Тарханов Влад

В августе сорок второго (СИ)

Annotation

Год войны которая пошла совсем не так, как должна была пойти 22 июня 1941 года. Попаданцу Андрею Толоконникову удалось отодвинуть начало войны на август сорок первого года. Весной сорок второго на фронтах наступило затишье. Что произойдет в…

Влад Тарханов

Вступление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть вторая

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть третья

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20 Игра в поддавки

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Влад Тарханов

В августе сорок второго

(Проект «Вектор»)

Из цикла «Игры в солдатики»

Вступление

Москва. Объект 26/6716. 1 августа 1942 года.

Десять часов утра. Он появился как всегда, минута в минуту. Дверь неслышно открылась и в комнату прошел человек в форме НКВД с погонами лейтенанта госбезопасности. В руках человека была папка со списком вопросов, которые он должен был задать своему подопечному. Рудольф не знал, кто придумал подсунуть ему этого следователя с еврейской фамилией и выраженными семитскими чертами лица, тем не менее, вынужден был признать, что следователь более чем профессионален и более чем корректен. Сначала Марк Моисеевич Прельман вытащил отпечатанный протокол их прошлой беседы на немецком языке, который Гесс стал внимательно вычитывать. Как всегда, неточностей и подтасовок не было — и вопросы, и ответы были переданы точно, без купюр и дополнений. Сначала, после его захвата и доставки в Москву, допросы были почти что ежедневными и находился Рудольф на каком-то жутко секретном объекте, подземной тюрьме, из которой не было выхода наверх: его доставили сюда по подземной дороге. Глаза пленника были завязаны, но слух его подвести не мог, а стук двигающегося вагончика по стыкам рельс нельзя ни с чем перепутать. Сюда раз в день доставляли врача, который следил за его состоянием. Дважды возили заключенного на обследование, а в сентябре повезли на операцию. После операции он оказался в этом объекте, который представлял собой загородный дом, надежно охраняемый. Но тут он мог бывать на свежем воздухе. Война длилась почти уже год. После двухчасовой беседы Рудольф пообедал и вышел на прогулку. Августовский густой лес за высоким забором хорошо скрадывал летнюю жару, Гесса сопровождал охранник, что сделать, такова его горькая доля. Попыток самоубийства (и было две: на подводной лодке и в подземной тюрьме) заключенный больше не предпринимал. Если бы не высокий забор и колючая проволока по периметру — вообще можно было считать, что он находится на отдыхе в каком-то скромном загородном доме средней руки немецкого бюргера. У ворот стоял лейтенант Прельман, капот машины был открыт, и водитель там копошился, громко комментируя происходящее. Гесс начал изучать русский язык, но эти выражения были ему неизвестны, хотя об общем смысле он догадывался. Рудольф подошел к лейтенанту, охранник ему не препятствовал.

— Скажите, гражданин лейтенант, почему вы меня еще не осудили и не повесили? Почему молчите о моей поимке? Это ведь мог быть серьезный козырь в вашей пропагандистской войне?

Он так и не смог пересилить себя и назвать следователя по имени, вообще, с этими русскими евреями все было сложно: например, почему он гражданин следователь, а он, Гесс, гражданин Гесс? Ведь он не гражданин СССР. Получил объяснение, что «господином» его никто называть не будет, потому что господа в Париже, видимо, какая-то сложная местная поговорка, тем более камрад или партайгеноссе — это не для него, а вот гражданин — вроде как подчеркивает, что у него есть какие-то права, например, быть судимым и осужденным. А пока его работа точно и правдиво отвечать на вопросы следствия.

Прельман, чуть склонив голову, выслушал вопрос, затем вытащил пачку папирос, угостил Гесса, закурил, Рудольф, чуть поморщившись, так и не привыкший к забористому местному табаку, составил следователю компанию.

— Знаете, гражданин Гесс, тут неподалеку есть еще один такой объект, на нем находятся генералы Вермахта, захваченные в плен во время зимнего наступления. Тем не менее, вы отделены от них. Мы могли бы добиться от пленников большего понимания одним фактом вашего присутствия. Но… вам предназначена другая роль.

— Только не говорите, что вы сохраните мне жизнь.

— Мы — нет, а вот международный трибунал… Это еще вопрос.

— Вот как. Вы так уверены в своей победе? У Рейха еще много сил. Очень много. Не обольщайтесь первыми успехами, лейтенант.

— Ну что вы, кто обольщается, мы трезво оцениваем свои силы. Главный вопрос, на который мы ищем ответ, не без вашей помощи, это то, что делать с немецким народом. Дважды вы начинаете мировую бойню. Вам не кажется, что надо что-то менять в самой Германии? Когда-то у великих завоевателей монголов был выдающийся полководец, Субэдэй-багатур. Захватив столицу Южного Китая, он предложил сравнять китайские города с землей, засеять все травой и пусть там пасутся монгольские кони. Но советники Великого хана рассказали, сколько золота может он получить с этих земель, если обложит их данью. Первый путь нам не подходит. Второй показал свою неэффективность. Мы ищем третий путь.

— И тех людей, на которых можно сделать ставку?

— Это тоже, но это не самое главное. Главное — определиться с тем, что делать с вами.

Автомобиль зафыркал. Детище американского автопрома перестало сопротивляться усилиям советского шофера, усиленного доброй порцией мата.

— Если бы вы ездили на немецкой машине, таких проблем у вашего водителя не было бы… — Гесс попытался закончить беседу хоть на какой-то мажорной ноте. Получилось как-то не очень. Марк Прельман чуть заметно ухмыльнулся, кивнул головой и сел в машину. А заключенный как-то неудачно повернулся, чуть потерял равновесие, но сумел собраться и быстро направился к себе в комнату. На этот раз его прогулка была меньше обычной на целых полчаса.

Глава 1

Русские за бугром

Оккупированный Париж. 1 августа 1942 года.

В конце августа Владимиру Кирилловичу Романову должно было исполниться двадцать четыре года. Было решено именно в день рождения короновать его Императором Всероссийским. Несмотря на то, что Романовы (точнее, Кирилловичи) имели тесную связь с нацистской партией, что особенно было ценным — помогли ей финансово во время только лишь становления, когда мало кто разглядел в новой партии быстро растущего хищника, отношение к идее возрождения монархии со стороны Гитлера и его окружения было резко негативным. Всё изменилось после осложнения ситуации на Восточном фронте — зимнее наступление Красной армии было неожиданно мощным, поэтому высшим руководством Рейха было принято решение сделать серьезную ставку на русских коллаборантов и эмигрантов, при том, что Абвер не преуспел в вербовке агентов в среде «заграничных беженцев». Почти полгода ушло на скрупулёзное изучение среды белоэмигрантов, после чего был сделан вывод, что наибольшую ставку можно сделать на убежденных монархистов и казаков, среди которых тоже монархические настроения были довольно сильны. Остальные слои европейских русских были настроены мало на сотрудничество с немцами, в том числе, таких было много среди белого офицерства — которое сражалось с германцем на фронтах мировой войны. РОВС[1] уже раскололся (не без усилий чекистов), и на это время серьезной силой не был, в его руководстве были сильны патриотические настроения, а после объявления Сталиным и Советской властью окончания Гражданской войны и безусловной амнистии всем участникам Белого движения, значение РОВСа стало вообще приближаться нулю. Тем не менее, в Берлинской конференции участвовал и генерал-лейтенант Алексей Петрович Архангельский, который был формальным главой союза. Еще одной знаковой фигурой совещания стал атаман Войска Донского генерал Петр Николаевич Краснов. Не менее весомой фигурой был и генерал Антон Васильевич Туркул, который возглавлял в годы Гражданской войны Дроздовскую дивизию. Именно дроздовцы, как самые убежденные антикоммунисты, должны были стать костяком создающейся РОИА (Русской Освободительной Императорской Армии). Самым проблемным участником конференции стал генерал Андрей Андреевич Власов. Советский генерал-лейтенант командовал 5-м механизированным (ударным) корпусом, его назначение было вызвано упорством Сталина, который к генералу явно благоволил, даже предупреждения «попаданца» не слишком сдвинули уверенность вождя в своем знании человеческой души. Корпус попал под контрудар Моделя, был отрезан от своих и разбит. Власов растерялся, проявил нерешительность, не смог организовать прорыв, но сумел ускользнуть от группы ликвидаторов, заброшенных по приказу Берии. Опять умудрился сдаться в плен. В будущем руководстве РОИА появление такой противоречивой фигуры, как красный генерал, сражавшийся против белых на Кавказе, бивший врангелевцев в Крыму — это было сюром. Да, аргументы куратора процесса, самого Альфреда Розенберга, что им необходима такая фигура, чтобы привлекать к участию в борьбе и бывших красноармейцев, была понятна умом, но душой ее никто не принимал. Сейчас предстояла групповая фотография. Вот и сам генерал Власов держится особняком, в окружении Розенберга, с которым он очень быстро нашел общий язык. Тем более, что сам Альфред прекрасно владел русским. Несколько особняком держался и Владимир Кириллович, с группой своих помощников и сторонников, совершенно незначительных фигур, создававших массовку происходившему действию. Когда Рейх напал на СССР молодой Его Императорское Высочество Государь Великий Князь Владимир Романов издал манифест, в котором призвал эмиграцию объединиться для борьбы с большевиками и поддержать «освободительный поход» Вермахта. Сначала руководство Рейха придержало этот манифест, посчитав его «ненужной инициативой», а слишком инициативных помощников педантичные немцы не любили, а поголовье слишком-слишком инициативных даже сокращали, так, на Украине были вынуждены проредить ретивых местных националистов, которые «понаехав» из бывшей Польши, решили во Львове объявить о создании независимого украинского государства.

Самой большой группой участников Конференции были бывшие белые генералы, они стояли довольно сплоченной группой, хотя и имели некоторые противоречия, но общее боевое прошлое не делало их непримиримыми противниками, тем более, что каждому было что-то обещано. Генерал Туркул, красивый, статный сорокадевятилетний мужчина в строгом мундире дроздовца, развернулся к генералу Архангельскому, который задал ему неожиданный вопрос:

— Антон Васильевич, насколько я понял, Дмитрий Никифорович слишком увлекся ролью таксиста, и менять баранку на шашку и револьвер не собирается?

— Алексей Петрович, к сожалению, генерал Рухлин попал под неблаговидное влияние генерала Деникина. Его отказ от сотрудничества с представителями Рейха стал слишком широко известен. К сожалению, влияние Дмитрия Никифоровича на французских офицеров нашей дивизии слишком велико, мы не можем рассчитывать на этот контингент.

— Увы, наши силы вообще не столь значительны, чтобы именовать нас «армией». Я долго колебался, даже склонялся к тому, чтобы разделить позицию Антона Ивановича, но лично Розенберг гарантировал мне, что Российская империя будет воссоздана, правда, без Украины, Прибалтики и Финляндии, но даже это лучше, чем ничего. Завтра будет подписан договор с руководством Рейха, правда, подпись под договором будет этого недовладимира…

Генерал Архангельский вложил в последнюю фразу максимум иронии. Хотя права Кирилловичей были признаны почти всеми Романовыми, а Владимир умудрился даже не влезть в морганатический брак, большинство генералов считали отца Владимира, Кирилла Владимировича нелегитимным императором, хотя бы потому, что разрешения на свой брак он так и не получил, поэтому Владимир был фактически не-Романовым… Проблемы усиливались еще и тем, что генерал Деникин четко и ясно высказался против сотрудничества с немцами. А среди молодого поколения эмигрантов были серьезными убеждения, что надо помочь «своей» стране в борьбе с захватчиками.

— Да, господа, к сожалению, мы наступаем на те же грабли. Половина офицерского корпуса поддержали большевиком только потому, что мы тащили за собой интервентов, путь Антанту, но все-таки интервентов. И только самые верные борьбе с большевиками останутся в наших рядах.

Генерал Туркул понял, что пафос в его речи был тут немного неуместным, стушевался, обратился к Краснову.

— Что ваши казаки, Петр Николаевич? Каковы настроения среди них?

Краснов, генерал от кавалерии и атаман Войска Донского в годы Гражданской войны отметился прогерманской ориентацией и стремлением к самостоятельности, что его и Белый Дон привело к катастрофе. Подчинившись Деникину, казацкий атаман вынужден был уехать за границу, чувствуя неприязненное отношение со стороны руководства Белой армии. В эмиграции его влияние на казаков было достаточно значимым, особенно после того, как дела Германии пошли вверх. Сейчас атаману было больше семидесяти лет, высокий, худощавый, он был полон энергии и сил, проявлял старательность в создании казачьих частей и ведении агитации в эмигрантских кругах.

— Все, кто не согласен был со мной, ушли, в моих отрядах только проверенные люди, которые будут сражаться с краснопузыми до победного конца.

Краснов буркнул в ответ Туркулу, не слишком заботясь об излишней вежливости. Он вообще был грубоват, нетерпим к своим оппонентам, а к их числу относил всех генералов Белого движения, убежденных противников Свободного Дона.

— К сожалению, господа, в победе немецкой военной машины я не совсем уж уверен. Очень может быть, что это будет наш последний бой с красными, но мы проведем его под императорскими знаменами. Хоть так…

Настроение генерала Архангельского было не самым оптимистичным.

— У вас есть какие-то сведения? — быстро отреагировал Туркул.

— У меня есть только ощущения. И анализ. К сожалению, мы не знаем всех особенностей событий на Восточном фронте. Но именно зимние успехи большевиков заставили немцев пойти на создание РОИА. И это меня действительно тревожит. Слишком много обещают.

В это время появились журналисты, среди которых было несколько фотографов и один кинооператор с помощниками, которые стали устанавливать аппаратуру. Конференция проводилась в небольшом отеле на окраине Берлина. Отель был выбран вчера вечером из трех кандидатур Розенбергом случайным образом: тот открыл запечатанный конверт без названия, объявил результат, а уже Гестапо старалось обеспечить безопасность, учитывая происшествия на собраниях белорусских и украинских националистов. Общую фотографию делали на фоне входа в отель.

Когда участники сборища стали нестройной группой у входа в отель, напротив остановился небольшой фургончик, борт которого внезапно откинулся, и оттуда ударили два пулемета по густой толпе, которая так и не смогла отреагировать на это. Кинжальный огонь машингеверов[2] оказался убийственным, а после того, как ленты были отстреляны, в толпу полетели гранаты. Из всех, кто был в толпе выжил только генерал Архангельский, который после тяжелых ран и трех перенесенных операций выжил, дееспособность потерял и умер через два года в инвалидном кресле. Особенно фюрера разозлила гибель Альфреда Розенберга, человека, с которым у него бывали разногласия, но при этом оставался основным идеологом нацизма.

