во-первых, к 1943 году немцы на оккупированной территории составили себе такую репутацию, что даже часть населения, которая была настроена антисоветски или приспособленчески, в основной массе от них отвернулась. Во-вторых, памятки и политические брошюры не могли конкурировать с жёсткими приказами верховного командования, нацеленными на устрашение гражданских лиц в борьбе с партизанами (например, с «Приказом о бандах» от 16 декабря 1942 года). Английский бригадный генерал Чарльз Диксон и доктор Отто Гейльбрунн, последовательные противники коммунизма, писали о «заповедях» в своей капитальной монографии: «Эти инструкции были изданы слишком поздно, чтобы смягчить последствия гитлеровской политики террора». Во всяком случае, какой смысл было вермахту «быть справедливым» по отношению к русским, когда руководители СД доносили, что «в соответствии с указаниями фюрера они выполняют свои задачи со всей безжалостностью, особенно в тех районах, где действуют партизаны и где рекомендуется поступать чрезмерно строго»[841]. Остановить маховик колониального насилия было уже невозможно.

То, что расистское мировоззрение было важной предпосылкой истребительных акций со стороны СС, очевидно. Но каково было влияние подобных установок на вермахт? В целом, армия согласилась с тем, что она ведёт колониальную войну за землю с населением менее ценным, чем немецкое, и также была готова осуществлять уничтожение. Историки Зенке Найцель и Гарольд Вельцер, которые анализировали данные британской прослушки немецких военнопленных, отмечают, что части биологической картины мира национал-социализма встречались в вермахте повсеместно. Примерами цитат такого рода могут служить фразы «Я не могу рассматривать русских как людей» или «Поляки, русские — что за сраное говно?»[842]. Характерно замечание одного немца, пронизанное сожалением о войне с британцами:

«Одно ясно: совершенно всё равно, кто будет разбит — немцы ли, англичане ли. Европа погибнет, потому что обе эти расы — носители культуры и цивилизации. Печально, что такие выдающиеся расы должны бороться друг с другом, а не вместе воевать против славянства»[843].

В начале декабря 1940 года Франц Гальдер, конспектируя тезисы совещания у фюрера, сделал в своём дневнике красноречивую запись: «Русский человек — неполноценен»[844]. Скорее всего, эта фраза принадлежала Гитлеру, но примечательно, что Гальдер привёл её без всяких сомнений и вообще без комментариев. Судя по всему, в этом вопросе глава рейха и сухой военный профессионал, который в конце войны примкнёт к заговору Штауффенберга и окажется за это в Дахау, были единодушны.

Подобный взгляд на русских был распространён в верхушке вермахта. Секретарь Гитлера Генри Пикер 19 мая 1942 года оставил любопытную запись о встрече фюрера с начальником штаба ОКВ: «Шеф завёл разговор о том, что одна из дивизий Советов особенно храбро сражалась на Керченском полуострове, дралась насмерть. Очевидно, это была так называемая дивизия идейных бойцов. Можно лишь порадоваться тому, что таких дивизий не слишком много, а это означает: Сталину не удалось привить коммунистическое мировоззрение всей Красной Армии. Маршал Кейтель заявил, что большинство русских и сейчас для этого слишком тупы»[845].

Кейтель был знаменит умением соглашаться с обожаемым фюрером, за что в армии его презрительно называли «Лакейтель». Но вот мнение другого генерала, весьма прохладно относившегося к Гитлеру, Гюнтера Блюментрита — в 1941 году этот военный консерватор, в полном согласии с начальником штаба ОКВ, заявил: «История войн России показывает, что русский солдат чувствует и думает, как полуобразованный азиат»[846].

В столь презрительных оценках не отставал и личный состав, тем более что с ним проводилась соответствующая работа. Руди Машке, рядовой 6-го пехотного полка 30-й пехотной дивизии, вспоминал: «Мой капитан Финзельберг за два дня до ввода нашей роты в бой прочитал доклад о Красной Армии…. Потом он заявил, что пленных приказано не брать, поскольку они являются лишними ртами и вообще представителями расы, искоренение которой служит делу прогресса»[847].

Русский эмигрант Ростислав Завадский, попавший в валлонский легион, удручённо записал в дневнике: «Не подать ли прошение по начальству о переводе куда угодно, но подальше отсюда? Становится тяжело, нам здесь не место. Мы не ко двору. Нетактичные намёки и разговоры одних, видимая нелюбовь других. Мы, русские — гунны, дикари, народ, который вообще надо уничтожить и проч.»[848].

Танкист 7-й танковой дивизии Карл Фукс писал жене с Восточного фронта в самом начале войны: «Тут не увидишь мало-мальски привлекательного, умного лица. Сплошная дичь, забитость, ни дать ни взять — дебилы. И вот эта мразь под предводительством жидов и уголовников намеревалась подмять под себя Европу и весь остальной мир. Слава богу, наш фюрер Адольф Гитлер не допустил этого»[849].

Ему вторил унтер-офицер 9-й танковой дивизии группы армий «Юг» Вильгельм Прюллер: «Те, с кем мы здесь сражаемся, — не люди, а животные»[850].

Унтер-офицер 3-й танковой дивизии Мартин Хирш был отчитан офицером из другой части за то, что под Брестом решил оказать первую помощь раненому русскому солдату. «Что это тебе в голову взбрело?» «Я ответил ему, что должен был перевязать его. Тот взъярился на меня и выкрикнул, что незачем спасать этих “недочеловеков”»[851].

Военврач Отто Рюле во время привала вдруг услышал выстрелы, это фельдфебель Моль застрелил русского «хиви», военнопленного, занятого на тыловых работах в вермахте. Это была месть фельдфебеля за ранение, полученное в бою с Красной армией. Дивизионный доктор посоветовал не писать докладную командованию, так как… «Моль всегда был исполнительным солдатом». «На этом дело и закончилось, — вспоминал Рюле. — Вскоре мы вообще забыли об этом случае. В конце концов, ведь речь шла о жизни какого-то русского! Яд расовой теории проник и в наши души, заглушив понятия о гуманизме….»[852]

Итак, нацистская пропаганда отлично постаралась, чтобы покорители восточных земель глядели на коренное население как на людей второго сорта, рабов и ничтожеств. Полагать, что эта прочистка мозгов никак не повлияла на многочисленные преступления, совершённые нацистами в СССР, крайне наивно. Совершенно справедливо заметил известный английский историк Алан Кларк: «Не требуется дара психиатрического анализа, чтобы увидеть, что подобное отношение было задумано для того, чтобы дать полную волю эксплуатации и жестокому обращению с “недочеловеками”»[853]. Но расистско-господская пропаганда, как, собственно, и всё военное планирование немцев, превосходно работала лишь в формате блицкрига. В условиях затянувшейся войны ей уже не удавалось держать массовое сознание под тотальным контролем.

Сначала прозрение наступало у единиц. Рядовой Роланд Кимиг вспоминал: «Всех нас уверяли, что русские — неполноценные, большевики, недочеловеки и что с ними необходимо бороться. Но, увидев уже первых военнопленных, мы поняли, что никакие это не недочеловеки. Отправив их в тыл и используя в качестве подручных, мы убедились, что это совершенно нормальные люди»[854].

Сомнения в начале войны охватили и полковника Луитпольда Штейдле, о чём он вспоминал потом в мемуарах. «После отражения одной из атак противника я оказался ночью в полуразрушенной деревенской школе. Из груды валявшихся книг я наугад вытащил одну. Здесь раньше была библиотека, которую варварски уничтожили. Это были стихотворения Гейне на немецком языке»[855]. Находка смутила офицера — слишком уж она не вязалась с образами дикарей, навязанными пропагандой[856].

В такой же шок врачей вермахта повергла встреча с пятиклассницей Зоей Васильевой, которая хорошо успевала по всем предметам и много знала: «Когда они узнали, что я училась ещё и в балетной школе, не поверили. Тут же, в кузове, показала им своего “цыплёнка”. А учила ли я иностранный язык? В пятом классе мы уже начали учить французский язык, всё это ещё свежо в памяти. Немка что-то спросила у меня по-французски, я ей ответила. Они были поражены, что подобрали в деревне девочку, которая закончила пять классов, училась в балетной школе и даже её учили французскому языку. Надо было видеть их лица! Я не могу сейчас даже вспомнить то своё состояние. Осталось чувство оскорбления. От их глаз, от их слов… От их недоверия и удивления… А это были, как я поняла, медики, образованные люди. Им внушили, что мы дикари… Недочеловеки…»[857]

Разрушению репутации дикарей способствовал сам ход боевых действий. Офицеры и солдаты Красной армии демонстрировали именно то, чего фюрер настойчиво требовал от своих собственных солдат, — фанатичную стойкость и презрение к смерти. Узнав о том, что после поражения в Сталинграде фельдмаршал Паулюс отказался застрелиться и сдался в плен большевикам, Гитлер пришёл в неописуемую ярость. Этот образец «презренного малодушия» не вязался с немецкими представлениями о нордической чести. Зато с ними вязались многочисленные акты самопожертвования со стороны бойцов противника. Сначала их пытались объяснить угрозами комиссаров, потом тупостью русской массы. Но в реальной боевой обстановке всё воспринималось совершенно иначе. Так, историки Найцель и Вельцер, изучавшие диалоги немецких военнопленных, зафиксировали очень уважительное отношение германцев к бойцам Красной армии во второй половине войны: «Это люди неслыханной твёрдости сердца и тел, они дерутся до последнего, эти русские, настолько фантастически, что в это не поверит ни один человек. Это просто страшно — как сражаются русские!»[858] Практически то же отметил в мемуарах Генрих Метельман, канонир 222-й танковой дивизии вермахта: «Русские зарекомендовали себя умелыми, выносливыми и бесстрашными солдатами, разбивая в пух и прах наши былые предрассудки о расовом превосходстве»[859].

Особенное брожение умов среди немцев началось, когда в Германию стали поступать эшелоны с остарбайтерами. Об этом буквально вопиют внутренние секретные доклады СД, которые зафиксировали недоумение германских обывателей при столкновении с реальными русскими в 1942–1943 годах.

Об ожиданиях немецкого гражданского населения в них говорится так:

«Подавляющее большинство немецкого народа… представляло себе советских людей как обречённую, полуголодную отупевшую массу»[860].

В другом документе отмечается, что «восточных людей в целом рассматривали как неполноценных в расовом отношении»[861].

Однако все стереотипы в той или иной степени были опровергнуты. Шокирующими оказались результаты медицинских осмотров: выяснилось, что большая часть незамужних русских девушек сохраняют целомудрие, что совершенно не вязалось с геббельсовским тезисом о развращённом «советском рае». Наблюдая за «восточниками», немец не увидел и намёка на отмирание традиционной семьи; наоборот, остарбайтеры были крепко привязаны к своим родным и очень переживали, если с ними приходилось расставаться. Кроме того, многие работники с Востока были религиозны и носили нательные крестики — это опять же расходилось с пропагандой, которая выставляла всех советских людей воинственными безбожниками. Наконец, преувеличенным показался и тезис о довлеющем терроре ГПУ: немцы сталкивались с целыми группами остарбайтеров, из которых никто никогда не подвергался аресту. СД сообщало, что «часть населения проявляет по этому поводу [к пропаганде] скептицизм»[862].

Самой слабой частью пропагандистского концепта рейха были тезисы о низком интеллекте и бескультурье русских. Разные отношения к проекту большевиков не могут отменить того факта, что всеобщее массовое образование и просвещение в 1930-х годах действительно стали реальностью советской жизни. До начала войны в стране была почти ликвидирована безграмотность, хотя ещё в 1920 году перепись населения зафиксировала, что около 60 % жителей только советской России не умели читать[863]. Накануне гитлеровского вторжения число студентов в СССР составляло 812 тысяч человек (в 8 раз больше, чем в 1913 году)[864], число учащихся средних специальных учебных заведений — 975 тысяч человек (в 175 раз больше, чем в 1913 году)[865]. Для распространения научных знаний повсеместно создавались Дома пионеров и кружки при школах, вузах, заводах и фабриках. На всех предприятиях были сформированы общедоступные библиотеки. Началось массовое издание научно-популярных журналов.

Культурно-просветительский прорыв Советского Союза не оспаривается и в современной западной историографии. Американская исследовательница Шейла Фицпатрик акцентирует внимание читателей на том, что «даже в свободное время, после работы и учёбы, советские граждане были заняты самосовершенствованием. Каждый, кто бывал в СССР в 1930-е гг., отмечал среди его населения страстную любовь к чтению и тягу к знаниям. Пушкинский юбилей в 1937 г. стал национальным праздником, в свет выходили объёмистые издания русской литературной классики XIX века. Популярный еженедельник “Огонёк” в 1936 г. вёл постоянную рубрику “Культурный ли вы человек?”, дававшую читателям возможность проверить свои знания. Культурный советский человек должен был знать названия пяти пьес Шекспира, пяти марок советских автомобилей, четырёх рек в Африке, трёх типов военных самолётов, двух поэм Генриха Гейне, двух советских ледоколов, имена семерых стахановцев и двух представителей утопической социальной мысли»[866].

Философ мирового значения Александр Зиновьев по этому поводу заметил: «Тяга миллионов людей к этому [к просвещению] была настолько сильной, что её не могла бы остановить никакая сила в мире»[867].

Вопреки мифам удовлетворить эту тягу активно помогала старая интеллигенция. Царская империя накопила большие интеллектуальные силы, которые не рассеялись после революции. И хотя часть их покинула родину, другая часть осталась и включилась в созидательные проекты советской власти, подчас очень страстно. Показательно, что Россия имела «философский пароход», но не имела парохода академического. Из сорока пяти российских академиков, избранных к Октябрю 1917 года, в Отечестве осталось тридцать восемь. Все они продолжили интенсивную научную и преподавательскую работу, но для существенно расширившейся социальной базы. Это, например, глава Академии наук знаменитый геолог А.П. Карпинский, нобелевский лауреат И.П. Павлов, создатель геохимии В.И. Вернадский, соратник адмирала Макарова судостроитель А.Н. Крылов, маститый математик В.А. Стеклов. Большую просветительскую работу выполняли один из основателей минералогии А.И. Ферсман, знаменитый поэт Серебряного века В.П. Брюсов, создавший в 1921 году Высший литературно-художественный институт, всемирно известный режиссёр К.С. Станиславский, легендарный селекционер И.В. Мичурин, пионер космонавтики К.Э. Циолковский, автор теории расширяющейся вселенной физик А.А. Фридман, изобретатель телевидения Б.Л. Розинг и многие другие. В Ленинградском доме пионеров, который открылся в 1937 году, бесплатные занятия с детьми лично вели востоковед академик В.В. Струве, зоолог и географ академик Л.С. Берг, чемпион страны по шахматам М.М. Ботвинник.

За короткие сроки в СССР был создан культ книги, который проглядывает в самых незначительных на первый взгляд деталях. Красноречива в этом смысле история советского лётчика-истребителя Андрея Ровнина. В конце 1937 года его в составе авиационной спецгруппы направили в Китай — помогать восточному соседу в борьбе против японцев. По легенде, Ровнин и его товарищи были гражданскими антисоветски настроенными пилотами, приехавшими в Поднебесную подороже продать своё мастерство. На инструктаже в Генштабе их попросили придумать себе псевдонимы. Как же назвали себя офицеры, отправлявшиеся на опасное задание в чужую страну? «Я взял девичью фамилию матери, рассказывает Ровнин, — а остальные назвались кто Онегиным, кто Ленским, кто Пушкиным, кто Гоголем — каких классиков читали, те фамилии себе и брали»[868]. А вот не менее показательный факт. Герои-челюскинцы, высаживаясь с погибающего судна на льдину в Арктике, забрали с собой в числе самого необходимого и четыре книги: томик Пушкина, эпическую «Песнь о Гайавате» видного американского поэта Генри Лонгфелло и два романа будущих нобелевских лауреатов — «Пан» Кнута Гамсона и «Тихий Дон» Михаила Шолохова[869].

К мировой литературе советские люди приобщались и через кинематограф. В 1930-е и начале 1940-х были сняты не только пропагандистские картины, среди которых, к слову, были свои жемчужины вроде «Броненосца Потёмкина» и «Чапаева». Михаил Ромм экранизировал «Пышку» Ги де Мопассана, Константин Эггерт — бальзаковского «Гобсека», Григорий Рошаль — «Семью Оппергейм»[870] Лиона Фейхтвангера. Александр Ивановский поставил пушкинского «Дубровского», Сергей Герасимов — лермонтовский «Маскарад», Исидор Анненский — чеховских «Человека в футляре» и «Медведя», а Ян Фрид — чеховскую «Хирургию». Не забыт был и Гоголь: одна за другой вышли картины «Шинель», «Женитьба» и уже в грозовом 1941-м — «Как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем».

Очень важным фактором было то, что Советский Союз создал социальную моду на технологический прогресс. Подростки 1930-х буквально бредили авиацией, научным освоением полярного Севера, конструированием всевозможных аппаратов в диапазоне от радио до космических ракет. Приобщиться к знаниям по этим вопросам можно было по всей стране, не исключая провинцию. К примеру, современная исследовательница В.Д. Петрова сообщает, что в 1930-е годы в Якутске «шла пропаганда перехода от пассивного радиослушателя к активному радиолюбителю. Необходимо было, чтобы каждый, имея основные детали, мог сам сделать у себя радиоустановку, сделать усилитель, собрать лишнюю лампу накала и антенну, уметь ловить те волны и передачу тех станций, которых он пожелает»[871]. На Горьковском автозаводе работало несколько кружков, самый посещаемый был посвящён популяризации науки. «В лекционном зале проходили вечера занимательной физики, химии, биологии, математики, астрономии…. На крыше клуба был установлен телескоп, в который кружковцы наблюдали в тёплые летние ночи движения небесных светил»[872].

Поэтому нет ничего удивительного, что СД отмечало: немцы всё больше и больше сомневаются в правдивости подчинённых доктора Геббельса.

«В германской пропаганде советский человек выступал как тупое эксплуатируемое существо, как так называемый “рабочий робот”. Немецкий сотрудник на основе выполняемой остарбайтерами работы и их мастерства ежедневно часто убеждался в прямо противоположном. В многочисленных докладах сообщается, что направленные на военные предприятия остарбайтеры своей технической осведомлённостью прямо озадачивали немецких рабочих (Бремен, Райхенберг, Штеттин, Франкфурт-на-Одере, Берлин, Галле, Дортмунд, Киль и Бейреут). Один рабочий из Бейреута связи с этим сказал: “Наша пропаганда всегда преподносит русских как тупых и глупых. Но я здесь установил противоположное. Во время работы русские думают и совсем не выглядят такими глупыми. Для меня лучше иметь на работе 2 русских, чем 5 итальянцев”….

Во многих докладах отмечается, что рабочий из бывших советских областей обнаруживает особую осведомлённость во всех технических устройствах. Так, немец на собственном опыте не раз убеждался, что остарбайтер, обходящийся при выполнении работы самыми примитивными средствами, может устранить поломки любого рода в моторах и т.д. Различные примеры подобного рода приводятся в докладе, поступившем из Франкфурта-на-Одере: “В одном имении советский военнопленный разобрался в двигателе, с которым немецкие специалисты не знали что делать: в короткое время он запустил его в действие и обнаружил затем в коробке передач тягача повреждение, которое не было ещё замечено немцами, обслуживающими тягач”.

В Ландсберге-на-Варте немецкие бригадиры проинструктировали советских военнопленных, большинство которых происходило из сельской местности, о порядке действий при разгрузке деталей машин. Но этот инструктаж был воспринят русскими покачиванием головы, и они ему не последовали. Разгрузку они провели значительно быстрее и технически практичнее, так что их сообразительность очень изумила немецких сотрудников.

Директор одной силезской льнопрядильни (г. Глагау) по поводу использования остарбайтеров заявил следующее: “Направленные сюда остарбайтеры сразу же демонстрируют техническую осведомлённость и не нуждаются в более длительном обучении, чем немцы”.

Остарбайтеры умеют ещё из “всякой дряни” изготовить что-либо стоящее, например из старых обручей сделать ложки, ножи и т.д. Из одной мастерской по изготовлению рогожи сообщают, что плетельные машины, давно нуждающиеся в ремонте, с помощью примитивных средств были приведены остарбайтерами снова в действие. И это было сделано так хорошо, как будто этим занимался специалист»[873].

Не менее чем технические навыки русских, удивляло немцев их гуманитарное развитие. Донесение СД из Франкфурта-на-Одере cообщало, что многие русские изъясняются по-немецки, так как этот язык изучается даже в неполных сельских школах. В сообщении из Бреслау говорилось про студентку из Ленинграда, которая «изучала русскую и немецкую литературу, она может играть на пианино и владеет многими языками, в том числе бегло говорит по-немецки»[874].

Военнопленный Михаил Лукинов рассказывал, как один немец решил унизить его, и задал вопрос о том, что такое Пунические войны, с уверенностью, что русский об этом не знает.

«Я решил не доставлять ему такого удовольствия и сказал, что это были войны Рима с Карфагеном в третьем веке до нашей эры, что было три войны за господство в Средиземном море, и что Карфаген был побеждён. Унтер был поражён и разочарован… Махнув рукой, он ушёл в караульное помещение, забыв затворить за собой дверь. Я слышал, как он сказал с досадой подвернувшемуся солдату: “Оказывается, эти пройдохи русские тоже знают о Пунических войнах”»[875].

Научный сотрудник Эрмитажа Николай Никулин в «Воспоминаних» рассказал историю известного лингвиста Игоря Дьяконова[876], который в годы войны служил переводчиком в Заполярье. Во время допроса пленного майора вермахта, филолога по образованию, Дьяконов начал декламировать стихи на готском языке, чем попросту шокировал немца. Тот «обнял Дьяконова, несколько минут приходил в себя, переживая крушение своих представлений о русских, о мире, а потом заговорил, заговорил и заговорил…»[877]

Датой окончательного поражения антирусского пропагандистского дискурса следует считать 16 марта 1945 года, когда его в своеобразной манере признал сам Йозеф Геббельс. В этот день он записал в дневнике:

«Генштаб предоставляет мне книгу с биографическими данными и портретами советских генералов и маршалов. Из этой книги нетрудно почерпнуть различные сведения о том, какие ошибки мы совершили в прошедшие годы. Эти маршалы и генералы в среднем исключительно молоды, почти никто из них не старше 50 лет. Они являются…. чрезвычайно энергичными людьми, а на их лицах можно прочитать, что они имеют хорошую народную закваску…. я вынужден сделать неприятный вывод о том, что руководители Советского Союза являются выходцами из более хороших народных слоёв, чем наши собственные…. Я сообщаю фюреру о предоставленной мне для просмотра книге Генштаба о советских маршалах и генералах, добавляя, что у меня сложилось впечатление, будто мы вообще не в состоянии конкурировать с такими руководителями. Фюрер полностью разделяет моё мнение. Наш генералитет слишком стар, изжил себя…. что говорит о колоссальном превосходстве советского генералитета»[878].

Услышать из уст нациста сравнение русских и германских руководителей в пользу первых и даже само предположение об их конкуренции в 1941 или 1942 году было немыслимым. Но ход войны неумолимо вносил свои коррективы.

Подведём итоги. Очевидно, образ русских в нацистской пропаганде был совершенно уничижительным: их рисовали природными рабами. Это были тупые рабочие роботы, чуждые понятий о культуре, бездумно исполняющие прихоти алчных господ-евреев. Для демонизации врага сотрудники Геббельса педалировали ещё один типаж Востока — дикого азиата-кочевника, который жаждет ворваться в Европу для её варварского уничтожения. Семантика этого образа вбирала в себя не только народы Азии, входившие в состав СССР, но и сами славянские народы, которые в соответствии с давней европейской традицией воспринимались как монголы по крови или, по выражению Розенберга, потомки монголов. Большевизм увязывался не только с еврейством, но и с азиатчиной, а этот ярлык Европа исторически вешала на Россию со времён Ливонской войны XVI века.

В общении с местным населением для солдат вермахта была характерна колониально-господская риторика — и до поражения под Сталинградом это мало волновало нацистских руководителей в Берлине. Только крах армии Паулюса сподвиг их на попытку из тактических соображений провести чёткое различие между русскими и большевиками в своей оккупационной политике. Однако все их усилия оказались тщетны: армия была уже развращена, а коренные жители озлоблены по отношению к ней.

Кризис восприятия русских наступил и в самом рейхе. Прибывшие в Германию остарбайтеры зачастую оказывались не менее культурны, технически образованны и сообразительны, чем сами немцы. Всё это подорвало веру немецкого населения в пропаганду и, как следствие, в сам гитлеровский режим. Медийный блицкриг рейха не состоялся, а в затяжной информационной войне Йозеф Геббельс оказался совсем не так эффективен, как о нём принято думать, и в результате потерпел поражение.

Повседневный геноцид, избыточное насилие: прямые акции уничтожения на оккупированной территории

Изучение колониальных геноцидов показывает: помимо отторжения коренных народов от жизненно важных ресурсов, захватчик Lebensraum, как правило, использует ещё два важных инструмента. Во-первых, обыденные убийства аборигенов, за которые оккупационная власть не преследует и таким образом делает их нормой, — это явление мы называем повседневным геноцидом. Во-вторых, избыточное насилие, когда некий проступок туземца влечёт за собой несоразмерное возмездие колонизатора, приводящее к смерти большого числа местных жителей.

Описанные инструменты, наряду с голодом, активно применялись нацистами в ходе войны на Востоке. Фундамент для них заложили так называемые преступные приказы вермахта. Убивать коренных жителей здесь предстояло не каторжникам и золотоискателям, но армии, которая славилась своей дисциплиной и подчинялась системе уже устоявшихся законов и традиций. Её необходимо было развратить. Поэтому фюрер спровоцировал своих солдат серией приказов, которые освобождали личный состав от ответственности.

О преступных приказах написано немало, однако, на наш взгляд, они не могут быть поняты до конца вне привлечения данных психологии. Пролить свет на значение этих директив поможет уникальное исследование американца Стэнли Милгрэма, проведённое в 1963 году в Йельском университете[879]. В эксперименте принимали участие три человека — организатор, подопытный и профессиональный актёр. При этом подопытный не знал истиной цели происходящего и думал, что помогает изучить, как физическая боль влияет на механизмы памяти. Не знал он и того, что его визави — актёр (он принимал партнёра за обычного добровольца).

Перед началом опыта актёру зачитывали список словесных ассоциаций, которые он якобы должен был запомнить. Затем его выводили в другую комнату и сажали в кресло с электродами. Подопытный (в терминологии эксперимента — «учитель») — произносил слово, а «ученик» выбирал правильную ассоциацию из четырёх вариантов. Ответ появлялся перед «учителем» на табло. В случае ошибки (актёр ошибался намеренно по заданию Милгрэма) испытуемый должен был нажимать на кнопки генератора, наказывая «ученика» электрическим разрядом, причём с каждым неверным ответом разряд увеличивался. На самом деле электрический стул был бутафорией, но «учитель» об этом не догадывался. Более того, он вполне осознавал силу каждого удара тока — о ней свидетельствовали надписи рядом с кнопками: «слабый удар», «умеренный удар», «сильный удар», «очень сильный удар», «интенсивный удар», «крайне интенсивный удар», «опасно: труднопереносимый удар» (450 В). Хотя испытуемый не видел актёра, он слышал сильные удары в стену после разряда в 300 В, а затем переставал получать ответы на табло, но Милгрэм деловито просил его продолжать опыт и трактовать 5–10-секундное молчание как неправильный ответ. Психолог никогда не угрожал «учителю», но говорил, что ответственность за ход эксперимента, в том числе за состояние человека в комнате, несёт именно он. В результате 65 % испытуемых (40 человек из 26) не только дошли до «труднопереносимого удара», но и применили его трижды, после чего Милгрэм закончил опыт. Прекратили экзекуцию при первых признаках страдания «ученика» только 5 % участников. Вывод исследователя оказался неутешительным: большая часть людей готова к самому изощрённому насилию, если этого требует от них высший авторитет.

«Если бы в Соединённых Штатах была создана система лагерей смерти по образцу нацистской Германии, подходящий персонал для этих лагерей легко можно было бы набрать в любом американском городке», — написал он[880].

Гитлеру мастерски удалось пробудить тёмные инстинкты человеческой природы в той общности, которая заведомо основана на послушании высшему авторитету и выполнению необсуждаемых приказов, — в армии. Уже 30 марта 1941 года он дал ОКВ указание подготовить специальные приказы, обеспечивающие особый характер войны. Важнейшим из них стоит считать «Распоряжение о воинской подсудности в районе операции “Барбаросса” и особых полномочиях войск», которое вывернуло наизнанку все традиционные правовые нормы. Именно это распоряжение отменило известный юридический принцип неотвратимости наказания. В первых двух пунктах второго параграфа директивы говорилось:

• Возбуждение преследования за действия, совершённые военнослужащими и обслуживающим персоналом по отношению к враждебным гражданским лицам, не является обязательным даже в тех случаях, когда эти действия одновременно составляют воинское преступление или проступок.

• При обсуждении подобных действий необходимо в каждой стадии процесса учитывать, что поражение Германии в 1918 году, последовавший за ним период страданий германского народа, а также борьба против национал-социализма, потребовавшая бесчисленных кровавых жертв, являлись результатом большевистского влияния, чего ни один немец не забыл[881].

Таким образом, немецким солдатам сообщили, что наказание за преступления на Востоке необязательно и существует масса причин, которые оправдают насилие над советским гражданским населением.

Марк Солонин пытается снизить значение этого факта, ссылаясь на третий параграф второго раздела директивы. «Однако даже этот вскоре отменённый, а в ряде соединений никогда и не применявшийся преступный приказ отнюдь не освобождал солдат вермахта от ответственности за самочинные расправы с гражданскими лицами и уж тем более — не призывал к грабежам и изнасилованиям», — пишет он[882].

Однако из текста самого параграфа это совершенно не следует.

«Судья (а им, согласно приказу, был вышестоящий немецкий офицер. — Е.Я.) определяет, достаточно ли в случае привлечения к ответственности военнослужащего дисциплинарного наказания или необходимо судебное вмешательство. Судья занимается разбирательством за действия против местных жителей в военно-судебном порядке только тогда, когда требуется поддержание дисциплины или охраны войск. Речь идёт, например, о тяжёлых проступках, которые основаны на половой распущенности, вытекают из преступных наклонностей или являются признаком того, что войскам угрожает одичание. Подлежат наказанию преступления, из-за которых в ущерб собственным войскам бессмысленно уничтожаются кров, продовольственные запасы или другое трофейное имущество»[883]. Этот абзац, очевидно, оставляет множество лазеек для оправдания насилия, так как совершенно не называет конкретных действий (убийство, грабёж, изнасилование), за которые следует наказание, а отделывается общими формулировками («угроза одичания») и ясно предписывает заниматься судебным разбирательством не во всех, а только в некоторых случаях. Определять, какое преступление является «тяжёлым», а какое — нет и могут ли его оправдать страдания германского народа после 1918 года, должны вышестоящие офицеры, которые часто сами принимали участие в том же самом преступлении или даже возглавляли его. Таким образом, общей сути третий параграф никак не менял. А в конце приказа следовала вполне прозрачная оговорка — «утверждать только такие приговоры, которые соответствуют политическим намерениям руководства»[884].

Отдельно стоит обсудить заявление Солонина, что этот приказ был вскоре отменён[885]. Здесь допущена явная ошибка. В конце июля 1941 года фельдмаршал Кейтель приказал лишь срочно уничтожить копии приказа «о воинской подсудности» в наступающих войсках, но без отмены его действия[886]. Доподлинно сказать, чем была вызвана эта лихорадочная команда, мы не можем, но совпадения по датам намекают на возможную связь с контрударом советских войск под Сольцами 14–18 июля. На этом событии остановился в своих мемуарах «Утерянные победы» немецкий полководец Эрих фон Манштейн, что неудивительно: впервые он «утерял победу» именно там. Войска маршала Ворошилова не только отбросили противника с плацдарма на реке Шелонь, но и захватили инструкцию по «использованию химических снарядов и мин, а также дополнения к ней, разосланные войскам ещё 11 июня 1941 г. и содержащие указания по технике и тактике применения отравляющих веществ». 23 июля эти документы были опубликованы в «Правде» и получили широкий международный резонанс как доказательства планов Германии применить химическое оружие, запрещённое международными конвенциями. Таким образом, именно тогда к обороняющимся войскам впервые попал документ, содержание которого нацисты всячески хотели бы скрыть. Неудивительно, что в Берлине отреагировали нервно. «Главное командование требовало от нас объяснений, “как оказалось возможным”, что совершенно секретный документ попал в руки противника», — писал Манштейн[887]. Весьма вероятно, что именно боязнь попадания преступного приказа «о подсудности» к советским войскам и, как следствие, использования его в пропаганде заставила Кейтеля требовать немедленного уничтожения копий.

Что же касается смысла приказа, то он не только не отменялся, но подтверждался и развивался в целом ряде нормативных актов вермахта, изданных уже в ходе войны, таких как директива Кейтеля «О продолжении операций на Востоке» от 19 июля с дополнением от 23 июля, «О расстреле заложников» от 16 сентября 1941 года, приказ фельдмаршала Рейхенау «О поведении войск на Востоке» от 11 октября 1941 года и «Приказ о бандах» от 12 декабря 1942 года, который немецкий историк Норберт Мюллер вообще назвал «вторым изданием» приказа «о воинской подсудности». Солонин о них даже не упоминает.

Рассмотрим эти приказы внимательнее. Уже 23 июля 1941 года, спустя месяц после начала войны, Гитлер приказал дополнить директиву «О продолжении военных операций на Востоке» пунктом номер шесть, в котором говорилось:

«Имеющиеся для обеспечения безопасности в покорённых восточных областях войска ввиду обширности этого пространства будут достаточны лишь в том случае, если всякого рода сопротивление будет сломлено не путём юридического наказания виновных, а если оккупационные власти будут внушать тот страх, который единственно способен отбить у населения всякую охоту к сопротивлению… Не в употреблении дополнительных охранных частей, а в применении соответствующих драконовских мер командующие должны находить средства для поддержания порядка в своих районах безопасности»[888].

Однако спустя полтора месяца фюрер по-прежнему не был доволен ситуацией с покорением занятых регионов. Поэтому эзопов язык предыдущей директивы значительно конкретизировался. «Следует иметь в виду, что человеческая жизнь в странах, которых это касается, в большинстве случаев не имеет никакой цены и что устрашающего действия можно добиться лишь с помощью исключительно жестоких мер. Искуплением за жизнь каждого немецкого солдата в таких случаях должна служить, в общем и целом, смертная казнь 50–100 коммунистов. Способы этих казней должны ещё увеличивать степень устрашающего воздействия»[889].

Термин «коммунист» в данном контексте не должен никого вводить в заблуждение. Перед массовыми казнями нацисты, разумеется, не требовали у жертв предъявить партбилеты. «Коммунистом» мог считаться любой человек, заподозренный в нелояльности к захватчикам, или просто житель деревни, недалеко от которой действовал партизанский отряд. Слухи о зловещем приказе Кейтеля распространились на оккупированных территориях очень быстро и были услышаны отнюдь не только членами ВКП(б). Так, замначальника Могилевской УНКВД младший лейтенант Крымов уже 30 сентября 1941 года зафиксировал: «Среди населения заявляют, что за одного убитого немца будет расстреляно 100 чел. и сожжена деревня. В одной деревне Борзнянского р-на Черниговской области три женщины зарубили топорами трёх немецких солдат за то, что они забрали у них последних свиней. За убитых немцев вся деревня была сожжена»[890].

Приказ Кейтеля (а по сути — Гитлера) от 16 сентября 1941 года отличителен тем, что в нём откровенно декларируется «малоценность» местного населения — колониальный расизм в чистом виде, когда цена жизни «белого господина» может быть рассчитана в десятках или сотнях жизней туземцев. Он окончательно оформил правовые основания для геноцида на оккупированных территориях. Отныне убийство любого местного жителя можно оправдать его враждебностью, но степень враждебности, которая уже позволяла убивать, была официально сведена к минимуму формулировкой, что на Востоке «жизнь ничего не стоит». Как сказал Гитлер ещё 16 июля 1941-го, отзываясь на советский приказ о развертывании партизанской войны: «Это даёт нам возможность уничтожать каждого, кто косо на нас посмотрит»[891].

Спустя ещё месяц фюрера очень порадовал расистский приказ командующего 6-й армией фельдмаршала фон Рейхенау «О поведении войск на Востоке». Рейхенау в нацистском духе считал Россию Азией и целью войны называл искоренение «азиатского влияния на европейскую культуру»[892]. Методы такого искоренения, однако, были дополнены.

Во-первых, приказ в условиях наступления зимы законодательно обеспечивал план голода. «Пленные русские офицеры рассказывают с язвительной усмешкой, что агенты Советов свободно ходят по улицам и зачастую питаются из походных немецких кухонь. Подобное отношение войск объясняется только полным легкомыслием. Руководству сейчас нужно своевременно разъяснить смысл настоящей борьбы. Снабжение питанием местных жителей и военнопленных является ненужной гуманностью»[893]. Во-вторых, директива разрешила уничтожать любые произведения культуры и искусства, чётко определив: «Никакие исторические или художественные ценности на Востоке не имеют значения»[894]. Гитлеру настолько понравился этот приказ по 6-й армии, что он распространил его действие на все вооружённые силы Германии.

Отдельно следует упомянуть приказ Кейтеля «О комиссарах», который санкционировал убийство политических работников в армии. В первом же пункте начальник генштаба вермахта напоминал своим подчинённым: «Щадить в этой борьбе подобные элементы и обращаться с ними в соответствии с нормами международного права — неправильно». Во втором пункте следовало указание: «…если они будут захвачены в бою или окажут сопротивление, их, как правило, следует немедленно уничтожать»[895]. В крайнем случае их следовало передавать органам СД, которые производили расправу самостоятельно.

После войны генералитет вермахта заявлял о саботаже этого приказа, однако исследования немецких историков опровергли эти слова. Профессор Гейдельбергского университета Кристиан Штрайт установил, что вермахт не только не уклонялся от исполнения приказа «О комиссарах», но даже способствовал расширению базы уничтожения. В середине августа в ОКХ от нижестоящих инстанций поступил запрос: имеет ли приказ в виду только непосредственно комиссаров или политруки (их помощники) тоже подпадают под его действие? Руководство вермахта отвечало, что подпадают, тем самым значительно расширяя категорию лиц, подлежащих уничтожению.

«Этот случай весьма показателен, — отмечает Штрайт. — Так, в приказе о комиссарах политруки вообще не были упомянуты. А теперь соответствующая группа армий, равно как и руководство сухопутных сил сами содействовали тому, чтобы группа политруков, которая была гораздо многочисленнее группы комиссаров, также была включена в акции, направленные на уничтожение…. Если бы войсковые командиры были настолько заинтересованы в невыполнении приказа, как они это утверждали после войны, то они молчали бы в этом случае. Этот случай является примером того, что до радикализации дело дошло благодаря тому, что подчинённые ведомства поставили руководство перед необходимостью выбора, причём постоянно принимались самые радикальные из представленных к решению вариантов»[896].

Замечание историка об одобрении самых радикальных предложений снизу очень важно. Так верхушка рейха и аффилированное с ней верховное командование посылали своим солдатам сигналы, как правильно вести себя на Востоке. Цели своей они добились: оккупированные территории охватила эпидемия повседневного насилия, которая стала ещё одним, помимо голода и избыточного насилия, способом зачистки жизненного пространства.