Группу диверсантов, которые старались уйти с места теракта блокировали в Потсдаме. Они были уничтожены, потому что сдаваться не собирались, а последнюю гранату каждый из бойцов оставил для себя. Еще одного участника покушения задержали в Гамбурге, он принял яд, когда заметил слежку. Пятый участник был ликвидирован в Берлине, где пытался отсидеться на конспиративной квартире, отстреливался, снайпер перестарался, рана оказалась смертельной. А вот организатор акта возмездия сумел уйти, 23 августа 1942 года группа из шести человек получили звание Героя Советского Союза (пятеро из них — посмертно). До конца войны сколотить хоть какие-то боевые части из русских эмигрантов немцам так и не удалось.

[1] Русский общевоинский союз, организация, созданная в 1924 году офицерами Белого движения за границей под руководством барона Врангеля, имела выраженную антибольшевистскую направленность.

[2] Пулеметов (нем)

Глава 2

Куда я попал

Москва, 1 августа 1942 года

Извините, забыл сказать несколько слов о себе и о том мире, в который я попал. В моем мире существовала такая организация: «Проект «Вектор»». Фактически, нашим ученым мужам удалось перенести матрицу сознания современного им человека в прошлое, с целью исследовать возможность создания новых ответвлений в пучках вероятности, говоря простым языком — создать новую реальность. Для этого надо было воздействовать на ключевые точки истории. Такой точкой воздействия был выбран день 22 июня 1941 года. Меня, инвалида детства, Андрея Толоконникова, подготовили и перебросили в тело комбрига Виноградова, дивизия которого направлялась на Зимнюю войну с финнами. В нашей истории 44-ю, «Щорсовскую» дивизию разбили в сражении на Раатской дороге, а самого комбрига, как и начштаба и замполита дивизии расстреляли перед строем бойцов, выживших в той страшной битве. Вот и пришлось мне, чтобы не расстаться с жизнью, менять ход истории под себя. Зимняя война закончилась намного раньше, а успехи ничем не примечательного комбрига вызвали интерес ко мне со стороны руководства СССР. Не знаю, было ли это провалом в подготовке или нет, но «раскололи» меня достаточно быстро. Заодно во мне стало крепнуть уверенность, что я попал в параллельный мир, так как мелкие расхождения с моим миром стали со временем заметны.

Если говорить о своем общении с руководством СССР, больше я общался, конечно же, с Лаврентием Павловичем и его помощниками. Со Сталиным довольно редко. И крайне редко — за все время дважды — с глазу на глаз. Чаще всего наше общение происходило в узком кругу лиц, которые были посвящены в то, кто я такой и откуда. Сумел ли я расположить к себе руководство СССР и товарища Сталина лично? Я до сих пор не имею ответа на этот вопрос. Было хорошо, что мои знания, подтверждаемые опытом, оказались к месту, но предложенный план спасения СССР вызывал определенное опасение и недоверие. Это естественный процесс, который ученые называли «темпоральным сопротивлением». Хроноаборигены воспринимают информацию о будущем с недоверием, потому что оно не соответствует их опыту и представлениям о грядущем. Прогнозы и расчеты, как правила, не оправдываются. Но своим расчетам принято верить. Чужим — вряд ли. У Иосифа Виссарионовича свой собственный взгляд на происходящее и, особенно, на людей. Он уверен в том, что умеет разбираться в людях. В основном, это правильно. Но бывают и нюансы. Например, тот же генерал Тюленев, который не слишком ярко проявил себя и в начале ТОЙ войны, и в битве за Кавказ показал себя хорошо в обороне, но слишком плохо в последовавшем наступлении. Это было в моей истории, но вот Сталин опять поверил в Тюленева, дал ему фронт… и там дела пошли так же — ни шатко, ни валко: в обороне еще как-то справлялись, а когда пришло время наступать — пришлось Тюленева менять на более энергичного (авантюристичного) полководца. Или генерал Власов, который умудрился и в этом варианте истории попасть в плен. Я ведь предлагал его засунуть за Полярный круг — с белыми медведями воевать, так нет, хоть не ударную армию ему вручили, а корпус, но разгром хорошо обученного корпуса, с новой техникой (на 70 %) — это было очень больно, тем более, что таких корпусов у нас было всего пять. Больше до войны мы подготовить не успели! Главное моё достижение, из-за которого я приобрел в лице товарища Берия не столько врага, сколько недоброжелателя, это было остановка необоснованных репрессий, когда командиров расстреливали или разжаловали за исполнение своего долга, не давая права на ошибки и предвзято оценивая их поступки. Такая поспешность и небрежность в принятии решений была очень характерна в моей реальности для лета сорок первого года. Искали виновных в провалах — и их находили. Надо было изменить отношение к кадрам на более бережное, в первую очередь, военным и давать людям возможность исправлять свои неудачи. Это было уже в сорок втором, это стало практикой сорок третьего и сорок четвертого годов, но в сорок первом… Берия был призван именно для остановки необоснованных репрессий, чем так «прославился» тридцать седьмой год, но преодолеть инерцию аппарата, даже убрав на тот свет ежовцев, некоторых вместе с женами и несовершеннолетними детьми сразу не получалось. Во всяком случае, руководство ВВС РККА продолжало служить, и Жигарев, и Смушкевич, и Штрен делали свое дело, приближая Победу. Сталин прекрасно понимал, как опасно давать слишком много власти НКВД, поэтому в свое время были созданы НГБ, выделены из состава НКВД СМЕРШ, в самой организации кроме ставленников Берии были и другие люди. Я ни на минуту не сомневался в том, что если бы попал исключительно в руки Лаврентия Павловича, быть мне узником железной клетки! Моей информацией Берия бы, несомненно воспользовался бы, но исключительно в своих интересах. В этом никаких сомнений нет. Было бы это лучше для страны? Я не уверен. Хотя и к такому повороту событий я был готов. Но не случилось. Скорее всего, решили, что могут со мной управиться и без этого.

А тут еще так получилось, что я встретил её, Маргариту, мою Марго! 22 июня 1941 года война не началась, а у нас в этот день родилась дочка, которую мы назвали Викторией. Но оттянуть войну удалось лишь до третьего августа, хотя моей задачей было постараться оттянуть войну на год. Да, заготовки пошли в ход, причем достаточно удачно, но причины, которые заставили Гитлера напасть в сорок первом году были слишком серьезными, поэтому совершенно отложить войну не получилось. О событиях начала войны я рассказал уже достаточно подробно. Последняя попытка решить все одним, точнее, двумя мощными ударами пришлась на конец августа — начало сентября. В это время бои развернулись на Днепровских рубежах — от Могилева до Черкасс. Я получил назначение командующим Могилевского фронта. Моим соседом справа был Жуков, слева — Тимошенко, фактически, из-за разрыва между фронтами Северо-Западным (Жукова) и Западным (Тимошенко) и пришлось из частей Резервного фронта создавать Могилевский фронт, главной задачей которого было затормозить движение двух танковых групп на Москву, причем, направление на Смоленск оказалось не самым приоритетным, основные усилия Быстроходный Гейнц направил на Орел, стараясь создать угрозу окружения двух фронтов на Украине.

В нашу пользу играли два обстоятельства, которые сильно помогли мне в этой обстановке. Первая: линии снабжения на Минск, по которым осуществлялись доставки грузов для двух танковых групп, да еще частей 9-й полевой армии генерал-полковника Адольфа Штрауса были очень слабыми, да и находились под постоянными ударами наших войск. Логистика тут играла против авантюрного прорыва Гудериана, но… Танковый гений делал ставку на запасы горючего, которые ему удалось соскрести, обокрав части в Прибалтики и переведя почти всю доставку грузов полевых армий на конную тягу. Но тут сыграл второй фактор: группы разведчиков, которые были оставлены на захваченной врагом территории. Нет, они не брали штурмом склады горючего и взрывали их, зачем? Они наводили на эти объекты авиацию. Надо сказать, что летом-осенью сорок первого в небе была ничья. Никто не имел решительного преимущества. Нам удалось несколько важных операций, в том числе с привлечением дальней авиации, так, были уничтожены заводы по производству синтетического топлива в Германии, которые только вот-вот, в самом конце июня были восстановлены, разбиты нефтяные поля Плоешти, уничтожены заводы по производству бензина в Румынии, их восстановлению мешали повторяющиеся налеты нашей авиации, но немцы упорно старались там хоть что-то сделать, в небе Румынии шла постоянная бойня. И запасы немецкого авиабензина шли именно туда. Удары тяжелой бомбардировочной авиации по нефтебазам и хранилищам бензина стали предпоследним вздохом Гудериана, последним стали контрудары Жукова и Тимошенко — ничем вроде бы не выдающиеся удары, но после них были совершенно перерезаны пути снабжения на Минск, грузы стали доставляться автомобильными дорогами, сентябрьские дожди сделали этот путь Голгофой немецких снабженцев. Гудериан и Гёпнер остановились, короткое бабье лето не дало возможности им перейти к активным действиям: топлива танкам и самолетам элементарно не хватало. Во время битвы под Могилевом самым опасным моментом был удар Гудериана от захваченного Рогачева на Довск, а оттуда ударил на Пропойск. Мы ожидали удар вдоль Днепра через Ветринку на Могилев, навстречу рвущемуся к городу Гёпнеру, именно на этом направлении сосредотачивались основные противотанковые средства 28-й армии, но Гейнц опять сумел удивить. Опасный противник! Один из самых опасных, потому что с фантазией и неуемной энергией. Тут, у Журавичей произошло первое массовое применение гранатометов против танковой группы. Командующий 28-й армией, генерал-лейтенант Федор Никитович Ремизов, принял быстрое решение, нарушив мой приказ, но обстановка диктовала именно такое поведение: он был все время этой битвы на передовом КП, лично руководил оборонительной операцией, что стало залогом общего успеха. Разведку на легких двойках пропустили почти до Пропойска, где танки и мотоциклы противника были уничтожены 112-м отдельным истребительным батальоном НКВД, последним противотанковым резервом армии. А вот когда по дороге пошли танки 46-го механизированного корпуса фон Фитингхофа, стало жарко. На острие наступления шла моторизованная дивизия СС «Рейх», точнее, одноименный танковый полк, пусть и потрепанный в предыдущих боях, но сохранивший высокую мотивацию и боеспособность. Оборону держала группа генерал-майора Павла Григорьевича Егорова. Кроме сводных стрелковых частей, группа была усилена пулеметным батальоном, двумя противотанково-истребительными батальонами гранатометчиков, дивизионом сорокапяток, ротой танков КВ, которые устроили у дороги засаду, оборудовав удобную позицию для обстрела колонны противника. Именно они и пустили врагу первую кровь. Группенфюрер Пауль Хауссер не растерялся — быстро развернул машины по фронту, обнаружив замаскированные позиции пехоты, его танки стали откатываться от шоссе, а на позиции выдвигаться зенитки Ахт-Ахт… Они заставили отступить танки КВ, Егоров не хотел рисковать своим подвижным резервом. Достаточно было того, что два танка выбыли из строя. Обстреляв позиции пехоты, немецкие бронированные монстры приблизились к траншеям, чтобы под их прикрытием немецкая пехота могли ворваться на позиции красноармейцев. Тут сказал свое веское слово пульбат, станковые пулеметы заставили немецкую пехоту залечь и отойти, а несколько ДШК сожгли по парочке Ганомагов и стали быстро менять позиции, на которые обрушился шквал танковых снарядов. Этим моментом боя и воспользовались гранатомётчики, для которых были готовы замаскированные позиции, выдвинутые на несколько десятков метров впереди основных траншей. Оттуда в немецкие танки полетели кумулятивные заряды противотанковых ручных гранатомётов. РПГ-1 был оружием максимально упрощенным, дальность не превышала двух сотен метров, но тут до целей было совсем близко, так что мало какой выстрел шел в молоко. Немцы озверели, особенно от потерь экипажей, которые при попадании кумулятивного снаряда почти не выживали, попытались проутюжить позиции пехоты самолетами, артиллерийская поддержка явно запаздывала, но наши соколы не дремали, не отдали небо, а появление двух групп штурмовиков заставило противника отступить. При этом поле боя осталось за нашими частями, а подбитые немецкие танки некому было утащить в тыл для ремонта. Окончательно крест на этом продвижении поставила контратака бригады Т-34 от Могилева вдоль Днепра, проходимость наших танков была повыше немецких, они прошли там, где противник их не ждал, ударили во фланг 46-го механизированного корпуса, в ходе стремительного боя практически свели к нулю пехотный полк Гроссдойчланд. Генрих Готфрид Отто Рихард фон Фитингхоф-геннант-Шеель (за что человеку влепили такое длинное имя, разве чтобы фамилию по длине переплюнуть?) развернул части 10-й танковой дивизии и запросил помощь у Гудериана. Окончательную точку на движении 2-й танковой группы поставил удар 363-ей стрелковой дивизии, усиленной 14-ой легкотанковой бригадой (68 Т-26 и 11 Т-34) на Жлобин. За немцами остался небольшой плацдарм у Рогачева, который они оставили в конце октября из-за невозможности снабжать застрявшие там войска. Тяжелые бои шли под Оршей и у самого Могилева, к которому устремились части и Гудериана, и Гёпнера. Как ни странно, «Старый кавалерист Эрих» добился больших успехов, нежели его быстроходный визави, действовал пусть предсказуемо, но методично и умело концентрировал удары в нужном направлении. Ему дважды удавалось почти полностью захватить Оршу и дважды после кровопролитных контратак вынужден был откатываться назад. В этих боях я сильно рисковал, передав по бригаде Т-34 Тимошенко и Жукову, но итогом стал удар Жукова на Молодечно с полной блокады дороги Вильнюс-Минск, этой операции помог вспомогательный отвлекающий удар частей 27-й армии на Минск. Тимошенко сумел не только отбить Барановичи, но и выйти к Столбцам, перерезав еще один важный путь снабжения танковых групп: линию Барановичи-Минск. Чтобы как-то компенсировать потерю этих трасс, немецкое командование, не имевшее подвижных частей для контрдействий, пыталось протянуть к столице Белоруссии железнодорожную ветку от Новогрудок и Любчи, но сложный рельеф местности сильно замедлил работу, а еще эту деятельность вскрыла разведка и авиация периодически наносила удары по строительству, стараясь вывести из строя железнодорожную технику. 11 октября я был вызван в Москву, передав фронт Андрею Ивановичу Ерёменко, в то время пока еще генерал-лейтенанту. В столицу я вылетел вместе с Ворошиловым, который курировал Западное направление, фактически, координируя действия трёх фронтов. Надо сказать, что мне «первый красный офицер» не мешал, наоборот, всячески помогал, возможно, поверил в мою звезду, но мне кажется, что разговоры о его военной безграмотности несколько преувеличены. В Генштабе я встретил Ватутина, от которого узнал подробности украинского сражения на Днепровском рубеже.