Так, белорусская мемуаристка М.Б. Деревянко вспоминала, что «оккупанты расправлялись с мирным населением Речицы (её родного города. — Е.Я.) без всякого повода, расстрелы проводились повсюду и постоянно. Рассказывали, как парень ловил рыбу на Днепре. В это время в городском парке, расположенном на возвышенности, находился немецкий солдат, который пытался заигрывать с белорусской девушкой. Увидев рыбака на воде, солдат предложил окружающим оценить его способности как стрелка. Он вскинул винтовку, прицелился и выстрелил. Пятнадцатилетний мальчик упал замертво на дно челнока. Человек для них был просто мишенью»[897].

Лидия Осипова 20 декабря 1941 года отметила в своём дневнике обыденный для оккупированных территорий случай: «На днях одна женщина против управы собирала щепки…. Напротив квартируется команда СС. Часовой что-то кричал этой женщине, но ни она, ни кто другой не могли понять, чего же он хочет. Тогда он приложился и застрелил её. Как курицу. Днём. На глазах у всех»[898].

Насилие как форма развлечения часто применялось без скидок на пожилой возраст. Жительница Подмосковья Дина Новикова рассказывала, что однажды немцы зашли на кухню к её бабушке, «где на столе стояли крынки с молоком. Выпив молоко, они надевали крынки на руку и, уходя, каждый наносил бабушке удар по голове. Бабушка потеряла сознание, а после этого её парализовало»[899].

Насколько безразлично гитлеровцы относились к местному населению, демонстрирует история с расправой над мирными жителями Цумани — на Западной Украине. Рейхскомиссар Украины Эрих Кох решил превратить местные леса в свои охотничьи угодья, где он также мог бы принимать высоких гостей из Берлина. Для этого требовалось выселить несколько десятков деревень. Но поскольку депортация представляла значительные трудности, крестьян просто уничтожили: подчинённые рейхсфюрера СС охотно отозвались на просьбу Коха. Негодующий Розенберг, порядком уставший от своеволия своего представителя на Украине, писал Гиммлеру: «Выселение началось в декабре 1942 года, уже при лютых морозах… Но сотни людей в Цумани и окрестностях просто перестреляли, потому что они были “коммунистически настроены”! В последнее не верит ни один украинец, и даже немцы удивляются такому доводу, ведь в этом случае подобные казни должны были бы проводиться… одновременно и в других заражённых коммунистическими элементами районах. Зато во всей округе недвусмысленно утверждают, что этих людей пристрелили без всякого приговора потому, что количество подлежащих выселению оказалось слишком велико, чтобы переселить их за короткое время, и к тому же там, куда их переселяли, было недостаточно места. Сейчас район Цумани полностью обезлюдел!»[900]

Обычным делом оккупантов стало убийство детей. Эта страшнейшая тема, о которой тяжело не просто писать, но даже думать. Тем не менее и умолчать об этом нельзя.

«В апреле 1942 года был жестоко, зверски убит мой одноклассник Юрий, — вспоминала мемуаристка Вера Фролова. — Его, убогого (он от рождения был горбатым), привязали к вожжам и погнали лошадь вскачь. Лошадь долго волочила окровавленного, но ещё живого Юру по мерзлым буграм. После чего “цивилизованные освободители” отвели лошадь в конюшню, а Юру добили выстрелом в упор. За что? За то, что обезумевший от голода мальчик решился украсть какую-то малость из немецкой кухни»[901].

Большое удовольствие нацистам доставляла травля детей собаками. Так, вдоволь поиздевавшись над матерью, фашисты напустили овчарок на маленькую Галю Змитрович. «Те принесли её по кусочку, — рассказывала её сестра. — Мама ещё была живая, мама всё понимала… На её глазах…»[902] Видеть подобные сцены приходилось и узнице концлагерей, повару Анне Павловой: «Собаки рвали детей… Сядем над разорванным дитяткой и ждём, когда сердце у него остановится… Тогда снегом прикроем… Вот ему и могилка до весны…»[903] Жительница Белоруссии Надежда Савицкая вспоминала, что в 1944 году после ухода немцев «пооставалось много немецких овчарок, они бросались на людей, загрызали детей маленьких. Они же были приучены к человеческому мясу, к человеческой крови. К её свежему запаху… Если мы шли в лес, то собирались большими группами. Человек двадцать… Матери нас учили, что надо ходить по лесу и кричать, тогда собаки пугаются. Пока корзину ягод насобираешь, так накричишься, что голос потеряешь. Охрипнешь. У нас раздувалось горло. А собаки большие, как волки»[904].

Зафиксирована масса случаев, когда оккупанты убивали младенцев только за то, что они мешали им отдыхать. «В избе, где нас приютили хозяева, расположились на ночлег фашистские бандиты. Среди ночи мой брат 6 лет что-то настойчиво просил у матери. Он даже плакал, нарушая покой фашистских извергов. Они взяли моего брата, увели за сарай и там расстреляли», — рассказывала школьница Колчанова[905]. Аналогичные случаи предал гласности в Нюрнберге советский обвинитель Леонид Смирнов. «В районном центре Волово Курской области, в котором немцы находились четыре часа, немецкий офицер ударил головой о стену и убил двухлетнего сына Бойковой за то, что ребёнок плакал. В Злобинском сельсовете Орловской области фашисты убили двухлетнего ребёнка колхозников Кратовых за то, что он мешал своим плачем им спать»[906].

О подобном случае через много лет вспоминали и ветераны РККА. Так, Михаил Лукинов рассказывал: «В… деревне плачущий грудной ребёнок мешал спать немецким солдатам. Они пронзили его штыком в колыбели, а рыдающую мать выгнали из избы на мороз раздетую. Заперли дверь и спокойно заснули»[907].

Другой эпизод, о котором рассказал москвич М. Чаусов, к счастью, закончился спасением младенца. «Разболелся как-то наш грудничок Ваня, и всё бы ничего, но в избу, в которой он оказался под присмотром моей мамы, пришли на ночлег два солдата. Посреди ночи младенец расплакался, и маме никак не удавалось его успокоить. Разбуженные вояки начали нервничать, особенно тот, который помоложе. Вот он уже не просто кричит что-то угрожающее, а, схватив винтовку с откинутым штыком, решительно направляется к малышу с недвусмысленным намерением. Мама, вся в слезах, склонившись над колыбелью, прикрывает ребёнка своим телом, а фашист ищет место, куда точнее нанести удар. В самый критический момент, когда трагическая развязка казалась неизбежной, неожиданно не выдерживает второй солдат: он срывается с постели и с руганью отталкивает в сторону взбесившегося маньяка. Я не запомнил лица этого солдата, но почему-то думаю сейчас, что у него дома тоже были жена и дети и что, если ему посчастливилось остаться в живых, он стал одним из тех немцев, с участием которых впоследствии осуществлялось возрождение Германии в её современном качестве»[908].

81-летний житель Подмосковья В. Гладышев сообщил на конференции, посвящённой сожжённым деревням и городам Европы, ужасные подробности детоубийств, которые он видел собственными глазами: «Помню, как фашисты в 10 метрах от меня утопили девочку 3–4-х лет, она шла в колонне узников и была очень измождена и уставшей. Ноябрь был очень холодным, ребёнка утопили в проруби только что замёрзшей реки. На моих глазах в замороженном помещении девочку 2–3-х лет проткнули штыком, а потом её убийца, проходя мимо меня и других бойцов, лежащих и замерзающих от холода, вытер кровь со штыка о нашу одежду. Я был свидетелем убийства двух мальчиков-братьев, они были чуть-чуть постарше меня и моего брата, они погибли за то, что решили поднять печенье со снега, которое только что уронили фашисты. И когда голодные дети вместе со снегом стали запихивать печенье в рот, их сразу расстреляли»[909].

В оккупированной смоленской деревне Клушино немец Альберт, которого местные жители за жестокость прозвали Чёртом, для забавы повесил на дереве мальчика Борю, сделав петлю из собственного шарфа. Матери в последний момент удалось спасти ребёнка и почти бездыханного принести домой. Это был брат будущего космонавта Юрия Гагарина[910].

Невыносимые ужасы творились в концентрационных лагерях. Так, комендант Яновского концлагеря во Львове, где содержались евреи, поляки и украинцы, патологический садист Густав Вильгауз однажды устроил шоу для своей дочери. Он заставлял подбрасывать в воздух 2–4-летних детей и стрелял в них. Его дочь Гайкен хлопала в ладоши и просила: «Ещё, папа, ещё»[911].

Помимо повседневных убийств приметой обращения с «низшей расой» стали изнасилования. До сих пор на русском языке нет ни одной крупной работы о сексуальном насилии оккупантов над советскими женщинами[912]. Если в Германии, напротив, пестуется миф о «двух миллионах изнасилованных немок», то в нашей стране даже сама тема остаётся практически табуированной. Этому есть несколько причин. Во-первых, природная стыдливость, характерная для советского (как и для любого традиционного) общества, исключала выставление своего горя напоказ, а уж тем более превращение его в тему мемуаров. Во-вторых, невозможно представить, насколько болезненно для жертв было переживать эту трагедию внутри себя раз за разом. Война закончилась, и о плохом хотелось забыть. Наконец, в-третьих, любое напоминание о сексуальном насилии было травматично и для мужчин, в которых оно пробуждало чувство вины за то, что не уберегли своих женщин, и, разумеется, для советских властей, которые не смогли остановить врага на дальних подступах. Поэтому 70 лет после окончания войны в СССР и постсоветской России старались не бередить ещё кровоточащие раны. Однако как бы ни было больно, мы должны осветить и эту сторону нацистской политики, так как преступные приказы и общая идеология господства повлекли за собой вакханалию надругательств над женщинами.

Насилие было обычным делом. Оно могло произойти средь бела дня просто из-за прихоти «расы господ». Невольным свидетелем такого случая стала жительница Ростова-на-Дону А. Радченко. «В соседнем квартале жила одна девочка, — рассказывала она. — Просто красавица! На затылке узлом золотая коса уложена. Стройненькая. Было в ней что-то по-особенному привлекательное. До прихода немцев ходила в лёгком сарафанчике из тонкой материи. Ткань плотно фигурку облегала. Идёт, а груди в такт шагам подрагивают. Крупные, упругие. Чего она из Ростова не уехала? Говорили: не хотела бабушку больную бросать. Шла она раз по улице. Ещё, запомнилось, узелок какой-то в руке несла, а на голове платок намотан, прямо по самые глаза, чтобы внимания меньше к себе привлекать. Да ещё и прихрамывала нарочно. Навстречу шли немцы. Человек пять-шесть. Гогочут. Пьяные, наверное. Один на неё пальцем и показал. Окружили они её, затащили в наш двор. Она кричать, да кто поможет? Немцы её раздели. Двое за руки держали, двое за ноги — на весу… Сначала она пыталась барахтаться, а потом затихла. Они так и оставили её во дворе. Оделась она, села. И долго-долго плакала. Я подошла, она даже голову не подняла. Её потом в Германию на работы угнали»[913].

То, как подобного рода надругательство выглядело со стороны немцев, демонстрируют слова военнопленного Мюллера, записанные в лагере британской прослушкой: «Там, где Донец впадает в Дон, нам часто приходилось летать. Там я побывал везде. Прекрасные виды, природа. Везде ездил на грузовике… Но ни на что не смотрели, а только на женщин, согнанных на работы. Они ремонтировали дороги. Чертовски красивые девушки. Мы проезжали, просто затаскивали их в легковушку, прямо там раскладывали, а потом снова выталкивали. Ты бы слышал, как они ругались!»[914]

Более осторожные насильники старались действовать вдали от посторонних глаз. Жительница Пушкина Люси Хордикайнен доверила дневнику свою трагедию: «Морозный солнечный день 41 года. Я иду по Колпинской. Немец подзывает меня: “Хлеб! Хлеб!” Зовёт с собой. Он переводит меня на другую нежилую сторону, где для населения начинается запретная зона, ведёт в дом. Усаживает на диван в пустой большой комнате. Мне кажется, что он хочет отнять у меня мамин английский двухцветный дореволюционный шерстяной шарф, и я не даю ему расстегнуть пальто, спасаю шарф… Немец насилует меня… Видимо, кто-то шёл по улице, мои крики испугали немца (в окнах не было стёкол), и он оставляет меня»[915].

Деревни также были ареной сексуального издевательства, примером может служить эпизод из книги Светланы Алексиевич. У избы Андреевых в белорусской деревне сломалась немецкая машина, и солдаты заявились в дом. Выгнав бабушку и пятилетнего ребёнка в другую комнату, они заставили мать прислуживать им за столом. Когда завечерело, мать вдруг ворвалась в комнату, схватила дочь и, выскочив с ней на улицу, спряталась вместе с малышкой под машиной. Немцы бросились искать беглянку и, не найдя, рассвирепели. Любе Андреевой было тогда всего пять. Спустя много лет она рассказывала будущему лауреату Нобелевской премии: «Утром, когда немцы уехали и мы вошли в дом…. Бабушка наша лежала на кровати…. привязанная к ней верёвками…. Голая! Бабушка…. Моя бабушка! От ужаса…. От страха я закричала. Мама вытолкнула меня на улицу…. Я кричала и кричала…. Не могла остановиться….»[916]

Изнасилование было нормой во время карательных операций. Миколай Руденя вспоминал, как на постой в их деревню встал отряд, присланный для зачистки: «Они посматривали так, чтоб что-нибудь сделать…. Чтоб какую девушку молодую поймать…. Такие процедуры были, конечно…. Делали. Насиловали….» Часто такое издевательство было изощрённым, сдобренным какой-то особенно отвратительной деталью. «Из нашей деревни уловили девушку. Они над нею надругались, — рассказывала писателю Алесю Адамовичу жительница Витебской области Мария Гладыш. — На кладбище потом нашли её. Уже неживая лежит и конфета…. в зубах»[917].

Бывали случаи, что русские девушки вступали с немцами в романтические отношения. Но хватало и ситуаций, в которых даже доступных женщин оккупанты воспринимали как вещь, с которой можно делать всё что угодно. Лидия Осипова в канун нового 1942 года писала в своём дневнике: «В городе одна забава кончилась трагически. Немцы были у своих краличек. Офицеры напились и начали издеваться над девушками. Те защищались, и во время драки упал светильник и дом загорелся. Девушки бросились бежать, офицеры стали за ними охотиться, как за кроликами, — трёх убили, а одну ранили. Повеселились»[918].

Часто принуждение к сексу осуществлялось с явным или скрытым намеком на то, что женщина таким образом покупает себе жизнь. Особенно это касалось еврейских девушек. Найтцель и Вельцер приводят такую историю солдата вермахта: «Я как-то был в расположении СС. В одной комнате лежал эсэсовец без мундира, в одних брюках, на кровати. Рядом с ним, то есть на краю кровати, сидела молоденькая симпатичная девушка. Я видел, как она гладила эсэсовца по подбородку. Я слышал, как девушка сказала: “Франц, правда, ты меня не расстреляешь?” Девушка была совсем молоденькой и говорила по-немецки совсем без акцента. Я спросил эсэсовца: действительно ли эту девушку расстреляют? Тот мне ответил, что расстреляют — всех евреев без исключения. Эсэсовец сказал об этом в том смысле, что ему жалко. Иногда у них была даже возможность передавать таких девушек другой расстрельной команде. Но чаще всего для этого не было времени, и они должны были делать это сами»[919].

Что касается женщин, которые сопротивлялись, то их участь была ужасна. Вот одна из солдатских историй, рассказанных ветеранами Восточного фронта в британском плену: «Противотанковый ров под Киевом. Один господин из гестапо — высокий фюрер СС, — у него была прекрасная русская. Он хотел её поиметь, но она ему не дала. На следующий день она уже стояла на краю противотанкового рва. Он сам её расстрелял из автомата, потом мёртвую трахал»[920]. Другим примером такого рода может быть история русской девушки Людмилы, попавшей в лагерь военнопленных в Дрогобыче. По словам одного из её товарищей по несчастью, «капитан Штроер — комендант лагеря — пытался её изнасиловать, но она оказала сопротивление, после чего немецкие солдаты, вызванные капитаном, привязали Люду к койке, и в таком положении Штроер её изнасиловал, а потом застрелил»[921].

Насилие над женщинами-военнопленными в лагерях вообще было обыденностью, однако в лагере Миллерово в Ростовской области творились вещи дичайшие даже по нацистским меркам. Советских пленных девушек пытались превратить в сексуальных рабынь для утех администрации: за пол-литра алкоголя комендантша-фольксдойч выдавала любую узницу на выбор. Тех, кто противился, не только насиловали, но и подвергали садистским пыткам. Одна из них называлась «красный пожарник», когда жертвам во влагалище вставляли вывернутый красный горький перец, сжигавший им внутренности. Другой вид истязания заключался в том, что девушке в задний проход вставлялся крестообразный деревянный кол. Её заставляли положить ноги на табуретку и в течение трёх минут держать тело на весу, ухватившись за крестовину[922].

До 1943 года солдаты вермахта и СС могли насиловать на оккупированных территориях практически безнаказанно. Их действия априори трактовались как право завоевателя. Только после поражения под Сталинградом командование попыталось пресекать наиболее вопиющие случаи, чтобы улучшить отношения с местным населением и ослабить социальную поддержку партизан. На втором этапе войны состоялось несколько десятков судов над военными-насильниками, однако (и это документально установлено) ни один из них всё равно не закончился вынесением смертного приговора. Второй особенностью этих судов, по словам профессора Олега Будницкого, было то, что женщина априори считалась виновной, «поскольку русские женщины утратили понятие о чести, не может быть и речи о том, чтобы немецкий суд их защищал»[923].

Конечно, не все солдаты и офицеры вермахта поддались гитлеровскому развращению. Многие до самого конца не освободились от химеры, именуемой совестью, или во всяком случае пытались оставаться людьми в суровых военных условиях. К примеру, семья Юрия Гагарина вспоминала немолодого уже солдата, который угощал детей шоколадом и горевал по собственным родным, оставшимся в далёкой от Смоленска Германии[924]. Подобные проявления человечности не имели никакого отношения к собственно нацистской политике, совсем не того ждал от своей армии фюрер. Поощрение Гитлера и его ближайшего идейного окружения получали лишь те военные чины, которые настаивали на господстве и укреплении германской нации. Разумеется, в их нацистской, колониальной, а стало быть — истребительной трактовке.

***

Провал плана «Барбаросса» заставил нацистов ослабить истребительную политику, поскольку оккупанты оказались заинтересованы в коренном населении как источнике бесплатной рабочей силы. Однако эти перемены не распространялись на тех, кого нельзя было задействовать в экономике рейха. Лишним балластом по-прежнему считались евреи, цыгане, душевнобольные: их уничтожение продолжилось. Ещё одной категорией, предназначенной к ликвидации, стало население партизанских районов. Представление о славянах как о недолюдях привело Гиммлера к выводу, что, действуя против партизан, необходимо исключать саму возможность их поддержки со стороны местного населения. Такая возможность гарантированно пропадала только с исчезновением самого этого населения. Глава «Чёрного ордена» исходил из того, что человек в любом случае является ресурсом и может быть использован в таком качестве не только по доброй воле, но и по принуждению: живого крестьянина из «восточных народов» можно принудительно поставить к станку, мобилизовать в Красную армию или заставить принести продукты «народным мстителям». Но мертвецу это уже не под силу. Поэтому части СС и полиции всё чаще прибегали к уничтожению деревень вне зависимости от того, насколько их жители сочувствовали коммунистической идеологии и борьбе с оккупантами.

Во время операции «Нюрнберг», проходившей с 22 по 28 ноября 1942 года между озёрами Богинское и Дрисвяты в Белоруссии, было уничтожено около 3000 мирных жителей. Начальник тыла группы армий «Центр» генерал фон Шенкендорф, получивший донесения о действиях СС, написал в своём дневнике:

«Указанные в сообщении цифры рисуют потрясающую картину методов, применяемых там отчасти против населения. Многие деревни сожжены, а все жители, включая женщин и детей, подвергнуты особой обработке (расстреляны). Это наилучшая искра для новых бандитских районов»[925].

Генерал Ганс Рёттигер, занимавший с мая 1942-го по июль 1943 года пост начальника штаба 4-й танковой армии, дал любопытные показания Нюрнбергскому трибуналу. «…Части СД, — писал он, — вызвали большое волнение среди… гражданского населения, из-за чего мой начальник попросил главнокомандующего группой армий “Центр” генерал-фельдмаршала Клюге убрать эти подразделения СД из фронтовой зоны, что сразу же и было сделано. Причиной послужило то, что необузданность частей СД при казнях (Рёттигер сначала написал “массовых казнях”, но затем зачеркнул первое слово) евреев и других лиц (Рёттигер зачеркнул слово andersartige — “расово чуждых”) приняла такие масштабы, что возникла угроза народных волнений и угроза безопасности армии…»[926]

В ходе операции «Коттбус», проходившей с 20 мая по 23 июня 1943 года в Минской области, было, согласно нацистскому отчёту, уничтожено 9500 человек, из которых 4500 были причислены к бандитам, а 5000 подозревались в принадлежности к бандам. Эти данные вызвали беспокойство генерального комиссара Белоруссии Вильгельма Кубе, который доносил Розенбергу о масштабном уничтожении населения.

«Если при 4500 убитых со стороны противника взято только 492 трофейные винтовки, то эта разница показывает, что среди убитых находится множество крестьян. В особенности батальон Дирлевангера известен тем, что уничтожает многочисленные человеческие жизни. Среди 5000 застреленных по подозрению в принадлежности к бандам было множество женщин и детей»[927].

Эту оценку подтвердил рейхскомиссар Остланда Генрих Лозе: «Борьба с бандами… принимает формы, вызывающие чрезвычайные опасения, если целью нашей политики является замирение и эксплуатация отдельных областей… Запирать мужчин, женщин и детей в амбарах и поджигать — мне это не кажется подходящим средством борьбы с бандами, даже если мы хотим истребить население. Такой метод недостоин немцев и сильнейшим образом вредит нашему престижу»[928].

Согласно донесению немецкого пропагандиста Лауха, в ходе этой акции «имели место вещи, которые только способствовали вражеской пропаганде, так как перед появлением немецких войск партизаны рекомендовали населению покинуть деревни и уходить в леса. Своё требование они обосновали тем, что те, кто не подчинится, будут уничтожены немецкими варварами. Следует отметить, что большая часть населения покинула деревни. Со временем отдельные жители возвратились в свои деревни и видели в деревне Небышино трупы расстрелянных односельчан, отчасти уже обуглившиеся». Вывод офицера был неутешителен: «Для успешного проведения пропагандистской работы нет никакой возможности, так как нам нечего сказать населению, что говорило бы в нашу пользу»[929].

Перед глазами выживших представали ужасные картины. Только мёртвые тела увидели партизаны, когда вошли в сожжённую нацистами во время «Коттбуса» деревню Лютец. «Подходим к редкому низенькому подлеску, — вспоминал Василий Шарков, глава партизанского отряда имени Кирова. — Вдруг на разведчика Фёдора Попова со звонким лаем кинулась собака. Хотел хлестнуть очередью, но по лаю определяем, что это не немецкая овчарка, а простая дворняжка. Собака привела к мёртвой девочке лет десяти в голубом платьице. Попов трясущимися руками ощупал худенькое тельце, на её груди насчитали семь ран. Девочка с собачкой спасалась бегством, но вражеская автоматная очередь настигла её здесь, на полянке. Пёс, как верный друг, не покидал маленькую хозяйку, ожидал, когда же она проснётся. Девчушку похоронили у молодой сосны. На холмик положили шесть букетов лесных цветов»[930].

Сожжение населённых пунктов было повсеместным в партизанских районах. Так, летом 1942 года каратели вошли в деревню Ивоток Брянской области, откуда население в страхе бежало: остались только старики. Согласно показаниям местного жителя В.Н. Никитина, «6 июня 1942 г., по прибытию в деревню Ивоток, карательной частью всё это оставшееся население было сожжено в постройках. Так, например, были сожжены гр-ка Ежелева Пелагея — 70 лет, Павлов Иван — 70 лет, Новиков Павел — 73 года, Помазова — 80 лет и др. Остатки трупов были найдены на пожарище». Остальных обитателей Ивотока нацисты вскоре выгнали из леса и по большей части тоже уничтожили, причём, экономя патроны, некоторых несчастных сожгли и закопали заживо: «…В деревне найдена яма, где были заживо зарыты Машкова Прасковья Акимовна — 60 лет, Кармилицина Ольга Ивановна — 17 лет, Якушева Анна Васильевна — 14 лет. Они были отрыты. Ран никаких не было. Они сидели, обняв друг друга за шею, а третья у них сидела на коленях. В этой же яме они были затем погребены. Зарыта живой была также гр-ка Новикова Прасковья Васильевна — 65 лет, вместе с её внуком Виктором — 3 лет. Всего было расстреляно, сожжено и зарыто живьём более 200 человек гражданского населения, в том числе женщин, стариков и детей»[931].

20 октября 1943 года отряд немецких карателей вечером вошёл в деревню Кашутино Псковской области. Немцы спокойно расположились на ночлег в избах, ничем не выдавая своих намерений. Однако ранним утром они выгнали население из домов и расстреляли его из пулемёта и автоматов. Выживший очевидец событий М.П. Кудрявцев вспоминал: «Рано, чуть свет, деревня Кашутино была вся оцеплена и всех жителей свели в одно место за деревню метров 150–200. Некоторые делали попытку бежать, но были возвращены обратно и поставлены в одно место. На этом месте, где стояли солдаты, стоял ручной пулемёт. Немецкие солдаты в количестве 20–25 в ряд против нас, не объявив нам ничего, открыли по нам стрельбу из автоматов и карабинов — была слышна автоматическая и одиночная стрельба. Народ стал падать, видя такое положение, упал и я рядом с убитой моей женой Кудрявцевой Татьяной. Лежал, притаил дыхание, как неживой»[932]. Большую часть селян уничтожили, деревня была полностью сожжена.

Генерал-лейтенант Адольф Хойзингер, шеф оперативного отдела ОКХ, оценивая эту практику, впоследствии заявил: «Моя личная точка зрения всегда заключалась в том, что обращение с гражданским населением в районе боевых действий и методы борьбы с бандами… использовались высшим политическим и военным руководством как удобная возможность для осуществления своих целей, то есть систематического сокращения славянства и еврейства… Я всегда рассматривал эти методы как военное безумие»[933]. Но это не было безумием: истребление гражданских лиц происходило в рамках чудовищной, но вполне рациональной стратегии — «обескровить азиатского противника». По мнению Гиммлера, политика уничтожения в скором времени просто лишила бы Сталина, РККА и партизан человеческого ресурса, способного воевать или работать. Иными словами, это была нацистская стратегия победы.

24 апреля 1943 года руководитель «Чёрного ордена» откровенно изложил свою программу на совещании с командирами СС в Харькове. Он вновь напоминал, что русских целых 200 миллионов, но уточнял — значительная часть из них уже втянута в войну и людские резервы врага на пределе.

«…Им пришлось чудовищно сильно мобилизовать свой народ. Я считаю… что мы должны подходить к ведению этой войны и нашего похода [на Восток] следующим образом: как мы лишим русских наибольшего количества людей — живых или мёртвых? Мы делаем это, убивая их, беря их в плен и заставляя работать, стараясь полностью заполучить в свою власть области, которые мы занимаем, и оставляя области, которые мы покидаем… полностью безлюдными. Если мы — и я убеждён в этом — будем в целом вести войну, последовательно проводя линию на уничтожение людей, то лично я не сомневаюсь, что ещё в течение этого года и следующей зимы русские будут обескровлены»[934]. 4 октября 1943 года в Познани рейхсфюрер повторил: «Я думаю, что они [русские] умрут от обескровливания и голода»[935].

Впрочем, не стоит возлагать всю ответственность за политику уничтожения исключительно на СС. Хотя отдельные офицеры вермахта даже протестовали против неё, другие чины энергично проводили истребительную линию в жизнь. Поддержка геноцида по-прежнему шла с самого верха и была подкреплена приказами ОКВ. Так, 16 декабря 1942 года Кейтель издал беспрецедентную директиву «О борьбе с бандами», в которой за борьбу или какое бы то ни было содействие борьбе против оккупантов разрешалось «применять… любые средства без ограничения также против женщин и детей, если это только способствует успеху»[936]. Этот приказ по духу ничем не отличался от тех, что отдавал своим подчинённым Гиммлер.

Новая волна истребления поднялась во время отступления немцев на Запад. Как мы видели выше, рейхсфюрер СС — опять же в полном единении с военными — настаивал на превращении территорий, которые предстояло оставить, в пустыню. На этих землях было решено сжечь все постройки и забить весь скот, который не удастся забрать с собой. Но последнее касалось не только скота. Нацисты не собирались оставлять врагу в первую очередь людей, рассматривая их как трудовой ресурс. Тех, кого можно было угнать, принудительно уводили с собой; тех же, кто противился или физически не мог уйти, безжалостно уничтожали. Такая участь, например, постигла гражданское население деревни Заречье Ленинградской области. Её жители пытались переждать немецкое отступление в лесу, но нацисты согнали крестьян назад в Заречье и учинили над ними расправу. Выживший свидетель Анастасия Матвеева рассказывала об этом: «В мою хату загнали меня, мою невестку с сыном 12 лет и ещё 9 человек, среди которых было 4 детей. Когда мы вошли в дом, один немец меня сильно ударил по голове. Я потеряла сознание и упала. Очнувшись, я увидела, что в моём доме расстреливают людей, и притворилась мёртвой. Когда все были расстреляны, [немец] сказал: “всё, капут” и вышел на улицу. Так как я была вся в крови, и в своей, и в чужой, то нарочно выпачкала себе кровью ещё сильнее все лицо и снова легла, потому что на улицу выйти боялась. Один из немцев возвратился снова в дом, подошёл к моему расстрелянному племяннику 12 лет, снял с него новые валенки и новый полушубок. За ним зашли и другие немцы, собрали все носильные вещи, находившиеся в доме, и унесли. После их ухода я встала. Передо мной лежало 11 расстрелянных. Выйдя на улицу, я увидела, что вся деревня горит, подожжённая бандитами. Сгорели все жилые дома и 34 человека мирных жителей»[937].

Личный состав прекрасно понимал, какая стоит перед ним задача. Это видно, например, из сообщения капитана Межгрависа из 321-го латышского полицейского батальона: «Я выполнял приказ генерала Еккельна, который приказал уничтожить всё русское на своём пути, я сжёг более 200 сёл и деревень, сжигали также детей и стариков, так как с ними некогда было возиться, полегло их тут тысяч 10, а может быть, и больше, всего разве упомнишь…. Их и не следует щадить, а уничтожать всех до единого, приказ Еккельна есть приказ фюрера, и мы должны защищать их интересы»[938].

Таким образом, политика, которую Гиммлер называл обескровливанием, а мы назовём геноцидом, продолжалась фактически до тех пор, пока захватчики не были окончательно изгнаны с оккупированных территорий СССР.

Генеральный план «Ост» и нацистские проекты массовой стерилизации

В советской историографии генеральный план «Ост» имел заострённо демоническую репутацию: считалось, что это законченное и ясное руководство по уничтожению славян, которое нацисты последовательно воплощали в ходе войны на Востоке. К примеру, Алесь Адамович, Янка Брыль и Владимир Колесник в известнейшей книге о германских карательных операциях на территории Белоруссии сообщали: «Осуществлялся расистский замысел истребления славянских народов — Генеральный план “Ост”»[939].

Однако документы, содержавшие в заголовке данное словосочетание, ничего не говорят о расправе над восточными народами в ходе боевых действий. В реальности «Ост» касался колонизации восточного пространства в послевоенное время. В 1941 или 1943 году советских граждан убивали в рамках «войны на уничтожение», которую радикализировал план Герберта Бакке. И хотя «Ост» должен был стать логическим продолжением этой «фернихтунгскриг», его окончательных контуров мы не знаем и не узнаем никогда. Не потому, что этот документ спрятан в архивах или уничтожен нацистами при заметании следов. А потому, что его окончательный вариант так и не был написан и, соответственно, не был доложен Гитлеру и одобрен: после Курской битвы успехи РККА сделали любое планирование по освоению Lebensraum на Востоке бессмысленным. Тем не менее подготовительные материалы к нему дают немало пищи для размышлений.

Работа над освоением жизненного пространства была начата ещё в 1939 году — сразу после успешной польской кампании вермахта. В это время Восток ограничивался завоёванной территорией Речи Посполитой. Её освоение взял на себя рейхскомиссариат по укреплению германской народности под руководством рейхсфюрера СС. Непосредственно разработкой занимался отдел планирования во главе с профессором Конрадом Майером — руководителем Института сельского хозяйства Германии. Его сотрудники за годы войны подготовили пять документов по колониально-поселенческой политике: из них непосредственно будущее завоёванных советских земель затрагивали только два[940].

В умах Гиммлера и его ближайшего окружения стратегия послевоенной экспансии рейха выглядела так. Разгромив СССР, Германия ставит под свой контроль огромное восточноевропейское пространство вплоть до самого Урала. На первом этапе непосредственно к империи присоединяется только часть этих земель, наиболее необходимых в данный конкретный момент. Туда переезжают немецкие колонисты, которые преобразуют территории в духе немецкой культуры и постепенно вытесняют коренное население. Остальные земли в это время играют роль немецкой колонии, своего рода Индии Третьего рейха, где германский руководящий слой эксплуатирует туземцев. Когда первая часть завоёванных просторов окажется освоена, политика тотальной германизации будет перенесена дальше на Восток. Так кусок за куском всё восточное пространство в конце концов окажется втянуто в рейх. 2 декабря 1941 года Рейнхард Гейдрих с жаром пророчил это своим подчинённым в Праге:

«Это пространства, к которым нужно относиться как к дамбе на побережье, как к валу, составленному из вооружённых земледельцев, который далеко на Востоке сдерживает штормовой прилив Азии. Пространство, которое потом разделяется поперечными валами, чтобы закрепить его за собой, постепенно создавая на краю немецких земель… вал за валом и таким образом продвигая всё дальше немецкое переселение…»[941]

К созданию первого вала приступили уже 24 июня 1941 года. В этот день Гиммлер встретился с Конрадом Майером и поставил ему задачу спланировать послевоенную переселенческую политику на бывшей территории СССР. В июле профессор прислал рейхсфюреру предварительный набросок с ремаркой, что как только этот план получит принципиальное одобрение, он приступит к его углубленной разработке. Черновик Майера не сохранился, но о его содержании можно судить по итоговому документу, который начальник отдела планирования подготовил к маю 1942 года.

Этот текст касался колонизации трёх областей на территории бывшего СССР, которые предстояло закрепить за рейхом в первоочередном порядке.

«На переднем крае борьбы немецкой народности с русачеством и азиатчиной можно выделить ряд территорий, играющих особую роль в решении задач рейха, — писал Майер. — ….Этими территориями являются в первую очередь Готенгау (Крым) и Ингерманландия (Северо-Запад России). Кроме того, предлагается рассматривать и Мемельско-Наревскую область (Литва-Белосток) в качестве таковой»[942].

Эти области, которые предлагалось организовать в форме маркграфств, отдавались под управление СС. Регионы предстояло освоить в течение ближайших 25–30 лет.

В своём варианте плана Майер совершенно открыто постулировал социально-этническую сегрегацию жителей:

«Квоты на онемечивание в городах будут выполняться за счёт руководящего слоя городского населения: административные и самые важные производственные посты займёт немецкий человек. Оставшееся народно-чуждое население будет рассредоточено в пределах более низких социальных слоёв». При этом он подчёркивал, что «лица чуждых [то есть не немецких] народностей не могут быть владельцами городских земельных участков»[943].

В конце Майер делал вывод: «Задача по онемечиванию будет считаться выполненной в том случае, если, во-первых, земля целиком и полностью перейдёт в немецкие руки, во-вторых, когда владельцы собственного дела, чиновники, служащие, квалифицированные рабочие и их семьи будут немецкими»[944].

Любопытно, что, согласно документу, население городов Ингерманландии предписывалось сократить с 3 000 000 до 200 000. О том, что должно произойти с остальными 2 800 000, автор умалчивал; однако, судя по всему, Майер учёл, какую судьбу фюрер прочил Ленинграду и его предместьям. Что касается коренного сельского населения, то хотя ранее предполагалась его «эвакуация», теперь профессор предлагал переместить его с земель, отобранных для немецких поселенцев, на другие колхозные и совхозные земли с правом пользования (но не владения) ими. Майер объяснял это тем, что «сейчас невозможно отказаться от сотрудничества с коренным населением восточных областей»[945]. Впрочем, оговорка «сейчас» свидетельствует, что эвакуация просто переносилась на будущее. Позднее рейхсфюрер подтвердил это своей пометкой на его проекте: «Названные территории подлежат тотальному онемечиванию и тотальному заселению»[946].

Доклад Майера ничего не говорил о судьбе остального населения европейской части СССР. Однако такие суждения мы находим в другом «остовском» документе за авторством подчинённого Розенберга — доктора Эрхарда Ветцеля.

Параллельно Майеру свой вариант плана «Ост» готовило 3-е управление РСХА, так называемая внутренняя СД, в ведение которой входили в том числе вопросы расы. Этот документ не сохранился, но его содержание известно из замечаний и предложений от министерства восточных территорий, написанных Ветцелем. В 1942 году именно это министерство управляло завоёванными пространствами, поэтому нет ничего удивительного, что документ из серии «Ост» попал на «рецензию» в ведомство Розенберга.

В преамбуле своей записки доктор Ветцель отметил: «Прежде всего бросается в глаза, что из плана выпали Ингерманландия, Приднепровье, Таврия и Крым как территории для колонизации»[947].

Чем объяснить эту странность? Напрашивается версия, что Гиммлер, который был шефом и Майера, и планировщиков из РСХА, просто разделил задачи между своими подчинёнными: первый должен был продумать освоение одних регионов, вторые прорабатывали германизацию других (Ветцель упоминает Польшу, Прибалтику, Белоруссию, а также Житомирскую, Каменец-Подольскую и Винницкую области Украины). Вместе с тем, переходя к собственным размышлениям, он уже высказывает мысли относительно европейской колонизации территорий за Уралом, заявляя, что «Сибирь является одним из факторов, который при правильном его использовании мог бы сыграть решающую роль в лишении русского народа возможности восстановить своё могущество»[948].

В Сибирь Ветцель предлагал переселить 65 % украинского населения, остальные, по его мнению, могли быть онемечены. Белорусам повезло меньше: планировалось очистить регион их проживания от 75 % населения. Впрочем, 25 % всё-таки подлежало германизации. Чиновник востмина спорил с авторами плана, которые настаивали на депортации 31 миллиона человек с оккупированных территорий Украины, Белоруссии и Прибалтики. Он считал, что в расчёты РСХА закралась ошибка, и увеличивал это число до 46–50 миллионов. Каким именно образом немцы переместят такое огромное количество людей в Сибирь, Ветцель не уточнял. Что касается русского народа, то он вызывал у Ветцеля особые опасения ввиду «его огромной биологической силы». И если другие славянские и балтские народы подлежали депортации (во всяком случае в формулировках документа), то по отношению к русским он прямо предлагал вести политику скрытого геноцида. Программа Ветцеля является идеальной иллюстрацией к формуле Патрика Вульфа, описывающей поселенческий колониализм: вторжение — «не событие, а структура», после победы захватчиков в войне коренное население продолжает уничтожаться тайными политическими мерами.

В первом пункте своего плана чиновник востмина предлагал предусмотреть разделение территорий, населяемых русскими, на разные политические районы с собственными органами управления, чтобы обеспечить в них разное национальное развитие. Это значит, писал Ветцель, что русскому Горьковского генерального комиссариата должно быть привито чувство, что он чем-то отличается от русского Тульского генерального комиссариата (в другом месте он писал об отдельном народе сибиряках). Иными словами, речь шла о насаждении психологического сепаратизма. К слову, данный пассаж при отрыве от контекста становится причиной постоянных обвинений в фальшивости всего документа, так как ни Горьковского, ни Тульского генеральных комиссариатов в 1942 году не существовало. На самом деле ничего таинственного тут нет: Ветцель имел в виду, что для разобщения русских в будущем следует создать мелкие псевдогосударственные образования, и население должно идентифицировать себя с ними, а не с Россией в целом. Тула и Горький приведены им в качестве гипотетического примера (первым на это справедливо обратил внимание историк Игорь Петров)[949].

Второй пункт касался ослабления русских в расовом отношении. Ветцель писал: «Важно, чтобы на русской территории население в своём большинстве состояло из людей примитивного полуевропейского типа. Оно не доставит много забот германскому руководству. Эта масса расово неполноценных, тупых людей нуждается, как свидетельствует вековая история этих областей, в руководстве». По мнению автора записки, немцам необходимо выявить и онемечить группы русских с признаками нордичности, не допустить сближения германцев с основной массой населения и предотвратить благотворное влияние немецкой крови на примитивный русский народ через внебрачные связи[950].

Наиболее интересен третий пункт. Ветцель расписал целую серию политических и социальных мер по депопуляции восточных территорий. Мы упоминали о ней выше, рассмотрим её внимательнее. Чиновник предлагал развернуть широкую пропагандистскую кампанию того, что сегодня называется чайлдфри: «Нужно показывать, каких больших средств стоит воспитание детей и что можно было бы приобрести на эти средства, нужно говорить о большой опасности для здоровья женщины, которой она подвергается, рожая детей, наряду с этим должна быть развернута широчайшая пропаганда противозачаточных средств, необходимо наладить широкое производство этих средств, распространение этих средств и аборты ни в коей мере не должны ограничиваться, следует всячески способствовать расширению сети абортариев»[951].

В плане Ветцеля намечена подготовка врачей, акушерок и фельдшериц для производства качественных абортов. По его мнению, следует пропагандировать даже добровольную стерилизацию. Очень важно «не допускать борьбы за снижение смертности младенцев, не разрешать обучения матерей уходу за грудными детьми и профилактическим мерам против детских болезней»[952].

Таким образом, даже министерство восточных территорий, которое всегда отстаивало осторожную — по нацистским, естественно, меркам — оккупационную политику, тем не менее выступало за геноцид. СС в этом отношении всегда занимало более радикальную позицию. Хотя в документах рейхскомиссариата по укреплению германской народности она прямо не обозначена, но, на наш взгляд, замысел Гиммлера относительно будущего жителей восточных территорий становится ясен в свете медицинских экспериментов, проходивших под его патронатом.

В своё время известный историк Чеслав Мадайчик исследовал синхронность между подготовкой генерального плана «Ост» и окончательным решением еврейского вопроса[953]. Учёный — на наш взгляд, абсолютно верно — рассматривает эти явления как звенья одной цепи. Мы же хотели бы обратить внимание на ещё более красноречивую синхронность: «Ост» разрабатывался параллельно с попытками эсэсовских учёных найти быстрый и эффективный способ стерилизации крупных масс народа.

К сожалению, отечественные историки не уделяли внимания этой теме. В работах иностранных учёных, например Дж. Эннаса, М. Гродина, П. Дж. Вайндлинга, Н. Вахсмана, Р.Д. Страуса и других[954], она была затронута, но в широком контексте изучения различных чудовищных экспериментов, которые нацистские врачи ставили на узниках концентрационных лагерей. Предметных исследований, которые освещали бы именно тему провоцирования бесплодия, к сожалению, до сих пор нет.

Между тем стерилизационные опыты резко выделяются среди медицинских проектов СС. Все прочие, будь то разработка вакцины от малярии, средства против обморожения или метода преобразования морской воды в питьевую, были связаны с возвращением в строй тяжелораненых или с повышением боеспособности вооружённых сил Третьего рейха. Но поиск способа, быстро и незаметно лишающего массы людей возможности иметь потомство, диктовался отнюдь не текущими военными задачами. Конечная цель заключалась в том, чтобы резко сократить нежелательное для нацистов население уже в послевоенной Европе.

Специалисты, занятые в подобных программах, предстали перед судом на первом из дополнительных Нюрнбергских процессов — так называемом медицинском Нюрнбергском процессе, который проходил с 9 декабря 1946 года по 20 августа 1947 года. В числе прочих на скамье подсудимых оказался дерматолог и венеролог Адольф Покорный, меморандум которого привёл к созданию далеко не единственной, но отдельной ветви эсэсовских поисков метода массовой стерилизации. Переписка нацистских чиновников, а также подробные показания подсудимого, которые мы впервые вводим в отечественный научный оборот, ярко демонстрируют, какие инициативы снизу была готова поддерживать верхушка СС и какие планы вынашивал шеф этой структуры.

В октябре 1941 года рейхсфюреру СС пришло письмо от офицера медицинской службы запаса Адольфа Покорного[955]. Отправитель не принадлежал к врачебной элите Третьего рейха, жил в провинциальном судетском городе Комотау и был совершенно неизвестен Гиммлеру. Однако он энергично искал неофициальные выходы на могущественного имперского функционера[956], и его усилия увенчались успехом. Покорный предпринял их, чтобы обратить внимание руководителя расовой политики рейха на особо значимые исследования основателя Биологического института в Радебойле/Дрездене Герхарда Мадауса. Последние статьи этого учёного рассказывали о влиянии сока южноамериканского растения каладиум (Caladium Seguinum) на репродуктивность животных[957].

«Я прибег к помощи профессора Хёна[958], чтобы переслать вам это письмо, — писал Покорный. — Я выбрал этот прямой путь для того, чтобы избежать медленного процесса прохождения по инстанциям и возможного пренебрежения к идеям огромной важности, о которых я пишу. Движимый мыслью, что враг должен быть не только побеждён, но иcтреблён, я считаю своим долгом представить вам как рейхскомиссару по укреплению германской народности нижеследующее.

Доктор Мадаус опубликовал результаты своих исследований по медицинской стерилизации (обе публикации прилагаются). Прочтя эти статьи, я осознал огромную важность описанного в них препарата для текущей борьбы нашего народа. Если, как обосновано в исследовании, стало бы возможно производить препарат, который через небольшое время после его приёма незаметно лишает человека возможности иметь потомство, то в нашем распоряжении оказалось бы новое могущественное оружие. Мысль о том, что три миллиона большевиков в нашем плену могут быть стерилизованы — то есть не сумеют продолжать род, но сохранят работоспособность, — открывает богатейшие перспективы.

Мадаус установил, что сок каладиума, принятый внутрь или введённый через инъекцию, через некоторое время вызывает устойчивое бесплодие как у самцов, так и у самок. Материалы, изложенные в научной статье, весьма убедительны.

Если мои идеи встретят ваше одобрение, то следующие меры могли бы быть такими:

1) Доктор Мадаус не должен больше публиковать ничего по этой теме (враг слушает![959]).

2) Разведение данного растения (легко выращивается в теплицах).

3) Немедленный поиск людей (преступников!) для определения необходимой дозы и продолжительности воздействия.

4) Cкорейшее создание структурной формулы эффективного химического вещества для того, чтобы…

5) ….производить его синтетически, если это возможно»[960].

По всей видимости, рейхсфюрер смог прочитать и вникнуть в это сообщение только к началу марта 1942 года. Тем не менее это письмо, как признался сам Гиммлер в рабочей переписке, вызвало у него большой интерес[961]. Несмотря на то что Покорного даже не удостоили благодарности, всем его идеям дали ход. 10 марта глава экономического управления СС Освальд Поль получил приказ связаться с Мадаусом от имени рейхсфюрера и предложить ему провести эксперименты на людях совместно с имперским врачом СС Эрнстом Робертом Гравитцем[962]. В качестве подопытных следовало использовать преступников, которые и так подлежали стерилизации по приговору суда[963].

В нацистской Германии принудительная стерилизация применялась как мера оздоровления нации. Согласно закону 1933 года, ей подвергали людей, имевших такие наследственные заболевания, как врождённое слабоумие, наследственная хорея Гентингтона, эпилепсия, циклотимия и шизофрения[964]. В этот же ряд попадали особо закоренелые алкоголики и опасные уголовники, а с конца 1930-х экзекуции неофициально начали проводить и над противниками режима[965].

В целом, за исключением стерилизации как инструмента политических репрессий, всё это лежало в русле общемировых евгенических тенденций и не было характерно исключительно для Германии. Подобные меры действовали также в ряде стран Европы и некоторых штатах США[966].

Однако в начале 1941 года нацисты потребовали от имперской медицины поднять практику провоцирования бесплодия на совершенно новый уровень. Под руководством Гиммлера начались поиски такого способа стерилизации, который, во-первых, воздействовал бы не на отдельного человека, а сразу на крупные людские массы; во-вторых, давал результат быстро; в-третьих, был бы незаметен для объектов воздействия[967]. Личный референт рейхсфюрера оберштурмбанфюрер СС Рудольф Брандт так обозначил цели этих исследований:

«Гиммлер был чрезвычайно заинтересован в создании дешёвого и быстрого способа стерилизации, который можно было бы применить против врагов Германии, таких как русские, поляки и евреи…. Рабочая сила стерилизованных людей могла бы эксплуатироваться Германией, в то время как угроза их размножения была бы пресечена. Эта массовая стерилизация была фрагментом гиммлеровского расового учения; часть его времени и забот были посвящены этим опытам…»[968]

На первых порах наиболее перспективным методом считалась радиация. Эксперименты по облучению подопытных проходили в Освенциме под руководством оберфюрера СС Виктора Германа Брака[969]. Однако вскоре выяснились недостатки этого способа: радиация поражала не только половые железы, но неизбежно и другие органы, что приводило к утрате трудоспособности, а нередко и к смерти жертв[970]. Соответственно, их больше нельзя было использовать как рабочую силу, а это признавалось нежелательным. Поэтому неудивительно, что Гиммлер с воодушевлением ухватился за альтернативу, подсказанную Покорным.

Спустя несколько месяцев шеф СС запросил у Поля отчёт[971]. 3 июня глава экономического управления сообщил, что находится на связи с директором Биологического института и соавтором Мадауса доктором Эрнстом Кохом, однако исследования зашли в тупик, так как каладиум «растёт только в Северной Америке (ошибка Поля, на самом деле в Южной. — Е.Я.) и во время войны не может быть ввезён в достаточных количествах»[972]. Далее Поль писал, что «попытки доктора Коха вырастить его из семян в теплицах были успешны, это правда, но процесс идёт очень медленно; и урожайность недостаточна для того, чтобы получить желаемое в больших масштабах. Доктор Кох надеется, что это будет исправлено, если нам удастся получить разрешение на строительство большой теплицы…. На данном этапе это первый и практически единственный шаг для развития проекта»[973]. В скором времени пришёл ответ от Рудольфа Брандта, который заверил Поля, что «большая теплица для доктора Коха будет построена в самые кратчайшие сроки»[974]. Референт рейхсфюрера подчеркнул, что «исследования чрезвычайно важны!»[975].

Для проверки экспериментов Мадауса в Биологический институт Радебойля/Дрездена по линии СС был направлен опытный эксперт-химик, сотрудник биологический лаборатории концерна И.Г. Фарбен Карл Таубок. Он пришёл к выводу, что стерилизация с помощью каладиума не утопия, а реальная возможность. На обратном пути из Дрездена в Берлин сопровождавшие Таубока офицеры СС сообщили ему, что исследования ведутся по указанию рейхсфюрера «с целью подавления рождаемости среди восточных народов»[976].

Интересно сопоставить эти откровения эсесовцев с публичными заявлениями их шефа в рассматриваемый период. Так, осенью 1942 года, выступая с речью в юнкерской школе СС в Бад-Тёльце, глава «Чёрного ордена» развёртывал перед слушателями эпичную программу использования территорий, которые будут отвоёваны у СССР:

«После победы германского народа нам предстоит освоить и колонизировать восточное пространство и включить его в ареал европейской культуры. В течение двадцати лет с момента окончания войны — я поставил перед собой эту задачу и надеюсь решить её вместе с вами — нам надо отодвинуть германскую границу на 500 километров на восток. Это означает, что мы должны направить туда наши крестьянские семьи, организовать переселение лучшей германской крови и подчинить многомиллионный русский народ достижению наших целей. Таким образом, после того как колокола мира возвестят о величайшей победе, начнётся самый трудный период нашей жизни. Впереди двадцать лет борьбы за завоевание мира… Эту цель мы должны достичь в двадцать лет. Тогда этот Восток будет свободен от чужой крови, и наши семьи поселятся там в качестве землевладельцев»[977].

Исследования по стерилизации, в том числе и те, которые своим письмом инициировал Покорный, высвечивают один из способов, с помощью которого — по плану Гиммлера — должна была исчезнуть «чужая кровь» на Востоке спустя поколение.

Кстати, в конце августа 1942 года выяснилось, что Покорный оказался не единственным, кто обратил внимание на публикации Герхардта Мадауса. Письмо с предложением использовать его метод пришло в ставку рейхсфюрера от оберфюрера СС Курта Герланда, служившего заместителем гауляйтера в рейхсгау Нижний Дунай[978]. Он сообщал о готовности руководителя регионального управления по расовой политике доктора Ферингера провести исследования эффективности каладиума в Австрии. Ответ Поля, что подобные исследования уже ведутся[979], не остановил Герланда. Он обратился к Брандту с предложением всё же разрешить Ферингеру поработать с крупными австрийскими биологами над попыткой синтезировать сок каладиума в лабораторных условиях. Кроме того, Ферингер был готов заняться разведением растения в теплицах и испытать его на узниках цыганского лагеря Лакенбах. Герланд просил соизволения верхов на совместную работу своего сотрудника с руководителем медицинской службы концлагерей Энно Лоллингом[980]. Брандт отвечал, что не сомневается в согласии рейхсфюрера, и просил Поля наладить этот контакт[981]. Таким образом появилась вторая проектная группа, пытавшаяся дать нужный Гиммлеру эффект с помощью каладиума.

Однако ни Коху (Мадаус скончался в 1942 году), ни Ферингеру так и не удалось добиться желаемого результата. Ни синтезировать экстракт растения, ни собрать его урожай в достаточных количествах не получилось[982]. После 1942 года Гиммлер больше не запрашивает отчётов об этом направлении поисков способа массовой стерилизации. Его внимание вновь поглощают опыты с радиацией, на этот раз под руководством доктора Хорста Шумана, а также исследования по введению кислоты в матку, которые проводил в Освенциме и позже в Равенсбрюке врач Карл Клауберг[983].

Тем не менее, когда после краха нацизма меморандум Покорного нашли в бумагах рейхсфюрера, его автор был арестован, несмотря на то что в течение войны никак не участвовал в эсэсовских экспериментах, не разводил каладиум и даже никогда его не видел. Покорный предстал перед судом. Так общественность узнала биографию автора зловещих предложений, которого целый ряд свидетелей неожиданно охарактеризовал как человека демократических и антифашистских взглядов.

Адольф Покорный родился в Вене 26 июля 1895 года в семье австрийского офицера чешского происхождения. На суде он утверждал, что с детства познал особенности солдатской жизни с её постоянными переездами по Австрии, Боснии, Герцеговине, Далмации, Польше и Богемии; знакомство с разными культурами якобы воспитало в нём национальную терпимость[984]. После окончания Немецкого университета в Праге Адольф женился на своей коллеге, девушке с еврейскими корнями по имени Лили Вайль: вместе они переехали в небольшой судетский городок Хомутов (Комотау), где открыли частную медицинскую практику. У четы Покорных родились сын и дочь, однако отношения в семье ухудшались, и в 1935 году состоялся развод.

После присоединения Судетской области к Германии положение Покорного изменилось к худшему. Нацистские власти, следуя антисемитским Нюрнбергским законам, пытались конфисковать половину его дома, которая до развода принадлежала супруге. Сам он как бывший муж еврейки и отец двух полуевреев, которых из соображений безопасности родители переправили в июне 1939 года в Англию, числился неблагонадёжным. По этой причине после начала Второй мировой Покорный оставался в запасе и был призван только в январе 1942-го. Незадолго до отправки на фронт бывшая жена звонила ему из Праги и просила о помощи: ей угрожал концлагерь. Согласно показаниям Покорного, он хотел поехать на встречу с матерью своих детей, но к нему явился нацистский офицер и сообщил, что его разговор с Лили Вайль прослушивался; если он посмеет съездить в столицу протектората, его расстреляют в собственном кабинете. Вскоре Покорный отбыл в армию, где служил до конца войны[985]. Его бывшая супруга стала жертвой холокоста.

Что же заставило этого человека осенью 1941 года написать чудовищное послание рейхсфюреру СС? Поскольку отрицать авторство письма было бессмысленно, Покорный уверял суд, что своими действиями он пытался не причинить вред, а, наоборот, спасти потенциальных жертв нацизма. Как говорилось в обвинительном заключении, «он заявил в своё оправдание, что хотел только предотвратить исполнение намерений Гиммлера по массовой стерилизации и истреблению жителей восточных территорий и евреев…. Он считал идею стерилизации человека каладиумом невозможной с научной точки зрения и полагал, что выводы статей Мадауса не вполне соответствуют фактам»[986]. Покорный якобы решил запутать Гиммлера, дабы отвлечь его от намерений использовать действительно эффективную и к тому же смертельно опасную радиацию. Но откуда же Покорный узнал про опыты с облучением, ведь о них не сообщалось в открытой германской печати? Ответ подсудимого на этот вопрос представляет немалый интерес.

Якобы в конце июля, августа или в сентябре 1941 года к нему на приём пришёл некий офицер СС или СД по фамилии Фойт. Покорный отметил, что пациент был приезжим. Возможно, это объяснялось деликатным характером его обращения: речь шла о венерическом заболевании. Покорный припомнил, что офицер имел государственную медицинскую страховку, но предпочёл ею не пользоваться и попросил лечить его частным порядком. По всей видимости, он хотел скрыть факт своего обращения.

Во время осмотра Фойт случайно взял лежавший на столе медицинский журнал и увидел там свежую статью доктора Мадауса. Он сказал, что этот материал было бы правильно довести до сведения рейхсфюрера, потому что СС ищут способ массовой стерилизации и в данный момент изучают возможности радиации для этих целей. Офицер также заявил, что эти опыты тесно связаны с текущей войной и будущим заселением Востока. «Он исходил из того посыла — я не знаю, это была его собственная идея или он сообщал мне это как известия из Берлина, — но он сказал, что у немецкой семьи в среднем было два ребёнка, тогда как у славянского народа — восемь-двенадцать детей. Его замечание подводило к мысли, что Гиммлер хотел применить эту массовую стерилизацию к различным общностям, особенно к славянам»[987]. Фойт вообще произвёл на врача впечатление осведомлённого человека: так, он сообщил, что руководство уже назначило германский полицейский штаб для Тифлиса[988], что удивило Покорного: войска вермахта были далеко от столицы Советской Грузии.

Та часть показаний подсудимого, что касается беседы с Фойтом, представляется правдоподобной. Она во всяком случае объясняет, почему Покорный рассчитывал на то, что Гиммлера заинтересуют материалы о массовой стерилизации и что всемогущий рейхсфюрер вообще станет читать письмо провинциального врача. В связи с этим интерес вызывает вопрос, кем мог быть этот загадочный Фойт, столь осведомлённый о планах СС и полиции на Востоке. Информированность этого человека позволяет усмотреть в нём высокопоставленного офицера, обладающего связями в среде причастных к операциям на оккупированных территориях СССР.

Кажется, что единственно возможным Фойтом, который удовлетворяет этим требованиям, является Пауль Шмитц-Фойт, член НСДАП и СС c 1933 года, занимавший с марта 1941-го пост начальника уголовной полиции Мюнхена[989]. Ранее этот человек два года работал на аналогичном посту в Праге, от которой до Хомутова чуть больше часа езды. В своих показаниях Покорный упомянул, что Фойт был не единственным эсэсовцем, который пользовался его услугами[990]. Таким образом, доктор мог быть известен среди местных чинов СС как хороший и деликатный специалист. В этом качестве, ещё в момент службы в столице протектората Богемия и Моравия, о нём мог слышать и Шмитц-Фойт. Грамотный врач в небольшом городе на недавно присоединённых территориях выглядит отличным вариантом для тайного лечения от постыдной болезни.

Что касается знакомств и информированности Шмитц-Фойта, то по своему статусу он входил в кадровый костяк РСХА и в той или иной степени знал всю элиту спецслужб; к примеру, в 1937 году он занимал должность заместителя шефа прусской земельной уголовной полиции, где его непосредственным начальником был Артур Небе, будущий командир айнзацгруппы B на Востоке. С такими связями и положением Шмитц-Фойт мог, хотя бы и неофициально, знать очень многое, включая факты о лучевых экспериментах по стерилизации и назначения полицейского штаба для работы на Кавказе. Конечно, предположение о том, что именно он беседовал с автором письма Гиммлеру, нуждается в подтверждении, однако не выглядит невероятным.

В противоположность рассказу о Фойте объяснения мотивации подсудимого, конечно, звучат сомнительно. У Покорного практически не было никакой возможности «запутать» Гиммлера, так как в распоряжении рейхсфюрера находились крупнейшие специалисты, превосходившие отправителя письма опытом и регалиями; они легко распознали бы обман. Но дело в том, что такие авторитеты, как Гравитц и Таубок, сочли выводы Мадауса вполне обоснованными.

Гораздо реалистичнее выглядит соображение, что Покорный направил меморандум шефу СС с целью продемонстрировать лояльность режиму и тем самым обезопасить себя на будущее. На суде он признал, что испытывал «неудобства», связанные с политическими претензиями к нему из-за многолетнего брака с еврейкой. Правда, врач уверял, что к концу 1940 года всё это прекратилось[991]. Нельзя, однако, исключить, что доктор по-прежнему чувствовал на себе клеймо неблагонадёжности и это побуждало его демонстрировать преданность фюреру и рейху.

Трибунал скептически отнёсся к оправданиям врача из Комотау, но состава преступления в его действиях всё же не нашёл. Доктор был освобождён и продолжил медицинскую практику, не подвергаясь никаким преследованиям. Однако несмотря на то что нацистские проекты использования каладиума ни к чему не привели, история меморандума Покорного в высшей степени красноречива. Она доказывает, что Генрих Гиммлер действительно считал одним из приоритетных направлений германской медицины поиск быстрого и незаметного способа массовой стерилизации. В его окружении хорошо это понимали, а некоторые подчинённые, подобно Герланду и Ферингеру, проявляли рьяную инициативу именно в таких исследованиях. Главное же, этот сюжет свидетельствует, что конечные цели эсэсовских экспериментов не были особенным секретом. О них знали самые разные нацистские функционеры, будь то Фойт, Брандт или Таубок. Сам Покорный, оправдывая то, почему в его письме говорилось о стерилизации именно пленных «большевиков», заявил: «Я писал то, что могло произвести на Гиммлера наиболее серьёзное впечатление»[992], то есть подстраивался под запрос своего адресата. Таким образом, нельзя не согласиться с формулировкой обвинительного заключения Нюрнбергского трибунала по делу гитлеровских врачей:

«Нацисты искали самые научные и наименее очевидные способы истребления крупных человеческих масс как путём непосредственного убийства, так и путём лишения их возможности иметь потомство. Они разрабатывали новую отрасль медицины, которая дала бы им научные инструменты для планирования и осуществления геноцида».

Это заключение малого Нюрнбергского трибунала звучит особо зловеще в сопоставлении с набросками генерального плана «Ост». Заполучив возможность быстро обесплодить крупные людские массы, эсэсовцы смогли бы тайно осуществить сокращение коренных народов Востока до желательного минимума.

Несомненно, что последнее слово относительно судьбы славян после победы рейха оставалось бы за Гитлером. Фюрер же, как мы видели выше, в этом вопросе был настроен весьма радикально. Его собственные воззрения, как это часто бывало, шли дальше разработок чиновников востмина и даже СС.

В первую очередь Гитлер был противником совместного проживания немецких колонистов и русских людей в одних и тех же населённых пунктах. Для коренного населения он настаивал на резервациях, в которых был бы законсервирован самый примитивный образ жизни: без современной науки, техники, образования и медицины. Это отразилось в директиве Розенбергу формально от лица Мартина Бормана 23 июля 1942 года: «Немцы будут жить в заново построенных городах и деревнях, строго изолированных от русского (украинского) населения»[993].

Вождь рейха отмечал, что это должны быть чудесные города, ничуть не хуже, чем в других частях Великой Германии. То же самое касалось и германских посёлков.

«Имперский крестьянин» должен жить в селениях выдающейся красоты. Немецкие учреждения и органы власти должны размещаться в прекрасных зданиях, а губернаторы — во дворцах. Вокруг учреждений будет построено всё, что необходимо для поддержания жизни. А вокруг города в радиусе 30–40 км будут кольцом располагаться красивые деревни, соединённые первоклассными дорогами. Всё, что лежит за пределами этого кольца, — иной мир, где мы разрешим русским жить, как они хотят; лишь бы мы господствовали над ними. В случае какого-то бунта нам будет достаточно сбросить на их города парочку бомб, и вопрос решён[994].

В своих суждениях о колониальном господстве фюрер много внимания уделял образовательной политике, а точнее — её отсутствию для коренного населения.

«Улучшать дома, ловить вшей, немецкие учителя, газеты? Нет! Лучше начать радиовещание под нашим контролем, а в остальном они должны изучить лишь дорожные знаки, чтобы не попасть под наши машины. Под свободой эти люди понимают, что нужно мыться только по праздникам. Если мы придём к ним с жидким мылом, это не добавит нам симпатий»[995]. Сентенция вожака нацистов была доведена до Розенберга в такой форме: «Ни в коем случае не следует давать местному населению более высокое образование. Если мы совершим эту промашку, мы сами породим в будущем сопротивление против нас. Поэтому, по мнению фюрера, вполне достаточно обучать ненемецкое население, в том числе так называемых украинцев, только чтению и письму»[996]. Любопытно, что в реальной образовательной политике на оккупированных территориях черты гитлеровских намерений проявились уже в ходе войны, несмотря на то что уделять много внимания этому оккупационная администрация не могла. Нигде в оккупации не работала средняя школа, с 1942 года занятия посещали только ученики 1–4 классов. Хотя поначалу преподавание истории для них продолжалось, но, как правило, — в контексте той огромной пользы, которую немецкое влияние приносило славянским народам. Однако русская история, в которой были Александр Невский, взятие Берлина в 1761 году и Суворов, говоривший «русак пруссака всегда бивал», оказалась очень неудобна для реализации гитлеровских планов. В 1943 году нацисты официально вывели этот предмет из школьной программы.

Немецким нововведением в бывшей советской школе стал Закон Божий, но гитлеровская поддержка православной церкви была абсолютно лицемерной и продолжалась лишь до тех пор, пока священнослужители демонстрировали полное одобрение оккупационной политики. Свои потаённые мысли Гитлер высказывал в близком кругу: «Следует избегать создания единых церквей на более или менееобширных русских землях. В наших же интересах, чтобы в каждой деревне была своя собственная секта со своими представлениями о боге. Даже если таким образом жители отдельных деревень станут, подобно неграм или индейцам, приверженцами магических культур, мы это можем только приветствовать….»[997] Гиммлер в письме шефу РСХА Эрнсту Кальтенбруннеру 21 июля 1944 года отмечал, что православие неизбежно приведёт русских к мыслям о национальном возрождении. Взамен его рейхсфюрер предлагал использовать для умиротворения коренного населения секту «Свидетелей Иеговы», которая сочетает пацифизм с ненавистью к евреям[998].

Особо настаивал фюрер на том, чтобы отторгнуть коренное население от медицины и гигиенических знаний. «Почему мы должны им делать прививки? Действительно, нужно применить силу в отношении наших юристов и врачей: запретить им делать туземцам прививки и заставлять их мыться. Зато дать им шнапсу и табаку сколько пожелают…. Даже речи не может быть о вакцинации местных жителей и тому подобных мерах по укреплению их здоровья. В их головах нужно убить даже мысль о них. И со спокойной душой всячески способствовать распространению среди них суеверного представления о том, что все эти прививки и тому подобные вещи крайне опасны»[999].

В директиве Розенбергу на этот счёт сказано: «Ни в коем случае нельзя вводить немецкое здравоохранение для местного населения оккупированных восточных территорий… Для ненемецкого населения никакой речи не может идти о прививках и прочих профилактических оздоровительных мерах»[1000].

Очень точно мысли фюрера отразили слова внутренней директивы востмина, изданной 19 августа 1942 года после осмысления письма Бормана Розенбергу:

«Славяне должны работать на нас. Если же они нам больше не нужны, пусть умирают»[1001].

Это откровенное признание в официальном документе является наивысшим выражением утилитарного взгляда расы господ на коренное население. Строчка нацистской директивы идеально рифмуется с фразой Джона Хэммонда, описавшего колониальный геноцид в Тасмании. Мы позволим себе ещё раз напомнить её, поскольку решение за или против колониального геноцида, как мы видим, напрямую зависит от полезности аборигенов: «Тасманийцы были бесполезны и все умерли». Славяне тоже должны были умирать, если колонизатор не мог использовать их с выгодой.

Таким образом, Гитлер вовсе не находился в стороне от планирования колонизации Востока. Гиммлер действовал не просто с ведома, но и согласно рамочным указаниям главы рейха. Во время совещания в ставке фюрера 17 августа 1942 года, на котором в числе прочих присутствовали Гиммлер и Карл Вольф, диктатор отдал прямой приказ о первоочередном заселении немцами следующих областей:

• рейхскомиссариата Остланд, то есть Прибалтики и части Белоруссии. При этом фюрер высказался в пользу онемечивания эстонцев; о литовцах и латышах высказался уклончиво, а особенно обрушился на латгалов, которые «из-за своего медлительного ума и огромной доли славянской крови вообще не годятся для онемечивания»;

• Ингерманландии, то есть Ленинградской области;

• остальной Белоруссии;

• Крыма[1002].

Крым занимал особое место в нацистских поселенческих планах: ему предстояло стать курортом рейха, «немецкой Ривьерой». О покорении полуострова грезил Геббельc, отметивший в дневнике: «Он будет включён в рейх в качестве провинции под именем Остготенгау. Там поселятся лучшие представители немецкого народа. Название Остготенгау восходит к древнейшей германской традиции, в наши руки перейдут [земли], из которых, собственно, и вышли германцы». Воодушевлённый Розенберг тем временем выдумывал новые названия для крымских городов, намереваясь переименовать Симферополь в Готенбург, а Севастополь — в Теодериххафен[1003]. Очищение Крыма от славянского населения планировалось уже летом 1942 года. 12 июля Кейтель издал распоряжение провести подготовительные меры к расчистке территории. О каких же мерах шла речь?

«Сначала в соответствии с уже отданным приказом и по действующим директивам рейхсфюрера СС айнзацгруппами СД будет проведена ликвидация активных большевистских элементов и городского сброда. Кроме того, со всей настойчивостью необходимо произвести набор рабочей силы для генерального уполномоченного по использованию рабочей силы…»[1004] Иными словами, русское и украинское население предполагалось частично истребить, а частично вывезти в Германию для рабского труда. В полной мере этот замысел выполнить, однако, не удалось: экономическое управление ОКВ категорически высказалось в том смысле, что удаление русских и украинцев, которые составляют 4/5 населения полуострова, просто парализует местное сельское хозяйство и промышленность. В дело вмешался Геринг, чьей вотчиной была экономика Востока, и депортацию славянства отложили до окончательной победы. Но СС продолжало готовить эту операцию: в конце 1942-го в отчёте гиммлеровского штаба сообщалось, что «переселение приднестровских немцев в Крым, как и переселение [туда] этнических немцев из соседних с Крымом областей находится в стадии подготовки»[1005]. Окончательно крымскую часть плана «Ост» похоронило освобождение полуострова советскими войсками летом 1944 года. Расстроенный Розенберг записал тогда в дневник печальное воспоминание о недавней поездке в Готенгау и о прогулке по холмистому плоскогорью над Чёрным морем, где «хватало места сразу для нескольких немецких деревень»[1006].

Зато на Украине проект германизации уже вошёл в стадию воплощения. В августе 1942 года рядом со ставкой Гиммлера возле Житомира были основаны три немецких посёлка под общим названием Хегевальд, где разместили советских фольксдойчей[1007]. 16 сентября на этом островке рейха среди оккупированной Азии Гиммлер крупными мазками нарисовал картину великой колонизации: «За эти 20 лет мы должны заселить сегодняшние немецкие восточные провинции, от Восточной Пруссии вниз до Верхней Силезии, всё генерал-губернаторство; мы должны онемечить и заселить Белоруссию, Эстонию, Латвию, Литву, Ингерманландию и Крым. На остальных территориях, так же как сначала и здесь, вдоль наших главных автобанов, железных дорог, аэропортов будут возникать маленькие города с населением в 15–20 тысяч жителей, защищённые нашими гарнизонами и окружённые в радиусе 10 километров немецкими деревнями, чтобы деревни были всё время вплетены в немецкую жизнь с городом как культурным центром. Эти “поселенческие жемчужины”, которые будут располагаться отсюда до Дона, до Волги и, как я надеюсь, до Урала, в один прекрасный день, год и потом в течение одного поколения должны будут заполниться молодежью немецкой крови. Этот немецкий Восток до Урала должен… стать питомником немецкой крови, чтобы через 400–500 лет, если судьба предоставит Европе столько времени до сражения между континентами, вместо 120 миллионов германцев мы имели бы 500–600 миллионов… Эта наша любимая нордическая кровь, наш собственный германский народ, из которого мы происходим и которому обязаны всем. Самый лучший народ на Земле, давший этой Земле смысл, содержание, культуру, который возвысился благодаря Адольфу Гитлеру, и мы как рыцари рейха, как эсэсовцы, имели счастье помогать в этом»[1008].

Вскоре на Волыни была образована ещё одна колония — Гальбштадт[1009] (бывший советский Молочанск), где также обосновались поселенцы из числа украинских немцев: поддержать братьев и сестёр по крови прибыло около восьмидесяти медсестёр из Красного Креста Германии.

Славянские крестьяне исполняли при фольксдойчах роль батраков. «Процентов двадцать-тридцать украинского и русского населения, оставшегося там, были превращены немецкими колонистами… в рабов. Рабы эти с утра до ночи работали в хозяйствах немцев, — свидетельствовал партизанский командир, генерал-майор и Герой Советского Союза П.П. Вершигора, которому довелось участвовать в боях с переселенцами. — Всё мужское население фольксдейчей было вооружено винтовками, сведено во взводы, роты, батальоны. Оно служило надёжным заслоном центральных коммуникаций, идущих через Украину от Полесья…»[1010]

Таким образом, процесс колонизации захваченных земель стартовал. Уже одно это объясняет, почему войну против нацистов со стороны народов СССР мы не можем не считать Отечественной.

Любопытно, что и союзники нацистской Германии также проявляли инициативу переселенчества. Так, существовал проект заселения северной части СССР норвежцами, который выдвинул губернатор Тронхейма Фредерик Приц. О нём известно из письма Гиммлера Рейнхарду Гейдриху от 16 февраля 1942 года. По словам шефа «Чёрного ордена», «без сомнения, северная Россия… — это экономически очень богатая и очень многообещающая территория…. Мысль о том, что скандинавы вместо эмиграции в Северную Америку должны переселяться в северную Россию, я считаю очень правильной»[1011].

Планы освоения восточных земель в принципе не были секретными: нацистская пресса сообщала о них открыто. Так, 20 августа 1942 года в Das Schwarze Korps — официальном печатном органе СС — появилась статья под заголовком «Германизировать?». В самом начале автор процитировал чеканную максиму Гиммлера: «Наша задача не германизировать Восток в старом смысле слова, то есть обучить живущих там людей немецкому языку и немецким законам, а позаботиться о том, чтобы на Востоке жили только люди настоящей немецкой, германской крови». Весь последующий текст представлял собой высокопарное развитие этого нехитрого тезиса:

«Германизация в старом смысле привела бы наш народ — в том виде, в каком мы его знаем, — к гибели. Потому что любое смешивание с кровью чужой расы, тем более чужой отдалённой расы, пагубно для обеих сторон… К тому же маловероятно, что у германизированных восточных народов, даже если они послушно создадут видимость, что они германцы, хватит душевных сил для обороны рейха. Расширяющиеся восточные области всегда будут бастионом нордическо-германской и европейской культуры, и свои функции они смогут выполнять только при постоянной боеготовности, воинственном настрое и военизированном образе жизни их обитателей»[1012].

Итак, несмотря на всю разницу, между проектом Майера, записками Ветцеля и видением Гитлера—Гиммлера, были общие базовые черты. Во-первых, все они исходили из того, что никакой русской государственности, во всяком случае в европейской части СССР, больше никогда не будет. Во-вторых, покорённые территории будут заселены немцами. В-третьих, германцы будут занимать господствующее социальное положение. В-четвёртых, на покорённом пространстве предстоит провести депопуляцию коренного населения (правда, у Майера об этом сказано завуалированно и только на примере городов Ингерманландии). Не подлежит сомнению, что эти четыре составляющие были бы реализованы в случае победы Германии.

Оценивая сроки и характер воплощения «остовских» планов, на наш взгляд, следует иметь в виду, что в ходе войны на Востоке Гитлер, как правило, выбирал самые радикальные варианты политики, что вытекало из духа гитлеровского национал-социализма. К примеру, фюрер жёстко блокировал прагматичную линию Розенберга на провозглашение марионеточного украинского государства и даже запретил открывать университет в Киеве. Куда больше по душе Гитлеру пришлась откровенно террористическая политика украинского рейхскомиссара Эрика Коха, с которым фюрер установил прямой контакт через голову министра восточных территорий.

Другим примером может служить поддержка людоедского приказа фельдмаршала фон Рейхенау, о котором мы говорили выше. 24 ноября 1941 года командир 3-го моторизованного армейского корпуса Эберхард фон Макензен издал директиву, в которой призвал своих солдат не рассматривать местное население как «объект эксплуатации»[1013]. Но из Берлина вооружённым силам было предписано руководствоваться именно видением Рейхенау, а не Макензена. Наконец, первое место в этом ряду занимает санкция Гитлера на «окончательное решение». Его фюрер предпочёл плану высылки евреев на Мадагаскар, который в 1940 году реально прорабатывал один из главных в будущем организаторов холокоста Адольф Эйхман. Лидеры рейха стремились, чтобы контуры нового порядка проступили ещё при их жизни — им хотелось увидеть это своими глазами. Поэтому вряд ли стоит сомневаться, что «тренд» на радикальность не отразился бы на судьбе народов СССР в случае победы нацистов.