Ватутину пришлось сложнее, че мне — у него были под руками только стрелковые части, ни 29, ни 33 армии не были укомплектованы подвижными соединениями — от слова вообще. Их не успели перебросить. Но зато в каждой армии было по противотанковой-истребительной бригаде, которая имела не только сорокапятки, но в состав каждой входил дивизион самоходок с 57-мм противотанковыми орудиями ЗИС-2, которые пробивали броню любого немецкого танка или самоходки, даже приземистых «штугов». Эти самоходки были вынужденным эрзац-компромиссом, а что делать? Они были нужны, в условиях наступления танковых групп иметь противотанковый подвижный резерв — жизненная необходимость. Плюс сюда перекинули резервы противотанковых мин, которыми просто «засеяли» опасные направления. Саперы обеспечили защиту импровизированных противотанковых узлов обороны. При этом прекрасно показали себя 85-мм зенитки, которые использовали тогда, когда танки все-таки прорывались вглубь обороны. Противотанкисты потеряли до 90 % личного состава и почти все вооружение, Клейст занял Смелу, но был остановлен на оборонительном рубеже в двенадцати километрах от Черкасс. Там укрепился переброшенный из Полтавы 56-й стрелковый корпус генерал-майора Коротеева[1]. Проявив чудеса мужества и стойкость в обороне, корпус сумел задержать движение танков Клейста. Помог удар частей 29-й армии на Первомайск. Слабым звеном ударной группировки1-й и 3-ей танковых групп были румынские пехотные части, которые держали фланги наступающей группировки и даже пытались провести наступление на Николаев, чтобы не дать перебросить резервы против наступающих танковых частей. Но удар стрелковых частей оказался для румын слишком сильным, если бы Клейст не развернул часть танков на Первомайск, его группа осталась без снабжения. Все это позволило Коротееву не пустить врага к Днепру. Гот сумел прорвать три линии обороны 33-й армии и занял Фастов, двигался на Васильков, но не смог ворваться в этот маленький городок. Буденный, который прибыл курировать Южное направление сумел ограбить Юго-Западный фронт и нанести удар танковой бригадой и кавалерийским корпусом во фланг группе Гота. Большого успеха не достиг, фронт противника не прорвал, но движение танков Гота притормозил. Вот тут сыграло за нас решение Василевского, который перебросил на Днепровский рубеж артиллерийские бригады крупного калибра. Да, они уступали в мастерстве немецким артиллеристам, но сюда стянули почти все резервы и перекинули достаточное для отражения атаки врага количество боеприпасов. Массированное применение артиллерии и удары штурмовой авиации остановили движение танковых дивизий, которым понадобилось пополнить выбитый подвижный состав. Немцы попытались провести отвлекающие удары на других фронтах: против Юго-Западного (Тюленева) удар из района Винницы был остановлен под Староконстантиновым. Против Украинского фронта Горбатова противник предпринял наступление на Луцк, Горбатов организовал контрудары, окружив две немецкие пехотные дивизии в районе этого древнего города. Одновременно с этим нанес удар на Хелм и захватил этот важный городок. Первый котел для немцев закончился относительно благоприятно — они быстро сориентировались и пошли на прорыв, выведя из кольца окружения более половины личного состава, но тяжелое вооружение обе дивизии потеряли. В любом случае, успех Горбатова был налицо.

Осенью боевые действия потеряли интенсивность. Немцы решали сложные логистические задачи, в том числе подготовку к зимней кампании, учитывая, что закупок зимнего обмундирования Вермахт не проводил, рассчитывая просто ограбить население захваченных земель, ситуация для них была сложной. Чуть полегче было у группы армий «Север»: они проводили массовые реквизиции у населения Прибалтийский стран, которые очень быстро стали ощущать на себе тяжесть немецкой плети. Улучшившие свое имущественное положение за счет ограбленных и убитых соседей-евреев, гордые прибалты стали возмущаться изъятию у них имущества «дружественным» союзником и защитником. Хуже всего было с топливом. Если в первые дни войны немецкие самолеты делали по три-четыре вылета в день, компенсируя не такое большое количество интенсивной боевой работой, создавая за счет этого видимость численного преимущества, то сейчас один вылет в день — это было очень хорошо, а два — предел мечтаний! Танки часто просто стояли без бензина, превращаясь в неподвижные мишени. Доставка грузов автомобилями — самый крайний случай, лошадка и еще раз лошадка! Наше командование воспользовалось этой паузой для ротации частей — на фронтах появились части приуральского резерва, подготовленные по новым программам, они не имели боевого опыта, теперь надо было его получить. Из этих бригад мы готовились сформировать ударные корпуса, которые должны были стать главным инструментом зимнего контрнаступления, вот до середины ноября они и терзали немецкие полевые части. Тут было важно держать передовые позиции противника в постоянном напряжении, проводя локальные наступательные операции, ведь у противника остался один действенный резерв отражения наших атак — их превосходная артиллерия. Но без снарядов артиллерия — сборище пустых труб. Посмотрим, много ли смогут дотянуть до передовой по бездорожью конячки!

[1] В РИ Константин Аполлонович Коротеев командовал 55-м стрелковым корпусом со штабом в Каменец-Подольском, в начале войны проявил в боях стойкость и мужество, потом командовал армиями, участвовал в важнейших сражениях ВОВ, генерал-полковник, Герой Советского Союза.

Глава 3

Четыре Сталинских Удара

Москва 1 августа 1942 года

Сижу в своем кабинете в Кремле. Кабинетик маленький, тем не менее, рабочее помещение, на котором висит табличка «Представитель Ставки Верховного Главнокомандования генерал-лейтенант Алексей Иванович Виноградов» в самом центре страны. Меня лично это впечатляет. Тешит самолюбие. Как и орден Суворова (за битву на Днепровском рубеже). Говорите, особого успеха не добился? А остановить две танковые группы, почти две тысячи танков, это не успех? Разгромить? На всё нужно время. Извините, сейчас закончу докладную записку Самому, и расскажу про Четыре Сталинских Удара, которых на самом деле было пять.

Ну вот, выдалось время на перекур. Нет, я так и не курю, не приобрел такой вредной привычки, хотя мой реципиент имел эту вредную привычку, иногда память тела подбрасывает мне неприятные сюрпризы, особенно в виде каких-то непроизвольных движений, но я стараюсь с этим бороться, в меру своих скромных сил. Хорошо… теперь расскажу об обещанном.

Зимнее контрнаступление Красной армии планировалось с острожным размахом. Зимой немцы не воюют. Слишком много проблем. Думаете, Вермахт об этих проблемах не знал? Знал и готовился. Окапывался, укреплялся, строил линии обороны, закупалось зимнее обмундирование (в той же Венгрии и Румынии). Но… помните проблемы с логистикой? Вот именно! Много доставишь грузов, когда основной тягловой силой стали лошади? А по бездорожью? Точнее, по тем направлениям, которое заменяет нам дороги? А при условии, что авиация старательно охотится на паровозы? И уничтоженный состав по перепрошивке нашей колеи на европейский стандарт (один из трёх, что были у Германии). Проблемы немцам создавало то, что практически вся дальняя авиация была переброшена к фронту, сведена в две воздушные армии — Первую Дальнебомбардировочную (командарм Голованов) и Первую Тяжелобомбардировочную (командарм Смушкевич). Именно эти соединения наносили удары по Плоешти, немецким заводам по производству синтетического топлива, варшавскому железнодорожному узлу, важным мостам и переправам в глубоком тылу противника. К зиме потери армий были примерно в 70 % машин, причем большая часть по техническим причинам выхода из строя. Но Комсомольск-на-Амуре продолжал строить именно дальние бомбардировщики: новые, которые экипажи усиленными темпами осваивали. Их решили не передавать по частям Голованову и Смушкевичу, а стали формировать Дальнебомбардировочную армию стратегического резерва. И вообще, пока что новая техника на фронте не появлялась, кроме танков. Танки — были вынужденной мерой, просто потому, что нечем было больше парировать преимущество немцев в артиллерии. Впрочем, на смену КВ и Т-34 уже шли испытанные и ставшие на конвейер КВ-3 (в нашем миру ИС-2) и новый средний танк на смену легендарной тридцатьчетверки. Впрочем, об этом еще расскажу. Пока что ударные части РККА имели на своем вооружении те же КВ и Т-34. Проблемой оставались боеприпасы, в основном, для орудий крупного калибра, удалось, забрав артиллерию с недостроенных кораблей (эсминцев и крейсеров), вытряхнув резервы флота создать новые батареи артиллерии резерва Ставки, в том числе несколько бронепоездов, вооруженных морскими дальнобойными орудиями, но этого было совершенно недостаточно. До зимней кампании мы в двух местах массово применяли такую артиллерию: в Скандинавии, когда смогли вывести из войны Финляндию, войти в Норвегию и Швецию, и при отражении танкового прорыва на Украине, в боях на Днепровском рубеже от Киева до Черкасс. Это позволило остановить немецкие танки за 10–12 км от Днепра. Главное — у нас не было огромных котлов, в которых сгорали армии сорок первого года, а это сотни тысяч бойцов, получивших бесценный боевой опыт, которые отступали, но продолжали сражаться, упорно, цепко, еще пока неумело, но опыт приходил с каждым боем. И еще одно изменение произошло, возможно, в этом была моя небольшая заслуга: появилось понятие, что такое военные кадры, и как важно с ними очень аккуратно обращаться. Не было массового расстрела руководства ВВС РККА, Штерн, Смушкевич и остальные фигуранты этого скорбного события были живы и сражались. Пример: разгром 7-го кавкорпуса в Румынии. Ошибочный авантюрный приказ был отдан Ворошиловым, курировавшим Южное направление, при этом проигнорировано решение Генштаба (Василевского), в котором требовали отход этого корпуса в сторону Карпат. Конев получил крепко по шапке, но остался командовать фронтом, Ворошилов был вызван в Москву, где получил серьезный фитиль, а потом переброшен на Центральное направление, говорят, что с ним постоянно ездит работник Генштаба, который «подтягивает» народного маршала в военной науке. Погоны! Не могу не сказать про погоны… сначала их ввели у войск НКВД — что оказалось неприятным сюрпризом для немецких диверсантов, позволив нейтрализовать значительную часть боевиков Бранденбурга, а потом были введены погоны и во всей Красной армии, официально — с целью улучшения маскировки командного состава и противодействия вражеским снайперам, которые устраивали охоту на наш командный состав.

Про морские дела расскажу как-то позже. А вот про замысел Зимнего наступления РККА, вошедшее в Историю как Четыре Сталинских Удара, сказать должен прямо сейчас. Идея была слизана с наступления сорок четвертого года в моей реальности — когда удары фронтов шли один за другим с Севера на Юг. Дело в том, что у немцев была реальная проблема — отсутствие резервов, она возникла по двум причинам: немцы закладывали в свои планы совсем небольшие потери, где-то на уровне кампании во Франции, может быть, чуть больше… Всего ими было подготовлено порядка тридцати-сорока тысяч резервистов, а вот потери были совсем-совсем не такие, как в той реальности, и совершенно не такие, какие ожидались специалистами Вермахта. Чтобы компенсировать потери полевых частей снимались тыловые части, по максимальному пределу. Но этого было мало. Немцы вынуждены были призвать много народа, из-за чего возник вопрос: кому работать на производствах, в том числе военных? Гитлер вынужден был отдать приказ о переходе промышленности на военный лад, вот только отсутствие рабочей силы достаточной квалификации стал перед руководством немецкой промышленности со всей остротой. Пока что эти части только готовились, пусть усиленным темпом, но все-таки… Что будет делать немецкое командование при наступлении РККА? Перебрасывать резервы с соседнего участка фронта. И вот тогда удар по тому участку фронта, откуда ушли подкрепления на соседний участок, будет для немцев очень неприятным, и… они будут перебрасывать валентные части с того участка, который еще не находится под ударом. И следующий удар придется по новому ослабленному участку. За нас был и генерал Мороз. Зима сорок первого года была ранней и суровой. Немцы смогли полностью снабдить зимнем обмундированием только части в Норвегии и Дании, которые в начале зимы вторглись в Швецию. Единственным серьезным резервом, который сейчас в бешенном темпе переодевали в зимнюю одежду был Африканский корпус Роммеля, единственная свободная танковая часть, солдаты которой охренели от перехода из африканской жары в русские морозы. Добавьте к этому то, что немецкие танки на морозе становились просто нерабочими, их надо было разогревать, чтобы завести, да и работа на бензине в русские морозы — не сахар. А вот солдаты полевых частей мерзли, зарывшись в мерзлую землю, а чего хотели? Теплых зимних квартир? Нетушки, тут вам не Франция, прогулки на пляжи в Нормандию не будет!