Озвученные планы Гитлера и его окружения являются очевидным случаем старой кальвинистской традиции «общества, которое исключает». Усиленно работая над созданием «расы господ», нацисты задумали параллельно вывести и «расу рабов», загнав русский и другие народы СССР в далёкое средневековье. Исходя из этого ответ на вопрос о тождестве нацизма и коммунизма — отрицательный, так как советский строй, при всём трагизме предвоенных репрессий, являлся для советских людей проектом модерна, устремлённым в будущее. В его основу были заложены индустриализация, фундаментальная наука, всеобщее образование и просвещение. Нацистский проект был, наоборот, проектом полного регресса: он нёс деиндустриализацию, невежество и торжество суеверий. Рейх не собирался признавать автохтонов гражданами (и нести за них полноправную ответственность), а если они не могли быть полезны как рабочая сила — то и учитывать их существование вообще. Здесь просматривается самая тесная связь с освоением Северной Америки и Австралии, о котором мы подробно говорили в начале книги. Лишение источников питания, блокировка доступа к медицине, отсутствие государственной опеки — всё это очень быстро создало бы условия для скачка смертности коренного населения. Кроме того, активное немецкое переселенчество не смогло бы обойтись без конфликтов со славянами, что неизбежно влекло бы за собой новый виток насилия. Освоение Дикого Востока имело бы своего Джона Чивингтона, закалённого в карательных рейдах, скажем, под Псковом, и своего Фрэнка Баума, удачно трудоустроенного в ведомстве Геббельса и мечтающего на досуге написать добрую сказку для детей. Для расово безупречных детей с чистой нордической кровью.

Заключение

Большую часть творцов «фернихтунгскриг» расплата настигла уже на исходе войны или сразу после неё. Гитлер, Гиммлер и Геббельс покончили с собой, предпочтя смерть неминуемому плену. Геринг пытался уйти от наказания и отчаянно оправдывался на Нюрнбергском процессе, но тщетно: приговорённый к смерти, он принял цианистый калий за несколько часов до казни. Кейтель и Розенберг отправились на виселицу.

6 апреля 1947 года за вождями рейха последовал Герберт Бакке: он повесился в тюремной камере. В последние дни перед самоубийством автор плана голода, пойманный американцами, мучался от страха быть выданным Советскому Союзу. Петля на шее убийцы, затянутая им самим, ничем не отличается от петли, надетой палачом, и в этом смысле можно считать, что правосудие свершилось. Однако речь о высшем правосудии: перед лицом мирского Бакке не предстал, хотя его и ожидало место на скамье подсудимых малого Нюрнбергского процесса по делу нацистских министров. Окажись он там, прояви прокуроры хватку, возможно, мы бы гораздо раньше осмыслили роль этого малоприметного нацистского чиновника в планировании и осуществлении геноцида. Но как бы там ни было, неясное в 1947-м сегодня проступает перед нами все более и более четко.

Итак.

Цель нацистской Германии, напавшей на Советский Союз 22 июня 1941 года, заключалась в завоевании жизненного пространства «немецким мечом для немецкого плуга». Со временем захваченные земли Востока должны были заселить колонисты с территории рейха, постепенно заменяющие коренных жителей — русских, украинцев, белорусов, представителей других народов СССР.

В 1941 году численность населения европейской территории Страны Советов — этого лакомого для гитлеровцев куска — превышала популяцию европейских немцев на 60 миллионов человек[1014]. Часть «восточников» ожидала участь рабочей силы, находившейся в подчинении у германского господского слоя. Но другой части просто не было места в экономике новой Европы, а поскольку с точки зрения берлинских бонз эти люди были расово чужды, никто не собирался искать способы их встраивания в новый мировой порядок. Более того: столь огромная человеческая масса представляла угрозу рейху в чисто военном смысле. Эти соображения подвели гитлеровские элиты к мысли о том, что население Востока подлежит радикальному сокращению. Фюрер и его окружение не видели в таком решении ничего необычного или особенно преступного. Нацисты собирались осуществить в Европе то же, что Англия и США с успехом проделывали за океаном: применить «биологические и колонизаторские средства для уменьшения числа славян» (Гитлер), забрать их землю со всеми ресурсами и в конечном итоге поселиться на ней.

Но как уничтожить так много людей? Первоначально нацистская машина для убийств искала выход в подрыве «славянской плодовитости»: эсэсовские медики с начала 1941 года работали над поиском инструментов массовой стерилизации, которая лишила бы миллионы аборигенов возможности иметь потомство. Однако вскоре статс-секретарь министерства сельского хозяйства Герберт Бакке предложил еще один, гораздо более быстрый способ, который сулил истребление тридцати миллионов человек уже в ходе зимы 1941–42 года.

Этот вариант родился из попытки преодолеть нарастающий продовольственный кризис в самой Германии. Бакке доложил фюреру, что советские территории в сельскохозяйственном смысле легко делятся на производящие — черноземные и потребляющие — нечерноземные. Если захватить первые и перенаправить все их ресурсы на снабжение вермахта и рейха, то на вторых неминуемо наступит страшный голод, который не переживут миллионы. В сухих формулировках «директив по экономической политике», изданных 23 мая 1941 года, запланированное массовое убийство выглядело как побочное следствие грабежа, решавшего проблемы Германии с питанием. Но риторика верховных нацистов — «некоторые народы нужно сокращать» (Геринг), «мы перейдем к прореживанию аборигенов» (Гитлер) — показывают, что уничтожение было также и целью. Все руководящие фигуры гитлеровской империи согласились с этой стратегией.

Для разграбления восточных территорий нацисты создали экономический штаб «Ост», где Бакке стал одной из видных и влиятельных фигур. 10 июня 1941 года он имел продолжительную встречу с самым радикальным сторонником завоевания Востока, руководителем расовой политики рейха — главой СС Генрихом Гиммлером. После неё шеф «Чёрного ордена» отправился в замок Вевельсбург, где объявил высшим чинам «охранных отрядов», что целью войны на Востоке будет уменьшение числа славян на тридцать миллионов — это была явная отсылка к разработкам экономического штаба «Ост». В связи с этим эсэсовские руководители получили радикальные «особые задания», смысл которых состоял в том, чтобы поддержать истребление голодом акциями массового насильственного уничтожения гражданских лиц, которые считались заведомо бесполезными или враждебными. Мы полагаем, что между планом Бакке и вевельсбургскими решениями имелась связь: всеобщее одобрение чудовищных последствий организованного голода сняло все моральные препятствия к осуществлению преступлений меньшего масштаба. Гиммлер, находясь под впечатлением от согласования людоедских директив по экономической политике, отдал в Вевельсбурге рамочные приказы о массовых расправах над мирным населением СССР, обезлюживании территорий и убийстве отдельной категории жертв — советских евреев. Гитлер вне всяких сомнений одобрил приказы рейхсфюрера СС.

Практическая реализация замыслов Бакке и всего экономического штаба «Ост», который курировал Геринг, началась уже с первых дней вторжения Германии в СССР. При занятии городов оккупанты устанавливали строжайший контроль над всем захваченным в городе продовольствием, организуя искусственный голод, особенно убийственный для населения Киева, Харькова, пригородов Ленинграда, но также резко поднявший смертность в Минске, Орле, Брянске и всех прочих советских городах. Мегаполисы — Ленинград и Москву — немцы вообще решили не оккупировать, чтобы ни в каком виде не брать на себя заботу о гражданском населении. Предполагалось окружить эти города-гиганты, разбомбить электростанции, водопровод, транспорт и жилье и заморить жителей голодом. К сожалению, в случае с северной столицей СССР это частично удалось, в результате чего погибло около миллиона ленинградцев и укрывшихся в невской твердыне беженцев.

Также, исходя из директив штаба «Ост», были санкционированы минимальные рационы питания для советских военнопленных. В сочетании с бесчеловечными условиями содержания они вызвали колоссальную смертность воинов РККА, оказавшихся во власти нацистов.

Получив инструкции в Вевельсбурге, план голода энергично дополняли соединения СС и полиции. Айнзацкоманды уничтожали евреев, комиссаров, наиболее активных большевиков, а эсэсовские войска приступили к истребительным рейдам в регионах, где намечалось партизанское сопротивление. Карательные операции часто носили характер избыточного насилия — немецкие войска убивали не конкретное число заложников для устрашения, а максимум населения, буквально обезлюживая целые районы и лишая партизан даже потенциальной поддержки. На втором этапе войны, во время отступления немцев, политика изменилась: теперь целью была не ликвидация лишних ртов и чистка земли от лишних жителей, а уничтожение биологической силы противника. Но смысл оставался тем же — массовые убийства.

В стороне от этой практики не оставалось и верховное командование вооружённых сил Германии. Под влиянием фюрера ОКВ издало приказ «О воинской подсудности в районе операций „Барбаросса“», который освободил немецких солдат от ответственности за преступления против гражданских лиц. Приказ дал толчок к вспышке повседневного геноцида на оккупированной территории СССР. Впоследствии его суть развивалась в ряде других распоряжений ОКВ и ОКХ, вплоть до приказа о бандах, прямо разрешавшего уничтожение женщин и детей.

Все эти директивы не только издавались, но и выполнялись именно потому, что нацистская армия в основной своей массе смотрела на жителей оккупированных территорий как на чуждую и низшую расу, с которой позволительно поступать подобным образом. Соответственно, по отношению к советскому народу (в широком смысле этого понятия) Гитлер осуществлял действия, абсолютно совпадающие с юридическим определением геноцида. Он имел намерение — не полностью, но частично — уничтожить национальные группы советских славян: белорусов, украинцев и русских, а также представителей других национальностей советского этноса, чтобы они уже никогда не угрожали германцам и не занимали вожделенную землю с её ценными ресурсами. При этом советские цыгане и особенно евреи подлежали полному, тотальному истреблению.

Каким же оказалось число нацистских жертв из числа советских гражданских лиц? Следует признать, что большая работа по уточнению этих цифр ещё предстоит учёным. Имеющиеся на сегодня данные позволяют прояснить ситуацию только примерно.

Чрезвычайная государственная комиссия по расследованию нацистских злодеяний пришла к выводу, что на оккупированных территориях немцы и их пособники преднамеренно истребили около 6 800 000 мирных жителей[1015]. Сюда входят более чем два с половиной миллиона советских евреев, жертвы организованного голода, тифа, депортаций, сожжения деревень и карательных операций в городах, несколько десятков тысяч цыган, несколько десятков тысяч поляков, убитых в ходе Волынской резни, несколько десятков тысяч душевно и неизлечимо больных, люди, уничтоженные в ходе повседневного насилия, нарушители комендантского часа, подпольщики, часть ушедших в партизаны из числа гражданских лиц и просто нелояльно настроенные к нацистскому режиму граждане. Сюда же, как правило, зачислялись гражданские жертвы непосредственно боевых действий, то есть погибшие от обстрелов и бомбёжек.

По мнению профессора А.А. Шевякова, сотрудники ЧГК на местах были лишены «политического чутья» и необходимой квалификации, что не позволило им достоверно отразить масштаб гитлеровских преступлений; они якобы представили заниженную цифру[1016]. На наш взгляд, эта точка зрения грешит голословием. Думается, что люди с отсутствием политического чутья вряд ли могли стать следователями в сталинском СССР. Вместе с тем очевидно: ЧГК, фиксировавшая явные преступления и даже заносившая в свои списки умерших от организованного голода и холода, все же не могла полноценно учесть сверхсмертность в результате гуманитарной катастрофы (гибель людей от неоказания медицинской помощи, переживаний, отчаяния, потери воли к жизни). Есть ли правота в словах В.Н. Земскова, который, в противоположность Шевякову, настаивал на том, что цифра в 6,8 миллионов прямых жертв оккупации не занижена, а завышена? По его мнению, следователи часто заносили в число убитых тех, кто успел эвакуироваться или был угнан в неволю, а после вернулся или, наоборот, эмигрировал из СССР. Насколько такие ошибки имели массовый характер, сказать сложно. Но даже если и так, то завышенное число жертв прямого террора все равно перекрывается сверхсмертностью от условий оккупации.

Коллектив современных исследователей во главе с генералом Г.Ф. Кривошеевым оценил число преднамеренно истреблённых гражданских лиц на оккупированной территории близко к данным ЧГК (7,4 миллиона человек). Однако в исследовании фигурируют ещё 4,1 миллиона погибших от ухудшения условий жизни, то есть общее число жертв, по версии авторов, составило 11,5 миллиона человек[1017]. По мнению В.Н. Земскова, происхождение второй цифры совсем сомнительно. Методика ее вычисления действительно не ясна[1018].

Профессор Гарвардского университета демограф Сергей Максудов рассчитал сумму демографических (не прямых!) потерь гражданского населения под германским господством в 7,2 миллиона человек, куда входят гражданские жертвы сверхсмертности, холокоста и потерь от прямой политики уничтожения[1019].

В недавней работе о демографических потерях СССР в Великой Отечественной войне исследователь Н.Н. Савченко обосновал, что сверхсмертность (то есть смертность, превышающая норму) только женщин, стариков и детей до 1939 года рождения на оккупированных территориях составляет 4,05 миллиона человек[1020]. Представляется, однако, что на самом деле эта цифра выше, так как автор ошибочно включил в призывные возраста 1889 год и 1928 год, что автоматически увеличивает смертность детей и стариков. Кроме того, в указанном количестве не учтены потери детей младше 1939 года рождения, которые, по демографическим расчётам, составили 1,3 миллиона. Основные демографические потери детей старшего возраста пришлись именно на оккупированные территории: в тылу показатель потерь этой категории вообще оказался отрицательным (–0,3 миллиона), что, конечно, объясняется не только массовой эвакуацией, но и самоотверженным трудом врачей. Думается, мы вправе предположить, что в целом та же картина наблюдается и по младшим возрастам, то есть подавляющая часть демографической убыли в 1,3 миллиона приходится на земли под нацистским господством. С учётом этих данных можно говорить, что не менее 5,2–5,5 миллиона только стариков, женщин и детей стали жертвами оккупантов.

Однако от рук немцев и их пособников, несомненно, массово гибли также гражданские мужчины призывного возраста, которые не успели мобилизоваться в связи с быстрыми темпами оккупации, были освобождены от призыва по причине занятости в промышленности, болезни, инвалидности или достигли призывного возраста уже после начала оккупации. Около 600–700 тысяч из них приходится на граждан еврейской национальности, десятки тысяч составляют подлежавшие плановому истреблению цыгане, душевно, тяжело и неизлечимо больные, а также поляки, уничтоженные в ходе Волынской резни. Не подлежит сомнению, что на оккупированной территории уничтожались мужчины призывных возрастов русской, украинской, белорусской и любой другой национальности, причём в некоторых ситуациях их убивали в первую очередь (по сравнению с женщинами и детьми).

Напомним читателям, что в первые дни оккупации одного только Минска в лагере военнопленных без еды и крыши над головой, в ужасающих условиях, оказались 40 000 гражданских мужчин призывного возраста. В дальнейшем истребление мужчин — потенциальных бойцов — происходило в оккупации постоянно. Проиллюстрировать это утверждение может немецкий приказ штаба II армейского корпуса, изданный в конце 1941 года; согласно ему за сопротивление реквизициям в сельской местности следовало немедленно уничтожать всё мужское население в возрасте от 16 до 50 лет[1021]. О том же говорит отчёт генерального комиссара Риги Отто-Генриха Дрекслера, посвящённый действиям нацистских карателей в ходе операции «Зимнее волшебство»: «Кампания разворачивалась следующим образом: входя в село (вначале не было никакого сопротивления), тотчас расстреливали подозреваемых в партизанской деятельности. Таковыми считались почти все мужчины в возрасте от 16 до 50 лет»[1022]. Доказательства несложно найти и в документах, освещающих нацистские карательные операции с советской стороны. Так, начальник НКВД Витебского района А.П. Максименко летом 1942 года докладывал, что немцы сортировали захваченное население, «всех трудоспособных мужчин и женщин и молодых девушек забирали с собой. Мужчин по дороге в г. Витебск и д. Лужина расстреливали, а женщин и девушек увозили»[1023]. Ещё один доклад гласит: «Ворвавшись в дер[евню] Пристань Минской области, фашистские мерзавцы собрали 230 мужчин и здесь же за деревней всех их расстреляли, а затем окружили деревню и зверски расправились с детьми, женщинами и стариками»[1024].

В ходе отступления, когда нацисты широко применяли тактику выжженной земли, всё мужское население от 16 до 60 лет вермахт пытался угнать за оборонительные линии, чтобы использовать как рабочую силу и одновременно не допустить их призыва в РККА. В случае, когда мужчины пытались бежать или угнать их по каким-то причинам оказывалось невозможно, их убивали. Но и те, кто уходил с немцами, гибли от непосильной работы на строительстве укреплений, от плохого питания, изнурительных пеших маршей, эпидемий. Кроме того, к призывным возрастам принадлежало подавляющее большинство мужчин-коммунистов, подпольщиков, организаторов сопротивления, которые также подлежали немедленному уничтожению. С учётом этих данных расчёты Савченко подводят нас к мысли, что сверхсмертность оккупации вряд ли может составлять менее семи миллионов гражданских лиц.

Обращаем ваше внимание на то, что и Савченко, и Максудов описывают именно демографические потери — потери населения относительно его базового уровня. Число реальных жертв выше, поскольку нацистское уничтожение перекрывало естественную смертность: иными словами, часть тех людей, которые всё равно умерли бы от старости и болезней, были убиты разными формами оккупационной политики, причём смерть многих оказалась очень мучительной. По нашему мнению, на данный момент наиболее реалистичной можно считать оценку общих жертв оккупации в 8 или, как полагал М.В. Филимошин, 8,5 миллионов гражданских лиц[1025], то есть погиб примерно каждый десятый, попавший под нацистское иго. К этим данным нужно приплюсовать недавно уточнённую цифру жертв блокадного Ленинграда, истребление жителей которого было заранее цинично запланировано нацистами. Последние исследования показывают, что от блокады в самом городе и его окрестностях погибло от 800 тысяч до миллиона человек. Но, к сожалению, от последствий голода умирали и те, кто был вывезен из Ленинграда. С. Магаева и В. Симоненко оценивают число умерших в эвакуации ленинградцев в 400 тысяч человек[1026].

Кроме того, следует помнить, что план Бакке в известной степени сработал и на тыловых территориях Советского Союза. Разрушение системы продовольственных цепочек вкупе с мобилизацией мужчин-кормильцев, массовым призывом медиков, сверхнапряжением военного труда женщин и детей, переживаниями о судьбе родственников убивало советских граждан и вдалеке от фронта. В 1942 году голод поразил прифронтовые Вологодскую и Архангельскую области, Якутию, другие регионы Советского Союза. Очевидно, что его жертвы — это не прямые военные потери, и В.Н. Земсков справедливо указал на это, но с другой стороны, умершие в тылу также входили в число тех, о ком в «директивах по экономической политике» говорилось как о «лишних людях»; их гибель перед началом вторжения учёл и запланировал Герберт Бакке, а его стратегию всецело одобрил фюрер. Эти утраты стали следствием конкретного и ясно выраженного намерения агрессоров. Как отметил С. Максудов, «исключение из оценки таких косвенных потерь, возможно, оправдано в других странах, но неприемлемо для СССР, поскольку целью немецкой политики было сокращение советского населения любыми способами»[1027].

О сверхсмертности на неоккупированных территориях мы располагаем лишь приблизительными данными. Н.Н. Савченко рассчитал сверхсмертность только среди женщин, детей до 1939 года рождения и стариков — 3 340 000 человек[1028]. Однако списывать эти жертвы на ухудшение жизненных условий в тылу абсолютно некорректно, так как к тыловым территориям автор курьёзно причислил… всю прифронтовую местность, включая блокадный Ленинград, а также Сталинград, Мурманск, Воронеж и другие города, которые были осаждены и подвергались ожесточённым бомбардировкам, а в некоторых развернулись уличные бои. Таким образом, как минимум треть этой сверхсмертности приходится на города, через которые проходили фронты; повышенная смертность на по-настоящему тыловых территориях значительно ниже.

Другое дело, что там сверх нормы умирали и гражданские мужчины призывного возраста, занятые в промышленности и сельском хозяйстве, демобилизованные фронтовики, а также имевшие бронь по работе, болезни или иной причине. Так, недавнее исследование О.Ю. Бушуевой установило, что в тыловой Куйбышевской области сверхсмертность мужчин призывного возраста была выше, чем сверхсмертность женщин. В 1942 году она составила среди мужчин в возрасте от 15 до 59 лет 33,4 %, а среди женщин того же возраста — 21,8 %. Следует также учесть массовую смертность заключённых ГУЛАГа в 1941–1943 годах. Мы допускаем, что общая сверхсмертность на тыловых территориях может составлять 3,5 миллиона человек.

Итак, на наш взгляд, реалистична такая картина. Количество гражданских жертв на оккупированной территории составляет около 8–8,5 миллионов; жертв блокадного Ленинграда и его неоккупированных предместий — около 1 200 000–1 400 000, включая скончавшихся в эвакуации; гражданских жертв боевых действий на прифронтовых, но неоккупированных территориях плюс сверхнормативно умерших в тылу и на освобождённых территориях — около 3,5 миллионов. Итого — около 13–14 миллионов человек.

Однако, как мы упоминали выше, нацисты убили ещё более 3 000 000 советских военнопленных. Хотя пленные входят в военные потери СССР, однако следует учесть, что они погибли не на поле боя, а были уничтожены гитлеровцами осознанно и являются жертвами преступления против человечности. Здесь уместно вновь процитировать Сергея Максудова, отметившего, что «меньшей цифрой немцев, умерших в советских лагерях, по сравнению с численностью погибших советских военнопленных следует не стыдиться, а гордиться, хотя это обстоятельство ухудшает соотношение военных потерь»[1029].

Кратко скажем, еще об одном факторе убыли советского населения. Это эмиграция и оптация, то есть послевоенный обмен населением с соседними странами (самый крупный с Польшей, куда с территорий Западной Украины и Западной Белорусии выехали советские поляки, а в СССР въехали польские украинцы и белорусы). По подсчётам Н.Н. Савченко, на эту категорию приходится 1,37 миллионов человек[1030].

Что касается военных потерь Советского Союза, то нам представляется: правы те авторы, которые оценивают военные потери вместе с военнопленными в диапазоне 11–12 миллионов человек (С. Максудов, В. Земсков, М. Солонин).

Итак, основное число жертв Великой Отечественной войны — люди, уничтоженные целенаправленно, чья смерть была просчитана и учтена нацистами ещё до начала агрессии. Более того, при оглашении масштабов немецкого геноцида в 16–17 миллионов человек следует иметь в виду, что логика завоевания жизненного пространства не остановила бы нацистов на этом показателе. Поиск оптимального способа тайной массовой стерилизации шёл в нацистских лагерях полным ходом; нет сомнений, что Гитлер и Гиммлер, уже убившие миллионы людей, не остановились бы перед его применением.

Адольф Гитлер следовал классическим колониальным рецептам очищения жизненного пространства от «низших рас», которые были выработаны в ходе освоения европейцами Австралии и Северной Америки. Слова Джона Хэммонда («Тасманийцы были бесполезны и все умерли») созвучны нацистскому заявлению о «миллионах лишних, которые будут вынуждены умереть или переселиться в Сибирь» и циничной цитате из директивы министерства восточных территорий — «если они нам не нужны, пусть умирают». Отторжение местных жителей от жизненно важных ресурсов по принципу «мы здесь одни», избыточное насилие, повседневный геноцид, расистская и господская риторика — все эти инструменты нацистская система попыталась воспроизвести при завоевании европейской России. Таким образом, мы считаем признание геноцида советского народа нацистами необходимым актом утверждения исторической справедливости.

Победа Советского Союза в Великой Отечественной войне позволила сохранить нашу страну в мировой истории, русскую культуру — как живой и развивающийся феномен, а самих русских, украинцев, белорусов и других членов советской семьи — как народы. Однако значение 9 Мая выходит за национальные и даже межнациональные рамки. Это было торжество не только армий, но идей. Армия, вдохновлённая идеями человеческого равенства, одержала верх над армией, основанной на идеях человеческого неравенства, господства и порабощения. В этом и состоит исторический смысл Победы, который переживёт наших детей, внуков и правнуков.

Благодарности

Эта книга не могла быть написана без помощи замечательных людей.

Невозможно переоценить роль Дмитрия Юрьевича Пучкова, блогера и общественного деятеля, на ютуб-канале которого пять лет назад состоялись мои первые публичные выступления о «войне на уничтожение». Дмитрий Юрьевич всегда оказывал самую горячую поддержку в деле изучения нацистских истребительных планов и немало сделал для сохранения памяти о подвиге советского народа в годы Великой Отечественной.

Доктор исторических наук, заместитель директора Института истории СПбГУ Кирилл Назаренко прочитал рукопись «Войны» и написал несколько страниц метких и точных замечаний, которые помогли сделать итоговый вариант значительно лучше.

Прекрасный историк из Германии Ксения Чепикова не только помогала мне с переводами нацистской документации, но и давала ценнейшие советы, а в некоторых случаях убедительно оппонировала и переубеждала меня. Её мастерские переводы станут основой готовящегося сборника «Война на уничтожение. Документы», где многие материалы о политике нацистского геноцида будут впервые опубликованы на русском языке.

Историк Игорь Петров, автор превосходных публикаций о нацизме, быстро и исчерпывающе отвечал на мои внезапные вопросы и, в частности, помог уточнить ряд фактов из биографии Григория Шварца-Бостунича.

Отдельная благодарность — Евгению Баженову, он же Бэдкомедиан, за предложение поддержки и добрые слова об этой книге!

И наконец, низкий поклон моему главному помощнику — Читателю и Зрителю, который побуждал «бороться и искать» и которого никак нельзя было подвести.

Список литературы

Ackermann J. Heinrich Himmler als Ideologe. Gottingen; Zurich; Frankfurt: Musterschmidt, 1970.

Adolf Hitler — speech to the OKW. Flensburg, November 23, 1939.

Akten zur deutschen aliswartigen Politik. Serie E. Band I. Dok. 106.

Aly G. Hitlers Volkstaat. Raub, Rassenkrieg und nationaler Sozialismus. Frankfurt am Main, 2005.

Aly G., Heim S. Architects of annihilation: Auschwitz and the logic of destruction. London, 2003.

Annas G.J., Grodin M.A. The Nazi Doctors and the Nuremberg Code: Human Rights in Human Experimentations. Oxford, 1992

Bateman F., Pilkington L. Introduction // Studies in Settler Colonialism: Politics, Identity and Culture… New York, 2011 // https://play.google.com/books/reader.

Benz W. Der Hungerplan im „Unternehmen Barbarossa“ 1941. Berlin, 2011

Blackbourn D. The conquest of nature. London, 2006.

Brandt R. Affidavit concerning the sterilization experiments. NMT1. EC NO-404.

Browning R. The origins of final solutions.

Burgess J.W. Political science and comparative constitutional law. Vol. 1. New York, 1890.

Burnett John G. The Cherokee Removal Through the Eyes of a Private Soldier // http://www.powersource.com/cherokee/burnett.html

Churchill W. A little matter of genocide. San Francisco, 1997. P. 92.

Ciano’s diplomatic papers: being a record of nearly 200 conversations held during the years 1936-42 with Hitler, Mussolini, Franco. London, 1948.

Class H. If I Were Kaiser. // https://web.archive.org/web/20061101115635/http://www.h-net.org/~german/gtext/kaiserreich/class.html

Darre R.W. The Farmers and the State // Nazi Ideology before 1933. A documentation…

Der Generalplan Ost // http://gplanost.x-berg.de/gplanost.html ъ

Der Kommissarbefehl // http://www.ns-archiv.de/krieg/1941/kommissarbefehl.php

Der Untermensch. Berlin, 1942.

Diamond J. Guns, germs and steel. W.W. Norton, 1999.

Diamond J. The rise and the fall of the third chimpanzee. London, 1991.

Dieckman C. Das Scheitern des Hungerplans und die Praxis der selektiven Hungerpolitik im deutschen Krieg gegen die Sowjetunion // Kriegführung und Hunger 1939–1945.

Dobuzinskis А. California governor apologizes to Native Americans, cites 'genocide' // https://www.reuters.com/article/us-california-native-americans/california-governor-apologizes-to-native-americans-cites-genocide-idUSKCN1TK03P

Document 1919-PS: Speech by Himmler on the occasion of the SS Group leader meeting Posen, 4 October 1943. P. 118. Цитируется в переводе В. Родионова.

Drascher W. Die Vorherrschaft der weissen Rasse. Stuttgart und Berlin, 1936.

Dunbar-Ortiz R. Yes, Native Americans Were the Victims of Genocide // http://historynewsnetwork.org/article/162804#sthash.AGuTL1SI.dpuf

Eichholtz D. Der «Generalplan Ost» als genozidale Variante der imperialistischen Ostexpansion // «Generalplan Ost». Hauptlinien der nationalsozialistischen Planungs- und Vernichtungspolitik. Berlin, 1993.

Favez J.-C. The Red Cross and the Holocaust. Cambrige, 1998.

Fiske J. Manifest Destiny. // https://essaydocs.org/john-fiske-manifest-destiny.html

Friedlender H. The origins of Nazi Genocide. From euthanasia to final solution. Chapel Hill, 1995.

Gerlach C. Kalkulierte Morde: Die deutsche Wirtschafts- und Vernichtungspolitik in Weissrussland 1941 bis 1944. Hamburg, 1999.

Goebbels J. Das eherne Herz. Munich, 1943.

Goebbels J. Tagebücher. 1924–1945. München, 2003.

Hagemann J. 'Die Presselenkung im Dritten Reich'. Bonn, 1970 // http://www.rus-obr.ru/ru-web/24599.

Heffter M.W. Der Weltkampf der Deutschen und Slaven seit dem Ende des fünften Jahrhunderts nach christlicher Zeitrechnung. Nach seinem Ursprunge, Verlaufe und nach seinen Folgen dargestellt. Hamburg/Gotha, 1847.

Heft 5/2 Rassen- und Erbpflege in der Gesetzgebung des Reiches.

Heim S. Plant Breeding and Agrarian Research in Kaiser-Wilhelm-Institutes 1933–1945, Calories, Caoutchouc, Careers. Boston, 2008

Heinemann I., Oberkrome W., Schleiermacher S., Wagner P. Wissenschaft, Planung, Vertreibung. Der Generalplan Ost der Nationalsozialisten // http://www.dfg.de/pub/generalplan/planung_1.html

Himmler H. Die Schutzstaffel als antibolschewistische Kampforganisation. München, 1937.

Himmler H. «Heute Kolonie, morgen Siedlungsgebiet, übermorgen Reich!». Die Rede des Reichsführers SS in der SS Junkerschule Tölz.

Hitler А. Mein Kampf. Leipzig, 1943.

Hitler A. Monologe im Führerhauptquartier 1941–1944. Die Aufzeichnungen Heinrich Heims, herausgegeben von Werner Jochmann. Hamburg, 1980.

Hitler A. Speech at the annual rally of young officer cadets at the Berlin Sportpalast.

Hitler A. Speech before the Reichstag: A reply to U.S. president F.D. Roosevelt.

Hitler: Reden und Proklamationen, 1932–1945. Bd. 2. München, 1965.

Hochschild A. King Leopold's ghost. A Story of Greed, Terror and Heroism in Colonial Africa. Boston, 1999.

Huber R. «General Sutter» — die obskure Seite einer Schweizer Heldenerzählung // https://www.sgg-ssh.ch/sites/default/files/szg_pdf/004_huber_szg_3_2019.pdf

Hurter J. Die Wehrmacht vor Leningrad.

International Military Tribunal. Trial of the Major War Criminals. Nuremberg, 1947/49.

Jackson A. To the Cherokee Tribe of Indians East of the Mississippi. Macon Weekly Telegraph. 1835. March 16. Macon, Georgia.

Jackson H.H. A century of dishonour. NY, 1889.

Joachim L.,Schmitz-Voigt, Paul // Staatsminister, leitende Verwaltungsbeamte und (NS-) Funktionsträger in Bayern 1918 bis 1945. https://verwaltungshandbuch.bayerische-landesbibliothek-online.de/schmitz-paul

Justiz und NS-Verbrechen. Sammlung (west-)deutscher Strafurteile wegen nationalsozialistischer Tötungsverbrechen, 1945–2012. Amsterdam, München, 1968–2012, Bd. 20.

Kakel C.P. The American West and the Nazi East. A Comparative and Interpretive Perspective.

Karl May Jahrbuch 1931 // https://www.karl-may-gesellschaft.de/kmg/seklit/kmjb/karl-may-jahrbuch_1931.pdf

Kay A.J. Exploitation, Resettlement, Mass Murder: Political and Economic Planning for German Occupation Policy in the Soviet Union, 1940–1941. New York/Oxford, 2006.

Kellog M. Russian roots of Nazism. Cambridge, 2005.

Kershaw I. Hitler. 1936–1945. Nemesis. NY, 2001.

Klements N. Frontier’s conflict in Van Diemen’s Land. Hobart, 2013.

Koeppen W. Herbst 1941 im "Führerhauptquartier": Berichte Werner Koeppens an seinen Minister Alfred Rosenberg. Koblenz, 2002.

Landwehr R. French volunteers of the Waffen-SS. Oregon, 2006.

Lang J.D. An hisotorical and statistical account of New South Wales. London, 1837.

Lewy G. Were American Indians the Victims of Genocide? // http://historynewsnetwork.org/article/7302

Lüdtke F. König Heinrich I. Berlin, 1940.

Madajczyk C. Vom Generalplan Ost zum Generalsiedlungsplan. München — New Providence — London — Paris, 1994.

Madley B. An American genocide. The United States and the California Indians Catastrophe. 1846–1873. New Haven, 2016.

Madley B. California's Yuki Indians: Defining Genocide in Native American History // Western Historical Quaterly. Vol. 39. 2008.

Madaus G. Article concerning Caladium seguinum, proposed for use in sterilization, from the Manual of Biological Remedies. NMT1. HLSL Item No.: 824 // http://nuremberg.law.harvard.edu/documents/824-article-concerning-caladium-seguinum

Mann K. Karl May: Hitler's Literary Mentor // Kenyon Review. Vol. 2. No. 4 (Autumn, 1940).

Mason J. A Brief History of the Pequot War: Especially of the Memorable Taking of their Fort at Mistick in Connecticut in 1637. Carslile, Mass., 2009.

Mazover M. Hitler’s Empire. Nazi Rule in Occupied Europe. London, 2013.

Milgram S. Behavioural Study of Obedience (1963) // http://www.holah.karoo.net/milgramstudy.htm

Moorehead A. The fatal impact: an account of the invasion of the South Pacific. 1767–1840. NY, 1966.

Morton F. Tales Of The Grand Teutons: Karl May Among The Indians // The New York Times. 1987.

Mostert M.P. Useless Eaters: Disability as Genocidal Marker in Nazi Germany // https://www.catholicculture.org/culture/library/view.cfm?recnum=7019

Müller R.-D. Hitlers Ostkreig und die deutsche Siedlungspolitik. Die Zusammenarbeit von Wehrmacht, Wirtschaft und SS. Frankfurt am Main, 1991.

Myall Creek Massacre // https://www.parliament.nsw.gov.au/Hansard/Pages/HansardResult.aspx#/docid/HANSARD-1323879322-22077

Mühlhäuser R. Eroberungen. Sexuelle Gewalttaten und intime Beziehungen deutscher Soldaten in der Sowjetunion 1941–1945. Hamburg, 2010.

Poliakov L. The History of Anti-Semitism. Suicidal Europe. 1870–1933. Volume IV. Oxford University Press, 1985.

Pratt J. Expansionists of 1898: the acquisition of Hawaii and the Spanish islands. Baltimore, 1936.

Pryce-Jones D. Paris in the Third Reich. NY, 1981.

Ratzel F. Der Lebensraum: eine biogeographische Studie. Tubingen, 1901.

Ratzel F. Die Vereinigten Staaten von NordAmerika. Bd.2: Culturgeographie der Vereinigten Staaten von NordAmerika unter besonderer Berücksichtigung der wirthschaftlichen Verhältnisse. Munchen, 1880.

Ratzel F. Politische Geographie. Munchen und Berlin, 1923.

Rhodes R. Masters of the death. The SS-Einsatzgruppen and the Invention of the Holocaust.

Rose D.B. Hidden Histories: Black Stories from Victoria River Downs, Humbert River and Wave Hill Stations. Canberra, 1991.

Rotermund H.-E., Rotermund E. Zwischenreiche und Gegenwelten. Texte und Vorstudien zur „Verdeckten Schreibweise“ im Dritten Reich. München, 1999.

Schwartz-Bostunitsch G. Juedischer Imperialismus. 3000 Jahre hebräischer Schleichwege zur Erlangung der Weltherrschaft. Landsberg am Lech, 1935.

Secrest W.B. Jarboe’s war // Сalifornians. 1988.

Secrest W.B. When the great spirit died. The Destruction of the California Indians. 1850–1860. Sanger, 2003.

Staatsmänner und Diplomaten bei Hitler. Frankfurt, 1967.

Stannard D.E. American Holocaust. The conquest of New World. Oxford, 1993

Stoddard L. The revolt against civilization: the menace of the under man. New York, 1922.

Strasser O. The fourteen theses of the German Revolution // Nazi Ideology before 1933. A documentation. Austin, 1978.

Streim A. Correspondence // https://www.museumoftolerance.com/education/archives-and-reference-library/online-resources/simon-wiesenthal-center-annual-volume-6/correspondence-alfred-streim.html.

Streim A. Die Behandlung sowjetischer Kriegsgefangener im «Fall Barbarossa». Heidelberg, 1981.

«The Good Old Days»: The Holocaust as Seen by Its Perpetrators and Bystanders. New York, 1991.

Trevor-Roper H.R. The Mind of Adolf Hitler // Hitler’s Table Talk. 1941–44. London, 2000

Uhlig H. Der verbrecherische Befehl. Eine Diskussion und ihre historisch-dokumentarischen Grundlagen // Vollmacht des Gewissens. Bd. 2. Frankfurt a.M., 1965.

Wallace A. A Long, Bitter trail: Andrew Jackson and the Indians. London, 2011.

Weindling P.J. Nazi Medicine and the Nuremberg Trials: From Medical War Crimes to Informed Consent. NY, 2005

Westerman E.B. Hitler's Ostkrieg and the Indian Wars, Comparing Genocide and Conquest. Norman, 2016 // https://play.google.com/books/reader.

What Hope for an End to War? // Awake! 1993. № 4/22.

Whitman J. Hitler’s American model. The United States and the Making of Nazi Race Law. Princeton, 2018

Winschuh J. Manner, Traditionen, Signale. Berlin, 1944.

Wolf P. Race and Trace of History: For Henry Reinolds // Studies in Settler Colonialism: Politics, Identity and Culture…

Wolf P. Settler colonialism and the elimination of the native // Journal of Genocide Research. 2006. № 8(4).

Адамова Н.Э. Представления пуритан об «исключительности» Англии и её единстве с Европой: религиозный аспект // http://novist.history.spbu.ru/trudy_kafedry/15_2015/2015_15_Adamova_N_E_-_Predstavlenija_puritan_ob_iskljuchitelnosti_Anglii_i_ee_edinstve_s_Evropoj_religioznyj_aspekt.pdf

Абаимова А.А., Варакин С.А., Гордин А.А., Гордина Е.Д., Рулева И.В., Таманова Е.В. Повседневная жизнь советского города 1930-х годов // nngasu.ru/science/general/RID/NIR/gordin_povsednevnaya_zhizn.doc

Адамович А. Я из огненной деревни.

Айххольц Д. Цели Германии в войне с СССР // https://scepsis.net/library/id_704.html

Айххольц Д. Цели Германии в войне против СССР // Новая и новейшая история. 2002.

Алексиевич С. Последние свидетели. М., 2008.

Алексиевич С. У войны не женское лицо. М., 1988.

Алентьева Т.В. Война с Мексикой в 1846–1848 годах и американское общественное мнение // Вопросы истории. 2006.

Альтман И. Жертвы ненависти. М., 2002

Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М., 1996.

Артамошин С.В. Идейные истоки национал-социализма. Брянск, 2002.

Баринов И.И. Оккупационный режим нацистской Германии на территории Украины. 1941–1944. М., 2013.

Баррюэль О. Записки о якобинцах, открывающие все противохристианские злоумышления и таинства масонских лож, имеющих влияние на все европейские державы: в 6 ч.М., 1806.

Барышников Н.И. Мифы в финской историографии о «войне-продолжении» // От войны к миру: СССР и Финляндия 1939–1944 гг. СПб., 2006.

Басин Я. Маленькие заложники большой войны. https://netzulim.org/R/OrgR/Articles/Bassin/DetiVoiny.html

Безыменский Л.А. Германские генералы — с Гитлером и без него. М., 1964.

Безыменский Л. Особая папка «Барбаросса». М., 1972. С. 39.

Безыменский Л. Человек за спиной Гитлера. М., 2000.

Беляева С. Воспоминания об отце // https://litresp.ru/chitat/ru/%D0%91/belyaeva-svetlana/vospominaniya-ob-otce

Беляков А. Из ада земного — к небесному раю: беседа с историком С. Дмитриевой. http://www.pravpiter.ru/pspb/n223/ta011.htm

Беляков С.С. Хорватская национальная идентичность в интерпретации идеологов усташского движения // Imagines Mundi: альманах исследований всеобщей истории XVI–XX вв. № 7. Сер. Балканика. Вып. 2. Екатеринбург, 2010.

Бенуа С. Людмила Гурченко. Я — актриса // https://biography.wikireading.ru/273801

Беркгоф К. Голод в Киеве. https://scepsis.net/library/id_3673.html

Библия. Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета в современном русском переводе. М., 2015.

Бивор Э. Сталинград. Смоленск, 1999.

Блокада Ленинграда в документах рассекреченных архивов. М., 2005.

Бок Ф. фон. Я стоял у ворот Москвы // https://www.litmir.me/br/?b=231375&p=1

Бостунич Г. Масонство и русская революция. М., 1995.

Браун Д. Схороните моё сердце у Вундед-Ни. Хабаровск, 1988.

Будницкий О. Сексуальные преступления вермахта // http://echo.msk.ru/programs/netak/693919-echo/

Бунин И.А. Собрание сочинений в девяти томах. Т.8. Из дневниковых записей; Окаянные дни. М., 2009.

Бурдс Дж. Холокост в Ровно. Резня в лесу Сосенки (ноябрь 1941 г.) // Журнал российских и восточноевропейских исторических исследований. 2017. № 1.

Бэйда О. Между нейтралитетом и соучастием: швейцарские медицинские миссии на германо-советском фронте 1941–43. https://magazines.gorky.media/nz/2015/5/mezhdu-nejtralitetom-i-souchastiem-shvejczarskie-mediczinskie-missii-na-germano-sovetskom-fronte-v-1941-8211-1943-godah.html

Вагнер Р. Еврейство в музыке. Спб., 1908.

Вайхсман Н. История нацистских концлагерей. М., 2017

Васильченко А. Кинематограф Третьего рейха. М., 2010.

Вахсман Н. История нацистских концлагерей. М., 2019.

Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // http://tower-libertas.ru/wp-content/uploads/2013/10/Max_Veber_-_Protestantskaya_etika_i_dukh_kapital.pdf

Верт А. Россия в войне. 1941–1945. https://litrus.net/book/read/167251?p=120

Вершигора П.П. Люди с чистой совестью // http://militera.lib.ru/memo/russian/vershigora/11.html

Вестфаль З., Крейпе В., Блюментрит Г. Роковые решения. М., 1958.

Ветцель Э. Замечания и предложения «Восточного министерства» по генеральному плану «Ост» // http://scepsis.net/library/id_703.html

Власов К. Война глазами харьковского подростка. Харьков, 2015.

Видукинд Корвейский. Деяния саксов. М., 1975.

Воейков В.Н. С царём и без царя. Мн., 2002.

Вольфзангер В. Беспощадная бойня восточного фронта. М., 2010.

Воробьев К.Д. Крик. М., 1984.

Воробьёв К.Д. Убиты под Москвой. Повести, рассказы. М., 1994.

Гавриличев В.А. Теоретико-методологические основы исторических исследований Генриха фон Зибеля // Методологические и историографические вопросы исторической науки: сборник статей. Томск, 1963.

Галль Б. Очерки морской жизни. Из записок и воспоминаний. Т. 1–2. СПб., 1864–1865.

Гальдер Ф. Военный дневник. Запись от 31 июля 1940 года // http://militera.lib.ru/db/halder/02_pre.html

Ганценмюллер Й. Осаждённый Ленинград. Город в стратегических расчётах агрессоров и защитников. М., 2012.

Гельмольд. Славянская хроника. М., 1963.

Герцен А.И. Prolegomena // https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen20-1.htm

Герцштейн Р.Э. Война, которую выиграл Гитлер. Смоленск, 1996.

Гладышев В.Г. Я видел, как поджигали дома вместе с людьми // Уничтожение городов и деревень Европы…

Гобино Ж.А.де. Опыт о неравенстве человеческих рас. М., 2001.

Голль Ш. де. Военные мемуары. М., 2003.

Голомшток И.Н., Синявский А.Д. Пикассо. М., 1960.

Горький М. Несвоевременные мысли. Париж, 1971.

Горшенин К.П. Нюрнбергский процесс: Сборник материалов. Т. II. М., 1954.

Грант М. Закат великой расы. Белгород, 2018.

Грацианский Н.П. Немецкий Drang Nach Osten в фашистской историографии // Против фашистской фальсификации истории.

Гурченко Л.М. Мое взрослое детство. М.: Молодая гвардия, 1982.

Гюнтер Г. Мои впечатления об Адольфе Гитлере. М., 2013.

Давидсон А. Что это? Предостережение миру? // Иностранная литература. 2001. № 12.

Даллин А. Захваченные территории СССР под контролем нацистов. М., 2019.

Далин В.М. У истоков расизма. Маркс о Гобино // Далин В.М. Люди и идеи. М., 1970.

Данилкин Л. Гагарин. М., 2011.

Дашичев В.И. Банкротство стратегии германского фашизма. М., 1973.

Дашичев В.И. Европа в завоевательных планах германского фашизма // https://cyberleninka.ru/article/n/evropa-v-zavoevatelnyh-planah-germanskogo-fashizma/viewer

Дашичев В.И. Стратегия Гитлера — путь к катастрофе. Т.1. М., 2005.

Двинов Б. Власовское движение в свете документов. Нью-Йорк, 1950.

Дегрелль Л. Гитлер на тысячу лет.

Дегрелль Л. Эсесовский легион Гитлера. М., 2012.

Деникин А.И. Мировые события и русский вопрос. Париж, 1939.

Деревянко М.Б. Война и оккупация. Воронеж, 2011.

Десять заповедей по ведению войны немецким солдатом // http://s-mahat.org/cgi-bin/index.cgi?cont=219

Диас Кастильо Б. Правдивая история завоевания Новой Испании. М., 2000.

Диверге В. Советский Союз глазами германских солдат. Письма с Востока // http://militera.lib.ru/propaganda/german/feldpostbriefe/index.html

Диксон Ч.О., Гейльбрунн О. Коммунистические партизанские действия. М., 1957.

«Директивы по экономической политике» для Экономического штаба «Ост». International Military Tribunal. Trial of the Major War Criminals. Official text. English edition. Nuremberg 1947/49. Vol. XXXVI, 126-EC.

Доклад министериальдиректора Мансфельда о затруднениях в использовании военнопленных в качестве рабочей силы и о состоянии мобилизации гражданских лиц из оккупированных восточных областей на работу в Германию // https://victims.rusarchives.ru/doklad-ministerialdirektora-mansfelda-o-zatrudneniyakh-v-ispolzovanii-voennoplennykh-v-kachestve

Долгополова Ж. Чтобы мир знал и помнил // https://iknigi.net/avtor-zhanna-dolgopolova/83475-chtoby-mir-znal-i-pomnil-sbornik-statey-i-recenziy-zhanna-dolgopolova/read/page-5.html

Доллман Е. Переводчик Гитлера. Десять лет среди лидеров нацизма. 1934–1944. М., 2008.

Донесение пропагандиста Лауха об участии в антипартизанской операции. https://www.molodguard.ru/village06-69.htm

Допрос подсудимого Геринга 18 марта 1946 года. http://www.zeno.org/Geschichte/M/Der+N%C3%BCrnberger+Proze%C3%9F/Hauptverhandlungen/Vierundachtzigster+Tag.+Montag,+18.+M%C3%A4rz+1946/Nachmittagssitzung

Допрос Эриха фон дем Бах-Зелевского на Нюрнбергском процессе. 7 января 1946 года // http://www.zeno.org/Geschichte/M/Der+N%C3%BCrnberger+Proze%C3%9F/Hauptverhandlungen/Achtundzwanzigster+Tag.+Montag,+7.+Januar+1946/Nachmittagssitzung

Дорст Ж. До того как умрёт природа. М., 1968.

Дрюон М. Это моя война, моя Франция, моя боль. М., 2012.

Дудин Л.В. В оккупации // Под немцами. СПб., 2011.

Дюков А. Блокада, холокост и истребительная политика Германии на Востоке // Общая трагедия: блокада, холокост. Сборник статей и методических материалов. М., 2020.

Дюков А. За что сражались советские люди. СПб., 2019.

Дюков А. Операция «зимнее волшебство»: нацистская истребительная политика и латвийский коллаборационизм. М., 2011.

Дюков А. Нацистский геноцид. Блокада Ленинграда // http://www.rus-obr.ru/ru-club/1756

Дюков А., Суржик Д. Сожжённые деревни России. 1941–1944. Документы и материалы.

Ермаков А. Вермахт против евреев: война на уничтожение. М., 2009.

Жуков Д., Ковтун И. Русские эсэсовцы. М., 2010.

Завадский Р. Своя чужая война. Дневник русского офицера вермахта 1941–1942 гг. Москва, 2014 // http://militera.lib.ru/propaganda/german/feldpostbriefe/index.html

Запись беседы между А. Гитлером и В.М. Молотовым. 12 ноября 1940 года // https://history.wikireading.ru/146754

Звягинцев А.Г. Главный процесс человечества. М., 2012.

Звягинцев А.Г. Нюрнбергский набат. М., 2010.

Земсков В.Н. О масштабах людских потерь СССР в Великой Отечественной войне // Военно-исторический архив. 2012.

Зиновьев А. Русская судьба, исповедь отщепенца. М., 1999.

Зиновьев Д. Страх и ужас оккупации: документы и заявления жителей Павловска и Гатчины // https://magazines.gorky.media/wp-content/uploads/2020/06/08-Zinovev.pdf

Иванков В.Ф. Жизнь на линии фронта // Вестник Петродворцового района. 2015.

Иванченко Н.Ю. Последствия фашистской оккупации на территории Ленинградской области: Дисс. … канд. ист. наук. СПб., 2004.

Игнатьев А.А. Пятьдесят лет в строю. Т.2. М., 1952.

Инструктивное письмо гестапо (рассылка 30.10.1942, AdGA Mayrhofen, Akten 1942).

Иосиф Сталин в объятиях семьи. М., 1993.

Историк Духинский из Киева и его ученики из французских сенаторов // Отечественные записки: журнал учёно-литературный и политический. СПб., 1864. С. 426–448.

История Второй мировой войны 1939–1945. Т.6. М., 1974.

История России. XX век / Под ред. А. Зубова. М., 2010.

Калинин И.М. Русская Вандея // https://www.litmir.me/br/?b=246107&p=72

Кандель Ф.С. Очерки времён и событий из истории российских евреев. Т. 2 // https://www.litmir.me/br/?b=233092&p=73

Кара-Мурза С.Г. Кто такие русские. М., 2012.

Керстен Ф. Пять лет рядом с Гиммлером. Воспоминания личного врача. 1940–1945.

Кершоу Р. 1941 год глазами немцев. М., 2010.

Кларк А. Барбаросса. М., 2004.

Клаусманн Г. Воспоминания немецкого ефрейтора // http://liewar.ru/epizody-vojny/56-vospominaniya-nemetskogo-efrejtora.html

Ковалёв Б.Н. Повседневная жизнь мирного населения на оккупированной территории. М., 2011.

Ковалёв Ю.В. «Золотая Калифорния» Фрэнсиса Брета Гарта // Гарт Ф.Б. Трое бродяг из Тринидада. М., 1988.

Ковальчук В.М., Соболев Г.Л. Ленинградский реквием (о жертвах населения в Ленинграде в годы войны и блокады) // Вопросы истории. 1965.

Колоницкий Б. Александр Керенский как «жертва евреев» и «еврей» // http://jewukr.org/observer/eo2003/page_show_ru.php?id=2347

Конвенция о предупреждении преступления геноцида и наказании за него. Принята резолюцией 260 (III) Генеральной Ассамблеи ООН от 9 декабря 1948 года // https://www.un.org/ru/documents/decl_conv/conventions/genocide.shtml

Коняев Н.М. Власов. Два лица генерала. М., 2003.

Конюхов А.Б. Голод в Архангельске в спецсообщениях УНКВД-УНКГБ (1941–1945) // https://cyberleninka.ru/article/n/arhangelskaya-oblast-v-spetssoobscheniyah-unkvd-unkgb-1941-1945-gody/viewer

Косик В. Україна і Німеччина у Другій світовій війні. Париж; Нью-Йорк; Львів, 1993.

Костомаров Н.И. Правда полякам о Руси // Основа. СПб., 1861. № 10.

Котляр Л. Воспоминания еврея-красноармейца. М., 2011.

Кошелев А. Я дрался с самураями. М., 2005.

Кранах М. Уничтожение психически больных в нацистской Германии 1939–1945 // http://www.npar.ru/journal/2006/3/killing.htm

Кривошеев Г.Ф. Россия и СССР в войнах XX века: потери вооружённых сил. М., 2001.

Кривошеина Н. Четыре трети нашей жизни. М., 1999.

Куняев C.Ю. Мои печальные победы. М., 2007.

Кюстин А. Россия в 1839 году. СПб., 2008.

Лас Касас Б. де. История Индий. М., 1968.

Лебедев Ю. Ленинградский блицкриг. М., 2011. ъ

Лебедев Ю.М. По обе стороны блокадного кольца. СПб., 2005.

Левит И.Э. Вступление Румынии в войну против Советского Союза // Крестовый поход на Россию. М., 2005.

Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 27. Империализм как высшая стадия капитализма.

Ленштедт Ш. Минский опыт: немецкие оккупанты и повседневная жизнь в столице Белоруссии. https://magazines.gorky.media/nz/2016/4/minskij-opyt-nemeczkie-okkupanty-i-povsednevnaya-zhizn-v-stolicze-belorussii.html

Лепетухин Н.В. Теории расизма в общественной жизни Западной Европы второй половины XIX — начала XX века (Ж. А. Гобино, Г. Лебон, Х.С. Чемберлен): Дисс. … канд. ист. наук. Иваново, 2001.

Ливонская рифмованная хроника. Стих 2070 // http://www.vostlit.info/Texts/rus12/Livl_Alte_Reimschronik/text1.phtml?id=827

Литвин А. Убийцы // http://www.sb.by/strana/article/ubiytsy.html

Ломагин Н.А. В тисках голода. Блокада Ленинграда в документах германских спецслужб, НКВД и письмах ленинградцев. СПб., 2014.

Ломагин Н.А. Неизвестная блокада. СПб., 2002.

Лукинов М. Воспоминания.

Лукницкий П. Ленинград действует. Фронтовой дневник. Кн. 2. https://www.rulit.me/books/leningrad-dejstvuet-kniga-2-read-134608-199.html

Лурье Л., Маляров И. Ленинградский фронт. СПб., 2012.

Мазер В. Адольф Гитлер. Легенда. Миф. Действительность // https://www.litmir.me/br/?b=99643&p=39

Магаева С.В., Симоненко В.Б. Статистика жертв ленинградской блокады. http://old.journal.spbu.ru/2009/08/6.shtml

Мадайчик Ч. Существует ли синхронность между «Генеральным планом Ост» и «окончательным решением еврейского вопроса» // https://pandia.ru/text/79/149/69618.php

Май К. Белый брат Виннету. М., 2015.

Максудов С. Больше или меньше // Демографическое обозрение. 2015. № 1.

Манчестер У. Стальная империя Круппа. М., 2003.

Манштейн Э. Утерянные победы. М., 2014.

Мельников Д., Чёрная Л. Империя смерти. Аппарат насилия нацистской Германии. 1933–45.

Меморандум Альфреда Розенберга, адресованный фюреру, о несдержанности в высказываниях высшего руководства рейха касательно колониальной политики на Востоке. IMT Vol. XXV, 045-PS.

Меморандум министра оккупированных восточных территорий Розенберга рейхсфюреру СС и шефу немецкой полиции Гиммлеру о расстреле мирных жителей в Цумани (Западная Украина). IMT Vol. XXV, 032-PS.

Метельман Г. Сквозь ад за Гитлера. М., 2009.

Мор Т. Утопия. М., 1935.

Моуэт Ф. Конец бизоньей тропы // https://www.vokrugsveta.ru/vs/article/3948/

Мюллер Н. Вермахт и оккупация. М., 1974.

Мюллер Р.Д. Враг стоит на Востоке.

Найтцель З., Вельцер Х. Солдаты вермахта. М., 2013.

Немецко-фашистский оккупационный режим (1941–1944 гг.). М., 1965 // https://rbook.me/book/19588149/read/page/70/

Никулин Н. Воспоминания о войне. СПб., 2014.

Новикова Д. Воспоминания об оккупации // http://zavtra.ru/blogs/vospominaniya-ob-okkupatsii

Нормы питания советских военнопленных 1941–45 гг. // http://army.armor.kiev.ua/hist/paek-sov-plenn.shtml

Нота наркома иностранных дел СССР В.М. Молотова всем правительствам и миссиям стран, не воюющим с СССР, «О возмутительных зверствах германских властей в отношении советских военнопленных». https://victims.rusarchives.ru/nota-narkoma-inostrannykh-del-sssr-molotova-25-noyabrya-1941

Нюрнбергский процесс. Сборник материалов. Т.2. М., 1955.

Оккупация юго-запада Ленинградской области в годы Великой Отечественной войны: воспоминания очевидцев. СПб., 2012.

Оруэлл Дж. Скотный двор. М., 1989.

Осипов В.О. Политрук Клочков. Саратов, 1982.

Осипов В.О. Шолохов. М., 2010.

Осипова Л. Дневник коллаборантки // http://militera.lib.ru/db/osipova_l/index.html

Павлинская Л.Р. Особенности русской колонизации Сибири (XVII — начало XVIII в.) // Сибирь в контексте русской модели колонизации (XVII — начало XX века). СПб., 2014.

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М.-Пг., 1923.

Паниотова Т.С. Встреча культур: дебаты о конкисте, справедливых войнах и «рабстве по природе» // Культура и цивилизация. 2015.

Панченко И.Я. Порхов. Ленинград, 1979 // http://portal.pskovlib.ru/porhovskiy-rayon/74-porhovskiy-rayon/kraevedenie

Петров И.Р. Биография // Альфред Розенберг. Политический дневник.

Петров И. «Все самочинцы произвола…»: подлинная биография Сергея Таборицкого // https://www.nlobooks.ru/magazines/neprikosnovennyy_zapas/122_nz_6_2018/article/20555/

Петров И.Р. Генеральный план Ост: часто задаваемые вопросы. https://labas.livejournal.com/822711.html.

Петров И. Существовала ли «Памятка германского солдата»? // https://actualhistory.ru/pamyatka_germanskogo_soldata

Петрова В.Д. Деятельность общества «Друзей Радио» в Якутии // Гуманитарные исследования в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке. 2014. № 4.

Петров И. К вопросу об отзыве доктора Ветцеля на генеральный план «Ост» // http://labas.livejournal.com/1043384.html

Петрюк П.Т., Петрюк А.П. Психиатрия при нацизме: насильственная стерилизация душевнобольных и других лиц. Сообщение 2 // Психічне здоров’я. 2011. № 1 // http://www.psychiatry.ua/articles/paper397.htm

Перелыгин А.И. Русская православная церковь Орловского края в годы Великой Отечественной войны. http://xn--e1agfdncgfekaw.xn--p1ai/2020/03/28/russkaya-pravoslavnaya-tserkov-orlovskogo-kraya-v-gody-velikoj-otechestvennoj-vojny/

Пикер Г. Застольные разговоры Гитлера. Смоленск, 1998.

Письмо начальника канцелярии НСДАП М. Бормана рейхсминистру восточных территорий А. Розенбергу. 23 июля 1941 года.

Письмо Розенберга Кейтелю о советских военнопленных. 28.02.1942. Bd. XXV 081-PS.

Пленков О.Ю. Третий рейх. Арийская культура. СПб., 2005.

Пленков О.Ю. Третий рейх: война, кризис и крах. Кн. 2. СПб., 2005.

Пленков О. Третий рейх: война до критической черты. СПб., 2005.

Положение о военнопленных // http://www.hrono.ru/dokum/193_dok/19310327mal.html

Полян П. Жертвы двух диктатур. Остарбайтеры и военнопленные в Третьем рейхе и их репатриация. М., 1996.

Пономаренко Р. Войска СС без грифа секретности // https://litlife.club/books/236969/read?page=41

Потёмкина М.Н. Эвакуация и национальные отношения в советском тылу в годы Великой Отечественной войны // http://vivovoco.astronet.ru/VV/JOURNAL/RUHIST/EVAC.HTM#18

Преступные цели — преступные средства: Документы об оккупационной политике фашистской Германии на территории СССР (1941–1944). М., 1968.

Протокол допроса генерал-фельдмаршала Фердинанда фон Шёрнера. 28 апреля 1947 года // Генералы и офицеры вермахта рассказывают. М., 2009.

Протокол совещания А. Гитлера с руководителями вермахта по обсуждению организационной структуры хозяйственного раздела плана «Барбаросса» — «Ольденбург». 29 апреля 1941 года // https://victims.rusarchives.ru/protokol-soveschaniya-gitlera-s-rukovoditelyami-vermakhta-po-obsuzhdeniyu-organizacionnoy-struktury

Пиотровский Б.А. Тасманийцы // Народы Австралии и Океании. М., 1956.

Письменные показания под присягой бывшего начальника генерального штаба 4-й танковой армии (с мая 1942 г.) и начальника штаба группы армий «А» (с июля 1943 г.) генерала Ганса Рёттигера о действиях СД в районе группы армий «Центр». IMT. Vol. XXXII. 3714-PS.

Письмо Генриха Гиммлера профессору Конраду Майеру. 12 января 1943 года. Bundesarchiv NS 19/1739.

Пленков О. Культура на службе вермахта // https://rbook.me/book/18350640/read/page/72/

Показания под присягой бывшего шефа оперативного отдела ОКХ генерал-лейтенанта Хойзингера об ответственности за приказы, касающихся борьбы с партизанами. IMT. Vol. XXXII, 3717-PS.

Показания Эриха фон дем Бах-Зелевского на процессе Карла Вольфа // Justiz und NS-Verbrechen. Sammlung (west-)deutscher Strafurteile wegen nationalsozialistischer Tötungsverbrechen. 1945–2012. Amsterdam, München, 1968–2012. Bd. 20. Prozess gegen Karl Wolff 580 а-50/51. S. 413–414.

Полян П.М. Жертвы двух диктатур: жизнь, труд, унижение и смерть советских военнопленных и остарбайтеров на чужбине и на родине. М., 2002.

Пушкин А.С. Собрание сочинений. Т.3. М., 1948.

Раевский А.Н. Воспоминания о походах 1813 и 1814 годов. М., 1822.

Разведывательная сводка № 3 4-го Управления НКВД СССР «О положении во временно оккупированных врагом районах СССР». https://victims.rusarchives.ru/razvedyvatelnaya-svodka-no-3-4-go-upravleniya-nkvd-sssr-o-polozhenii-vo-vremenno-okkupirovannykh

Рапорт генерального комиссара Белоруссии министру оккупированных восточных территорий о результатах операции «Коттбус». 5 июня 1943 года. IMT Vol. XXXVIII, 135-R (3).

Рапорт министерского советника Дорша министру Розенбергу о положении в лагере военнопленных в Минске. Bd. XXV 022-PS.

Рапорт рейхскомиссара «Остланда» министру оккупированных восточных территорий о жестоких методах обращения с местным населением. 18 июня 1943 года. IMT Vol. XXXVIII, 135-R (1).

Рапорт шефу Управления военного хозяйства и вооружений генералу Томасу о ситуации на Украине. IMT Vol. XXXII. 3257-PS.

Раушнинг Г. Говорит Гитлер. Зверь из бездны. М., 1993.

Рашин А.Г. Население России за сто лет (1813–1913). Cтатистические очерки. https://istmat.info/node/86

Ржевская Е. Геббельс. Портрет на фоне дневника. М., 2004.

Рейнгардт К. Поворот под Москвой. Крах гитлеровской стратегии зимой 1941/42 года. М., 1980.

Речь Альфреда Розенберга о целях нацистской Германии в войне на Востоке. 20 июня 1941 года. IMT. Vol. XXVI 1058-PS. Перевод Е. Яковлева.

Речь Г. Гиммлера в Познани 4 октября 1943 года.

Розенберг А. Миф ХХ века. Оценка духовно-интеллектуальной борьбы фигур нашего времени. Таллин, 1998.

Розенберг А. Политический дневник. СПб., 2015.

Риббентроп И. Между Лондоном и Москвой: воспоминания и последние записи. М., 1996.

Рис Л. Нацисты. Предостережение истории. М., 2014.

Руденко Р.А. Забвению не подлежит // Правда. 1969. 24 марта.

Русский архив. Т. 24 (13-2): Великая Отечественная война. Немецкие военнопленные в СССР. Документы и материалы. 1941–1955 гг. / Под общ. ред. В.А. Золотарёва. М., 1999.

Руссо А. Франция Виши и Франция сопротивления. Вокруг света. 2010.

Руссо Ж-Ж. Об общественном договоре. М., 1998.

Рюле О. Исцеление в Елабуге. М., 1969.

Савченко Н.Н. Подробно о потерях Великой Отечественной. http://www.demoscope.ru/weekly/2013/0559/tema01.php

Саркисянц М. Английские корни немецкого фашизма. СПб., 2003.

Сатиров Г.И. Русский человек и перед лицом смерти не пасует // Отечественные архивы. 2003.

Cеа Л. Философия американской истории. Судьбы Латинской Америки // http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s01/z0001105/st021.shtml

Секретный рапорт Бройтигама о характере войны на Востоке и общей ситуации в СССР. IMT. Bd. XXV 294-PS.

Селюнина С.В. Роль профилактической медицины в предотвращении людских потерь в годы Второй мировой войны // Здоровье населения и среда обитания. 2015. № 5.

Серия «Без срока давности. Преступления нацистов и их пособников против мирного населения в период Второй мировой войны: документы и материалы» // https://xn--80aabgieomn8afgsnjq.xn--p1ai/pdf Солонин М. Мозгоимение. Фальшивая история Великой войны. М., 2008.

Симкин Л. Его повесили на площади Победы. М., 2018 // https://www.litres.ru/static/or4/view/or.html?baseurl=/download_book/31514701/60523922/&art=31514701&user=190647181&uilang=ru&catalit2&track_reading. С. 429.

Синицын Ф. Советская нация и война. Национальный вопрос в СССР. 1933–1945. https://iknigi.net/avtor-fedor-sinicin/156953-sovetskaya-naciya-i-voyna-nacionalnyy-vopros-v-sssr-19331945-fedor-sinicin/read/page-28.html

Сиротинская М. Идея «предопределения судьбы» в восприятии американских современников: середина XIX века // https://cyberleninka.ru/article/n/ideya-predopredeleniya-sudby-v-vospriyatii-amerikanskih-sovremennikov-seredina-xix-v/viewer

Смиловицкий Л. Минское гетто: из истории сопротивления https://minsk-old-new.com/life/war1941-1945/minskoe-getto-iz-istorii-soprotivleniya

Смирнов В. Ростов под тенью свастики. Ростов н/Д, 2006.

«Совершенно секретно! Только для командования!» Стратегия фашистской Германии в войне против СССР: Документы и материалы. М., 1967.

Сожжённые деревни России. 1941–1944. М., 2017.

Соколов Б.В. Оккупация. Правда и мифы. М., 2002.

Соловьёв А.И. Я помню. Герои Великой Отечественной войны // http://iremember.ru/memoirs/razvedchiki/solovev-aleksandr-ivanovich/

Сретенцева К.С. Воспоминания об оккупации Пушкина // http://tsarselo.ru/yenciklopedija-carskogo-sela/velikaja-otechestvennaja-voina-i-okkupacija-pushkina/vospominanija-kiry-sergeevny-sretencevoi-ob-okkupacii-pushkina.html

Стародубцев А. Дважды невидимый фронт. М., 2010.

Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. М., 1967.

Страус Р.Д. Психиатры Гитлера: целители и научные исследователи, превратившиеся в палачей, и их роль в наши дни // Психиатрия и психофармакотерапия. 2006. № 5

Стенограмма совещания в министерстве продовольствия под председательством статс-секретаря Бакке и министериальдиректора Морица 24.11.1941. IMT. Vol. XXXIX, 177-USSR.

Стингл М. Индейцы без томагавков. М., 1978.

Такман Б. Первый блицкриг. Август 1914 года. СПб., 1999.

Тарле Е.В. «Восточное пространство» и фашистская геополитика // Против фашистской фальсификации истории: Сб. статей. М., 1939.

Твен М. Монолог короля Леопольда в защиту его владычества в Конго. Собрание сочинений в 12 т.

Терапиано Ю. «Воскресенья» у Мережковских и «Зелёная лампа» // Дальние берега. Портреты писателей эмиграции. М., 1994.

Тимофеева Н.П., Данченко Е.Л. Принудительный труд «восточных рабочих» в аграрном секторе экономики нацистской Германии (1941–1945 гг.). 2001.

Тойнби А. Постижение истории. М., 2016.

Толстой Л.Н. О голоде // Полное собрание сочинений. Т. 29. М., 1954.

Трагедия белорусских деревень // http://db.narb.by/upload/Tragedyja_vesak1.pdf

Трагедия советских деревень: Документы и материалы. Мн.; М., 2008.

Тумаркин Д. Миклухо-Маклай. М., 2012.

Туз А. Цена разрушения. М., 2019.

Уайт Дж. М. Индейцы Северной Америки. М., 2006.

«Уничтожить как можно больше русских»: Сборник документов. М., 2009.

Уотсон Дж. ДНК. История генетической революции // https://rbook.me/book/26032167/read/page/26/

Федеральный архивный проект «Преступления нацистов и их пособников против мирного населения СССР в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.» // http://victims.rusarchives.ru/direktiva-shtaba-voenno-morskikh-sil-germanii-ob-unichtozhenii-g-leningrada-29-sentyabrya-1941-g

Ферро М. Как рассказывают детям историю в разных странах мира. М., 1992.

Филимошин М.В. Потери гражданского населения СССР в годы ВОВ // Поиск. 1989.

Филюшкин А. Изобретая первую войну России и Европы: Балтийские войны второй половины XVI века глазами современников и потомков. СПб., 2013.

Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм. М., 2008.

Фрёлих С.Б. Генерал А.А. Власов: русские и немцы между Сталиным и Гитлером. Кёльн, 1990.

Фролов Д.Д. Советские и финские военнопленные 1939–1944 гг. Петрозаводск, 2005 // http://www.kaur.ru/docs/frolov.php

Фролов Д.Д. Советско-финский плен 1939–1940 годов. Хельсинки, СПб.: Алетейя, 2009.

Фролов М.И. Адольф Гитлер: «Ядовитое гнездо Петербург… должен исчезнуть с лица земли» // Военно-исторический журнал. № 9. 2001.

Фролова В.П. Ищи меня в России. СПб., 2003.

Хардикайнен Л. Жизнь в оккупации. Пушкин, Гатчина, Эстония. СПб., 1999.

Хасс Г. Германская оккупационная политика в Ленинградской области // http://vivovoco.astronet.ru/VV/PAPERS/HISTORY/HASS.HTM

Хаусхофер К. О геополитике: работы разных лет. // https://www.e-reading.life/book.php?book=61665

Хене Х. Чёрный орден СС. История охранных отрядов. М., 2003.

Хмельницкий Д. Нацистская пропаганда против СССР. М., 2010.

Хроника Германа Вартберга // http://www.livonia.veles.lv/chronicles/vartberg/1186-1326.htm

Цеткин К. Воспоминания о Ленине. М., 1933.

Цыпин В. Павловск в годы оккупации // http://vpavlovsk.ru/pavlovsk-v-god-okkupac/

Цыпин В. Город Пушкин в годы войны // https://proza.ru/2015/05/25/1210

Чаусов М.Л. Воспоминания свидетеля // Уничтожение городов и деревень Европы в годы Второй мировой войны: Сборник материалов международной конференции. М., 2015.

Чемберлен Х.С. Основания девятнадцатого столетия. СПб., 2012.

Черноморская Д.А. Философия освобождения: интеллектуалы и политическая практика // https://science-education.ru/ru/article/view?id=23915

Четверикова О. О «духовном отце» Единой Европы // http://www.rospisatel.ru/tshetverikova5.htm

Шарый А. Знак W: Вождь краснокожих в книгах и на экране. М., 2007.

Шахнович Т. Очевидец оккупации Минска. Первая бомбёжка шла по большим зданиям — повезло, что мы были в детском саду. https://www.kp.by/daily/26995.3/4057886/

Шевяков А.А. Гитлеровский геноцид на территориях СССР // Социологические исследования. 1991. № 12.

Ширер У. Взлёт и падение Третьего рейха. Т.2. М., 2010.

Шнеер А. Плен. М., 2005.

Шпеер А. Шпандау: тайный дневник. М., 2014.

Штейдле Л. От Волги до Веймара. М., 1975.

Штрайт К. Они нам не товарищи. М., 2009.

Штрайт К. Советские военнопленные в Германии. М., 2005.

Штрик-Штрикфельдт В. Против Гитлера и Сталина.

Щербакова И. Пути следования: российские школьники о миграциях, эвакуациях и депортациях ХХ века. М., 2011.

Эко У. Шесть прогулок в литературных лесах. СПб, 2003.

Экономические записи ведомства Геринга за отчетный период с 15.8 по 16.9.1941 г. International Military Tribunal. Trial of the Major War Criminals. Official text, English edition. Nuremberg 1947/49. Vol. XXXVI 003-EC.

Эренбург И.Г. Война. 1941–1945. М., 2004.

Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Т. 3 // https://mir-knig.com/read_63990-257.

«Я был на “фабрике убийц” Гиммлера». Воспоминания миллионера из Гамбурга // http://www.aif.ru/society/history/42590

Яровая И. Cванидзе раскритиковал решение суда о геноциде советского народа. https://vz.ru/news/2020/10/28/1067700.html

Яровая И. Почему СССР не заявлял о геноциде советского народа фашистами. https://vz.ru/politics/2020/10/28/1067737.html

Примечания

1

Эрих фон дем Бах-Зелевский (1899–1972) – обергруппенфюрер СС, генерал СС и полиции, член НСДАП с 1930 года. Высший фюрер СС в Центральной России и Белоруссии. С октября 1942 года руководил всей антипартизанской борьбой на Восточном фронте. В 1944 году жестоко подавил Варшавское восстание. На Нюрнбергском процессе выступал в качестве свидетеля обвинения, чьи показания сыграли большую роль. В 1951 году был приговорен к 10 годам принудительных работ, однако наказание так и не отбыл. В 1961 году приговорен к 4,5 года тюрьмы за убийство, совершенное во время Ночи длинных ножей. В 1962 году приговорен к пожизненному заключению за убийство шести коммунистов, совершённое ещё в 1933 году. Скончался в тюремной больнице 8 марта 1972 года.

2

Допрос Эриха фон дем Бах-Зелевского на Нюрнбергском процессе. 7 января 1946 года // http://www.zeno.org/Geschichte/M/Der+N%C3%BCrnberger+Proze%C3%9F/Hauptverhandlungen/Achtundzwanzigster+Tag.+Montag,+7.+Januar+1946/Nachmittagssitzung

3

Там же.

4

По всей видимости Рейхстаг поджег пироман-одиночка Маринус ван дер Люббе. Нацисты воспользовались этим фактом для разгрома коммунистов и установления своей единоличной власти. См. например: Эванс Р. Третий Рейх. Зарождение империи. 1920–1933. Екатеринбург, 2011

5

Допрос подсудимого Геринга 18 марта 1946 года. http://www.zeno.org/Geschichte/M/Der+N%C3%BCrnberger+Proze%C3%9F/Hauptverhandlungen/Vierundachtzigster+Tag.+Montag,+18.+M%C3%A4rz+1946/Nachmittagssitzung

6

Там же.

7

Там же.

8

Там же.

9

Ciano’s diplomatic papers: being a record of nearly 200 conversations held during the years 1936-42 with Hitler, Mussolini, Franco. London, 1948. P. 464.

10

Дашичев В.И. Банкротство стратегии германского фашизма. М., 1973. Кн. 2. См. вступительную статью к главе «Планы покорения и истребления народов СССР и Восточной Европы». С. 15–21.

11

Безыменский Л.А. Германские генералы – с Гитлером и без него. М., 1964. С. 212. Безыменский пишет: «Гитлеровская политика геноцида имела много целей… На Востоке германский империализм ставил перед собой такие необозримые задачи, что счёт подлежащих уничтожению шёл не на сотни тысяч, не на миллионы (как в «разнарядке» Гейдриха—Эйхмана), а на десятки миллионов». Дальше идёт традиционная для советской историографии апелляция к записке Эрхарда Ветцеля – в данном контексте обоснованная.

12

Мельников Д., Чёрная Л. Империя смерти. Аппарат насилия нацистской Германии. 1933–45. М., 1987. С. 304–366. Шестая глава этой работы называется «Генеральный план “ОСТ” в теории и на практике».

13

Солонин М. Мозгоимение. Фальшивая история Великой войны. М., 2011. C. 302.

14

Дашичев В.И. Указ. соч. С. 19. Советский историк отметил в своей статье намерение нацистов экономически ограбить советские территории и запланированные верхушкой Рейха последствия этого. Однако он не стал анализировать последствия этого плана и его связь с общей истребительной политикой на временно захваченных территориях СССР.

15

Даллин А. Захваченные территории СССР под контролем нацистов. М., 2019. Исследователь из США написал для своей работы отдельный параграф «Геополитика голода», но даже не упомянул об истребительных результатах этой «геополитики» и не рассматривал её как элемент стратегии уничтожения.

16

Мюллер Н. Вермахт и оккупация. М., 1974.