Основой наступления должны были стать пять хорошо подготовленных механизированных корпусов, которые стали формироваться и тренироваться с середины сорокового года и на их вооружении стояла новая техника, которой они уже научились владеть. Осенью солдаты и офицеры ударных корпусов прошли обкатку фронтовой жизнью. Сейчас их заменили дивизии из внутренних округов, те самые, которые в моей истории легли в землю, разменивая свою жизнь на время, за которое создавались новые рубежи обороны. Ветераны августа поучили подкрепления, были переформированы, из них сбивались новые части, те, кто должны были поддержать прорыв. Еще одним приятным моментом было то, что с наступлением зимы немцы вынуждены были (из-за проблем со снабжением) изменить линию фронта, чуть подсократив оба выступа — Могилевский и Киевский. Но в результате не смогли эвакуировать все поврежденные танки с поля боя. А это 644 машины, из которых 186 троек и 65 «штугов» — самоходок. Мы стали ремонтировать эти машины — пригодятся, тем более, что в Финляндии и Швеции был запас и запчастей, и боеприпасов, так что бригада трофейных танков уже была сформирована и формировалась еще одна. А что, немцы были известны своим умением использовать трофеи, а нам чего отставать? И вот этой ерунды — не использовать трофейное оружие, не было, был строгий приказ, который регламентировал усиление огневой мощи полевых частей за счет использования трофейного вооружения. При отводе части на перевооружение, пополнение или переформирование — тогда трофейное оружие сдавалось, строго учитывалось, что-от ремонтировалось, но было такое не раз и не два, что получали для усиления части в обороне немецкие «машингеверы», так что никакой идеологии — только военная практичность и необходимость, вот что было поставлено во главу угла. Для нас самым главным было обеспечить достаточное количество боеприпасов, топлива и продовольствия для ударных группировок. То есть — решить логистические задачи, скрыть от разведки противника сосредоточение наших ударных частей. Самим вести разведку тылов противника. Так, своевременно было выявлено сосредоточение корпуса Роммеля в Румынии, в районе Бухареста. Готовилась железнодорожная война, которая должна была застопорить доставку подкреплений на критически важные участки фронта. О подготовке сказал достаточно. Нет, извините, хотел сказать о том, как мы «собирали» ударные корпуса. Тут было принята за основу бригадная организация, танковые, мотопехотные, стрелковые, артиллерийские, противотанковые, минометные бригады становились «кубиками», из которых собирались ударные корпуса. Так, ударный механизированный корпус состоял из одной танковой бригады, двух-трех мотопехотных, полка самоходок, самоходного зенитного полка, артиллерийской бригады. Но эти бригады были «кубиками», можно было в состав корпуса впихнуть и две-три танковых, две артиллерийских, бригаду гвардейских минометов или противотанковую бригаду, если по данным разведки у противника был подвижный резерв. То есть, от стандарта можно было, да и нужно было отойти, все упиралось в боевую необходимость и возможности тылового обеспечения. При этом, учитывая отсутствие у большинства командиров опыта современных маневренных действий, старались избегать довоенных корпусов-монстров с мощной боевой частью и слабым тыловым обеспечением.

Всё, теперь о самих ударах. Как ни странно, но зимняя кампания 41-го года началась с удара немецких сил: они предприняли рейд на Шпицберген, с целью выбить оттуда наши войска, получить базу в этом архипелаге значило серьезно затруднить доставки военных грузов морским путем на порты Мурманска и Архангельска. Это была идея Гитлера и командование Кригсмарине вынуждено было подчиниться. Контр-адмирал Теодор Кранке вернулся на «Адмирал Шеер», но уже в качестве командира эскадры. Энтузиазма он не испытывал, понимая, что из-за боев в Норвегии база на Шпицбергене была авантюрой, ее снабжение могло быть легко перерезано. Но приказ есть приказ! Два крейсера и четверка эсминцев перепахали прибрежную полосу, разрушив домики небольшого шахтерского поселка, разрушив шахты, выстроенные причалы и складские помещения, но не обнаружили скрытые позиции советских войск. Хорошо скрытые за обратным склоном холма морские 130-мм орудия открыли ураганный огонь по вражеским кораблям, попадание досталось «Адмиралу Шееру», были повреждены два эсминца, которые стали держаться от берега подальше, стараясь обеспечить противолодочную охрану крейсеров и транспортов с пехотой. Когда десант противника высадился на пляжи Шпицбергена, неожиданно для врага открыли огонь скрытые и хорошо замаскированные 107-мм полевые орудия, на которые тут же перенесла огонь вся мощь главного калибра обоих немецких крейсеров. Под этим прикрытием пехота стала высаживаться на пляж, но тут наткнулась на замаскированные пулеметные ДОТы. Потери первой волны десанта были почти триста человек из подготовленного к высадке батальона морской пехоты. Кранке негативно оценил перспективы продолжения операции, а еще одно попадание в его «Адмирала Шеера», пусть и не такое опасное, стало предлогом, под которым удалось свернуть экспедицию. А на обратном пути караван немцев напоролся на засаду подлодок, которые сумели отправить на морское дно эсминец и транспорт, на котором перевозили еще остатки морских пехотинцев и грузы для десанта. Надо сказать, что немецкий адмирал не рискнул даже попытаться спасти утопающих, ну да, в такой воде выжить практически невозможно, так что своих матросов и пехотинцев оставили замерзать, ну, таков их крест!

Первый (неофициальный) Сталинский удар был в Швеции: с 19 до 29 ноября Баграмян поставил крест на высадившейся группировке немецких войск. В условиях сложной местности ставка была сделана на легкие танки, которые обладали превосходной проходимостью и отличной скоростью. Да, их защита была недостаточной, но появление этих машин то в одном месте, то во втором, плюс огневой вал, причем из-за паршивых погодных условий немецкие корабли не смогли оказать десанту помощь — сделали свое дело. Из четырех пехотных и одной моторизованной дивизии в сторону Норвегии смогли вырваться только основательно потрепанная мотопехота без танков и артиллерии, а четыре пехотные немецкие дивизии были разгромлены, причем самым эффективным оружием, примененным нами, были минометы — и не только гвардейские, «Катюши», а и 120-мм минометы, которые производили опустошение на вражеских позициях. Из четырех пехотных дивизий, а это более пятидесяти тысяч солдат и офицеров, удалось эвакуировать в Данию не более 11 тысяч. Но высадиться уже в Дании не удалось — все-таки преимущество немецкого флота и хорошо подготовленные оборонительные позиции по береговой черте сказали свое веское слово. Важной частью этой операции стал налет на Рьюкан с уничтожением гидроэлектростанции Веморк и завода по производству водорода, где получали тяжелую воду, необходимую для создания немцами атомной бомбы. В небе Швеции и Норвегии преимущество авиации СССР было подавляющим. Шведская армия сражалась за свою землю против немцев с удивительным упорством, даже учитывая то, что шведы не слишком благоволили к русским и долгое время влияние Германии на эту страну было очень велико. В тоже время, советский блицкриг показал шведам, что у немцев есть серьезный соперник, и лучше быть на стороне того, кто сумеет победить.

Первый Сталинский удар наносился на Прибалтийском фронте. Рокоссовский создавал у противника уверенность, что сосредотачивает силы в районе Гдов-Гостицы, и будет прорывать тот мощный оборонительный рубеж, которые немцы создали по берегу реки Нарва. Фон Лееб, командующий группы армий север был мастером создания оборонительных рубежей, именно поэтому Рокоссовский ударил совсем в другом месте. 1-й механизированный корпус Катукова, приданный Прибалтийскому фронту и 2-й механизированный корпус Ротмистрова, приданный Жукову скрытно сосредоточились в районе Опочки, там, где противник был уверен, что спрятать два корпуса просто невозможно. Операция началась 1 декабря с высадки морского десанта в районе Кунда. Две тысячи морпехов высадились с малых шхун и корабликов, сильно рискуя, потому что в Балтийском море преимущество немецкого флота было подавляющим. Прокрались, захватили плацдарм, создавая угрозу перерезать дорогу Таллин-Нарва. 2-го декабря оба мехкорпуса нанесли удар на Валку, прорвав фронт группы армий Север, от Валка 1-й мехкорпус ударил на Пярну и на Тарту, а от Тарту основные силы Катукова атаковали в направлении Равере, навстречу высадившемуся морскому десанту. Когда танки Катукова подошли к городку Кунда, на плацдарме в живых осталось всего шестьсот морпехов, большинство из которых были тяжелоранеными, но продолжали сражаться. Как только советские войска заняли Тарту, фон Лееб стал отводить войска к Таллину, без боя оставив линию обороны на Нарве. Рокоссовский, который осматривал потом немецкие укрепления только пожимал плечами: брать этот рубеж в лоб — означало положить там столько народу… Немцы тут сделали капитальные защитные сооружения, которые даже тяжелой артиллерией ковырять и ковырять надо было бы очень долго. Саперы показывали расследованные минные поля, которые почти что сплошным ковром покрывали самые удобные для наступления направления. И все-таки мехкорпус наступал быстрее, чем отступали пехотные части Вермахта. Почти восемнадцать тысяч немецких пехотинцев застряли в котле под Нарвой. 12-я пехотная дивизия вермахта, которая пыталась срезать плацдарм у Кунда, оказалась прижата к морю у Локса, но сумела прорваться к Таллину, командир дивизии, генерал-лейтенант фон Зейдлиц-Курцбах был во время этого тяжело ранен. От Пярну и Равере части Прибалтийского фронта нанесли удар на Таллин, но там их встретили собранные в кулак резервы 16-й армии, усиленные батареями зенитных 88-мм орудий. Эрнст Буш смог организовать прорыв еще и 253-й пехотной дивизии на Кохилу, усилив оборону под Таллином, стабилизировать фронт помогли и эвакуированные из Швеции пехотинцы. Из-за того, что стрелковые части отстали от бригад мехкорпуса, первый удар на Таллин провалился. А когда подтянули пехоту, немцы сумели усилить оборону. И Рокоссовский прекратил наступательную операцию, чтобы избежать лишних потерь. Дело в том, что значительная часть пехоты — стрелковые части были заняты блокированием окруженных немецких частей. Под Псковом котел из двух пехотных дивизий тоже не успели замкнуть: немцы сумели прорваться назад, откатиться на рубеж Гулбене-Резенке, откуда постепенно организованно отступили к оборонительным позициям по Западной Двине. Ротмистров прорвался к Риге и сумел выйти на окраину этого древнего города, вот только тут, в условиях плотной застройки его танкам было тесновато, а недостаточное количество пехоты не позволило занять город наскоком. Тут немцы впервые применили фауст-патроны, плохие, совсем плохие, но тем не менее, для тридцатьчетверок они были неприятным сюрпризом. К концу месяца фронт стабилизировался по Западной Двине, но Рига оставалась за противником.

Второй Сталинский удар. 7 декабря началась Белорусская операция. Немцы были уверены в том, что удар будет нанесен из района Молодечно и Барановичей навстречу друг другу с целью окружения Минской оперативной группы. Там действительно сосредотачивались войска, а танковые батальоны постоянно меняли позиции, танкам меняли маркировку, эмблемы, так, что у противника создалось впечатление сосредоточения на флангах танковых соединений. И сюда стягивали противотанковые силы и подвижные соединения, но удар нанесли по столице Белоруссии в лоб. В Бобруйске разгрузился 3-й мехкорпус, который скрытно выдвинулся в район Червень-Горка, откуда и ударил на Минск. Удар поддержали все подвижные соединения Могилевского фронта, а фланги прорвавшейся группы цементировали стрелковые части, усиленные противотанковой артиллерией. Архипов, сходу освободивший город, от Минска ударил по двум направлениям: на Молодечно и на Барановичи, откуда навстречу наступающим механизированным соединениям пошли стрелковые части и подвижные соединения соседей. Под столицей в окружение попали две механизированные дивизии вермахта (остатки танковых групп Гёпнера и Гудериана), в каждой из которых было примерно по 70–80 боеготовых танков. Но у немцев был жуткий дефицит бензина, командиры ждали приказ о прорыве, который запаздывал, а когда приказ получили — кольцо было плотно закрыто с созданием мощных узлов противотанковой обороны. Под ударами советских штурмовиков атаки немцев захлебнулись. Потом удалось выяснить, что немцы не имели ремонтных мощностей в Минске, танки, требующие серьезного ремонта, отправлялись в Польшу и Прибалтику, а некоторые даже в Германию. Там, в районе Варшавы, формировали новую танковую группу Гудериана, Гёпнер остался командовать механизированными соединениями у Минска, но так случилось, что его штаб оказался на острие первого удара, попал под бомбежку, и сам танковый генерал был смертельно ранен. Это оказалось тем фактором, который задержал прорыв немцев из котла. От Барановичей и Молодечного части Архипова ударили на Лиду, куда отступали соединения Минской оперативной группы Вермахта. Лиду взять не удалось, потому что туда подошли немецкие танковые части (бывшая 4-я танковая группа) из Гродно, туда они были переведены после ремонта в Прибалтике. Танковое сражение под Лидой закончилось вничью, а пехотные соединения группы Центр смогли укрепить фронт по линии Вильно-Брест. Жуков свой удар от Молодечного направил на Вильно, которое взял после тяжелых уличных боев. Тимошенко наносил удар на Брест, сумел взять Кобрин, а вот Пружаны освободить не удалось. Тяжелые потери заставили его прекратить наступление. К Новому году ситуация стабилизировалась и в районе Западного фронта.

.

Глава 4

Однажды в Берлине (интерлюдия)

Берлин. Рейхсканцелярия. 1 августа 1942 года.

В кабинете фюрера, который располагался в Старой рейхсканцелярии (новый помпезный кабинет руководитель Рейха откровенно недолюбливал) было нелюдно[1]. Кроме хозяина, присутствовали начальник штаба сухопутных сил Гальдер, которого не отстранили, не смотря на неудачи сорок первого года, Манштейн, предложивший план летней кампании сорок второго года, Геринг, командующий ПВО Германии Роберт Риттер фон Грейм, Гиммлер.

— Вы уверены в выводах ваших ученых, партайгеноссе? — Гитлер уставился в глаза Гиммлера, который ничуть не смутился, он был совершенно уверен в своих крепких позициях: на Восточном фронте части СС оказались самыми боеспособными и сражались с большевистскими ордами с наибольшим успехом.

— Абсолютно. Вывод трех разных групп, совершенно не связанных между собой, указывает на то, что против предприятий в Германии большевики применили именно атомную бомбу. Следы радиоактивного заражения, сила взрыва…

— Я читал ваш доклад, к делу…

— Мой фюрер, о том, что наши физики находятся на правильном пути по созданию оружия возмездия, говорит тот факт, что большевики провели рискованную операцию по уничтожению водородного завода в Норвегии. Мы наладили производство тяжелой воды в Германии, уверены, что в течении двух лет мы получим искомое оружие.

— Вы слишком оптимистичны. Если ученые говорят два года, пройдет пят лет, если не десять. И этому найдутся объективные причины, кроме их собственной лени. — фюрер фыркнул, внезапно продолжил разговор на повышенных тонах:

— А в эти два года народ Германии будет проливать кровь, сдерживая большевистские орды? Почему ученые не могут получить результат быстрее? Я не ограничиваю вас в средствах, Генрих, возьмите это направление под свой личный контроль, от нашего Германа[2] в этом деле никакого толка нет.

— Будет сделано, мой фюрер, мы приложим…

— Достаточно.

— Мой фюрер, мне кажется, что Люфтваффе… — Геринг попытался как-то оправдаться, но тут Гитлер пришел в бешенство.