17

Конвенция о предупреждении преступления геноцида и наказании за него. Принята резолюцией 260 (III) Генеральной Ассамблеи ООН от 9 декабря 1948 года // https://www.un.org/ru/documents/decl_conv/conventions/genocide.shtml

18

Gerlach C. Kalkulierte Morde: Die deutsche Wirtschafts- und Vernichtungspolitik in Weissrussland 1941 bis 1944. Hamburg, 1999.

19

Туз А. Цена разрушения. М., 2019.

20

Aly G. Hitlers Volkstaat. Raub, Rassenkrieg und nationaler Sozialismus. Frankfurt am Main, 2005.

21

Aly G., Heim S. Architects of annihilation: Auschwitz and the logic of destruction. London, 2003. Aly G., Heim S. Vordenker der Vernichtung. Auschwitz und die deutschen Pläne für eine neue europäische Ordnung. Frankfurt am Main, 1993.

22

Müller R.-D. Hitlers Ostkreig und die deutsche Siedlungspolitik. Die Zusammenarbeit von Wehrmacht, Wirtschaft und SS. Frankfurt am Main, 1991.

23

Kay A.J. Exploitation, Resettlement, Mass Murder: Political and Economic Planning for German Occupation Policy in the Soviet Union, 1940–1941. New York/Oxford, 2006.

24

Madajczyk C. Vom Generalplan Ost zum Generalsiedlungsplan. München – New Providence – London – Paris, 1994.

25

Беркгоф К. Голод в Киеве. https://scepsis.net/library/id_3673.html

26

Hurter J. Die Wehrmacht vor Leningrad. Krieg und Besatzungspolitik der 18. Armee im Herbst und Winter 1941/42 // VfZ. 49 (2001). S. 377–440.

27

Ганценмюллер Й. Осаждённый Ленинград. Город в стратегических расчётах агрессоров и защитников. М., 2012.

28

Benz W. Der Hungerplan im „Unternehmen Barbarossa“ 1941. Berlin, 2011; Dieckman C. Das Scheitern des Hungerplans und die Praxis der selektiven Hungerpolitik im deutschen Krieg gegen die Sowjetunion // Kriegführung und Hunger 1939–1945. Zum Verhältnis von militärischen, wirtschaftlichen und politischen Interessen. Wallstein, Göttingen, 2015. S. 88–122.

29

Дюков А. За что сражались советские люди. СПб., 2019.

30

См., например: Дюков А. Блокада, холокост и истребительная политика Германии на Востоке // Общая трагедия: блокада, холокост. Сборник статей и методических материалов. М., 2020. С. 6–32.; Дюков А. Операция «зимнее волшебство»: нацистская истребительная политика и латвийский коллаборационизм. М., 2011. Дюков А., Суржик Д. Предисловие // Сожжённые деревни России. 1941–1944. Документы и материалы.

31

Ломагин Н.А. Неизвестная блокада. СПб., 2002; Ломагин Н.А. В тисках голода. Блокада Ленинграда в документах германских спецслужб, НКВД и письмах ленинградцев. СПб., 2014.

32

См. например: Петров И.Р. Биография // Альфред Розенберг. Политический дневник. С. 17. Автор рассказывает о гитлеровском министре оккупированных восточных территорий: «…Розенберг вполне следовал общей линии на массовые убийства посредством измора, отказа от снабжения и депортаций». Также обсуждению истребительной политики нацистов посвящены многие публикации историка в его Живом журнале. По своему качеству они вполне могли бы быть опубликованы в научной периодике. Например: Петров И.Р. Генеральный план Ост: часто задаваемые вопросы. https://labas.livejournal.com/822711.html.

33

Серия «Без срока давности. Преступления нацистов и их пособников против мирного населения в период Второй мировой войны: документы и материалы». Каждый том включает в себя документы о злодействах оккупантов, совершённых в одной из областей РСФСР. В 2021 году к проекту присоединилась также Республика Беларусь. Для удобства я даю ссылку на сайт проекта, где выложены все изданные на данный момент сборники: https://xn–80aabgieomn8afgsnjq.xn–p1ai/pdf

34

Яровая И. Cванидзе раскритиковал решение суда о геноциде советского народа. https://vz.ru/news/2020/10/28/1067700.html

35

Яровая И. Почему СССР не заявлял о геноциде советского народа фашистами. https://vz.ru/politics/2020/10/28/1067737.html

36

BA NS 19/4008. Это выражение рейхсфюрер СС употребил в речи, произнесённой перед дивизией СС «Норд» в Штеттине в июле 1941 года.

37

Bundearchiv RW 4/578.

38

Ratzel F. Der Lebensraum: eine biogeographische Studie. Tubingen, 1901; Ratzel F. Politische Geographie. Munchen und Berlin, 1923.

39

Хаусхофер К. О геополитике: работы разных лет. // https://www.e-reading.life/book.php?book=61665

40

Гобино Ж.А.де. Опыт о неравенстве человеческих рас. М., 2001.

41

Вагнер Р. Еврейство в музыке. Спб., 1908.

42

Чемберлен Х.С. Основания девятнадцатого столетия. СПб., 2012. Т. 1–2.

43

Fiske J. Manifest Destiny. // https://essaydocs.org/john-fiske-manifest-destiny.html

44

Грант М. Закат великой расы. Белгород, 2018.

45

Stoddard L. The revolt against civilization: the menace of the under man. New York, 1922.

46

Class H. If I Were Kaiser. // https://web.archive.org/web/20061101115635/http://www.h-net.org/~german/gtext/kaiserreich/class.html

47

Показания Эриха фон дем Бах-Зелевского на процессе Карла Вольфа // Justiz und NS-Verbrechen. Sammlung (west-)deutscher Strafurteile wegen nationalsozialistischer Tötungsverbrechen. 1945–2012. Amsterdam, München, 1968–2012. Bd. 20. Prozess gegen Karl Wolff 580 а-50/51. S. 413–414.

48

См. документы первого «малого» Нюрнбергского процесса – процесса над врачами, в том числе материалы по делу Адольфа Покорного и его допрос. https://nuremberg.law.harvard.edu/nmt_1_intro

49

Bateman F., Pilkington L. Introduction // Studies in Settler Colonialism: Politics, Identity and Culture… New York, 2011 // https://play.google.com/books/reader. P. 10.

50

Rose D.B. Hidden Histories: Black Stories from Victoria River Downs, Humbert River and Wave Hill Stations. Canberra, 1991. P. 46.

51

Dunbar-Ortiz R. Yes, Native Americans Were the Victims of Genocide // http://historynewsnetwork.org/article/162804#sthash.AGuTL1SI.dpuf

52

Bateman F., Pilkington L. Op. cit. P. 10.

53

Ibid.

54

Wolf P. Race and Trace of History: For Henry Reinolds // Studies in Settler Colonialism: Politics, Identity and Culture… P. 281.

55

Wolf P. Settler colonialism and the elimination of the native // Journal of Genocide Research. 2006. № 8(4). P. 388.

56

Ratzel F. Der Lebensraum… S. 44.

57

Ibid. S. 51.

58

См. подробнее анализ законов экспансии Ратцеля в общем контексте философских корней гитлеризма: Артамошин С.В. Идейные истоки национал-социализма. Брянск, 2002. С. 62.

59

Ratzel F. Politische Geographie. S. 99–101.

60

Ibid. S. 97.

61

Ibid. S. 97.

62

Ibid. S. 276.

63

Ratzel F. Politische Geographie. S. 101.

64

Ratzel F. Die Vereinigten Staaten von NordAmerika. Bd.2: Culturgeographie der Vereinigten Staaten von NordAmerika unter besonderer Berücksichtigung der wirthschaftlichen Verhältnisse. Munchen, 1880. S. 150.

65

Самюэль де Шамплен (1567–1635) – французский путешественник и географ, основатель и губернатор первых французских поселений в Канаде, автор популярных сочинений о Северной Америке.

66

Ratzel F. Politische Geographie. S. 50.

67

Hitler A. My struggle/Mein Kampf.

68

Ibid.

69

Westerman E.B. Hitler's Ostkrieg and the Indian Wars, Comparing Genocide and Conquest. Norman, 2016 // https://play.google.com/books/reader. P. 18–19.

70

Безыменский Л. Особая папка «Барбаросса». М., 1972. С. 39.

71

Ржевская Е. Геббельс. Портрет на фоне дневника. М., 2004. С. 165.

72

Hitler: Reden und Proklamationen, 1932–1945. Bd. 2. München, 1965. S. 642.

73

Adolf Hitler – speech to the OKW. Flensburg, November 23, 1939.

74

Айххольц Д. Цели Германии в войне с СССР // https://scepsis.net/library/id_704.html

75

Мюллер Р.Д. Враг стоит на Востоке.

76

International Military Tribunal. Trial of the Major War Criminals. Nuremberg, 1947/49. Vol. XXXVI. 126-EC. S. 145.

77

Мазер В. Адольф Гитлер. Легенда. Миф. Действительность // https://www.litmir.me/br/?b=99643&p=39

78

Там же.

79

Morton F. Tales Of The Grand Teutons: Karl May Among The Indians // The New York Times. 1987. 4 January.

80

Morton F. Op. Сit.

81

Шпеер А. Шпандау: тайный дневник. М., 2014. С. 404.

82

Рейнгардт К. Поворот под Москвой. Крах гитлеровской стратегии зимой 1941/42 года. М., 1980. С. 34.

83

Mann K. Karl May: Hitler's Literary Mentor // Kenyon Review. Vol. 2. No. 4 (Autumn, 1940). P. 392.

84

Шарый А. Знак W: Вождь краснокожих в книгах и на экране. М., 2007. С.8.

85

Май К. Указ. соч. М., 2015. С. 387.

86

Май К. Указ. соч. С. 368.

87

Эдгар Уоллес (1875–1932) – британский писатель, ветеран англо-бурской войны, автор захватывающих триллеров, которому удавались образы злодеев. Некоторые из его книг были экранизированы в Германии в 1920-х – начале 1930-х годов.

88

Ермаков А. Вермахт против евреев: война на уничтожение. М., 2009. С. 215.

89

Karl May Jahrbuch 1931 // https://www.karl-may-gesellschaft.de/kmg/seklit/kmjb/karl-may-jahrbuch_1931.pdf

90

Май К. Указ. соч. М., 2015. С. 346.

91

Kakel C.P. The American West and the Nazi East. A Comparative and Interpretive Perspective. P. 35, 43.

92

Heffter M.W. Der Weltkampf der Deutschen und Slaven seit dem Ende des fünften Jahrhunderts nach christlicher Zeitrechnung. Nach seinem Ursprunge, Verlaufe und nach seinen Folgen dargestellt. Hamburg/Gotha, 1847. S. 462.

93

Kershaw I. Hitler. 1936–1945. Nemesis. NY, 2001. P. 434–435.

94

Саркисянц М. Английские корни немецкого фашизма. СПб., 2003. С. 179.

95

Там же.

96

Там же. С. 178.

97

Kershaw I. Op. cit. Nemesis. NY, 2001. P. 434.

98

Керстен Ф. Пять лет рядом с Гиммлером. Воспоминания личного врача. 1940–1945. С. 161.

99

Kakel C. Op. cit. P. 81.

100

Blackbourn D. The conquest of nature. London, 2006. P. 296.

101

Der Untermensch. Berlin, 1942. S.5.

102

Müller R.-D. Op. cit. S. 117–118.

103

Mazover M. Hitler’s Empire. Nazi Rule in Occupied Europe. London, 2013. P. 583.

104

Герцштейн Р.Э. Война, которую выиграл Гитлер. Смоленск, 1996. С. 351.

105

Himmler H. «Heute Kolonie, morgen Siedlungsgebiet, übermorgen Reich!». Die Rede des Reichsführers SS in der SS Junkerschule Tölz.

106

Письмо Генриха Гиммлера профессору Конраду Майеру. 12 января 1943 года. Bundesarchiv NS 19/1739.

107

Churchill W. A little matter of genocide. San Francisco, 1997. P. 92.

108

Саркисянц М. Указ. соч. СПб., 2003. С. 177.

109

Wolf P. Settler colonialism and the elimination of the native… P. 392.

110

Klements N. Frontier’s conflict in Van Diemen’s Land. Hobart, 2013. P. 15.

111

Что касается центрального правительства, то оно далеко не всегда отзывалось на запросы фронтира. Так, в США в некоторых случаях, например во время президентства Эндрю Джексона, который лично лоббировал депортацию «пяти цивилизованных племён» за Миссисипи, Белый дом нёс полную ответственность за дискриминационную антииндейскую политику. На других исторических отрезках Вашингтон, наоборот, ограничивал фронтир в его агрессивных устремлениях.

112

Первоначальное название Тасмании в честь генерал-губернатора голландских колоний в Ост-Индии Антона ван Димена (1593–1645), который организовал экспедицию по исследованию южных морей под руководством Абеля Тасмана. Это имя остров носил с 1642 по 1855 год.

113

Moorehead A. The fatal impact: an account of the invasion of the South Pacific. 1767–1840. NY, 1966. P. 170.

114

Пиотровский Б.А. Тасманийцы // Народы Австралии и Океании. М., 1956. C. 273.

115

Те же самые определения – и в источниках, которые касаются Северной Америки. Так, после войны поселенцев с пекотами (1636–1638) один британский священник писал, что «охота на краснокожих стала весьма популярным видом спорта в новой Англии, особенно если за них давали хорошие деньги, а выслеживание не предвещало чрезмерной опасности». Stannard D.E. American Holocaust. The conquest of New World. Oxford, 1993 // https://play.google.com/books/reader?id=2dpoAgAAQBAJ&hl=ru&num=13&printsec=frontcover&pg=GBS.PA173 P. 116.

116

Diamond J. The rise and the fall of the third chimpanzee. London, 1991. P. 252.

117

Klements N. Op. cit. P. 115.

118

Ibid. P. 10.

119

Ibid. P. 55.

120

Ibid. P. 70.

121

Ibid. P. 42.

122

Саркисянц М. Указ. соч. С. 170.

123

Там же. С. 171.

124

Klements N. Op. cit. P. 110–112.

125

Diamond. Op. cit. P. 254.

126

Саркисянц М. Указ. соч. С. 172.

127

Тумаркин Д. Миклухо-Маклай. М., 2012. С. 301.

128

Саркисянц М. Указ. соч. С. 172.

129

Myall Creek Massacre // https://www.parliament.nsw.gov.au/Hansard/Pages/HansardResult.aspx#/docid/HANSARD-1323879322-22077

130

Там же.

131

Lang J.D. An hisotorical and statistical account of New South Wales. London, 1837. P. 37.

132

Лас Касас Б. де. История Индий. М., 1968. С. 139.

133

Stannard D. Op. cit. P. 266.

134

Лас Касас Б. де. Указ. соч. С. 162.

135

Madley B. An American genocide. The United States and the California Indians Catastrophe. 1846–1873. New Haven, 2016. P. 211.

136

Secrest W.B. When the great spirit died. The Destruction of the California Indians. 1850–1860. Sanger, 2003. P. 14.

137

Secrest W.B. When the great spirit died. P. 13.

138

Ibid. P. 352.

139

Ibid. P. 88.

140

Diamond J. Guns, germs and steel. W.W. Norton, 1999. P. 374.

141

Secrest W.B. Jarboe’s war // Сalifornians. 1988. № 6.P. 16.

142

Madley B. California's Yuki Indians: Defining Genocide in Native American History // Western Historical Quaterly. Vol. 39. 2008. № 3.P. 319.

143

Фрэнсис Брет Гарт (1836–1902) – выдающийся американский писатель, знаменитый рассказами из жизни золотоискателей Калифорнии.

144

Ковалёв Ю.В. «Золотая Калифорния» Фрэнсиса Брета Гарта // Гарт Ф.Б. Трое бродяг из Тринидада. М., 1988. С.9.

145

Dobuzinskis А. California governor apologizes to Native Americans, cites 'genocide' // https://www.reuters.com/article/us-california-native-americans/california-governor-apologizes-to-native-americans-cites-genocide-idUSKCN1TK03P

146

Jackson H.H. A century of dishonour. NY, 1889. P. 194.

147

Ibid. P. 381.

148

Jackson H.H. Op. cit. P. 385.

149

Lewy G. Were American Indians the Victims of Genocide? // http://historynewsnetwork.org/article/7302

150

Стингл М. Индейцы без томагавков. М., 1978. С. 347.

151

Браун Д. Схороните моё сердце у Вундед-Ни. Хабаровск, 1988. С. 109.

152

Jackson H.H. Op. cit. P. 347.

153

Тумаркин Д. Указ соч. С. 301.

154

Madley B. Op. cit. P. 107.

155

Ibid. P. 204–205.

156

Нюрнбергский процесс. Сборник материалов. Т.2. М., 1955. С. 206.

157

Диас Кастильо Б. Правдивая история завоевания Новой Испании. М., 2000. С. 206.

158

Stannard D.E. Op. cit. P. 65.

159

Ibid.

160

Klements N. Op. cit. P. 127.

161

Тумаркин Д. Указ. соч. С. 301.

162

Madley B. Op. cit. P. 248.

163

Ibid.

164

Моуэт Ф. Конец бизоньей тропы // https://www.vokrugsveta.ru/vs/article/3948/

165

Уайт Дж. М. Индейцы Северной Америки. М., 2006. С. 227.

166

Дорст Ж. До того как умрёт природа. М., 1968. С. 54.

167

Ферро М. Как рассказывают детям историю в разных странах мира. М., 1992. С. 296. В «Детях капитана Гранта» фразу, что аборигены — это обезьяны, произносит майор Мак-Наббс, персонаж вполне положительный.

168

Рассказ «Открытие Эльдорадо» входит в цикл Цвейга «Звёздные часы человечества».

169

Речь идёт о фильме Луиса Тренкера «Император Калифорнии» 1936 года.

170

Huber R. «General Sutter» — die obskure Seite einer Schweizer Heldenerzählung // https://www.sgg-ssh.ch/sites/default/files/szg_pdf/004_huber_szg_3_2019.pdf

171

Huber R. «General Sutter».

172

Ibid.

173

Stannard D.E. Op. cit. P. 126.

174

Ibid. P. 127.

175

Энтони Троллоп (1815–1882) — один из самых известных и успешных романистов викторианской Англии. Его художественное мастерство отмечал Лев Толстой. Максим Горький, наоборот, считал произведения Троллопа легковесными.

176

Diamond J. The rise and fall… P. 254.

177

Винсент Бернард Джозеф Лесина (1869–1955) — австралийский журналист, политик, член лейбористской партии, член Законодательного собрания штата Квинсленд.

178

Саркисянц М. Указ. соч. С. 172.

179

«Совершенно секретно! Только для командования!» Стратегия фашистской Германии в войне против СССР: Документы и материалы. М., 1967. C. 180–181.

180

Паниотова Т.С. Встреча культур: дебаты о конкисте, справедливых войнах и «рабстве по природе» // Культура и цивилизация. 2015. № 6.С. 152.

181

Cеа Л. Философия американской истории. Судьбы Латинской Америки // http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s01/z0001105/st021.shtml

182

Черноморская Д.А. Философия освобождения: интеллектуалы и политическая практика // https://science-education.ru/ru/article/view?id=23915

183

Паниотова Т.С. Указ. соч. С. 150–159.

184

Лас Касас Б. де. Указ. соч. С. 156.

185

Вальтер фон Рейхенау (1884–1942) — военачальник Третьего рейха, один из самых активных приверженцев нацизма в немецком генералитете. Во время Второй мировой войны командовал 6-й армией вермахта. Его приказ «О поведении войск на Востоке», изданный 10 октября 1941 года, будет подробно рассмотрен далее.

186

Райнхольдт Шнайдер (1903–1958) — немецкий писатель и драматург, стоял на религиозных антифашистских позициях.

187

Император Священной Римской империи Карл V — это тот же самый король Испании (Кастилии и Арагона) Карл I, внук Фердинанда, который на разных престолах сидел под разными порядковыми номерами.

188

Иоханн Клеппер (1903–1942) — немецкий писатель. Был женат на еврейке, в связи с чем подвергался регулярным гонениям после прихода нацистов к власти. В 1942-м он, его жена и дочь совершили семейное самоубийство.

189

Rotermund H.-E., Rotermund E. Zwischenreiche und Gegenwelten. Texte und Vorstudien zur „Verdeckten Schreibweise“ im Dritten Reich. München, 1999. S. 298.

190

Ibid. S. 300.

191

Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // http://tower-libertas.ru/wp-content/uploads/2013/10/Max_Veber_-_Protestantskaya_etika_i_dukh_kapital.pdf

192

Адамова Н.Э. Представления пуритан об «исключительности» Англии и её единстве с Европой: религиозный аспект // http://novist.history.spbu.ru/trudy_kafedry/15_2015/2015_15_Adamova_N_E_-_Predstavlenija_puritan_ob_iskljuchitelnosti_Anglii_i_ee_edinstve_s_Evropoj_religioznyj_aspekt.pdf

193

Там же.

194

Stannard D.E. Op. cit. P.99.

195

Ibid. P. 109.

196

Библия. Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета в современном русском переводе. М., 2015. С. 37.

197

Сеа Л. Указ. соч.

198

Mason J. A Brief History of the Pequot War: Especially of the Memorable Taking of their Fort at Mistick in Connecticut in 1637. Carslile, Mass., 2009. P. 31.

199

Ibid.

200

Stannard D.E. Op. cit. P. 116.

201

Король Филип — английское прозвище вождя племени вампаноагов Метакомета (1638/1639–1676), который поднял широкое индейское восстание против переселенцев. Был убит колонистами 12 августа 1676 года.

202

Тойнби А. Постижение истории. М., 2016. С. 102.

203

Сиротинская М. Идея «предопределения судьбы» в восприятии американских современников: середина XIX века // https://cyberleninka.ru/article/n/ideya-predopredeleniya-sudby-v-vospriyatii-amerikanskih-sovremennikov-seredina-xix-v/viewer

204

Алентьева Т.В. Война с Мексикой в 1846–1848 годах и американское общественное мнение // Вопросы истории. 2006. № 8.С. 117.

205

Pratt J. Expansionists of 1898: the acquisition of Hawaii and the Spanish islands. Baltimore, 1936. P.2.

206

Ibid. P. 151.

207

Ibid. P. 183.

208

Fiske J. Op. cit.

209

Ibid.

210

Алентьева Т.В. Указ. соч. С. 120.

211

Алентьева Т.В. Указ. соч. С. 120.

212

Там же.

213

Там же.

214

Там же.

215

Там же.

216

Pratt J. Op. cit. P.3.

217

Мор Т. Утопия. М., 1935. С. 33.

218

Стингл М. Указ. соч. С. 332.

219

Jackson A. To the Cherokee Tribe of Indians East of the Mississippi. Macon Weekly Telegraph. 1835. March 16. Macon, Georgia. P.2.

220

Burnett John G. The Cherokee Removal Through the Eyes of a Private Soldier // https://historyisaweapon.com/defcon1/burnettcherokee.html

221

Wallace A. A Long, Bitter trail: Andrew Jackson and the Indians. London, 2011. P. 94.

222

Имеется в виду приключенческая книга Т. Майн Рида «Оцеола, вождь семинолов», впервые изданная в 1858 году. В ГДР выходила её экранизация с Гойко Митичем в главной роли.

223

Алентьева Т.С. Указ. соч. С. 120.

224

Рудольф Челлен (1864–1922) — шведский социолог и политолог, последователь Фридриха Ратцеля.

225

Подробно см.: Хаусхофер К. Указ. соч.

226

Вместе с тем было бы несправедливо представлять Хаусхофера серым кардиналом Третьего рейха. Не возражая против аннексии Польши, он был противником нападения на СССР. После знаменитого полёта своего покровителя Р. Гесса в Англию, где заместитель фюрера по партии был арестован и пленён, главный германский геополитик потерял то влияние, которым пользовался ранее. Его старший сын был казнён за участие в заговоре 1944 года против Гитлера. Сам Хаусхофер около месяца провёл в Дахау. На Нюрнбергском процессе он выступал свидетелем защиты Гесса. Однако психологическое состояние учёного и его супруги было подавленным. 13 марта 1946 года чета Хаусхоферов покончила с собой.

227

Артамошин С.В. Указ. соч. С. 98.

228

Гомер Ли (1876–1912) — американский писатель, политолог и политический авантюрист, советник основателя китайской революционной партии Гоминьдан Сунь Ятсена. Хаусхофер имеет в виду его книгу «День саксов» (The Day of the Saхon), опубликованную в 1912 году.

229

Хаусхофер К. Указ. соч.

230

Hitler A. Op. сit. P. 258.

231

Ibid.

232

Ibid.

233

Hitler A. Speech at the annual rally of young officer cadets at the Berlin Sportpalast.

234

Ibid.

235

Strasser O. The fourteen theses of the German Revolution // Nazi Ideology before 1933. A documentation. Austin, 1978. P. 181.

236

Darre R.W. The Farmers and the State // Nazi Ideology before 1933. A documentation… P. 215. В писаниях Дарре германцы представали жертвой иноплеменного наступления, которое шаг за шагом отнимало их земли. «Мы с тупой покорностью взираем на то, как города, некогда бывшие чисто немецкими, — Ревель, Рига, Варшава — оказываются потерянными для нашего народа. Так почему же другим колониям былых веков — Бреслау, Берлину, Штеттину, даже Лейпцигу и Дрездену — не оказаться следующими в этой очереди?».

237

Ibid.

238

Heinemann I., Oberkrome W., Schleiermacher S., Wagner P. Wissenschaft, Planung, Vertreibung. Der Generalplan Ost der Nationalsozialisten // http://www.dfg.de/pub/generalplan/planung_1.html

239

Der Untermensch. S.2.

240

Преступные цели — преступные средства: Документы об оккупационной политике фашистской Германии на территории СССР (1941–1944). М., 1968. С. 47.

241

Hitler A. Speech before the Reichstag: A reply to U.S. president F.D. Roosevelt.

242

Winschuh J. Manner, Traditionen, Signale. Berlin, 1944. P. 361.

243

Дашичев В.И. Европа в завоевательных планах германского фашизма // https://cyberleninka.ru/article/n/evropa-v-zavoevatelnyh-planah-germanskogo-fashizma/viewer

244

Drascher W. Die Vorherrschaft der weissen Rasse. Stuttgart und Berlin, 1936. S. 204.

245

Hitler A. Speech before the Reichstag: A reply to U.S. president F.D. Roosevelt…

246

Hitler A. Speech at the annual rally of young officer cadets at the Berlin Sportpalast…

247

Баррюэль О. Записки о якобинцах, открывающие все противохристианские злоумышления и таинства масонских лож, имеющих влияние на все европейские державы: в 6 ч.М., 1806.

248

Эко У. Шесть прогулок в литературных лесах. СПб., 2003. С. 252.

249

Там же. С. 254.

250

Himmler H. Die Schutzstaffel als antibolschewistische Kampforganisation. München, 1937.

251

Ibid.

252

Реальный Александр Фёдорович Керенский, в царской России получивший широкую известность как адвокат, вознёсся к «вершинам власти» далеко не сразу после Февральской революции 1917 года. Первым руководителем Временного правительства стал не он, а либеральный аристократ князь Георгий Львов. Керенский же первоначально занимал пост министра юстиции, потом военного и морского министра и только 7 июля 1917 года стал премьером.

253

Керенский считался предбольшевиком исключительно в правых кругах, для самих большевиков он был скорее «недобуржуем». Александр Фёдорович придерживался умеренно левых взглядов, защищал целый ряд борцов с царским режимом на дореволюционных судебных процессах, а с марта 1917 года состоял в партии социалистов-революционеров. Но его курс во главе Временного правительства был основан на продолжении сотрудничества с буржуазией, категорически неприемлемом для Ленина. 25 октября 1917 года вооружённое восстание под руководством большевиков свергло правительство Керенского и передало власть советам.

254

Колоницкий Б. Александр Керенский как «жертва евреев» и «еврей» // http://jewukr.org/observer/eo2003/page_show_ru.php?id=2347

255

Воейков В.Н. С царём и без царя. Мн., 2002. C. 286.

256

Колоницкий Б. Указ. соч.

257

Калинин И.М. Русская Вандея // https://www.litmir.me/br/?b=246107&p=72

258

Poliakov L. The History of Anti-Semitism. Suicidal Europe. 1870–1933. Volume IV. Oxford University Press, 1985. P. 232.

259

Долгополова Ж. Чтобы мир знал и помнил // https://iknigi.net/avtor-zhanna-dolgopolova/83475-chtoby-mir-znal-i-pomnil-sbornik-statey-i-recenziy-zhanna-dolgopolova/read/page-5.html

260

В книге «Международное еврейство» о министре — председателе Временного правительства сказано так: «Кто первым вышел на первый план после крушения России? Иудей или полуиудей Керенский». Форд Г. Важнейшая проблема мира.

261

Василий Бискупский (1878–1945) — генерал от кавалерии, участник Первой мировой войны, командующий войсками Украинской армии гетмана П. Скоропадского. В эмиграции поддерживал претензии великого князя Кирилла Владимировича на русский престол. Жил в Германии, был сторонником нацистского движения. В Третьем рейхе работал начальником «Бюро русских эмигрантов», а после — Управления делами российской эмиграции в Берлине, находившегося под контролем гитлеровских спецслужб.

262

Фёдор Винберг (1868–1927) — полковник, участник подавления революции 1905–1907 годов, участник Первой мировой войны. После Октябрьской революции примкнул к монархическому подполью и был арестован ЧК. Суд приговорил его к трём годам принудительных работ, но в 1918-м Винберга освободили по амнистии, и он эмигрировал в Германию. В Берлине издавал праворадикальную газету «Призыв», в которой были опубликованы «Протоколы сионских мудрецов». В период до «пивного путча» неоднократно общался с Гитлером.

263

Николай Марков (Марков-Второй, 1866–1945) — политик, публицист, один из лидеров монархической партии «Союз русской народа». В эмиграции поддерживал НСДАП, участвовал в нацистской антисемитской пропаганде, приветствовал нападение Германии на СССР.

264

Подробно о влиянии русских черносотенцев на нацистское мировоззрение см: Kellog M. Russian roots of Nazism. Cambridge, 2005.

265

Kellog M. Op. cit. P. 166.

266

Пономаренко Р. Войска СС без грифа секретности // https://litlife.club/books/236969/read?page=41

267

Жуков Д., Ковтун И. Русские эсэсовцы // https://history.wikireading.ru/70352

268

Ackermann J. Heinrich Himmler als Ideologe. Gottingen; Zurich; Frankfurt: Musterschmidt, 1970. Р. 25.

269

Бостунич Г. Масонство и русская революция. М., 1995. С. 92.

270

Там же. С. 72.

271

Там же. С. 33.

272

Kellog M. Op. cit. P. 266.

273

Schwartz-Bostunitsch G. Juedischer Imperialismus. 3000 Jahre hebräischer Schleichwege zur Erlangung der Weltherrschaft. Landsberg am Lech, 1935.

274

Керстен Ф. Указ. соч. С. 27.

275

Там же. С. 76.

276

Там же. С. 83.

277

Schwartz-Bostunitsch G. Op. cit. P. 480.

278

Himmler H. Die Schutzstaffel als antibolschewistische Kampforganisation…

279

Поскольку А.Ф. Керенский был масоном, версия его происхождения от Геси Гельфман почти наверняка была отражена в картотеке эсэсовского масонского музея.

280

Кандель Ф.С. Очерки времён и событий из истории российских евреев. Т. 2 // https://www.litmir.me/br/?b=233092&p=73

281

Бостунич Г. Указ. соч. С. 83.

282

Там же.

283

Там же. С. 95–100.

284

Schwartz-Bostunitsch G. Op. cit. S. 416.

285

Ibid. S. 418.

286

Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Т. 3 // https://mir-knig.com/read_63990-257. Здесь же Эренбург замечает: «Черносотенцы обрушились на Керенского, уверяя, будто он сын известной революционерки Геси Гельфман».

287

Петров И. «Все самочинцы произвола…»: подлинная биография Сергея Таборицкого // https://www.nlobooks.ru/magazines/neprikosnovennyy_zapas/122_nz_6_2018/article/20555/

288

Керстен Ф. Указ. соч. С. 32.

289

Бостунич Г. Указ. соч. С. 81.

290

Himmler H. Die Schutzstaffel als antibolschewistische Kampforganisation.

291

Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М., 1996. С. 234.

292

Бунин И.А. Собрание сочинений в девяти томах. Т.8. Из дневниковых записей; Окаянные дни. М., 2009. С. 372.

293

Там же.

294

Гобино Ж.А. де. Указ. соч.

295

Лепетухин Н.В. Теории расизма в общественной жизни Западной Европы второй половины XIX — начала XX века (Ж. А. Гобино, Г. Лебон, Х.С. Чемберлен): Дисс. … канд. ист. наук. Иваново, 2001. С. 33.

296

Арендт Х. Указ. соч. С. 246.

297

Гобино Ж.А. де. Указ. соч. С. 608.

298

Там же. С. 687.

299

Лепетухин Н.В. Указ. соч. С. 61.

300

Далин В.М. У истоков расизма. Маркс о Гобино // Далин В.М. Люди и идеи. М., 1970. C. 353.

301

Вагнер Р. Указ. соч.

302

Арендт Х. Указ. соч. С. 251.

303

Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 27. Империализм как высшая стадия капитализма. С. 376.

304

Джозеф Чемберлен (1836–1914) — британский политик, министр колоний Великобритании, сторонник империалистической политики как средства решения внутренних проблем, второй, наряду с Сесилом Родсом, вдохновитель англо-бурской войны. Отец Невилла Чемберлена, премьер-министра Великобритании, пошедшего на Мюнхенский сговор с Гитлером. Связь семейств Чемберленов и Герингов даёт дополнительное измерение событиям лета 1939 года, когда в доме шведского магната Биргера Далеруса c участием Германа Геринга шли тайные переговоры Англии и Германии о разделе сфер влияния в мире.

305

Допрос Германа Геринга на Нюрнбергском процессе. 13 марта 1946 года // http://www.zeno.org/Geschichte/M/Der+N%C3%BCrnberger+Proze%C3%9F/Hauptverhandlungen/Achtzigster+Tag.+Mittwoch,+13.+M%C3%A4rz+1946/Nachmittagssitzung

306

Hochschild A. King Leopold's ghost. A Story of Greed, Terror and Heroism in Colonial Africa. Boston, 1999. P.3.

307

Твен М. Монолог короля Леопольда в защиту его владычества в Конго. Собрание сочинений в 12 т.Т. 11. С. 570.

308

Давидсон А. Что это? Предостережение миру? // Иностранная литература. 2001. № 12. С. 235.

309

Галль Б. Очерки морской жизни. Из записок и воспоминаний. Т. 1–2. СПб., 1864–1865.

310

Лепетухин Н.В. Указ. соч. С. 111.

311

Чемберлен Х.С. Основания девятнадцатого столетия. Т.1. СПб., 2012. С. 349.

312

Лепетухин Н.В. Указ. соч. С. 148–149.

313

Генрих Класс (1868–1953) — немецкий политик и публицист, один из националистических лидеров кайзеровской Германии. Большую известность приобрела его брошюра «Если бы я был императором» (1913), где Класс требовал жёсткого подавления социал-демократии и специальных законов, направленных против еврейского влияния, а также настаивал на войне за жизненное пространство для Германии. Помимо Чемберлена близким соратником Класса был Людвиг Шеманн, переводчик и биограф Гобино, вхожий в семью Вагнеров. В 1920-х Класс поддерживал Гитлера, вступил в НСДАП, до 1939-го был депутатом рейхстага. Однако его надежды занять влиятельный пост в Третьем рейхе не оправдались.

314

Лепетухин Н.В. Указ. соч. С. 145.

315

Горький М. Несвоевременные мысли. Париж, 1971. С. 246–247.

316

Грант М. Указ. соч.

317

Уотсон Дж. ДНК. История генетической революции // https://rbook.me/book/26032167/read/page/26/

318

Stoddard L. Op. cit. P. 23.

319

Whitman J. Hitler’s American model. The United States and the Making of Nazi Race Law. Princeton, 2018 // https://play.google.com/books/reader?id=pQZpDQAAQBAJ&hl=ru&printsec=frontcover&pg=GBS.PP1

320

Генрих Кригер (годы жизни неизвестны) — нацистский юрист. В 1933–1934 годах работал в Арканзасе, где изучал законодательство, регулирующее жизнь небелого населения США. Работы Кригера оказали влияние на содержание Нюрнбергских законов о крови и расе. Речь в цитате Уитмена идёт о статье «Расовое право в Соединённых Штатах».

321

Whitman J. Op. cit. P. 66–68.

322

Ibid. P. 71.

323

Чемберлен Х.С. Указ. соч. С. 229.

324

Ливонская рифмованная хроника. Стих 2070 // http://www.vostlit.info/Texts/rus12/Livl_Alte_Reimschronik/text1.phtml?id=827

325

Хроника Германа Вартберга // http://prussia.online/Data/Book/li/livonskaya-hronika-germana-vartberga-1879/Ливонская%20хроника%20Германа%20Вартберга.pdf

326

Филюшкин А. Изобретая первую войну России и Европы: Балтийские войны второй половины XVI века глазами современников и потомков. СПб., 2013. C. 316.

327

Там же. C. 322.

328

Станислав Сарницкий (ок. 1532–1597) — польский историк и географ, один из влиятельных сторонников кальвинизма, лично знакомый с Жаном Кальвином. По поручению короля Стефана Батория составил список «польских деяний» от библейских времён до 1586 года.

329

Там же. C. 403.

330

Пауль Одерборн (1555–1604) — пастор лютеранской церкви в Великом княжестве Литовском, писатель, автор первой в мире биографии Ивана Грозного. Изобразил царствование Ивана IV как череду кровавых безумств и преступлений.

331

Филюшкин А. Указ. соч. C. 465.

332

Там же. C. 417.

333

Павлинская Л.Р. Особенности русской колонизации Сибири (XVII — начало XVIII в.) // Сибирь в контексте русской модели колонизации (XVII — начало XX века). СПб., 2014. C. 54.

334

Пушкин А.С. Собрание сочинений. Т.3. М., 1948. С. 424.

335

Раевский А.Н. Воспоминания о походах 1813 и 1814 годов. М., 1822. С. 54.

336

Кюстин А. Россия в 1839 году. СПб., 2008. C. 74.

337

См. подробнее: Историк Духинский из Киева и его ученики из французских сенаторов // Отечественные записки: журнал учёно-литературный и политический. СПб., 1864. С. 426–448.

338

Костомаров Н.И. Правда полякам о Руси // Основа. СПб., 1861. № 10. С. 100–112.

339

Герцен А.И. Prolegomena // https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen20-1.htm

340

Burgess J.W. Political science and comparative constitutional law. Vol. 1. New York, 1890. P. 32.

341

Stoddard L. Op. cit. P. 132–133.

342

Такман Б. Первый блицкриг. Август 1914 года. СПб., 1999. С. 117.

343

Толстой Л.Н. О голоде // Полное собрание сочинений. Т. 29. М., 1954. С. 107.

344

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М.-Пг., 1923. С. 94.

345

Игнатьев А.А. Пятьдесят лет в строю. Т.2. М., 1952. C. 271.

346

Война Германии против Советского Союза 1941–1945. Документальная экспозиция города Берлина. К 50-летию со дня нападения Германии на Советский Союз. Берлин, 1992. С. 15.