— Герман, вы кормите меня невыполненными обещаниями. Ни к одной окруженной группе не смогли наладить снабжение по воздуху. Битва за Британию катастрофически проиграна! Я уже жалею, что мы в свое время не взяли у Сталина его бомбардировщики вместе с их экипажами — тогда Лондон был б взят, ваши летчики не годны ни на что. Когда небо над Россией снова станет нашим, когда? Это по вашей вине мы остались без бензина в самый ответственный период войны. Это вы виноваты в провале Блицкрига. Вы!

Геринг быстро заткнулся. Он хорошо знал, что в такие минуты лучше не возникать, надо переждать гнев фюрера, потом можно будет как-то оправдаться.

— Роберт, вы можете гарантировать неприкосновенность неба Германии? Мы угрохали огромные средства в восстановление нашей промышленности синтеза бензина. Вы можете гарантировать их безопасность?

— Мой фюрер, мы максимально усилили противовоздушную оборону больших городов и промышленных объектов. К сожалению, Восточный фронт вытягивает из нашей группировки самые подготовленные экипажи. У меня хотят забрать подготовленные экипажи ночных истребителей, чтобы перебросить их на Восточный фронт, я прошу оставить их в моей группировки — мы тратим слишком много времени на подготовку этих летчиков, чтобы использовать их в обычных боях.

— Я запрещаю использовать экипажи ночных истребителей где-нибудь, кроме ПВО Рейха! Вы слышите это, господа? Это мой приказ! Продолжайте, генерал.

— Второй проблемой стало то, что наши 88-мм зенитные орудия стали главным противотанковым средством на Восточном фронте. Нам так не хватает этих орудий, в то время, как производство 105-мм и 127-мм зениток идет слишком медленным темпом. Критически важно увеличить производство зенитных орудий большого калибра. Мы рассчитывали на увеличение производства 88-мм орудий, но стало известно, что заготовки 88-мм стволов решено использовать для новых танков. Так что мы получим крохи.

— Вы правы, но новые танки должны быть вооружены эффективным оружием. Поэтому единственный выход — это дополнительное обеспечение 105-мм стволами, что исключит конкуренцию ваших ведомств. Я лично прослежу за тем, чтобы увеличить их производство.

— На сегодня я могу гарантировать, что система предупреждения и подразделения ПВО могут надежно перекрыть небо Германии от возможных рейдов авиации большевиков. Прикрытие Плоешти более чем надежно, согласно вашему распоряжению. Но от ударов со стороны Британии, если такие начнутся, мы не защищены. Строительство башен ПВО ведется самыми быстрыми темпами, но этого недостаточно, во Франции, Голландии и Бельгии всего одна истребительная эскадра, в которой большинство летчиков не имеют боевого опыта.

— Я думаю, что нам не стоит опасаться атак со стороны лимонников, им есть чем заняться в Африке. Они там пытаются выдавить итальянцев и вишистов.

— Мой фюрер, моя разведка говорит об увеличении бомбардировочных сил на Острове. — Геринг опять рискнул встрять в разговор, но на это раз вспышки гнева не последовало. Тогда он рискнул добавить:

— Наши работы в Пенемюнде близки к завершению. Ракетное оружие позволить обрушить любое разумное количество взрывчатки на вражеские города без человеческих потерь с нашей стороны. А если будет создано оружие возмездие — это окажется самым эффективным способом доставить его к цели.

— Уверен, что Боров не рискнет на бомбардировки немецких городов. — не слишком уверенно возразил фюрер. Немного поразмыслив спросил Гиммлера:

— Генрих, вы уверены, что у русских нет запаса этих страшных бомб? Они могут обрушить их на наши города!

— Если бы такой запас был — уже бы и обрушили! Мой фюрер, эти лобастые головы утверждают, что накопить достаточное количество материала для нескольких десятков бомб не самой большой мощности — дело очень долгое. По их прикидкам, комми должны были начать эти исследования и подготовку производства, как минимум, двенадцать-пятнадцать лет назад, но тогда даже теории не было. По предположениям наших ученых, чтобы создать еще такой же запас боевых бомб, красным надо 2–3 года.

— Вы считаете, что нашим ученым мужам можно верить? (Гиммлер в ответ пожал плечами). Если бы я знал, что большевики нас так опережают в военной технике, я бы не рискнул на нападение на жидобольшевиков пока не получил бы такое же оружие!

— Увы, мой фюрер, наша разведка при Канарисе прошляпила в России слишком многое! — Гиммлер скромно умолчал про то, что его ведомство с этой точки зрения тоже не выглядело совершенно безупречным. Но упреков от Гитлера не дождался.

— А что у нас с летним наступлением, вы ввели в планы необходимые коррективы?

Последняя фраза предназначалась Гальдеру и Манштейну. Весной сорок второго года на Восточном фронте было оживленно — Вермахт проводил активную разведку боем, прощупывая оборонительные рубежи РККА. Но в конце мая пошли дожди. Эта погодная аномалия была неизвестна даже нашему герою: в его реальности такого не было, кто знает, может быть мощные пожары в Европе были тому виной, но весна была холодной, а май еще и дождливым, в июне же разверзнулись хляби небесные, превратив землю в непроходимое болото. Траншеи заливало водой, размывало, войска постоянно отводились с передовой, чтобы обсохнуть, боялись вспышки инфекционных заболеваний. Той же холеры, например. Доставка припасов к фронту стала сложнейшей логистической операцией. В июле стало теплее, но дожди продолжались, и только после 20-го числа стало тепло, а тучи ушли. Это аномалия, тем не менее, была предсказана как советскими метеорологами, так и немецкими. Постепенно войска стали занимать и восстанавливать уничтоженные стихией позиции.

— Мой фюрер, кампания сорок первого года показала, что противник применил тактику «выжженной земли»: в зоне, которую мы занимали были вывезены промышленное оборудование и максимально эвакуировано население. По данным разведки, при приближении наших сил к Киеву, промышленные предприятия города были эвакуированы. Учитывая, что погодные условия значительно сократили период активных боевых действий: прогнозы дают нам три-четыре месяца хорошей погоды, и не более того, нашей целью становится прорыв к Харькову, в котором расположены важные оборонные заводы. Даже их эвакуация создаст противнику серьезные проблемы. Наша основная идея — создать иллюзию удара в направлении Николаев — Ростов, а наш удар будет нанесен в направлении Харьков — Сталинград, с развитием наступления на Кавказ. Мы должны создать большевикам проблемы, аналогичные нашим проблемам сорок первого года. Без нефти Кавказа катастрофа СССР будет неизбежной.

— Манштейн. Это ваш план. Вы и возглавите нашу группу армий «Украина». Кого рекомендуете поставить на отвлекающий удар?

— Мой фюрер, мы считаем, что это направление надо поручить генералу Паулюсу. — Манштейн подчеркнул, что выражает общее с Гальдером мнение, Гитлер это оценил, хмыкнул, произнес:

— Ну что же, пусть будет так. Паулюс, так Паулюс.

Где-то в Британии (интерлюдия)

Лондон. Офис премьер-министра. 1 августа 1942 года

— Лорд Харрис, я прочитал ваш доклад.

Черчилль отставил сигару, которая продолжала чуть дымится в пепельнице, потянулся за налитым виски, н тоже передумал, пожевал губами и уставился прямо в глаза 1-го баронета Харриса, сэра Артура Тревиса Харриса, маршала авиации, командующего бомбардировочной авиацией Британского королевства.

— Могу сказать, что я согласен с его основными положениями. Хотя не могу разделить вашего мнения об ошибочности прекращения бомбардировок немецких городов и военных объектов в сорок первом году. Вы сами говорили об истощении наших сил. За этот год вы получили наши новые бомбардировщики, самолеты из США, хотя мы и рассчитывали на большие объемы поставок, но и то, что получили позволит наносить концентрированные удары по объектам в Германии. Думаю, вы правы в том, что основные усилия надо направить на ковровые бомбардировки немецких городов. Мы должны показать нашу решительность в борьбе с нацизмом. За бомбардировки наших городов противник должен ответить гибелью своей инфраструктуры и людских ресурсов. Нам надо вбомбить Рейх в каменный век! Поэтому считаю, что бомбардировки должны быть массированными, нельзя распыляться по нескольким целям. Один вылет — один город! И лучше всего, чтобы этот город выгорел дотла или превратился в кучу щебня.

— Сэр, при таком подходе нам понадобиться намного больше авиабомб, в том числе зажигательных. Мы можем рассчитывать на дополнительные поставки нашей промышленности?

— Во-первых, вы можете рассчитывать на поставки боеприпасов из-за океана. Мы заключили выгодный обмен с кузенами. Так что с боеприпасами проблем не будет. И наша промышленность обещала увеличить выпуск авиабомб на тридцать два процента, большего они дать не смогут. Уверен, что после ваших ударов Гитлер прибежит просить мира на любых условиях!

Артур Харрис, временный маршал авиации[3], не разделял оптимизма премьер-министра, но возражать не стал, главное, что его предложение было принято. Через несколько минут после командующего бомбардировочной авиации Империи в кабинет Черчилля вошел его постоянный советник, начальник аналитического отдела при офисе премьер-министра, уже полковник Лиделл Гарт.

— Бэззил, вы вовремя. Только что меня покинул этот настойчивый бомбист, баронет Харрис. Я согласился на ковровые бомбардировки немецких городов. Ведь мы не нарушаем наши неофициальные договоренности с Германией? Как вы считаете?

— Мы обещали не начинать сухопутного вторжения на континент, а тут даже промышленные объекты разрушать не будем, ведь основной целью станут города и мирное население, трудовые ресурсы Германии, скажем так. Мы уничтожаем трудовые ресурсы Германии, это будет основной аргумент для Сталина. Да, его посол, Аралофф меня постоянно достает вопросами об открытии второго фронта в Европе, вот, предлагал послать наш экспедиционный корпус на Украину[4].

— О! Дядюшка Джо хотел нашими парнями прикрыться от удара Африканского корпуса?

Гарт был ироничен, Черчилль усмехнулся в ответ.

— По нашим данным у Роммеля там уже армия. Гудериан впал в немилость. Сейчас Танковый Бог Вермахта — Роммель.

— А Пехотный Бог — Модель? — уточнил в такой же чуть ироничной манере полковник.

— Скорее всего. Но его здоровье после ранения пошатнулось, сейчас Модель не у дел.

— Сэр, нам необходимо показать активность в борьбе с Германией, иначе при дележке трофеев наши позиции не будут слишком убедительны.

— Да, да, Бэззи, я согласен с вашим аргументом. И путь воздушных ударов действительно самый предпочтительный. А что у вас с операцией «Хризантема»?

— Мы только что получили сообщение от нашего агента: операция вошла в заключительную фазу.

— Ну что же, это хорошо, вот только не уменьшиться ли из-за нее помощь нам, вот в чем главный вопрос!

— Наш прогноз говорит о том, что будущие союзники смогут не уменьшать объемы поставок.

Черчилль в задумчивости посмотрел на почти догоревшую сигару, погасил ее о пепельницу, наконец захватил вожделенный виски, выпил, посчитал паузу достаточной и произнес:

— Ваши прогнозы всегда ценное подспорье, Бэззи, но они не стопроцентно точны, впрочем, в не Бог, я от вас этого и не требую. Но сокращение поставок может быть неприятным сюрпризом.

Где-то в океане (интерлюдия)

Где-то в океане. 1 августа 1942 года.

Адмирал Ямамото Исороку был предельно напряжен. Его лицо было похоже на маску, но вот только своих ближайших помощников он никого обмануть не мог. Второй шанс! Эту операцию уже откладывали. Но тогда условия для ее проведения были намного благоприятнее. Все закончилось имитацией больших учений флота Страны Восходящего Солнца. Гибель президента США и перевыборы давали Японии шанс на то, что удастся как-то уладить противоречия с США, особенно, если в стране победят изоляционисты. Так и случилось: президентом США стал один из лидеров консерваторов, сторонник политики изоляционизма, республиканец Роберт Альфонсо Тафт, республиканцы воспользовались проблемами демократов, возникших после гибели Рузвельта, и поступили очень разумно: в качестве вице-президента выдвинули лидера либеральной фракции республиканской партии Томаса Эдмунда Дьюи, человека, получившего известность на должности прокурора Нью-Йорка как принципиального борца против мафии. Но кроме этого Дьюи был известен еще и как борец за права трудящихся, старался ограничить произвол промышленников и финансовых воротил. А в 1939 году он привлек к уголовной ответственности лидера американских нацистов Фрица Куна, парализовав поддержку Гитлера со стороны пронацистского лобби. В виду сложной ситуации в мире Дьюи согласился работать в одной команде с Тафтом для блага страны. Тафту поддержка Дьюи позволила стать президентом, и примириться с противниками изоляционизма в республиканской партии, Дьюи стал «тормозом» влияния изоляционистов, не позволяя им разрушить то, что уже было сделано администрацией Рузвельта по подготовке США к войне. При этом в отношении европейского конфликта руководство США заняло строго выжидательную позицию, программы ленд-лиза не отменили, ни Британии, ни СССР, но Советский Союз получал от штатов в основном автомобили и продовольствие. Сталин, получивший прогноз на очень неблагоприятную погоду на европейской части СССР в 1942 году понимал, что запасы продовольствия могут растаять за год войны, поэтому озаботился закупками зерна, мясных консервов и жиров заранее. Британия получила намного больше, тут имело значение и близость к кузенам, и сильное пробританское лобби, и тайное соглашение, по которым британцы передавали США свои наработки по атомной бомбе, а в ответ получали нужные стратегические грузы, самолеты и другую военную технику. Основные усилия пары Тафт/Дьюи были направлены на решение важных внутриамериканских проблем. Так были приняты решения о создании ограниченной системы государственного медицинского страхования для бедных слоев американцев, разработан трудовой кодекс, ограничивающий произвол промышленников, но был принят и закон Тафта-Дьюи, ограничивающий деятельность профсоюзов, отдельным пунктом упоминалось, что в случае нападения на США все профессиональные союзы сразу же распускаются. А вот про Японию американские государственные мужи вроде бы как и забыли. Перед самими внеочередными президентскими выборами Конгресс предъявил Японии Меморандум с требованием о прекращении агрессии в Китай, выводе оттуда японских войск, причем самой важной мерой воздействия стало эмбарго на поставки на острова самураев нефти и нефтепродуктов. И за полгода ничего не изменилось. Новая администрация как бы забыла об этом меморандуме, в нацистскую Германию поставки бензина и других нефтепродуктов спокойно продолжались (пусть и через Испанию). Фактически, американский бензин позволил немцам остановить продвижение Красной армии в зимней кампании сорок первого года. У СССР н было сил прервать эти поставки, а британцы по этому поводу не сильно напрягались, имея в уме ослабление советов в ходе этой войны.

И вот терпение Японии иссякло. Вот только план атаки на Перл-Харбор был кардинально переделан. Ямамото, получив от разведки несколько листков, сообщил, что этот план намного безумнее того, что предложен им самим. Источник этого плана был адмиралу неизвестен, вот только он мог совершенно уверенно сказать, что автором такого плана был какой-то крепкий английский адмирал. Он даже мог назвать не более трех специалистов, которые могли составить этот документ. Но штаб адмирала стал прорабатывать этот план, не смотря на его авантюрность, стали вырисовываться интересные перспективы. 14 июля 1942 года японская эскадра вышла из портов на Курилах, и в режиме радиомолчания отправилась по заранее разработанному маршруту. 1 августа до конечной точки маршрута оставалось не более 4-х дней пути, Атака должна была начаться 5-го августа рано утром. И адмирала волновало. Позволит ли море сынам Ямато взлететь со своих авианосцев и нанести удар по наглым варварам, мешающим его стране занять достойное место в новом миропорядке. Но назад поворачивать адмирал не собирался — топлива у кораблей его эскадры было только на дорогу в один конец (с аварийным запасом).

[1] Перечитайте список совещавшихся и поймете, что людей там действительно сложно было обнаружить.

[2] В Этой реальности исследованиям по атомной проблеме с середины сорокового года руководил Геринг, так как это оружие должно было применяться Люфтваффе. Но темпы исследований не удовлетворяли Гитлера, поэтому работы передали в структуру СС.

[3] Было такое звание у британцев, постоянным маршалом авиации Артур Харрис стал в РИ в 1944-м году, в этой реальности — в начале 1943 года. До 1940 года его звание было вице-маршал авиации.

[4] В РИ подобное предложение британскому правительству от СССР поступало.

Глава 5

Четыре Сталинских удара (продолжение)

Москва. 1 августа 1942 года.

Третий Сталинский удар наносился силами Украинского фронта. Опять-таки, получилось все не так, как планировалось с самого начала. В середине октября Горбатова сменил генерал-лейтенант Михаил Григорьевич Ефремов. Он и готовил наступление, которое должно было освободить всю территорию Украины и часть Польши, создавая предпосылки для стратегического наступления уже в следующем, сорок втором году. Особенность наступления Украинского фронта была в том, что сложная местность не давала возможности использовать большие танковые соединения. Кроме того, разведка установила, что Вермахт сосредотачивает на Львовском направлении горнопехотные части, составленные, в основном, из жителей Австрии, хорошо ориентирующихся в горной местности и имеющие хорошее зимнее обмундирование, укомплектованные по самому полному штату. Ударную группу составляли две таких дивизии, более тридцати тысяч человек, имеющих на вооружении специализированные пушки и гаубицы, по-видимому, немцы хотели преподнести нам сюрприз, нанеся удар в зимнее время. А когда начались наступление в Прибалтике и Белоруссии, с этого участка группы армий «Центр» перебрасывались другие части, а вот 4-й горнострелковый корпус генерала Георга Риттера фон Хенгля никто не трогал. Был сделан вывод, что немцы ожидали наступления Украинского фронта, готовя ответный контрудар. Ну что же, нет ничего хуже, чем вовремя раскрытая засада (для засадников, естественно).

15 декабря Украинский фронт начал наступление на Люблин (отвлекающий удар), нанося основной удар на Сандомир. Город был взят после непродолжительных кровавых боев, и на Висле образовался Сандомирский плацдарм, который стал серьезной занозой для Вермахта. 16 декабря Хенгль нанес удар на Львов, стремясь ослабить наступление РККА в Польше. Его насторожило то, что город был взят почти не встречая сопротивления, солдаты Вермахта приготовились оборонять город, устраивая противотанковые завалы из разрушенных домов на его окраинах, но ударные резервы Украинского фронта начали наступление из-под района Дрогобыча, обходя город стороной. Когда советские войска взяли Перемышль, немецкие пехотинцы оставили Львов и стали быстро отступать на польские земли, пока им не перерезали все пути к отступлению. Часть пути им пришлось делать по труднопроходимым горным дорогам, где корпус оставил почти всю артиллерию, но к своим корпус вышел, сохранив боеспособность, что позволило Вермахту стабилизировать ситуацию под Сандомиром и, вместе с венгерскими частями, остановить советские войска, захватившие Ужгород и Мукачево.

Самым сложным и неоднозначным получился Четвертый сталинский удар, в котором участвовали силы трех фронтов: Юго-Западного (генерал-лейтенант Иван Иванович Масленников), Киевского (генерал-лейтенант Федор Яковлевич Костенко) и Южного (генерал-лейтенант Дмитрий Тимофеевич Козлов). При этом Масленников получил с свое распоряжение 4-й мехкорпус (генерал-лейтенанта Дмитрия Ивановича Рябышева), а Козлов — 5-й механизированный (ударный) корпус, которым командовал тот самый Власов. Это было, на мой взгляд, очень неправильное решение, собрать в одну упряжку Козлова и Власова, но назначение Козлова отстаивал Василевский, а Власова — Шапошников, поддержанный самим Сталиным. Вот только надо было бы развести их по разным участкам фронта, но, как говориться, мы имеем то, что имеем. Авантюрной был и замысел этого удара. Он планировался самым мощным и решительным — была уверенность, что немцы перебросят резервы, в том числе, Африканский корпус на другие участки фронта, в те же Карпаты, например. Но что там делать Роммелю? Планировалось мощными ударами всех трех фронтов срезать и разрубить пополам Киевский выступ, окружив остатки двух танковых групп, испытывающих жуткий дефицит бензина, после чего додавить их, а чтобы Роммелю (на всякий случай) было чем заняться, планировался удар вглубь Румынии с созданием угрозы наступления на Бухарест-Плоешти. Рассуждали примерно так: Роммель дернется в Карпаты (или в Польшу, спасать ситуацию), потом вынужден будет возвращаться в Румынию, потеряет время, технические поломки ослабят корпус еще до начала боев в королевстве, так что можно будет создать плотное кольцо окружения на Украине и нанести противнику серьезное поражение. Но для такой операции надо было иметь в качестве подвижных соединений не два механизированных корпуса, пусть и имеющих на вооружение новые КВ и тридцатьчетверки, а две полноценные танковые армии, как минимум, а лучше еще и третью в виде резерва!

18 декабря командующим группы «Юг» назначили Моделя, который командовал полевой армией тут же, в районе Винницы. 24 декабря рано утром началось наступление ударных корпусов двух фронтов: Юго-Западного и Южного. Сначала наступление развивалось более чем успешно: 4-й ударный корпус прорвал оборону противника, захватил Винницу, Жмеринку (27 декабря), откуда выделил 18-ю мехбригаду в поддержку наступлению стрелковых дивизий на Умань. Основные силы корпуса Рябышева начали наступление на Могилев-Подольский, который спешно захватили в канун Нового года, в том числе восстановленный немцами железнодорожный мост через Днестр. Молдавский берег Днестра в этих местах достаточно пологий, что позволило навести дополнительные переправы, так что танки и мотострелки переправились за Днестр достаточно оперативно. Уже на подходах к молдавскому городку Бельцы 4 января корпус натолкнулся на превосходящие силы Роммеля. У 15-й танковой дивизии Нейман-Силкова[1], которую Роммель бросил против прорвавшегося мехкорпуса, был почти полуторный комплект танков, а контрудар поддерживала пехотная дивизия румын и два немецких мотопехотных полка. Тут мы впервые встретились с модернизированными «тройками» с длинноствольными орудиями, которые довольно успешно ковыряли броню тридцатьчетверок, был в составе этой дивизии и почти целый батальон из захваченных советских танков, в основном Т-26 и небольшого количества тридцатьчетверок. Столкнувшись с превосходящим танковым кулаком противника Рябышев не стал глупо геройствовать, а при поддержке авиации сумел аккуратно отойти к Днестру, закрепившись на высоком левом берегу, куда подтянул дальнобойную артиллерию. Кое-где удалось восстановить разрушенные ДОТы, но это были единичные узлы обороны. Тем не менее, обстрел из тяжелых орудий заставил уже немцев осторожничать, тем более, что смертельное ранение получил командир 15-й танковой генерал-майор Вальтер Нейман-Силков, один из самых перспективных танковых генералов Вермахта. В Могилев-Подольский из Жмеринки перекинули бронепоезд «Беспощадный» со 130-мм морскими орудиями. Сделав еще одну попытку преодолеть Днестр, но уже у Ямполя, африканцы Роммеля заняли оборонительные позиции. 26 декабря в наступление перешел Киевский фронт. Удары от Киева натолкнулись на подготовленную оборону, которую укрепили вкопанными в землю и замаскированными снегом танками, но сосредоточение артиллерии на узком участке фронта, практически напротив Черкасс, где в прорыв пошел 56-й стрелковый корпус, которым командовать поставили генерал-майора Никлая Ивановича Кирюхина, позволило добиться успеха: прорыв удалось расширить, и стрелковый корпус с приданной механизированной бригадой преодолев за 8 дней с боями более девяноста километров вышел к Умани, где соединился с частями Юго-Западного фронта. 5-й ударный корпус генерала Власова наносил удар из района севернее Одессы на Тирасполь. Прорвать фронт, который держали румынские части было несложно. Тирасполь был взят очень быстро, а вот оттуда корпус Власова пошел не на Кишинев, что просто напрашивалось и, наверняка, создало бы противнику намного больше проблем, а направлением удара был выбрана река Прут и город Бырлад в Румынии, откуда открывалась перспектива наступления на Плоешти и Бухарест. Важность иметь на реке Прут плацдарм, который потом можно будет использовать для того, чтобы вывести Румынию из войны и окончательно лишить Германию нефти из ее месторождений никем не оспаривалась. Но… дороги в этом месте были откровенно плохими, корпус буквально тащился от Тирасполя до Прута, а еще надо было преодолевать серьезную водную преграду. Удивительно, но реку преодолеть получилось достаточно просто, сопротивление румынских частей было весьма условным. Это не насторожило генерала Власова, который 9-го января, сходу заняв Бырлад, стал подтягивать тылы. Его ошибкой было нет то, что он захватил плацдарм, что и предполагалось этим планом наступления, а то, что перекинул на плацдарм значительную часть корпуса, не придав такого значения защите флангов, а пехотные части, на которых эта задача возлагалась, безнадежно отстали! Кроме стрелковых, отстала и артиллерия, а корпуса Южного фронта развивали неспешное наступление на Кишинев и Балту, при этом на Кишинев были отправлены части Приморской армии, изначально созданной для обороны Черноморского побережья. Под Балтой они соединились со стрелковыми частями Киевского фронта, таким образом, организовав два мешка, в одном из которых (район Липовца) оказались части танковой группы Гота, а в районе Первомайского — группы Клейста. Стрелковые части окружают танковые армии (которыми, собственно говоря, являлись танковые группы Вермахта) — но это же сюр! Расчет командования был на жуткий дефицит горячего. И еще — немцы долго не организовывали прорыва. Это утвердило наших военноначальников во мнении, что дела у противника обстоят из рук вон плохо. 8 января разведка доложила, что немцы взрывают свои танки. Было ясно, что пойдут на прорыв. Скорее всего, как считали наши генштабисты, прорываться обе окруженные группы будут к Днестру, примерно в район Котовска-Ямполя. На это направление стягивались артиллерийские резервы. Группой «Гот» командовал опытный и хладнокровный генерал Отто фон Кнобельсдорф, он действительно приказал взрывать танки, единички, двойки, чешские недотройки, но весь бензин, который был найден, был слит в оставшиеся в его распоряжении 126 троек, и 12 четверок, которые пошли на прорыв… на Умань. Навстречу им ударили мотопехотные части группы «Клейст», которой командовал генерал танковых войск Вернер Кемпф. В Первомайском у немцев были запасы горючего, что делало теперь объединенную группу с более чем 450 танками серьезным противником, которого одной пехотой не удержать. В это же время разыгрывалась трагедия 5-го мехкорпуса. 21-я танковая дивизия Роммеля (бывшая 5-я легкая дивизия) под командованием генерал-майора Георга фон Бисмарка, родственника знаменитого канцлера, нанесла удар во фланг корпусу Власова, отрезая его от Прута. От Галаца подтянулись румынские части, которые также нанесли фланговый удар навстречу танкистам Роммеля. В составе румынских войск был кавалерийский корпус, имеющий в своем составе легкие танки, румыны уже не испытывали проблем с горючим, и сумели прорваться к реке Прут, где встретились с немецкими танкистами. В боях у Бырлада Георг фон Бисмарк[2] был убит, его дивизию временно возглавил сам Роммель. После трехдневных боев, не имея возможности пополнить боекомплект, Власов сумел вывести большую часть корпуса за Прут и отдал приказ прорываться на Аккерман. За Власовым был выслан самолет, который был атакован и сбит немецким истребителем недалеко от Болграда. Сам Власов был обнаружен и взят в плен контуженным, но выжившим после неудачной попытки пилота приземлиться. На этот раз повезло румынским кавалеристам, которые уже наводнили своими разъездами Аккерманскую область. В ходе отступления корпус был разбит по частям, лишился танков и артиллерии. Недалеко от Болграда командующий 5-м мехкорпусом сдался в плен. Аккерман был уже в руках немцев, фактически, отступать было некуда. Небольшое количество окруженцев просачивалось какое-то время сквозь линию фронта, но… это были крохи, жалкие крохи! Значительная часть тех, кто отступал организовано под началом Павла Павловича Полубоярова, отошли к морю недалеко от Аккермана, сумели организовать там более-менее приличную линию обороны, во всяком случае, чтобы отбиться от румын, а после были эвакуированы морем в Одессу, правда, это случилось уже тогда, когда главный накал боев за Одессу уже спал. В Яссах располагалась 5-я танковая дивизия СС «Викинг», которую после провала осеннего наступления на Киев отвели на переформирование и пополнение, в составе танковой группы Клейста эта дивизия была механизированной, но сейчас ее пополняли отремонтированными танками, переформировав в танковую дивизию, хотя пока еще неполного состава. Дивизией командовал бригаденфюрер СС Герберт Отто Гилле, и дивизия была включена в корпус Роммеля, который еще называли, по инерции «Африканским». Эту дивизию срочно перебросили на Кишинев, откуда она и ударила навстречу наступающим стрелковым дивизиям РККА. Встречный бой на неподготовленных к обороне позициях стрелковых частей против танковой дивизии СС, причем с отставшей артиллерией — худшего кошмара представить себе невозможно! А тут еще на немцев играло и то, что большую часть января погода была нелетной, действия авиации затруднены. Модель выпросил у фюрера целый воздушный флот, который обеспечил временное преимущество в воздухе немецкой авиации, так что редкие погожие дни ничего хорошего нам не несли. А «Викинг» попер со всей дури на Одессу, разметая импровизированные заслоны. Ситуация стала совершенно паршивой, когда на Одессу ударила группа Кемпфа. Прорыв опять ожидался в другом месте. А что немецкие танки и пехота попрут к морю, а не к Днестру, это оказалось почему-то неожиданностью, точнее, грубой ошибкой.