347

Немецкая открытка времён Первой мировой.

348

Жуков Д., Ковтун И. Русские эсэсовцы. М., 2010. С. 19.

349

Hitler А. Mein Kampf.

350

Ibid.

351

Ibid.

352

Косик В. Україна і Німеччина у Другій світовій війні. Париж; Нью-Йорк; Львів, 1993. С. 533.

353

Koeppen W. Herbst 1941 im "Führerhauptquartier": Berichte Werner Koeppens an seinen Minister Alfred Rosenberg. Koblenz, 2002. S. 44.

354

Пленков О.Ю. Третий рейх: война, кризис и крах. Кн. 2. СПб., 2005. С. 81.

355

Риббентроп И. Между Лондоном и Москвой: воспоминания и последние записи. М., 1996. C. 198.

356

Куняев C.Ю. Мои печальные победы. М., 2007. С. 391.

357

Эта фраза цитируется по изданию: Hitler А. Mein Kampf. Leipzig, 1943. P. 358.

358

Пикер Г. Застольные разговоры Гитлера. Смоленск, 1998. С. 278.

359

Беляков С.С. Хорватская национальная идентичность в интерпретации идеологов усташского движения // Imagines Mundi: альманах исследований всеобщей истории XVI–XX вв. № 7. Сер. Балканика. Вып. 2. Екатеринбург, 2010. С. 133.

360

Там же.

361

В принципе, и более ранняя история Третьего рейха давала примеры расовых уступок политике. Так, во время Олимпиады 1936 года пресса по мановению руки Геббельса вдруг перестала поносить негров, хотя ещё год назад в целях сохранения чистоты арийской расы была осуществлена насильственная стерилизация «рейнских ублюдков» — детей немецких женщин и солдат оккупационных войск из африканских колоний Франции, стоявших в Рейнской области в 1919–1930 годах. Более того, официальная печать всячески превозносила афроамериканского легкоатлета Джесси Оуэнса, рекордсмена Олимпиады в беге и прыжках в длину. Фюрер явно отвёл душу, заявив в кулуарах: «Люди, чьи предки обитали в джунглях, крайне примитивны и имеют более атлетическое сложение, нежели цивилизованные белые. Они не годятся для конкуренции, так что следовало бы впредь не допускать их к участию в Олимпийских играх и в других спортивных соревнованиях». Тем не менее публично глава рейха ничем не выказывал своего неудовольствия, добиваясь главного — увеличения международного веса нацистской Германии.

362

Розенберг А. Миф ХХ века. Оценка духовно-интеллектуальной борьбы фигур нашего времени. Таллин, 1998.

363

Там же. С. 40.

364

Там же. С. 69.

365

Розенберг А. Указ. соч. С. 69.

366

Там же. С. 71.

367

Document 1919-PS: Speech by Himmler on the occasion of the SS Group leader meeting Posen, 4 October 1943. P. 118. Цитируется в переводе В. Родионова.

368

«Der Reichsführer SS zu den Ersatzmannschaften für die Kampfgruppe «Nord» am Sonntag dem 13. Juli 1941, in Stettin». Geheim. RFSS/T-175, 109/2632686 ff. Цитируется в переводе В. Родионова.

369

Горшенин К.П. Нюрнбергский процесс: Сборник материалов. Т. II. М., 1954. C. 560.

370

Там же. Т.I. М., 1955. C. 787.

371

Goebbels J. Das eherne Herz. Munich, 1943. S. 400.

372

Гюнтер Г. Мои впечатления об Адольфе Гитлере. М., 2013. С. 108.

373

Гюнтер Г. Мои впечатления об Адольфе Гитлере.

374

Десять заповедей по ведению войны немецким солдатом // Мебиус И., Гюнтер Х. Убийца танков. https://litresp.ru/chitat/ru/%D0%9C/mebius-ingo/ubijca-tankov-kavaler-ricarskogo-kresta-rasskazivaet/4

375

Манштейн Э. Утерянные победы. М., 2014. С. 156.

376

Дрюон М. Это моя война, моя Франция, моя боль. М., 2012. С. 86.

377

Кривошеина Н. Четыре трети нашей жизни. М., 1999. С. 160.

378

Дрюон М. Указ. соч. С. 85.

379

Голль Ш. де. Военные мемуары. М., 2003. С. 84.

380

Дегрелль Л. Гитлер на тысячу лет.

381

Голль Ш. де. Указ. соч. С. 100.

382

Руссо А. Франция Виши и Франция сопротивления. Вокруг света. 2010. № 10. С. 136.

383

В Германии, где антивоенные идеи были популярны не меньше, чем во Франции, нацисты с немецкой дотошностью вытравили их из сознания молодёжи, не постеснявшись устроить даже публичное сожжение пацифистских книг Эриха Марии Ремарка. Но, на наш взгляд, французам было вовсе не обязательно идти по этому радикальному нацистскому пути.

384

Эренбург И.Г. Война. 1941–1945. М., 2004. С. 35.

385

Дашичев В.И. Стратегия Гитлера — путь к катастрофе. Т.1. М., 2005. С. 72.

386

Дегрелль Л. Гитлер на тысячу лет…

387

Дегрелль Л. Эсесовский легион Гитлера. М., 2012. C. 15.

388

Дегрелль Л. Гитлер на тысячу лет…

389

Кривошеина Н. Указ. соч. С. 159.

390

Дрюон М. Указ. соч. С. 85.

391

Четверикова О. О «духовном отце» Единой Европы // http://www.rospisatel.ru/tshetverikova5.htm

392

Голомшток И.Н., Синявский А.Д. Пикассо. М., 1960. С. 45.

393

Pryce-Jones D. Paris in the Third Reich. NY, 1981. P. 165.

394

Landwehr R. French volunteers of the Waffen-SS. Oregon, 2006. P. 126.

395

Васильченко А. Кинематограф Третьего рейха. М., 2010. С. 45.

396

Там же. С. 46.

397

Вестфаль З., Крейпе В., Блюментрит Г. Роковые решения. М., 1958. С. 99.

398

Терапиано Ю. «Воскресенья» у Мережковских и «Зелёная лампа» // Дальние берега. Портреты писателей эмиграции. М., 1994. С. 21.

399

Парижане под оккупацией // http://www.world-war.ru/parizhane-pod-okkupaciej-foto/

400

Штейдле Л. От Волги до Веймара. М., 1975. С. 131.

401

Пленков О.Ю. Третий рейх. Арийская культура. С. 229.

402

Class H. Op. cit.

403

Айххольц Д. Цели Германии в войне против СССР….

404

Запись беседы между А. Гитлером и В.М. Молотовым. 12 ноября 1940 года // https://history.wikireading.ru/146754

405

Гальдер Ф. Военный дневник. Запись от 31 июля 1940 года // http://militera.lib.ru/db/halder/02_pre.html

406

Там же. Запись от 30 марта 1940 года.

407

Там же.

408

Справка с численностью населения СССР на 1 января 1941 г. (22 апреля 1941 г.) // https://istmat.info/node/50979

409

В частности, об этом напоминал офицерам СС Гиммлер в речи 13 июля 1941 года в Штеттине: «Мы не должны забывать: их там 200 миллионов, а нас всего лишь почти 90 миллионов». BA NS 19/4008.

410

Brandt R. Affidavit concerning the sterilization experiments. NMT1. EC NO-404.

411

Левит И.Э. Вступление Румынии в войну против Советского Союза // Крестовый поход на Россию. М., 2005. С. 216. Есть и более раннее свидетельство такого рода. Глава сената вольного города Данцига Герман Раушнинг писал, что накануне войны Гитлер предполагал «разработать технику истребления народов». Он говорил: «Вы спросите: что значит “истреблять народы”? Подразумеваю ли я под этим истребление целых наций? Конечно. Что-то в этом роде, всё к тому идёт. Природа жестока, и нам тоже позволено быть жестокими. Если я брошу немцев в стальную бурю грядущей войны, не жалея драгоценной немецкой крови, которая прольётся в этих битвах, то я тем более имею право истребить миллионы неполноценных, плодящихся подобно насекомым — не уничтожая их, а всего лишь систематически препятствуя их природной плодовитости…. Существует много методик, чтобы последовательным и относительно безболезненным путём, без большого кровопролития, довести нежелательный национальный элемент до вымирания». По свидетельству Раушнинга, такой же разговор он слышал между фюрером и министром сельского хозяйства Рихардом Вальтером Дарре. Министр заявил, что после покорения Востока «первая задача — подорвать славянскую плодовитость. Вторая — создать и прочно укоренить немецкий класс господ. Вот внутренний смысл “восточной территориальной политики”». (См.: Раушнинг Г. Говорит Гитлер. Зверь из бездны. М., 1993. С. 111, 44). Гитлер был полностью с этим согласен. Многие авторитетные историки, такие как Ян Кершоу, скептически относятся к книге Раушнинга, полагая, что он много выдумывал от себя. Эта точка зрения вполне справедлива, однако в тех моментах, которые подтверждаются независимыми источниками, текст данцигского политика не стоит сбрасывать со счетов. По словам одного из британских патриархов изучения Третьего рейха Хью Тревора-Ропера, «общий тон его (Раушнинга) записей слишком точно предсказывает более поздние высказывания Гитлера, чтобы от них можно было легко отмахнуться, назвав фальсификацией» (Cм.: Trevor-Roper H.R. The Mind of Adolf Hitler // Hitler’s Table Talk. 1941–44. London, 2000).

412

Дашичев В.И. Банкротство стратегии германского фашизма. С. 38.

413

Там же.

414

Горшенин К.П. Указ. соч.

415

Жуков Д., Ковтун И. Указ. соч. С. 99.

416

Солонин М. Указ. соч. С. 277.

417

Историю происхождения «памятки» детально проанализировал историк Игорь Петров. Можно полностью согласиться с его выводом: «Пока оригинал “Памятки германского солдата” не будет обнаружен в российских или немецких архивах, её следует считать изобретением советской пропаганды. В 1941 г. её тиражирование диктовалось военной ситуацией, в 2010 г. её тиражирование выдаёт лишь неумение автора работать с историческими источниками». См.: Петров И. Существовала ли «Памятка германского солдата»? // https://actualhistory.ru/pamyatka_germanskogo_soldata

418

Дюков А.Р. За что сражались советские люди. С. 73.

419

Сiano’s diplomatic papers… P. 464.

420

Дюков А.Р. За что сражались советские люди. С. 237.

421

Туз А. Указ. соч. С. 693.

422

Ганценмюллер Й. Указ. соч. С. 64.

423

Heim S. Plant Breeding and Agrarian Research in Kaiser-Wilhelm-Institutes 1933–1945, Calories, Caoutchouc, Careers. Boston, 2008. P. 5 // https://play.google.com/books/reader?id=fz7-p0JEGjAC&hl=ru&num=13&printsec=frontcover&pg=GBS.PA19.w.2.0.0

424

Протокол совещания А. Гитлера с руководителями вермахта по обсуждению организационной структуры хозяйственного раздела плана «Барбаросса» — «Ольденбург». 29 апреля 1941 года // https://victims.rusarchives.ru/protokol-soveschaniya-gitlera-s-rukovoditelyami-vermakhta-po-obsuzhdeniyu-organizacionnoy-struktury

425

Туз А. Указ. соч. С. 611.

426

IMT. Vol. XXXI. 2718-PS.

427

Туз А. Указ. соч. С. 612.

428

«Директивы по экономической политике» для Экономического штаба «Ост». International Military Tribunal. Trial of the Major War Criminals. Official text. English edition. Nuremberg 1947/49. Vol. XXXVI, 126-EC.

429

Ibid.

430

«Директивы по экономической политике»….

431

Ibid.

432

Ibid.

433

Ibid.

434

«Директивы по экономической политике»….

435

Ibid.

436

Ibid.

437

Ibid.

438

Ibid.

439

Ibid.

440

Key A. Op. cit. P. 174–175.

441

Туз А. Указ. соч. С. 612.

442

Конвенция о предупреждении преступления геноцида и наказании за него. Принята резолюцией 260 (III) Генеральной Ассамблеи ООН от 9 декабря 1948 года // https://www.un.org/ru/documents/decl_conv/conventions/genocide.shtml

443

Синицын Ф. Советская нация и война. Национальный вопрос в СССР. 1933–1945. https://iknigi.net/avtor-fedor-sinicin/156953-sovetskaya-naciya-i-voyna-nacionalnyy-vopros-v-sssr-19331945-fedor-sinicin/read/page-28.html

444

Экономические записи ведомства Геринга за отчетный период с 15.8 по 16.9.1941 г. International Military Tribunal. Trial of the Major War Criminals. Official text, English edition. Nuremberg 1947/49. Vol. XXXVI 003-EC.

445

Hitler A. Monologe im Führerhauptquartier 1941–1944. Die Aufzeichnungen Heinrich Heims, herausgegeben von Werner Jochmann. Hamburg, 1980. S. 90–92.

446

Барышников Н.И. Мифы в финской историографии о «войне-продолжении» // От войны к миру: СССР и Финляндия 1939–1944 гг. СПб., 2006. С. 203.

447

Гальдер Ф. Указ. соч.

448

Война Германии против Советского Союза 1941–1945. Документальная экспозиция города Берлина. К 50-летию со дня нападения Германии на Советский Союз. Берлин, 1992. С. 69.

449

Bundearchiv RW 4/578.

450

Речь Альфреда Розенберга о целях нацистской Германии в войне на Востоке. 20 июня 1941 года. IMT. Vol. XXVI 1058-PS.

451

Кранах М. Уничтожение психически больных в нацистской Германии 1939–1945 // http://www.npar.ru/journal/2006/3/killing.htm

452

В производство был спешно запущен эмоциональный фильм Вольфганга Либенайнера «Я обвиняю», который вышел на экраны Германии в 1941 году, — «тонкая пропаганда идеи эвтаназии». Главная героиня картины, больная рассеянным склерозом, страшится участи превратиться в «живое растение». Она упрашивает мужа ввести ей смертельную инъекцию, но того отдают под суд за убийство. На скамье подсудимых супруг произносит обличающую речь, в которой эвтаназия предстаёт актом милосердия, а её противники — бездушными лицемерами. И всё же подобная агитация запаздывала; Т-4 пришлось проводить в обстановке строжайшей секретности, а утечка информации вызвала большое общественное возмущение.

453

Friedlender H. The origins of Nazi Genocide. From euthanasia to final solution. Chapel Hill, 1995. P. 55.

454

Friedlender H. Op. cit. P. 298.

455

«The Good Old Days»: The Holocaust as Seen by Its Perpetrators and Bystanders. New York, 1991. P. 245.

456

Вахсман Н. История нацистских концлагерей. М., 2019. С. 454.

457

Кранах М. Указ. соч. // http://www.npar.ru/journal/2006/3/killing.htm

458

Mostert M.P. Useless Eaters: Disability as Genocidal Marker in Nazi Germany // https://www.catholicculture.org/culture/library/view.cfm?recnum=7019

459

Хене Х. Чёрный орден СС. История охранных отрядов. М., 2003. С. 58.

460

Лябуда Г. Историографический анализ так называемого германского «натиска на Восток» // Германская экспансия в Центральной и Восточной Европе. М., 1965. C. 32.

461

Там же. С. 31.

462

Там же. С. 32.

463

Керстен Ф. Указ. соч. С. 405.

464

Видукинд Корвейский. Деяния саксов. М., 1975. C. 147.

465

Хене Х. Указ. соч. С. 265.

466

Lüdtke F. König Heinrich I. Berlin, 1940. S. 168.

467

Доллман Е. Переводчик Гитлера. Десять лет среди лидеров нацизма. 1934–1944. М., 2008. С. 50.

468

Керстен Ф. Указ. соч. С. 204.

469

Ржевская Е. Указ. соч. С. 202.

470

Гельмольд. Славянская хроника. М., 1963. С. 74.

471

Там же.

472

Тарле Е.В. «Восточное пространство» и фашистская геополитика // Против фашистской фальсификации истории: Сб. статей. М., 1939. С. 259–260.

473

Тарле Е.В. Указ. соч. С. 269.

474

Там же. С. 276–277.

475

Там же. С. 271.

476

Густав Коссина (1858–1931) — немецкий филолог и археолог, профессор германской археологии в Берлинском университете, основатель Национал-социалистического общества германской культуры.

477

Грацианский Н.П. Немецкий Drang Nach Osten в фашистской историографии // Против фашистской фальсификации истории. С. 140.

478

Грацианский Н. П. Указ. соч. С. 155.

479

Даллин А. Захваченные территории СССР под контролем нацистов. Оккупационная политика нацистов. 1941–1945 // https://fictionbook.ru/author/aleksandr_dallin/zahvachennyie_territorii_sssr_pod_kontro/read_online.html?page=3

480

Kay A.J. Op. cit.

481

Допрос Эриха фон дем Бах-Зелевского в Нюрнберге 7 января 1946 года…

482

Показания Эриха фон дем Бах-Зелевского на процессе Карла Вольфа // Justiz und NS-Verbrechen. Sammlung (west-)deutscher Strafurteile wegen nationalsozialistischer Tötungsverbrechen. 1945–2012. Amsterdam, München, 1968–2012. Bd. 20. Prozess gegen Karl Wolff 580 а-50/51. S. 413–414. Перевод К. Чепиковой.

483

Kay A.J. Op. cit.

484

Gerlach C. Op. cit.

485

Ibid.

486

Судебный процесс по делу о злодеяниях, совершенных немецко-фашистскими захватчиками в Белорусской ССР (15–29 января 1946 г.). Минск, 1947. С. 222. Кроме того, этот подсудимый дал еще одно важное показание. Накануне вторжения, когда Герф еще находился в подчинении у генерала Ганса-Адольфа Прютцмана на посту командира полицейского полка «Норд», он уже получил приказ истребительного характера. «За несколько дней до войны его ознакомили с приказом Ставки, в котором указывалось, что войну с Советским Союзом следовало считать отличной от всех предыдущих войн и предлагалось на оккупированной советской территории, не останавливаться перед убийствами женщин и детей, не останавливаться перед уничтожением целых районов….». Приказ этот был, по свидетельству Герфа. вскоре уничтожен. Данные о такой директиве указывают, что истребительная политика по линии СС санкционировалась изначально и отнюдь не только через Бах-Зелевского, но и через других высших фюреров СС, действовавших в других оккупированных регионах СССР. Судебный процесс… С. 380.

487

Gersdorff R.-C. Soldat im Untergang. Berlin, 1977. S. 93.

488

BA RW 4/578.

489

Протокол допроса генерал-фельдмаршала Фердинанда фон Шёрнера. 28 апреля 1947 года // Генералы и офицеры вермахта рассказывают. М., 2009. С. 107.

490

BA NS 19/4008.

491

Карл Мария Вилигут (1866–1946) — бригаденфюрер СС, мистик и оккультист, входивший в близкий круг Генриха Гиммлера. Разработал дизайн кольца «Мёртвой головы» — персонального наградного знака для особо отличившихся офицеров СС.

492

Ещё одна причина вызова в Вевельсбург высшего фюрера СС в Гааге могла крыться в том, что Гиммлер предполагал переселить на захваченный Восток часть голландского населения. Эту мысль он высказал в письме Раутеру от 4 апреля 1941 года. См. Key A. Op. cit.

493

Показания Эриха фон дем Бах-Зелевского на процессе Карла Вольфа… С. 414.

494

Допрос Эриха фон дем Бах-Зелевского на Нюрнбергском процессе. 7 января 1946 года // http://www.zeno.org/Geschichte/M/Der+N%C3%BCrnberger+Proze%C3%9F/Hauptverhandlungen/Achtundzwanzigster+Tag.+Montag,+7.+Januar+1946/Nachmittagssitzung

495

Жуков Д., Ковтун И. Указ. соч.

496

Жуков Д., Ковтун И. Указ. соч.

497

BA NS 19/4011. Аудиозапись: NARA, Tape 242-197 и NARA, Tape 242-226.

498

BA NS 19/4011.

499

Допрос Эриха фон дем Бах-Зелевского на Нюрнбергском процессе 7 января 1946 года…

500

Полторак А.И. Нюрнбергский эпилог. М., 1965. С. 150

501

Трагедия советских деревень: Документы и материалы. Мн.; М., 2008. С.8.

502

Фридрих Альберт Фёрч (1900–1976) — офицер Третьего рейха, начальник оперативного отдела штаба 18-й армии, с 1 декабря 1943 года — начальник штаба 18-й армии, позднее начальник штаба группы армий «Курляндия». Один из организаторов карательных операций в Ленинградской области, закончил войну в чине генерал-лейтенанта. Попал в советский плен, был осуждён к 25 годам заключения за военные преступления. В 1955 году амнистирован. Вернулся в ФРГ, в 1961-м стал генеральным инспектором Бундесвера.

503

Панченко И.Я. Порхов. Ленинград, 1979 // http://portal.pskovlib.ru/porhovskiy-rayon/74-porhovskiy-rayon/kraevedenie

504

Нюрнбергский процесс: Сборник материалов. Т.5. М., 1991. С. 87.

505

Симкин Л. Его повесили на площади Победы. М., 2018 // https://www.litres.ru/static/or4/view/or.html?baseurl=/download_book/31514701/60523922/&art=31514701&user=190647181&uilang=ru&catalit2&track_reading. С. 429.

506

«Уничтожить как можно больше русских»: Сборник документов. М., 2009. С. 45.

507

Der Kommissarbefehl // http://www.ns-archiv.de/krieg/1941/kommissarbefehl.php

508

Нюрнбергский процесс: Сборник материалов. Т.1. М., 1991. С. 672.

509

Browning R. The origins of final solutions. S. 240–241.

510

Browning R. Op. cit.

511

См.: Streim A. Die Behandlung sowjetischer Kriegsgefangener im «Fall Barbarossa». Heidelberg, 1981. S. 74–93.

512

Streim A. Correspondence // https://www.museumoftolerance.com/education/archives-and-reference-library/online-resources/simon-wiesenthal-center-annual-volume-6/correspondence-alfred-streim.html. Это пример яростной полемики Штрайма с его оппонентом Гельмутом Краусником, который стоял на позициях доверия показаниям Олендорфа.

513

Rhodes R. Masters of the death. The SS-Einsatzgruppen and the Invention of the Holocaust. S. 32–34.

514

Диверге В. Советский Союз глазами германских солдат. Письма с Востока // http://militera.lib.ru/propaganda/german/feldpostbriefe/index.html

515

Ермаков А.М. Указ. соч. С. 164.

516

Немецко-фашистский оккупационный режим (1941–1944 гг.). М., 1965 // https://rbook.me/book/19588149/read/page/70/

517

Бурдс Дж. Холокост в Ровно. Резня в лесу Сосенки (ноябрь 1941 г.) // Журнал российских и восточноевропейских исторических исследований. 2017. № 1.С. 88.

518

Допрос Эриха фон дем Бах-Зелевского в Нюрнберге 7 января 1946 года…

519

В европейской части Советского Союза на 22 июня 1941 года проживало 4 885 000 евреев, то есть примерно 17 % от числа «излишних».

520

Browning R. Op. cit.

521

Browning R. Op. cit.

522

Ibid. P. 241–242.

523

Ibid.

524

Альтман И. Жертвы ненависти. М., 2002.

525

Нюрнбергский процесс: Сборник материалов Т.1. М., 1991. С. 673.

526

Альтман И. Жертвы ненависти. C. 199.

527

Justiz und NS-Verbrechen. Sammlung (west-)deutscher Strafurteile wegen nationalsozialistischer Tötungsverbrechen, 1945–2012. Amsterdam, München, 1968–2012, Bd. 20. S. 43.

528

Литвин А. Убийцы // http://www.sb.by/strana/article/ubiytsy.html

529

Там же.

530

Трагедия белорусских деревень. С.5.

531

Там же. С. 35.

532

Симкин Л. Указ. соч.

533

Browning R. Op. cit. P. 241–242.

534

Рапорт шефу Управления военного хозяйства и вооружений генералу Томасу о ситуации на Украине. IMT Vol. XXXII. 3257-PS.

535

Там же.

536

Мюллер Н. Вермахт и оккупация. С. 144.

537

Ермаков А.М. Указ. соч. С. 180.

538

Там же. С. 181.

539

Gerlach C. Op. cit.

540

Симкин Л. Указ. соч.

541

Туз А. Указ. соч. С. 609.

542

На Ванзейском совещании в январе 1942 года было принято решение полностью уничтожить евреев Европы.

543

Ганценмюллер Й. Указ. соч. С. 74.

544

Дудин Л.В. В оккупации // Под немцами. М., 2011. С. 300–301.

545

Шахнович Т. Очевидец оккупации Минска. Первая бомбёжка шла по большим зданиям — повезло, что мы были в детском саду. https://www.kp.by/daily/26995.3/4057886/

546

Ленштедт Ш. Минский опыт: немецкие оккупанты и повседневная жизнь в столице Белоруссии. https://magazines.gorky.media/nz/2016/4/minskij-opyt-nemeczkie-okkupanty-i-povsednevnaya-zhizn-v-stolicze-belorussii.html

547

Там же.

548

Разведывательная сводка № 3 4-го Управления НКВД СССР «О положении во временно оккупированных врагом районах СССР». https://victims.rusarchives.ru/razvedyvatelnaya-svodka-no-3-4-go-upravleniya-nkvd-sssr-o-polozhenii-vo-vremenno-okkupirovannykh

549

Стенограмма совещания в министерстве продовольствия под председательством статс-секретаря Бакке и министериальдиректора Морица 24.11.1941. IMT. Vol. XXXIX, 177-USSR.

550

Она умерла, не зная, что двумя днями ранее в Москве в результате несчастного случая трагически погиб ее сын.

551

Алексиевич С. Последние свидетели. М., 2008.

552

Басин Я. Маленькие заложники большой войны. https://netzulim.org/R/OrgR/Articles/Bassin/DetiVoiny.html

553

Там же.

554

Рапорт министерского советника Дорша министру Розенбергу о положении в лагере военнопленных в Минске. Bd. XXV 022-PS.

555

Смиловицкий Л. Минское гетто: из истории сопротивления https://minsk-old-new.com/life/war1941-1945/minskoe-getto-iz-istorii-soprotivleniya

556

Разведывательная сводка № 3 4-го Управления НКВД СССР «О положении во временно оккупированных врагом районах СССР»…

557

Из бюллетеня 4-го отдела Управления НКВД по Курской области о положении в районах Курской области за период с 20 по 31 января 1942 г. // Без срока давности: преступления нацистов и их пособников против мирного населения на оккупированной территории РСФСР в годы Великой Отечественной войны. Курская область: Сборник документов. С. 254.

558

Из бюллетеня УНКВД по Курской области народному комиссару внутренних дел СССР Л.П. Берии о продовольственном положении в оккупированной части Курской области // Без срока давности… Курская область. С. 255.

559

Из бюллетеня No 9 4-го отдела Управления НКВД по Курской области о положении населения во временно оккупированных районах Курской области за май 1942 г. // Без срока давности… Курская область. С. 89.

560

Из спецзаписки второго специального отдела Управления НКВД по Курской области о политическом настроении гражданского населения г. Курска и военнослужащих частей в связи с освобождением города и районов области от немецко-фашистских захватчиков, составленной по материалам областного пункта военной цензуры за период с 28 февраля по 6 марта 1943 г. // Без срока давности… Курская область. С. 270.

561

Там же. С. 271.

562

Там же.

563

Сообщение заведующего отделом здравоохранения Брянской городской управы главному бургомистру г. Брянска о случаях безбелковых отёков у населения // Без срока давности… Брянская область. С. 242.

564

Из донесения временно исполняющего обязанности директора 2-й Советской больницы г. Смоленска врача П.И. Кесарева генерал-лейтенанту медицинской службы профессору Н.Н. Бурденко об издевательствах, унижении немецкими оккупантами и голоде мирных жителей в г. Смоленске // Без срока давности… Смоленская область. С. 362–363.

565

Из докладной записки П.И. Соколова, секретаря Новгородского райкома ВКП(б), направленной А.А. Гузееву, уполномоченному штаба партизанского движения при Ленинградском обкоме ВКП(б), о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков на территории города Новгорода и Новгородского района // Без срока давности… Новгородская область. С. 259.

566

Верт А. Россия в войне. 1941–1945. https://litrus.net/book/read/167251?p=120

567

Перелыгин А.И. Русская православная церковь Орловского края в годы Великой Отечественной войны. http://xn--e1agfdncgfekaw.xn--p1ai/2020/03/28/russkaya-pravoslavnaya-tserkov-orlovskogo-kraya-v-gody-velikoj-otechestvennoj-vojny/

568

Там же.

569

Селюнина С.В. Роль профилактической медицины в предотвращении людских потерь в годы Второй мировой войны // Здоровье населения и среда обитания. 2015. № 5.С. 9.

570

Разведывательная сводка № 3 4-го Управления НКВД СССР «О положении во временно оккупированных врагом районах СССР»…

571

Информационная записка начальника Чудовского РО НКГБ Н.А. Шведчикова секретарю Чудовского райкома ВКП(б) С.С. Пермякову о расстрелах и издевательствах над жителями города Чудово в период временной оккупации немецко-фашистскими войсками // Без срока давности… Новгородская область. С. 87.

572

Беляков А. Из ада земного — к небесному раю: беседа с историком С. Дмитриевой. http://www.pravpiter.ru/pspb/n223/ta011.htm

573

Там же. Историк, основываясь на записанных рассказах жителей Вырицы, говорит: «Незадолго до того вспыхнула эпидемия тифа в бараке для советских военнопленных — немцы сожгли барак вместе со всеми его обитателями на глазах у жителей посёлка».

574

Заявление учительницы А.Я. Романовской в специальную комиссию по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков в городе Пскове о расстрелах и издевательстве над населением города Пскова и близлежащих деревень // Без срока давности…. Псковская область. С. 297.

575

Баринов И.И. Оккупационный режим нацистской Германии на территории Украины. 1941–1944. М., 2013. C. 152.

576

Goebbels J. Tagebücher. 1924–1945. München, 2003. S. 499.

577

Гальдер Ф. Указ. соч. С. 312.

578

Там же.

579

Беркгоф К. Указ. соч.

580

Там же.

581

Двинов Б. Власовское движение в свете документов. Нью-Йорк, 1950. С. 26.

582

Беркгоф К. Указ. соч.

583

Хорошунова И. Дневник киевлянки. 1941–1943 // https://gordonua.com/specprojects/khoroshunova_main.html

584

Кузнецов А. Бабий Яр.

585

Хорошунова И. Указ. соч.

586

Там же.

587

Там же.

588

Беркгоф К. Указ. соч.

589

Дудин Л.В. Указ. соч. С. 301.

590

Дудин Л.В. Указ. соч.

591

14 декабря 1941 года Хорошунова записала в дневнике: «В сегодняшней газете приводятся статистические данные о населении Киева по проведённой переписи. Судя по ним, в городе сейчас 423 тысячи человек. Это обозначает, что 400 тысяч ушли на фронт и эвакуировались, а 100 тысяч евреев расстреляно. А по сведениям, которые наполняют город, немцы желают, чтобы в городе осталось только сто тысяч, из которых они якобы собираются обеспечить работой пятьдесят тысяч. Остальные должны куда угодно уехать, потому что Киеву нечего есть».

592

Власов К. Война глазами харьковского подростка. Харьков, 2015. С. 25.

593

Алексей Николаевич Бекетов (1862–1941) — русский и советский архитектор, профессор Санкт-Петербургской академии художеств, заслуженный деятель искусств Украинской ССР.

594

Гурченко Л.М. Мое взрослое детство. М.: Молодая гвардия, 1982.

595

Мюллер Н. Указ. соч. С. 131.

596

Цит. по: Бенуа С. Людмила Гурченко. Я — актриса // https://biography.wikireading.ru/273801

597

Из сводного акта Ново-Петровской районной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков во время оккупации Ново-Петровского района Московской области, не ранее 1943 года // Без срока давности…. Московская область. С. 217.

598

Из справки о зверствах немецко-фашистских захватчиков в Погорельском районе Калининской области за время оккупации района с 11 октября 1941 по 6 августа 1942 г. // Без срока давности… Тверская область. С. 287.

599

Из сводного акта Ново-Петровской районной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков во время оккупации Ново-Петровского района Московской области, не ранее 1943 года // Без срока давности…. Московская область. С. 90–91.

600

Вольфзангер В. Беспощадная бойня восточного фронта. М., 2010. С. 59.

601

Алексеев В.П. Без срока давности: преступления нацистов и их пособников против мирного населения на территории Брянской области // Без срока давности… Брянская область. С. 25.

602

Из донесения начальника Управления НКВД Смоленской области заместителю народного комиссара внутренних дел СССР о массовых убийствах немецкими оккупантами мирного населения в г. Вязьме Вяземского района // Без срока давности… Смоленская область. С. 122.

603

Из акта районной комиссии по расследованию злодеяний немецко-фашистских оккупантов на территории Погорельского района Калининской области 20 декабря 1943 г. // Без срока давности. Тверская область. С. 285.

604

Протокол опроса жительницы деревни Тараканово Полавского района А.М. Бариновой об истязаниях детей 25 октября 1944 г. // Без срока давности… Новгородская область. С. 297.

605

Акт комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков при Глазуновском сельсовете Тельченского района о расстреле жителя колхоза «Красный маяк» Е.М. Бросаткина, вернувшегося домой за продуктами во время принудительной эвакуации (Без срока давности, Орловская область). С. 290.

606

Заявление жительницы д. Рябцево Будаевского сельского совета Гжатского района в Гжатскую районную чрезвычайную комиссию о расстреле и сожжении нацистами, смерти от голода жителей дд. Рябцево и Чертовки. Март 1943 г. // Без срока давности… Смоленская область. С. 128.

607

Акт Старорусской городской комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков о местах принудительного содержания мирного населения на территории города Старой Руссы, Старорусского и Порховского районов // Без срока давности… Новгородская область. С. 140.

608

Алексеев В.П. Указ. соч. С. 42

609

Из обобщённого акта № 1 Новгородской городской комиссии по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков об итогах расследования злодеяний, совершенных немецко-фашистскими захватчиками на территории города Новгорода в период его временной оккупации 4 марта 1945 г. // Без срока давности… Новгородская область. С. 204.

610

Из акта Полавской районной комиссии по установлению и расследованию злодеяний о преступлениях немецко-фашистских захватчиков, о фактах массового уничтожения мирных жителей и карательных экспедициях в Полавском районе 18 октября 1944 г. (Без срока давности. Новгородская область). С. 103.

611

Никифоров С.А. Без срока давности: преступления нацистов и их пособников против мирного населения в Курской области // Без срока давности. Курская область. С. 47.

612

Акт Псковской районной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников об уничтожении больных в психиатрической больнице в поселке Черняковицы Псковского района // Без срока давности… Псковская область. С. 475.

613

Акт комиссии при Микулинском сельсовете по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков в селении Микулино Лотошинского района 18 июля 1943 г. // Без срока давности… Московская область. С. 443.

614

Дюков А. Нацистский геноцид. Блокада Ленинграда // http://www.rus-obr.ru/ru-club/1756

615

Heim S. Op. сit. P.4.

616

Ганценмюллер Й. Указ. соч. С. 69.

617

Зелёная папка. Директивы по руководству экономикой на подлежащих оккупации советских территориях // https://wwii.germandocsinrussia.org/de/nodes/2231-delo-94-rukovodyaschie-ukazaniya-po-vedeniyu-hozyaystvennoy-deyatelnosti-v-okkupirovannyh-vostochnyh-oblastyah-zelenaya-papka-chasti-1-2-iyun-noyabr-1941-g#page/1/mode/inspect/zoom/4

618

Kriegstagebuch der OKW. Band I. Frankfurt, 1965. S. 1021.

619

Goebbels J. Op. cit.

620

Гальдер Ф. Указ. соч. С. 125.

621

Kriegstagebuch der OKW. Band I.S. 1035–1036.

622

Лебедев Ю. Ленинградский блицкриг. М., 2011. С. 234.

623

Туз А. Указ. соч. С. 609.

624

Hurter J. Op. cit. S. 396.

625

Ibid. S. 397.

626

Ibid. S. 402.

627

Фролов М.И. Адольф Гитлер: «Ядовитое гнездо Петербург… должен исчезнуть с лица земли» // Военно-исторический журнал. № 9. 2001. С. 25.

628

Goebbels J. Op. cit.

629

Hitler А. Monologe im Führerhauptquartier 1941–1944. Hamburg, 1980. S. 71.

630

Федеральный архивный проект «Преступления нацистов и их пособников против мирного населения СССР в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.» // http://victims.rusarchives.ru/direktiva-shtaba-voenno-morskikh-sil-germanii-ob-unichtozhenii-g-leningrada-29-sentyabrya-1941-g

631

Война Германии против Советского Союза 1941–1945. Документальная экспозиция города Берлина. К 50-летию со дня нападения Германии на Советский Союз. Берлин, 1992. С. 69.

632

Бок Ф. фон. Я стоял у ворот Москвы // https://www.litmir.me/br/?b=231375&p=1

633

Лебедев Ю.М. По обе стороны блокадного кольца. СПб., 2005. С. 129.

634

Лебедев Ю.М. Ленинградский блицкриг. С. 328.

635

Hurter J. Op. cit. S. 402.

636

BA NS 19/3882.

637

Подсчитано по официальной информации, представленной на сайте Архивного комитета Санкт-Петербурга, по архивным данным: https://evacuation.spbarchives.ru/history. Общее количество эвакуированных из города с 29 июня 1941 года по 1 апреля 1943 года составляет 1 743 129 человек, в том числе 1 448 338 ленинградцев, 147 291 жителей области, 147 500 жителей прибалтийских республик. Непосредственно во время блокады вывезли 1 106 926 граждан.

638

Карасёв А.В. Ленинградцы в годы блокады. М., 1959. С. 286.

639

Отчет городской эвакуационной комиссии 26 апреля 1942 года // Блокада Ленинграда в документах рассекреченных архивов. М., 2005. С. 693. До начала сухопутной блокады из города выехали 488 703 ленинградца и 147 500 жителей Прибалтики и Ленинградской области.

640

Madajczyk C. Op. cit. S. 440–442.

641

Ibid.

642

Туз А. Указ. соч. С. 618.

643

Madajczyk C. Op. cit.

644

Ковальчук В.М., Соболев Г.Л. Ленинградский реквием (о жертвах населения в Ленинграде в годы войны и блокады) // Вопросы истории. 1965. № 12. С. 194

645

Магаева С.В., Симоненко В.Б. Статистика жертв ленинградской блокады. http://old.journal.spbu.ru/2009/08/6.shtml

646

Hurter J. Op. cit. S. 412.

647

Ibid. S. 415.

648

Ibid. S. 418.

649

Лурье Л., Маляров И. Ленинградский фронт. СПб., 2012. С. 204.

650

Зиновьев Д. Страх и ужас оккупации: документы и заявления жителей Павловска и Гатчины // https://magazines.gorky.media/wp-content/uploads/2020/06/08-Zinovev.pdf

651

Сретенцева К.С. Воспоминания об оккупации Пушкина // http://tsarselo.ru/yenciklopedija-carskogo-sela/velikaja-otechestvennaja-voina-i-okkupacija-pushkina/vospominanija-kiry-sergeevny-sretencevoi-ob-okkupacii-pushkina.html

652

Хардикайнен Л. Жизнь в оккупации. Пушкин, Гатчина, Эстония. СПб., 1999. С. 23.