В это время Сталин принял решительные меры: командовать Южным фронтом направили Жукова, а меня направили в Одессу для организации обороны. Отдавать город врагу никто не собирался. Чтобы выровнять ситуацию в воздухе, части авиации Черноморского флота были переподчинены временно мне, новый командующий Южным фронтом получил в свое распоряжение новый авиакорпус из резерва, получил в свое распоряжение две легкотанковые бригады на Т-26 и бригаду Т-34 из резерва Ставки. Это уже становилось традицией, иметь справа локоток Жукова.

16 января я прибыл на аэродром под Одессой. Там меня встречал уже легендарный генерал-лейтенант, командующий Приморской армии, Георгий Павлович Софронов. Его армия смогла летом-осенью сорок первого остановить румынские войска на дальних подступах к Одессе, не дали подойти к городу. Но тогда же из Одессы была эвакуирована почти вся промышленность, остался необходимый минимум предприятий для обслуживания города и порта, размещались госпитали для всего Южного фронта, тут же были огромные склады с различными товарами и военным имуществом, которое никто из Одессы не успевал вывезти. Сейчас ситуация в городе была просто катастрофической. А как еще назвать наличие нескольких батальонов моряков (добровольцы из состава Черноморского пароходства) и охранных отрядов тыла НКВД, ну хоть эти были из пограничных частей, первыми встретившими врага, а потом отведенными в охранные подразделения. Это из них составляли так называемые «заградотряды», главной задачей которых было не стрелять по отступающим красноармейцам, а собирать отступающих и разбежавшихся бойцов, фильтровать их, формировать из них боеспособные соединения и отправлять обратно на передовую. Пресекать панику, которая могла уничтожить тыл быстрее вражеских танков. Не раз и не два — а почти постоянно в ходе боев именно такой отряд становился последним резервом, своей огневой мощью не дававший противнику прорваться.

Но сейчас в Одессе кроме этих нескольких отрядов, численностью не более батальона, по-настоящему боеспособных соединений не было! Софронов был мрачен. Глядя на его одутловатое лицо с синюшными губами, я вспомнил, что в ТОЙ истории защитника города уложит инфаркт — как раз во время оборонительного сражения под Одессой. Известие о гибели сына станет последней каплей, которая сломает жизнь этого толкового командующего. После инфаркта он уже просто физически не сможет тянуть тот объем работы, который на него будут по старой памяти возлагать. Во время разговора Софронов часто задыхался, но смысл его рассказа стал понятен: Приморскую армию под Кишиневом постигла катастрофа. 95-я Молдавская стрелковая дивизия разбита почти наголову, 25-я Чапаевская была потрепана не так сильно, но ей тоже досталось, был ранен командир дивизии, полковник Захарченко, но заменивший его генерал-майор Петров сумел отходить от противника более-менее организовано, хотя и приходилось жертвовать заслонами, которые сдерживали продвижение противника. В те несколько погожих дней, когда удавалось задействовать авиацию, удары штурмовиков притормаживали движение немецких танковых колонн, но пока что авиация не могла сказать своего решающего слова. Свои мероприятия по обороне Одессы я начал с посещения врача. Нет, не себя, любимого, врачу показать — приставленный ко мне сотрудник местного НКВД подсказал, что в городе остался очень хороший доктор, который лечит сердечные болезни. Им оказался семидесятилетний Соломон Израэлевич Брехман, начинавший в свое время еще земским врачом, помнившим молодого доктора Мишу Булгакова, но предаваться воспоминаниям не было никакого времени. Определив у генерала Софронова грудную жабу, доктор прописал ему таблетки нитроглицерина, первая же половина таблетки сняла тревожную боль в области сердца, так что я тоже понял, что доктор идет по правильному пути. Сообщив пациенту, что ему вредно волноваться, и следует спать как минимум шесть-семь часов подряд, доктор тяжело вздохнул, после чего пожал плечами и снизил норму сна до пяти часов, но никак не менее и выписал микстуру, которая должна была и нервы успокоить, и сердце укрепить. Я предложил доктору назначить генералу маленькую дозу (100 милиграмм) ацетилсалициловой кислоты, говоря привычным нам языком, аспирина. Доктор был крайне удивлен, когда я заявил, что аспирин разжижает кровь и предотвращает инфаркт миокарда[3], но требуемый препарат в порошке выписал. Я узнал у того же сопровождавшего меня сотрудника органов, что единственный сын генерала был в ноябре тяжело ранен, сейчас находится на исцелении в госпитале тут, в Одессе.

В штабе армии я предъявил приказ о создании Приморской группы войск (на основе Приморской армии) и Одесского оборонительного района. Приказ содержал и лаконичную формулировку: Одессу врагу сдавать нельзя! В штабе мы с Софроновым засели за столом с расстеленной картой города и прилегающего к нему района. Адъютант принес два стакана горячего чаю:

— Ну что, Георгий Павлович, рассказывайте, как вы думаете Одессу оборонять? — задал я скорее риторический вопрос: оборонять город нам предстояло на пару. Софронов несколько горестно улыбнулся и недоуменно развел руками…

[1] Иногда его фамилию транслитерируют как Нойман-Силков. В РИ погиб 9 декабря 1941 года в Ливии, тут прожил

[2] В РИ погиб под Эль-Аламейном 31 августа 1942 года.

[3] Еще бы ему не быть удивленным. Открытие способности аспирина разжижать кровь — это Нобель 1982 года! Очередной «прокол» попаданца, хоть и с благой целью.

Глава 6

Битва за Одессу

Москва. 1 августа 1942 года

* * *

Беляевка. 16 января 1942 года.

Василь Мирошник был чистокровным хохлом, если можно считать чистым хохлом полутатарина, четвертьеврея, и там еще по восьмушке каких-то непонятных кровей, скажем спасибо бабушкам, которые путали свои гены если не с французами, так с греками или армянами, или вообще с немцами, что могло быть и одной шестнадцатой частью. По лицу Вася был чисто татарин — высокие скулы, раскосые черные почти что глаза, смуглая кожа, по говору — чисто еврейский торгаш с Привоза, по своей сути — морская душа, пусть и гражданского Черноморского пароходства. Эту линию окопов они копали не сами — местные граждане и гражданки, которые еще остались в городе, были привлечены для саперных работ. Но и моряки-добровольцы, из которых усиленными темпами создавали батальоны морской пехоты, к этим укреплениям руку приложили. Их 3-й батальон морской пехоты «Молдаванка» получил такое наименование потому, что в него вошло много ребят с Молдаванки и тут почти все знали друг друга и не только в лицо. Вася аккуратно чистил полученную «Светку». Ему лично СВТ нравилась, хорошая машинка, не трехлинейка, говорят, что капризная. Так все барышни капризничают, чего уж там! Зато, когда заговорит, так просто заслушаешься! Может покрикивать, может так загнуть целой фразой, не всякий боцман так красиво зарядит очередью по супостату. Тут в окоп свалился Самуильчик, Самуил Рохман, здоровый грузчик из порта, местный авторитетный товарищ. Он с Васей в одном доме живет. В их батальоне портовых раз-два и обчелся, они больше в батальонах городского ополчения. Самуильчик второй номер станкового пулемета, первым номером еще один сосед Васи — Георгий Кастаниди, этот с буксира матрос, потомок какого-то известного художника, в армии освоил пулемет, оказалось, что ему «Максим» по душе, а тягать агрегат и ленты к нему — так вот тут Самуильчик, не самый высокий, но огромный по всем остальным габаритам товарищ — самое то.

— Вася, у тебя табачок остался? Курить хочется, спасу нет! Ты же всегда куришь мало…

— Не мало, а редко, трубка, Сёма, торопливости не терпит. Поэтому табачок у меня есть, да, только кажется мне, Самуил Рувимович, что ты свою махорку зажал, а тыришь у меня больше по привычке.

— Нет, Василий, ты не прав! — это вступил в разговор Георгий. — Покажи ему, Сёма.

Самуильчик вытащил из-за спины автомат ППС, который в его огромных ладонях казался совершенно игрушечным, несерьезным, детским.

— Отдал за него трехдневную пайку махры. А то мне еще и трехлинейку таскать — оно как-то не с руки. А в бою пригодиться.

— У нашего старшины все через махорку решается. — сообщил далеко не новость Жорик Грек (он же Георгий Кастаниди).

— Не всё. — сообщил товарищам Вася. Хитрый татарин уже собрал свою СВТ, вытащил из вещевого мешка оптический прицел и стал его прилаживать на законное место.

— Вот что самогон животворящий делает! — сообщил друзьям, которые при виде прицела выпали в осадок, а теперь, затаив дыхание, смотрели, как их боевой товарищ священнодействует, вооружая свое оружие добытой не самым законным путем, оптикой.

— Мне бы пристреляться! — Сообщил он товарищам, закончив прилаживать оптику. Приложил винтовку к плечу, прищурился, заглянул в окуляр прицела, вздохнул, выдохнул:

— Зверь! — выдал авторитетное заключение. Самуильчик и Жорик по очереди посмотрели в оптику, одобрительно покивали головой, тут Грек (самый глазастый из их кампании) заметил:

— Чингиз, смотри, видишь того военного моряка, он с нашим комбатом у холма отирается? Это артиллерист с «Грузии»[1]. Так что, когда начнется, сможешь и пристреляться.

В этот день пристреляться надо было не только Василию Мирошнику по прозвищу Чингиз.

* * *

Штаб Одесского военного округа

16 января 1942 года

В шутке Софронова без слов было слишком много от правды. Как и с кем защищать Одессу действительно было непонятно. Штаб Приморской армии занял помещения штаба Одесского военного округа (тут был самый мощный узел связи), здесь же планировалось разместить командование Одесского особого оборонительного района (флотских военачальников). Командующим Приморской армией оставался Софронов, командующий флотскими соединениями, фактически, комендантом морской крепости Одесса, был назначен контр-адмирал Гавриил Васильевич Жуков, который прибыл в штаб почти сразу же за нами и принял участие в нашем разговоре. Надо сказать, что коллектив помощников мне понравился: про сухопутного генерала я уже немного говорил, а вот про морского (адмирала) нет. Жуков был человеком полным, громогласным и очень энергичным. Воевал в Испании, имел большой опыт службы как на канонерских лодках, что было особенно важно для города, так и на крейсерах. Во время первого штурма Одессы румынами, которые до города не дошли и штурмом это называть было неправильно, проявил таланты отменного организатора. Сумел перестроить работу всего города в интересах фронта. Очень аккуратно отнесся к эвакуации предприятий, оставив в городе те, которые были необходимы для нужд фронта: механические и ремонтные мастерские, портовое оборудование, госпиталя и т. д. Но сейчас даже он находился отнюдь не в приподнятом настроении. На мой прямой вопрос ответил прямо:

— Если бы сюда румыны шли, так хоть одна армия, хоть две — отбились бы, как от мух… ну, не так просто, но отбились бы. А вот против танковых клиньев… это да… вопрос.

— Скажите, Гавриил Васильевич, а какой опыт у ваших кораблей по нанесению артиллерийских ударов по заданным координатам? — перевожу разговор чисто в деловое русло.

— Слабоватенький, Алексей Иванович, мы на учениях больше по площадям… да по площадям.

— Вот с этого и начнем, надо, чтобы в наших частях был ваши представители — командиры связи. Они будут передавать координаты нанесения артударов флотом. Выполнять заявки нашей героической пехоты. И то, что наша пехота сейчас героически отступает под давлением превосходящих сил противника, менее героической ее не делает. Учтите, не драпает, а именно отступает! Вот и флот будет сражаться под Одессой не менее героически, в отваге и дерзости вы ведь сухопутным не уступите?

— Чего еще… Не уступим, самом собой, да…

— А теперь конкретно, что мы имеем.

А имели мы полторы тысячи моряков-добровольцев да 18-й отдельный батальон охраны тыла, из пограничников, 346 штыков (правда, вооружены они были больше СВТ и ППШ). Вообще, этот батальон имел много ручных пулеметов (ажно 48 штук) и четыре станковых, так что на пульбат не тянул, но его огневая мощь была все равно солидной. Под давлением «Викинга» на Одессу отходили остатки 95-й Молдавской дивизии, примерно полторы тысячи человек (реально отошло 2643 бойца и командира), 25-я Чапаевская дивизия, сильно потрепанная в боях, но мы рассчитывали примерно на 11 тысяч бойцов (реально к Одессе отошло 9641 человек), на их артиллерию особой надежды не было — тяжелые пушки и гаубицы были потеряны или брошены, хорошо, если взорваны при отступлении, трехдюймовки и сорокапятки таяли в противотанковых заслонах. Отходили к Одессе и остатки 13-й легкотанковой бригады (11 Т-26, но до оборонительных позиций добралось всего шесть машин). Скорее всего те части, которые пытаются затормозить прорыв группы Кемпфа, Жуков, который Георгий Константинович, заберет под себя, там они нужнее будут. Кроме этого, к городу отступают три батальона охраны тыла Южного фронта, которые шли за наступающими на Кишинев частями, их потрепало не так уж и сильно, это 800–900 штыков еще наберется (а тут был сюрприз, кроме 842 пограничников к городу отошли с ними 2127 бойцов из разбитых частей, которых по ходу отступления сбили в бое-менее боеспособные соединения, что-то вроде стрелковой бригады, правда в стрелки попали и безлошадные танкисты, и сбитые летчики). В общем против 500–600 немецких танков и 40 тысяч немецкой же пехоты, совсем не густо. Кроме того, с немцами двигалась румынская кавалерийская дивизия (это 6 тысяч сабель), а к Одессе из района Бухареста выдвигали недавно сформированную многочисленную 4-ю армию (почти 300 тысяч человек и 60 легких танков, чешских LT). А вот это было совсем плохо. Тут против немцев отбейся, а когда еще румыны такой массой подойдут, вот и ломай себе голову, что делать, имея в активе (виртуальном) 15,5 тысяч личного состава и гулькин х…техники!