653

Лурье Л., Маляров И. Указ. соч. С. 210.

654

Осипова Л. Дневник коллаборантки // http://militera.lib.ru/db/osipova_l/index.html

655

Осипова Л. Дневник коллаборантки.

656

Там же.

657

Там же.

658

Там же.

659

Иванков В.Ф. Жизнь на линии фронта // Вестник Петродворцового района. 2015. № 4.С. 6.

660

Фролова В.П. Ищи меня в России. СПб., 2003. С. 203.

661

Беляева С. Воспоминания об отце // https://litresp.ru/chitat/ru/%D0%91/belyaeva-svetlana/vospominaniya-ob-otce

662

Там же.

663

Цыпин В. Город Пушкин в годы войны // https://proza.ru/2015/05/25/1210

664

Цыпин В. Павловск в годы оккупации // http://vpavlovsk.ru/pavlovsk-v-god-okkupac/

665

Ломагин Н.А. Неизвестная блокада. М., 2002. Т.1. С. 383.

666

Лукницкий П. Ленинград действует. Фронтовой дневник. Кн. 2.М., 1964. Кн. 2.С. 700.

667

Оккупация юго-запада Ленинградской области в годы Великой Отечественной войны: воспоминания очевидцев. СПб., 2012. С. 356.

668

Там же. С. 61.

669

Оккупация юго-запада Ленинградской области…. С. 62.

670

Иванченко Н.Ю. Последствия фашистской оккупации на территории Ленинградской области: Дисс. … канд. ист. наук. СПб., 2004. С. 98.

671

Там же. С. 102.

672

Там же. С. 103.

673

Хасс Г. Германская оккупационная политика в Ленинградской области // http://vivovoco.astronet.ru/VV/PAPERS/HISTORY/HASS.HTM

674

Вильфрид Штрик-Штрикфельдт (1896–1977) — уроженец Риги, в годы Первой мировой войны офицер Русской императорской армии. Впоследствии офицер вермахта, немецкий начальник Дабендорфской школы РОА.

675

Штрик-Штрикфельдт В.К. Против Сталина и Гитлера. М., 1993. С. 41.

676

Hurter J. Op. cit. S. 406.

677

Штрик-Штрикфельдт В. Указ. соч. С. 41.

678

Бок Ф. фон. Указ. соч.

679

Raison d'être (фр.) — «смысл существования».

680

Туз А. Указ. соч. С. 611.

681

Бок Ф.фон. Указ. соч.

682

Там же.

683

Умолчание о преступных планах не является чем-то необычным для нацистских дневников. Например, Альфред Розенберг не стал фиксировать на бумаге планы Гитлера по организации восточного пространства в ходе и после войны. Его запись от 2 апреля 1941 года гласит: «Фюрер подробно осветил перспективы развития [событий] на Востоке, о чём я сегодня писать не намерен. Однако этого я никогда не забуду».

684

Штрик-Штрикфельдт В. Указ. соч. С. 42.

685

Хейнрици Г. Заметки о войне на уничтожение. СПб., 2018. С. 91.

686

Staatsmänner und Diplomaten bei Hitler. Frankfurt, 1967. S. 675–679.

687

Goebbels J. Ibid.

688

Конюхов А.Б. Голод в Архангельске в спецсообщениях УНКВД-УНКГБ (1941–1945) // https://cyberleninka.ru/article/n/arhangelskaya-oblast-v-spetssoobscheniyah-unkvd-unkgb-1941-1945-gody/viewer

689

Туз А. Указ. соч.

690

Hitler А. Monologe im Führerhauptquartier 1941–1944. Hamburg, 1980. S. 299.

691

Штрайт К. Они нам не товарищи. М., 2009. С. 83.

692

Штрайт К. Советские военнопленные в Германии. М., 2005. С. 235.

693

Нормы питания советских военнопленных 1941–45 гг. // http://army.armor.kiev.ua/hist/paek-sov-plenn.shtml

694

Штрайт К. Они нам не товарищи. С. 154.

695

Там же. С. 145.

696

Шнеер А. Плен. М., 2005. С. 189.

697

Котляр Л. Воспоминания еврея-красноармейца. М., 2011. С. 34.

698

Шнеер А. Указ. соч. С. 193.

699

Воробьёв К.Д. Крик. М., 1984. С. 47.

700

Шнеер А. Указ. соч. С. 188.

701

Там же. С. 175.

702

Стародубцев А. Дважды невидимый фронт. М., 2010. С. 105.

703

Хорошунова И. Указ. соч.

704

Там же.

705

Письмо Розенберга Кейтелю о советских военнопленных. 28.02.1942. Bd. XXV 081-PS.

706

Найтцель З., Вельцер Х. Солдаты вермахта. М., 2013. С. 102.

707

Воробьёв К.Д. Убиты под Москвой. Повести, рассказы. М., 1994. С.6.

708

Шнеер А. Указ. соч. С. 179.

709

Дегрелль Л. Эсесовский легион Гитлера. C. 27.

710

Там же.

711

Найтцель З., Вельцер Х. Указ. соч. С. 101.

712

Найтцель З., Вельцер Х. Указ. соч. С. 102.

713

Положение о военнопленных // http://www.hrono.ru/dokum/193_dok/19310327mal.html

714

Фролов Д.Д. Советско-финский плен 1939–1940 годов. Хельсинки, СПб.: Алетейя, 2009. C. 64.

715

Фролов Д.Д. Советские и финские военнопленные 1939–1944 гг. Петрозаводск, 2005 // http://www.kaur.ru/docs/frolov.php

716

Руссо Ж-Ж. Об общественном договоре. М., 1998.

717

Там же. С. 204

718

Полян П. Жертвы двух диктатур. Остарбайтеры и военнопленные в Третьем рейхе и их репатриация. М., 1996. С. 45.

719

Положение о военнопленных // http://www.hrono.ru/dokum/193_dok/19310327mal.html

720

Русский архив. Т. 24 (13-2): Великая Отечественная война. Немецкие военнопленные в СССР. Документы и материалы. 1941–1955 гг. / Под общ. ред. В.А. Золотарёва. М., 1999. С. 34.

721

Штрайт К. Они нам не товарищи. С. 240.

722

Там же.

723

Нюрнбергский процесс: сборник материалов Т.4. М., 1991. С. 209.

724

Звягинцев А.Г. Главный процесс человечества. М., 2012. С. 155.

725

Нюрнбергский процесс: Сборник материалов Т.4. М., 1991. С. 209–211.

726

Там же.

727

Там же.

728

Штрайт К. Они нам не товарищи. С. 247.

729

Звягинцев А.Г. Нюрнбергский набат. М., 2010. С. 352.

730

Ширер У. Взлёт и падение Третьего рейха. Т.2. М., 2010. С. 190.

731

Волчек Д. Проклятые Сталиным. https://www.svoboda.org/a/29208684.html

732

Rapport du Comité international de la Croix-Rouge sur son activité pendant la seconde guerre mondiale (1 septembre 1939 — 30 juin 1947). Geneve, 1948. Vol. 1.S. 441–442.

733

Из этого факта видно, что Германия всячески стремилась вуалировать политику уничтожения. Приезд представителей МКК в благообразный Хаммерштайн отчасти можно поставить в один ряд с их последующим визитом в лагерь Терезиенштадт, где евреи якобы благоденствовали. О данном сюжете будет упомянуто ниже.

734

«Аушвиц глазами СС». Освенцим. 2008. С. 63–64.

735

Нота наркома иностранных дел СССР В.М. Молотова всем правительствам и миссиям стран, не воюющим с СССР, «О возмутительных зверствах германских властей в отношении советских военнопленных». https://victims.rusarchives.ru/nota-narkoma-inostrannykh-del-sssr-molotova-25-noyabrya-1941

736

Бэйда О. Между нейтралитетом и соучастием: швейцарские медицинские миссии на германо-советском фронте 1941–43. https://magazines.gorky.media/nz/2015/5/mezhdu-nejtralitetom-i-souchastiem-shvejczarskie-mediczinskie-missii-na-germano-sovetskom-fronte-v-1941-8211-1943-godah.html

737

Там же.

738

Favez J.-C. The Red Cross and the Holocaust. Cambrige, 1998. В частном общении со мной Константин Богуславский признал факт посылки на Восточной фронт миссии ММК, которая лечила только солдат вермахта, и сокрытие этой организацией холокоста. С его точки зрения, разоблачительные заявления Красного Креста не смогли бы никого спасти, но воспрепятствовали бы гуманитарной работе организации в лагерях для военнопленных западных стран. Мы придерживаемся прямо противоположной позиции. Нацисты не случайно всеми силами пытались скрыть истребление военнопленных и евреев. Придание огласке этих фактов могло бы заставить их замедлить или вообще приостановить уничтожение из пропагандистских целей. Молчание Красного Креста стоит объяснять не только гуманитарными, но и политическими причинами: страхом перед немецким вторжением в Швейцарию, неприятием коммунизма и симпатией отдельных руководителей МКК, таких как Филипп Эттер, к фашистским режимам.

739

Akten zur deutschen aliswartigen Politik. Serie E. Band I. Dok. 106. Перевод И. Петрова.

740

ШтрайтК. Они нам не товарищи. С. 135.

741

Рапорт шефу Управления военного хозяйства и вооружений генералу Томасу о ситуации на Украине. 2 декабря 1941 года. IMT Vol. XXXII. 3257-PS.

742

Доклад министериальдиректора Мансфельда о затруднениях в использовании военнопленных в качестве рабочей силы и о состоянии мобилизации гражданских лиц из оккупированных восточных областей на работу в Германию // https://victims.rusarchives.ru/doklad-ministerialdirektora-mansfelda-o-zatrudneniyakh-v-ispolzovanii-voennoplennykh-v-kachestve

743

Секретный рапорт Бройтигама о характере войны на Востоке и общей ситуации в СССР. IMT. Bd. XXV 294-PS.

744

Деникин А.И. Мировые события и русский вопрос. Париж, 1939. C. 33.

745

Оруэлл Дж. Рецензия на «Майн Кампф» Адольфа Гитлера // Скотный двор. Сказка. Эссе. Статьи. Рецензии. М., 1989. С. 90.

746

Жуков Д., Ковтун И. Указ. соч. С. 431.

747

Heft 5/2 Rassen- und Erbpflege in der Gesetzgebung des Reiches.

748

BA NS19/3680, цит. по сборнику "Ursprünge, Arten und Folgen des Konstrukts "Bevölkerung" vor, im und nach dem "Dritten Reich", Wiesbaden, 2009. S. 352–353. Перевод Игоря Петрова.

749

Работники с оккупированных территорий СССР в рейхе получили название «остарбайтеры».

750

Фольксдойче — этнические немцы, советские граждане с германскими корнями.

751

Doc. 070-L. IMT том XXXVII. С. 506–523. Перевод И. Петрова.

752

Сталина, таким образом, признали арийцем, хотя, как мы помним, в предвоенной литературе нацисты искали его еврейские корни. Г. Шварц-Бостунич, как мы видели, уверял, что вождь СССР — сын еврейки.

753

IfZ MA312. Перевод И. Петрова.

754

Ibid.

755

IfZ MA312.

756

«Я был на “фабрике убийц” Гиммлера». Воспоминания миллионера из Гамбурга // http://www.aif.ru/society/history/42590

757

Полян П.М. Жертвы двух диктатур: жизнь, труд, унижение и смерть советских военнопленных и остарбайтеров на чужбине и на родине. М., 2002. С. 94.

758

Инструктивное письмо гестапо (рассылка 30.10.1942, AdGA Mayrhofen, Akten 1942).

759

Об этом автору рассказала его родственница, Галина Ивановна Скорнякова, которая была угнана на принудительные работы в Германию из города Урицка (ныне Лигово — в черте Санкт-Петербурга).

760

Фролова В.П. Указ. соч. С. 21.

761

Полян П.М. Указ. соч. C. 94.

762

Щербакова И. Пути следования: российские школьники о миграциях, эвакуациях и депортациях ХХ века. М., 2011. С. 203.

763

Манчестер У. Стальная империя Круппа. М., 2003. С. 466.

764

Там же.

765

Щербакова И. Указ. соч. С. 203.

766

Тимофеева Н.П., Данченко Е.Л. Принудительный труд «восточных рабочих» в аграрном секторе экономики нацистской Германии (1941–1945 гг.). 2001. С. 129.

767

Там же. С. 135.

768

Манчестер У. Указ. соч. С. 489.

769

Личное интервью.

770

Там же.

771

Фролова В.П. Указ. соч. С. 27.

772

Там же.

773

Личное интервью.

774

Тимофеева Н.П., Данченко Е.Л. Указ. соч. С. 132.

775

Щербакова И. Указ. соч. С. 204.

776

Тимофеева Н.П., Данченко Е.Л. Указ. соч. С. 133.

777

Личное интервью.

778

Hagemann J. 'Die Presselenkung im Dritten Reich'. Bonn, 1970 // http://www.rus-obr.ru/ru-web/24599. Перевод И. Петрова.

779

Там же.

780

Там же.

781

Там же.

782

Кларк А. Барбаросса. М., 2004. С. 190.

783

Staatsmänner und Diplomaten bei Hitler. Vertrauliche Aufzeichnungen über Unterredungen mit Vertretern des Auslandes 1939–1941. Frankfurt, 1967. S. 615

784

Розенберг А. Указ. соч. С. 40.

785

Хмельницкий Д. Нацистская пропаганда против СССР. М., 2010. С. 162.

786

Осипов В.О. Политрук Клочков. Саратов, 1982. С. 170–171.

787

Hagemann J. Op. cit.

788

Иосиф Сталин в объятиях семьи. М., 1993. С. 81.

789

Ковалёв Б.Н. Повседневная жизнь мирного населения на оккупированной территории. М., 2011. С. 317.

790

Хмельницкий Д. Указ. соч. С. 196.

791

«Пимпф» — разговорное название младшей возрастной группы гитлерюгенда.

792

Hagemann J. Op. cit.

793

Дегрелль Л. Эсэсовский легион Гитлера. С. 142.

794

Hagemann J. Op. cit.

795

Рис Л. Нацисты. Предостережение истории. М., 2014. С. 200.

796

Диверге В. Указ. соч.

797

Фролова В.П. Указ соч. С. 73.

798

Хмельницкий Д. Указ. соч. С. 206.

799

Цеткин К. Воспоминания о Ленине. М., 1933. C. 71.

800

Der Untermensch. Berlin, 1942.

801

Жуков Д., Ковтун И. Указ. соч. С. 96.

802

Der Untermensch. S.3.

803

Ibid.

804

Der Untermensch. S.3.

805

Der Untermensch. S.5.

806

Фрёлих С.Б. Генерал А.А. Власов: русские и немцы между Сталиным и Гитлером. Кёльн, 1990. С. 326.

807

BA-MA RH 2/1517. Перевод И. Петрова.

808

Там же.

809

Там же.

810

NARA, T175 Roll 85. Цит. по: Himmler H. Geheimreden 1933 bis 1945 und andere Ansprachen. Frankfurt am Main — Berlin — Wien, 1974. S. 163–166. Перевод И. Петрова.

811

Жуков Д., Ковтун И. Указ. соч. С. 96.

812

Штрик-Штрикфельдт В.К. Указ. соч. С. 343.

813

Коняев Н.М. Власов. Два лица генерала. М., 2003. С. 231.

814

IfZ MA 304. Перевод И. Петрова.

815

IfZ MA 304. Перевод И. Петрова. С. 224.

816

Власов К.П. Указ. соч. С. 25.

817

Смирнов В. Ростов под тенью свастики. Ростов н/Д, 2006. С. 120.

818

Ломагин Н.А. Неизвестная блокада. C. 456.

819

Кара-Мурза С.Г. Кто такие русские. М., 2012. С. 113.

820

Лукинов М. Воспоминания.

821

Стародубцев А. Указ. соч. С. 107.

822

Лурье Л.,Маляров И. Указ. соч. С. 218.

823

Кузнецов А. Указ. соч. С. 157.

824

История России. XX век / Под ред. А. Зубова. М., 2010. С. 92.

825

Соловьёв А.И. Я помню. Герои Великой Отечественной войны // http://iremember.ru/memoirs/razvedchiki/solovev-aleksandr-ivanovich/

826

Кузнецов А. Указ. соч. С. 114.

827

Сатиров Г.И. Русский человек и перед лицом смерти не пасует // Отечественные архивы. 2003. № 6.С. 70.

828

Рис Л. Указ. соч. С. 237.

829

Клаусманн Г. Воспоминания немецкого ефрейтора // http://liewar.ru/epizody-vojny/56-vospominaniya-nemetskogo-efrejtora.html

830

Меморандум Альфреда Розенберга, адресованный фюреру, о несдержанности в высказываниях высшего руководства рейха касательно колониальной политики на Востоке. IMT Vol. XXV, 045-PS.

831

Там же.

832

Соколов Б.В. Оккупация. Правда и мифы. М., 2002. С. 264.

833

Диксон Ч.О., Гейльбрунн О. Коммунистические партизанские действия. М., 1957. C. 228.

834

Солонин М. Указ. соч. С. 287.

835

Бивор Э. Сталинград. Смоленск, 1999. С. 412.

836

Там же.

837

История Второй мировой войны 1939–1945. Т.6. М., 1974. С. 83.

838

Аргументы и факты. № 34. 24.08.2005.

839

История Второй мировой войны 1939–1945. Т.6. М., 1974. С. 83.

840

Бивор Э. Указ. соч. С. 410.

841

Диксон Ч.О., Гейльбрунн О. Указ. соч. C. 231.

842

Найтцель З., Вельцер Х. Указ. соч. С. 216.

843

Там же. С. 216.

844

Гальдер Ф. Военный дневник. Ежедневные записи начальника Генерального штаба Сухопутных войск 1939–1942 гг. М., 1968–1971. С. 322.

845

Пикер Г. Указ. соч. С. 304.

846

Пленков О. Третий рейх: война до критической черты. СПб., 2005. С. 260.

847

Дюков А.Р. За что сражались советские люди. С. 121.

848

Завадский Р. Своя чужая война. Дневник русского офицера вермахта 1941–1942 гг. Москва, 2014 // http://militera.lib.ru/propaganda/german/feldpostbriefe/index.html

849

Кершоу Р. 1941 год глазами немцев. М., 2010. C. 305.

850

Там же.

851

Там же. C. 296.

852

Рюле О. Исцеление в Елабуге. М., 1969. С. 177.

853

Кларк А. Указ. соч. С. 202.

854

Кершоу Р. Указ. соч. C. 319.

855

Штейдле Л. Указ. соч. С. 111.

856

Впрочем, будь Штейдле более подкован в национал-социалистическом духе, он легко нашёл бы объяснение этому факту: великий немецкий поэт был евреем.

857

Алексиевич С. Последние свидетели. С. 264.

858

Найтцель З., Вельцер Х. Указ. соч. С. 99.

859

Метельман Г. Сквозь ад за Гитлера. М., 2009. С. 288.

860

«Мы стали жертвой заблуждения» // Источник. 1995. № 3.С. 90.

861

Там же. С. 89.

862

«Мы стали жертвой заблуждения»…. С. 95.

863

Рашин А.Г. Население России за сто лет (1813–1913). Cтатистические очерки. https://istmat.info/node/86

864

Hародное хозяйство СССР. 1922–72. Статистический сборник. М., 1972. С. 425.

865

Hародное хозяйство СССР. 1922–72…

866

Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм. М., 2008. С. 108.

867

Зиновьев А. Русская судьба, исповедь отщепенца. М., 1999. С. 153.

868

Кошелев А. Я дрался с самураями. М., 2005. C. 168.

869

Осипов В.О. Шолохов. М., 2010. С. 202.

870

Картина под названием «Семья Оппенгейм» стала одним из сильнейших антифашистских фильмов, снятых в СССР перед войной.

871

Петрова В.Д. Деятельность общества «Друзей Радио» в Якутии // Гуманитарные исследования в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке. 2014. № 4.С. 89–95.

872

Абаимова А.А., Варакин С.А., Гордин А.А., Гордина Е.Д., Рулева И.В., Таманова Е.В. Повседневная жизнь советского города 1930-х годов // nngasu.ru/science/general/RID/NIR/gordin_povsednevnaya_zhizn.doc

873

«Мы стали жертвами заблуждения»…. С. 92–93.

874

Там же. С. 93.

875

Лукинов М.И. Указ. соч.

876

Игорь Михайлович Дьяконов (1914–1999) — советский историк-востоковед, лингвист, доктор исторических наук, член-корреспондент Британской академии с 1975 года. Во время Великой Отечественной служил военным переводчиком, в 1944–45 году занимал пост заместителя коменданта освобождённого советскими войсками норвежского города Киркенеса.

877

Никулин Н. Воспоминания о войне. СПб., 2014. С. 109.

878

Ржевская Е. Указ. соч. C. 355.

879

Milgram S. Behavioural Study of Obedience (1963) // http://www.holah.karoo.net/milgramstudy.htm

880

Milgram S. Op. cit.

881

Преступные цели — преступные средства. С. 32.

882

Солонин М. Указ соч. С. 291.

883

Там же.

884

Преступные цели — преступные средства. С. 33.

885

Солонин М. Указ. соч. С. 291.

886

Мюллер Н. Вермахт и оккупация. С. 86.

887

Манштейн Э. Указ. соч. С. 203.

888

Преступные цели — преступные средства. С. 63.

889

Там же. С. 90.

890

Трагедия белорусских деревень // http://db.narb.by/upload/Tragedyja_vesak1.pdf

891

Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. М., 1967. С. 105.

892

Преступные цели — преступные средства. С. 66.

893

Там же.

894

Преступные цели — преступные средства. С. 67.

895

Uhlig H. Der verbrecherische Befehl. Eine Diskussion und ihre historisch-dokumentarischen Grundlagen // Vollmacht des Gewissens. Bd. 2. Frankfurt a.M., 1965. S. 301, 321.

896

Штрайт К. Они нам не товарищи. С. 88.

897

Деревянко М.Б. Война и оккупация. Воронеж, 2011. С.6.

898

Осипова Л. Военный дневник // http://militera.lib.ru/db/osipova_l/index.html

899

Новикова Д. Воспоминания об оккупации // http://zavtra.ru/blogs/vospominaniya-ob-okkupatsii

900

Меморандум министра оккупированных восточных территорий Розенберга рейхсфюреру СС и шефу немецкой полиции Гиммлеру о расстреле мирных жителей в Цумани (Западная Украина). IMT Vol. XXV, 032-PS. Коху удалось убедить высшие инстанции, что он истребил население, поддерживавшее «банды».

901

Фролова В. Указ. соч. С.9.

902

Алексиевич С. У войны не женское лицо. М., 1988. C. 433.

903

Алексиевич С. У войны не женское лицо. С. 442.

904

Там же. С. 344.

905

Дюков А.Р. За что сражались советские люди. С. 301.

906

Нюрнбергский процесс: Сборник материалов Т.1. М., 1991. С. 513.

907

Лукинов М.И. Указ. соч.

908

Чаусов М.Л. Воспоминания свидетеля // Уничтожение городов и деревень Европы в годы Второй мировой войны: Сборник материалов международной конференции. М., 2015. С. 56.

909

Гладышев В.Г. Я видел, как поджигали дома вместе с людьми // Уничтожение городов и деревень Европы… С. 186.

910

Данилкин Л. Гагарин. М., 2011. C. 39.

911

Нюрнбергский процесс: Сборник материалов. Т.1. М., 1991. С. 521.

912

Очень надеемся, что капитальное исследование по данной тяжёлой теме напишет замечательный историк Ксения Сак, которая занимается этой проблематикой в последние годы. В Германии о насилии над советскими женщинами уже написана подробная монография: Mühlhäuser R. Eroberungen. Sexuelle Gewalttaten und intime Beziehungen deutscher Soldaten in der Sowjetunion 1941–1945. Hamburg, 2010.

913

Смирнов В. Указ. соч. С. 163.

914

Найтцель З., Вельцер Х. Указ. соч. С.9.

915

Сретенцева К.С. Указ. соч.

916

Алексиевич С. Последние свидетели. С. 189.

917

Адамович А. Я из огненной деревни. С. 316.

918

Осипова Л. Военный дневник // http://militera.lib.ru/db/osipova_l/index.html

919

Найтцель З., Вельцер Х. Указ. соч. С. 157.

920

Там же.

921

Шнеер А. Указ. соч. С. 320.

922

Там же. С. 321.

923

Будницкий О. Сексуальные преступления вермахта // http://echo.msk.ru/programs/netak/693919-echo/

924

Данилкин Л. Указ. соч. С. 22.

925

Дневник генерала М. фон Шенкендорфа. ГАНИСО. Ф.8. Оп. 8.Д. 389. В условиях пандемии covid-19 с этим ценнейшим документом мне удалось поработать благодаря помощи Григория Пернавского, любезно приславшего мне копию документа.

926

Письменные показания под присягой бывшего начальника генерального штаба 4-й танковой армии (с мая 1942 г.) и начальника штаба группы армий «А» (с июля 1943 г.) генерала Ганса Рёттигера о действиях СД в районе группы армий «Центр». IMT. Vol. XXXII. 3714-PS.

927

Рапорт генерального комиссара Белоруссии министру оккупированных восточных территорий о результатах операции «Коттбус». 5 июня 1943 года. IMT Vol. XXXVIII, 135-R (3).

928

Рапорт рейхскомиссара «Остланда» министру оккупированных восточных территорий о жестоких методах обращения с местным населением. 18 июня 1943 года. IMT Vol. XXXVIII, 135-R (1).

929

Донесение пропагандиста Лауха об участии в антипартизанской операции. https://www.molodguard.ru/village06-69.htm

930

Из воспоминаний Василия Антоновича Шаркова // В аду операции «Коттбус». https://partizany.by/battles/v-adu-operatsii-kotbus/

931

Сожжённые деревни России. 1941–1944. М., 2017. С. 28.

932

Сожжённые деревни России…. С. 238.

933

Показания под присягой бывшего шефа оперативного отдела ОКХ генерал-лейтенанта Хойзингера об ответственности за приказы, касающихся борьбы с партизанами. IMT. Vol. XXXII, 3717-PS.

934

Отрывок из речи рейхсфюрера СС Гиммлера в здании Харьковского университета перед командирами трех дивизий СС. 24 апреля 1943 года. BA NS 19/4010. Аудиозапись: NARA, Tape 242–214.

935

Речь Г. Гиммлера в Познани 4 октября 1943 года.

936

Приказ о бандах // Преступные цели — преступные средства…. С. 133.

937

Сожженные деревни России… С. 226.

938

«Уничтожить как можно больше русских»…. С. 24.

939

Адамович А. Указ. соч. М., 1979. С.3.

940

Документы, подготовленные при участии Майера. 1) Planungsgrundlagen («Основы планирования»). Закончен в феврале 1940 года, касался освоения оккупированной Польши. 2) Materialien zum Vortrag „Siedlung“ (материалы к докладу «Заселение»). Закончен в декабре 1940 года, в нём речь также шла только о Польше. 3) Generalplan Ost (Генеральный план «Ост»). Предварительный набросок о колонизации советских территорий, поданный на рассмотрение Гиммлера и одобренный им. 4) Generalplan Ost (Генеральный план «Ост»). Май 1942 года, основной проект Майера, касавшийся Ленинградской области, Крыма, части Белоруссии и Литвы. 5) Generalsiedlungsplan (генеральный план заселения). Конец 1942 года. Описывал переселенческую политику в Чехии, Польше, Австрии и частично Прибалтике.

941

Eichholtz D. Der «Generalplan Ost» als genozidale Variante der imperialistischen Ostexpansion // «Generalplan Ost». Hauptlinien der nationalsozialistischen Planungs- und Vernichtungspolitik. Berlin, 1993. S. 125.

942

Der Generalplan Ost // http://gplanost.x-berg.de/gplanost.html

943

Der Generalplan Ost….

944

Ibid.

945

Ibid.

946

BA NS 19/1739.

947

Ветцель Э. Замечания и предложения «Восточного министерства» по генеральному плану «Ост» // http://scepsis.net/library/id_703.html

948

Там же.

949

Петров И. К вопросу об отзыве доктора Ветцеля на генеральный план «Ост» // http://labas.livejournal.com/1043384.html

950

Ветцель Э. Указ. соч.

951

Ветцель Э. Указ. соч.

952

Там же.

953

Мадайчик Ч. Существует ли синхронность между «Генеральным планом Ост» и «окончательным решением еврейского вопроса» // https://pandia.ru/text/79/149/69618.php

954

Annas G.J., Grodin M.A. The Nazi Doctors and the Nuremberg Code: Human Rights in Human Experimentations. Oxford, 1992; Weindling P.J. Nazi Medicine and the Nuremberg Trials: From Medical War Crimes to Informed Consent. NY, 2005; Вайхсман Н. История нацистских концлагерей. М., 2017; Страус Р.Д. Психиатры Гитлера: целители и научные исследователи, превратившиеся в палачей, и их роль в наши дни // Психиатрия и психофармакотерапия. 2006. № 5 // http://old.consilium-medicum.com/media/psycho/06_05/44.shtml

955

Pokorny — Himmler. Letter proposing chemical sterilization experiments. NMT1. EC NO-35.

956

Согласно показаниям Покорного в Нюрнберге, он отправился к незнакомому жителю Комотау, в доме которого, как он знал, однажды гостил человек, лично знавший рейхсфюрера СС. По совету cоседа доктор написал письмо Рейнхарду Хёну.

957

Madaus G. Article concerning Caladium seguinum, proposed for use in sterilization, from the Manual of Biological Remedies. NMT1. HLSL Item No.: 824 // http://nuremberg.law.harvard.edu/documents/824-article-concerning-caladium-seguinum

958

Рейнхард Хён (1904–2000) — немецкий юрист, профессор, руководитель отдела информации о жизни немецкого народа СД РСХА.

959

Покорный использует широко известный в начале 1940-х годов пропагандистский лозунг нацистов Achtung! Feind hört mit! («Осторожно! Враг слушает!»).

960

Pokorny — Himmler. Letter proposing chemical sterilization experiments…

961

Himmler — Pohl. Letter authorizing sterilization research. NMT1. EC NO-36.

962

Ibid.

963

Ibid.

964

Страус Р.Д. Указ. соч.

965

Петрюк П.Т., Петрюк А.П. Психиатрия при нацизме: насильственная стерилизация душевнобольных и других лиц. Сообщение 2 // Психічне здоров’я. 2011. № 1 // http://www.psychiatry.ua/articles/paper397.htm

966

Петрюк П.Т., Петрюк А.П. Указ. соч.

967

Brandt R. Affidavit concerning the sterilization experiments. NMT1. EC NO-404.

968

Ibid.

969

Brack — Himmler. Letter and report concerning the x-ray sterilization experiments. Report on experiments concerning x-ray castration. NMT1. EC NO-203 // http://nuremberg.law.harvard.edu/documents/114-letter-to-heinrich-himmler

970

Brack — Himmler. Letter and report concerning the x-ray sterilization experiments. Report on experiments concerning x-ray castration. NMT1. EC NO-203 // http://nuremberg.law.harvard.edu/documents/114-letter-to-heinrich-himmler

971

Brandt — Pohl. Letter concerning the sterilization experiments. MNT1. EC NO-39 // http://nuremberg.law.harvard.edu/documents/100-letter-to-oswald-pohl

972

Pohl — Himmler. Letter concerning the sterilization experiments. MNT1. EC NO-46a // http://nuremberg.law.harvard.edu/documents/4165-letter-to-heinrich-himmler

973

Ibid.

974

Brandt — Pohl. Letter concerning the sterilization experiments. MNT1. EC NO-46b // http://nuremberg.law.harvard.edu/documents/102-letter-to-oswald-pohl

975

Ibid.

976

Transcript for NMT 1: Medical Case. P. 10089.

977

Himmler H. «Heute Kolonie, morgen Siedlungsgebiet, übermorgen Reich!». Die Rede des Reichsführers SS in der SS-Junkerschule Tölz.

978

Gerland — Himmler. Letter concerning sterilization research. NMT1. EC NO-39.

979

Pohl — Gerland. Letter concerning the sterilization experiments. NMT1. EC NO-42 //http://nuremberg.law.harvard.edu/documents/108-letter-to-k-gerland

980

Gerland — Brandt. Letter concerning the sterilization experiments. NMT1. EC NO-43 // http://nuremberg.law.harvard.edu/documents/110-letter-to-rudolf-brandt

981

Brandt — Gerland. Letter concerning the sterilization experiments. NMT1. EC NO-49 // http://nuremberg.law.harvard.edu/documents/112-letter-to-k-gerland

982

Ширер У. Указ. соч. Т.2. С. 343.

983

О конкуренции Шумана и Клауберга за внимание Гиммлера см.: Вайхсман Н. Указ. соч. С. 453–454.

984

Transcript for NMT 1: Medical Case. P. 10008…

985

Там же. P. 10023–10026…

986

Brief: prosecution closing brief against Adolf Pokorny. MNT1. HLSL Item No.: 17. P. 8 // http://nuremberg.law.harvard.edu/documents/17-brief-prosecution-closing-brief

987

Transcript for NMT 1: Medical Case. P. 10038.

988

Ibid. P. 10039; Тбилиси (Тифлис) был определён нацистами в качестве столицы будущего рейхскомиссариата «Кавказ». 1 сентября 1941 года Гиммлер утвердил на должность будущего высшего фюрера СС и полиции на Кавказе бригадефюрера СС Геррета Корземана. С учётом этих данных визит Фойта к Покорному логичнее отнести не к лету, а к сентябрю.

989

Joachim L.,Schmitz-Voigt, Paul // Staatsminister, leitende Verwaltungsbeamte und (NS-) Funktionsträger in Bayern 1918 bis 1945. https://verwaltungshandbuch.bayerische-landesbibliothek-online.de/schmitz-paul

990

Transcript for NMT 1: Medical Case. P. 10077.

991

Transcript for NMT 1: Medical Case. P. 10046

992

Ibid. P. 10045.

993

Письмо начальника канцелярии НСДАП М. Бормана рейхсминистру восточных территорий А. Розенбергу. 23 июля 1941 года.

994

Hitler А. Monologe im Führerhauptquartier 1941–1944. Die Aufzeichnungen Heinrich Heims, herausgegeben von Werner Jochmann, Hamburg 1980. S. 54.

995

Ibid. S. 90.

996

Письмо М. Бормана…

997

Пикер Г. Указ. соч. С. 197. Эта мысль Гитлера цитируется по записи его секретаря Генри Пикера. Последние публикации, в частности обстоятельная статья Микаэля Нильсона, подвергают сомнению аутентичность ряда записей Пикера, который серьёзно редактировал свою книгу перед публикацией. Однако отдельным фрагментам в беседах о колониальной политике, на наш взгляд, вполне можно доверять: они подтверждаются независимыми источниками и соответствуют гитлеровскому мировоззрению. В частности, идея о поощрении разных сект на оккупированных территориях — общее место нацистской риторики. Между прочим, это сильно раздражало Розенберга, написавшего специальный меморандум о словесной несдержанности чиновников оккупационной администрации. Среди прочих недопустимых высказываний относительно местных жителей он называет призывы «создавать церкви и секты, чтобы натравить их друг на друга».

998

What Hope for an End to War? // Awake! 1993. № 4/22. P.7.

999

Пикер Г. Указ. соч. С. 82. Это цитата из записей Пикера также звучит достоверно. Её смысл был закреплён в директиве Розенбергу от 23 июля 1942 года.

1000

Письмо М. Бормана…

1001

Нюрнбергский процесс: Сборник материалов. Т.2. М., 1991. С. 560.

1002

Goebbels J. Tagebücher 1924–1945. S. 1718.

1003

Bd. XXVII 1517-PS.

1004

Madajczyk C. Op. cit. S. 483.

1005

Müller R.D. Op. cit. S. 204.

1006

Розенберг А. Политический дневник. СПб., 2015. С. 399.

1007

Мадайчик Ч. Указ. соч.

1008

BA NS 19/4009.

1009

Гальбштадт — историческое название колонии немецких протестантов-меннонитов, которые переселились сюда в царствование Александра I в 1804 году. В 1915-м на волне антинемецких настроений село было переименовано в Молочанск. До 1939 года в составе Запорожской области советской Украины существовал Молочанский немецкий национальный район.

1010

Вершигора П.П. Люди с чистой совестью // http://militera.lib.ru/memo/russian/vershigora/11.html

1011

BA NS 19/2357.

1012

IMT Vol. XXXIX, 059-USSR.

1013

Ермаков А. Указ. соч. С. 172.

1014

Согласно данным за 1939 год, в европейской части СССР жили 145 765 100 человек. К 1941 году это число выросло ввиду присоединения к Союзу Прибалтики, Западной Украины, Западной Белоруссии, Бессарабии и Карельского перешейка и превысило 150 миллионов.

1015

Руденко Р.А. Забвению не подлежит // Правда. 1969. 24 марта. С.4.

1016

Шевяков А.А. Гитлеровский геноцид на территориях СССР // Социологические исследования. 1991. № 12. С.6.

1017

Кривошеев Г.Ф. Россия и СССР в войнах XX века: потери вооружённых сил. М., 2001. С. 33.

1018

Земсков В.Н. О масштабах людских потерь СССР в Великой Отечественной войне // Военно-исторический архив. 2012. № 9.C. 59.

1019

Демографические потери СССР и России в первой половине XX века. Заседание Демографической секции Центрального дома учёных РАН. http://www.demoscope.ru/weekly/2015/0645/nauka01.php

1020

Савченко Н.Н. Подробно о потерях Великой Отечественной. http://www.demoscope.ru/weekly/2013/0559/tema01.php

1021

Мюллер Н. Указ. соч. С. 130.

1022

Дюков А.Р. Операция «Зимнее волшебство»… С. 10.

1023

Трагедия белорусских деревень. 1941–1944: Документы и материалы.

1024

Там же.

1025

Филимошин М.В. Потери гражданского населения СССР в годы ВОВ // Поиск. 1989. № 5.С. 88.

1026

Магаева С.В., Симоненко В.Б. Указ. соч.

1027

Максудов С. Больше или меньше // Демографическое обозрение. 2015. № 1.С. 159.

1028

Савченко Н.Н. Указ. соч.

1029

Максудов С. Указ. соч. С. 163.

1030

Савченко Н.Н. Указ. соч.

Content

Егор Яковлев
Война на уничтожение. Третий рейх и геноцид советского народа

Вступление

Часть первая. Зло зреет: предпосылки нацистской политики уничтожения

Гитлер и Виннету: война на Востоке в контексте поселенческого колониализма

«Лучше им умереть»: модель геноцида при захвате жизненного пространства

Таково предначертание судьбы: политические доктрины территориальной экспансии

Конспирология и научный расизм: антиэгалитарный образ мысли как предпосылка нацистской «войны на уничтожение»

«Смешанный народ на основе низшей расы»: славяне как объект расовой дискриминации

Другой сценарий на Западе: не захват, а объединение

Часть вторая. Зло на свободе: уничтожение народов СССР

План голода и совещание в Вевельсбурге

«Страшный стал голод»: стратегия Бакке в действии

«Гунны, дикари, народ, который вообще следует уничтожить»: антиславянская расовая политика и пропаганда

Повседневный геноцид, избыточное насилие: прямые акции уничтожения на оккупированной территории

Генеральный план «Ост» и нацистские проекты массовой стерилизации

Заключение

Благодарности

Список литературы

Примечания