— Мы объявили набор в дивизии народного ополчения, люди активно записываются, нам приходится даже отсеивать работников механических мастерских и порта. В Первой Одесской дивизии народного ополчения уже 8 тысяч человек, во вторую записалось пять, но у военкоматов очереди. Одесситы город врагу отдавать не собираются. Времени на обучение нет, но оружия хватает, на складах много винтовок СВТ, от которых отказывались линейные части, они пошли на вооружение ополченцев, там образованных много — разберутся.

Софронов был лаконичен, но даже он не предполагал, что за прошедшее сутки число ополченцев удвоится, и мы начнем формировать Третью Одесскую дивизию народного ополчения, в которую вступит еще почти десять тысяч человек. Без этого людского ресурса удержать Одессу не было бы никаких сил.

— Георгий Павлович, надо тем добровольцам, которым военкоматы отказали от призыва в ополчение оружие — винтовки, сформировать из них резервные батальоны. Пусть работают, но будут готовы по первому приказу выступить на фронт. Может создаться такая ситуация, что сотня-вторая штыков смогут решить судьбу города. Они уже разошлись по домам?

Софронов вышел из кабинета, через пару минут вернулся, доложил:

— Многие скопились у военкоматов, бузят, требуют на фронт! Я отдал приказ, военкомы сейчас к ним обращаются, будет сделано, там примерно два-три батальона резерва будет точно. (в реальности мы смогли сформировать семь таких батальонов).

В кабинет вошел мой охранник (при необходимости палач), лейтенант госбезопасности Кирюхин.

— Товарищ генерал-лейтенант, справка готова.

— Давай, посмотрю. Скажи, Михаил Евграфьевич, что по вашему ведомству?

— Сформировали истребительную бригаду из сотрудников милиции, отдельная пулеметно-заградительная рота НКВД полностью вооружена и готова к действиям. На своих постах остались только те, кто необходим для обеспечения порядка.

— А что с преступностью? С румынскими и немецкими агентами? Выступления, попыток диверсий не будет?

— Урки будут сидеть тихо… пока что точно. Будем стараться все перекрыть. Людей мало, все, что можем, даем фронту.

— Миша, мы формируем резервные батальоны из добровольцев, которым отказали в записи в ополчение — это, в основном, работники мастерских и порта. Привлекайте актив из них для патрулирования улиц и охраны важных объектов. Свободны.

Углубился в список оборудования, товаров и материалов, которые есть на складах порта, железнодорожной станции, города. Удивился. Но спрятал удивление до поры, до времени, хотя настроение немного улучшилось.

— Ну что, товарищи, НКВД дает почти две тысячи штыков, вооруженных до зубов. Что сможет дать флот? — спрашиваю адмирала Жукова.

— Артиллерийскую поддержку окажут канонерские лодки на постоянной основе, планируется и сменный механизм — крейсера и эсминцы Черноморского флота будут подходить по очереди. Дунайская речная флотилия переводится под Одессу. Мы планируем плавучие батареи перебросить ближе к Беляевке. Одесское пароходство заканчивать формировать бригаду морской пехоты фактически, ополчение, но у них подготовка повыше городского будет. Это 1800 штыков. Из Севастополя перебрасывают 6-ю отдельную бригаду морской пехоты 2300 штыков и в ее составе 11-й отдельный истребительно-противотанковый батальон.

— Чем они вооружены?

— Сорокапятки, это основной калибр, кроме того, у них на вооружении крупнокалиберные пулеметы и противотанковые ружья, трофейные, польского производства — 48 штук. Сорокапяток у них немного. Для десанта ружье и меньше весит, и технику противника остановить можно.

— У нас на складах сто двадцать шесть польских трофейных ружей! А у вас подойдут люди, обученные ими пользоваться! Предлагаю развернуть ваш батальон в бригаду, довооружить ружьями и сорокапятками — у нас есть еще 22 штуки, которые отремонтировали, на складах, вот только снарядов к ним… Флот может подкинуть?

— Выясню. — сделал себе еще одну «зарубку на память» в блокноте Жуков.

Вызываю в кабинет адъютанта (охранника, палача) Кирюхина.

— Миша, выясни, на железнодорожной станции находятся 47 немецких танков и самоходок. Что он там делают?

— Я и так знаю: их должны загрузить на корабли и на переплавку отправить.

— А что, от станции их грузить будут на платформы, тащить в порт, разгружать, это сколько людей надо будет отвлекать на эти работы? Взорвать не проще было?

— Зачем — они своим ходом в порт пойдут.

— Стоп! Хочешь сказать, что они на ходу?

— Так точно!

— И что будет, когда к порту пойдет колонна немецких танков? Панику в городе хотите?

— Зачем же так, товарищ генерал-лейтенант, мы на них звезды красные нарисовали, кресты замалевали, так что не должно быть паники, товарищ генерал.

— Значится так. Какие мастерские танки шаманили?

— Больше всего припортовые. Там еще семерка Т-26 и три Т-34 имеются, их уже до ума довели.

— Туда гони немецкую колонну. Осмотреть, подлатать, если они на ходу — тем более… Так… проблема простая возникает… боеприпасы к немцам и экипажи. Миша, боеприпасы?

— Понял, поищем.

Ночью в Одессу перелетел транспортный борт, привезший боеприпасы к немецкой технике, захваченные при контрударах на Украине. Под утро прилетели еще два борта. Пусть не так много, но на первое время должно было хватить.

А вот с экипажами было… Никак не было. Кто-то отойдет с отступающими колоннами, но их еще надо отобрать, перевести в свои части, это время. А надо же освоить немецкие машины.

— Тут одесситы еще десять танков соорудили собственной конструкции. — заметил Софронов.

— Индекс НИ[2] «на испуг»? — уточняю.

— Так точно, а вам откуда известно, мне об этом только-только перед вашим прибытием сообщили?

— Давайте не будем о грустном. «В великих знаниях великие печали[3]» — не совсем точно процитировал кого-то из классиков.

— Эти трактора нам не помощь, но пригодиться могут. Только не против немцев. Пока пусть скапливаются на заводе.

— Флот вам в танкистах помощи не окажет, у нас таких кадров нет. — Жуков предугадал мой вопрос.

— Понятно. Надо будет пройтись по госпиталям. Если есть среди тех, кто может стать в строй — из них формировать экипажи на бронетехнику, которая у нас в наличии.

— Тогда есть смысл вообще попросить бойцов и командиров в госпиталях, чтобы те, кто сможет — вернулись в боевые подразделения! — предложил Софронов. И при этом понимает, что его сын, скорее всего, недолечившись, снова пойдет на фронт! Если честно, у меня этот простой, неприметный, совершенно негероической внешности командир вызывал искреннее восхищение и уважение. И все-таки, этого будет недостаточно. Иду в узел связи и прошу соединить со штабом Южного фронта, командующим.

— Слушаю! — узнаю голос Жукова, того, который генерал.

— Товарищ Щеглов на проводе. — это та самая фраза, когда ясно, что говорит человек под псевдонимом. Ну, мне такой вот придумали.

— Так. Как у тебя обстановка? — Жуков представляться псевдонимом не считает нужным, понимает, что его узнали. Есть у него такая строчечка в характере.

— Паршиво. Колдуем. Нужна твоя помощь.

— Чем? Сильно помочь не смогу — у меня самого все в дырах. Штаб обстановкой не владеет. Разбираюсь.

— Безлошадные экипажи танков есть? У меня нарисовались трофейные единицы, некого сажать, мне бы с полста экипажей. Хотя бы этим помоги, очень прошу. Я без подвижного резерва отбиться не смогу.

— Этим помогу. Минутку погоди, возьму кадровую роспись резерва.

На минуту в трубке воцарилась тишина.

— Дам тридцать два экипажа. И еще, подарок от меня лично. На станции Кубанка застряли 6 отремонтированных КВ и 3 тридцатьчетверки. Они с экипажами. Ждут, чтобы их отгрузили на Николаев, потом приказ на Николаев отменили, а нового они не получили. Забирай! Они тебе нужнее.

А вот тут я, что называется, сел на попу, чего я от Жукова не ожидал, так этого… Говорили, что он под себя подминал все резервы, даже не нужные, то ли неправда это, то ли мне сказали спасибо за ту танковую бригаду, что я «подарил» Северо-Западному фронту осенью.

— Спасибо, эээ …

— Не за что. Отбой!

В трубке раздались длинные гудки, я от волнения не вспомнил «псевдо» Жукова, а назвать его Георгием Константиновичем было как-то неправильно. Еще один плюс! Экипажи и танковая рота смешанного состава.

Чтобы не бегать по связистам еще раз связался со штабом Черноморского флота. Командующего на месте не было, а вот с начальником штаба, контр-адмиралом Иваном Дмитриевичем Елисеевым[4] переговорить удалось. Просил его ускорить переброску авиации, которая должна была не только наносить удары по врагу, но и обеспечить «зонтик ПВО» артиллерийским кораблям, которые будут помогать останавливать танки врага. Терять на позициях корабли флота не хотелось — во время обстрела берега они будут более уязвимыми мишенями для авиации противника. Елисеев меня обрадовал еще и тем, что из Николаева в Одессу перегоняют три речных монитора, на которых смонтировали гвардейские минометы. Этому я мог только порадоваться. Когда уже собирался уходить, как связист сообщил о звонке из Генштаба. Василевский выслушал мой доклад о том, что имею, что планирую иметь и что смогу мобилизовать для отпора врагу. В целом мероприятия одобрил, пообещал помочь с боеприпасами. Потом сообщил о трех плюшках, которые я никак не ожидал. Во-первых, мне перебрасывали отряд снайперов, то, о чем я слезно молил еще при назначении в Одессу. Я очень хорошо помню, что румынский офицерский корпус наши ребята в свое время проредили так, что от него в строю осталось процентов пятнадцать-двадцать, не более. Во-вторых, завтра в порт должен прибыть транспорт с шестидесятью зениткам Ахт-Ахт, 88 мм, теми самыми, которые мы в свое время выторговали для обороны Кавказских нефтяных месторождений. Еще один транспорт везет боеприпасы к ним. Усиление ПВО и противотанковый резерв получался более чем солидным. А то в порту зенитное прикрытие было, но снимать его на фронт было слишком рискованно. Конечно, если бы приперло… В-третьих, и этого я совсем не ожидал, через три дня в порту должны были разгрузить дивизион «Катюш» с боекомплектом и опытными экипажами.

Подготовка к обороне Одессы шла полным ходом.

[1] «Красная Грузия» — канонерская лодка типа «Эльпифидор».

[2] Танки серии «На Испуг» производились в осажденной Одессе. Представляли из себя трактора, на которых навесили бронирование и поставили пушечку. Боевая ценность этих единиц была скорее в психологическом воздействии на врага.

[3] Многие знания — многие печали, это фраза из Библии, книга Экклезиаста. Попаданец специально ее чуток переделал.

[4] В РИ Иван Дмитриевич Елисеев вошел в историю как человек, отдавший в 3-02 утра 22 июня приказ открыть огонь по немецким самолетам. Первый боевой приказ на отражение нацистской агрессии.

Глава 7

Совещание смертников[1]

Берлин. Кабинет Гитлера в старой рейхсканцелярии. 1 августа 1942 года

Это совещание в очень узком кругу проходило поздно вечером. Фюрер за день откровенно устал. В последние месяцы он сильно сдал, но старался держаться и темп его работы пока что не падал. Упадок сил он переживал в одиночку, но уже дважды отменял важные мероприятия, в том числе публичные, выезжая на сутки-вторые в свою резиденцию в горах. Но это совещание он не мог отложить и на час. Совещание с военными — это было еще не решение вопроса. Главным было совещание с теми, кто отвечал за экономику Германии и обеспечение страны важнейшими ресурсами. Кроме этого, на совещании присутствовал Генрих Гиммлер, который в последнее время стал «правой рукой» Гитлера, оттирая от трона по своему влиянию самого «Толстого Германа», которому очень сильно помешали провалы последних лет в авиации. За столом совещания собрались: руководитель промышленности Вальтер Функ, который работал под руководством Ялмара Шахта, а потом Германа Геринга, присутствовал на совещании и сам Шахт, а вот Геринга — не было. Ялмар стал набирать вес после бомбардировок Плоешти и заводов синтетического бензина в Германии. Его связи помогли получить остродефицитное оборудование для химической промышленности из Швейцарии (в том числе и нешвейцарского производства) и нефть, нефтепродукты из США. Фактически, именно поставки из нейтральных штатов позволили Вермахту стабилизировать ситуацию зимой сорок первого-второго года. Геринг смел в конце тридцатых перевести экономику Германии на военные рельсы, создав массу производств, ориентированных на внутренние ресурсы Европы. Он был фактически первым пророком импортозамещения на континенте. Но сейчас его акции резко падали. Тотального технического превосходства над СССР, в том числе в авиации не было, а танковые дела фюрера откровенно удручали. На совещании присутствовал Фриц Тодт[2], министр боеприпасов и вооружения, который в этом варианте истории не попал в авиационную катастрофу. Важной фигурой был Роберт Лей, возглавлявший Германский трудовой фронт, последним участником совещания был Герберт Бакке, человек, отвечавший за продовольственное снабжение Германии. Как ни странно, но именно решение этих людей было решающим для кампании 1942 года.

— Геноссе, наша борьба с большевизмом затянулась. Пока что мы не стоим перед реальностью войны на два фронта, но Восточный фронт съедает слишком много ресурсов, а отдачи от него пока что нет. Захваченные территории оказались опустошенными и почти без населения. Это ставит под сомнения вообще все наши скромные успехи сорок первого года. Вместо триумфального похода мы получили затяжную войну. Наша финансовая система на грани краха. Ялмар, я прошу вас снова взять в свои руки Рейхсбанк и всю финансовую систему Рейха.

— Мой фюрер, я должен был бы отказаться от столь высокого доверия, поскольку не уверен, что справлюсь, но ваша просьба для меня — это огромный аванс доверия. Я порошу неделю на вступление в дела и на то, чтобы подготовить план вывода страны из финансового кризиса.

— Надеюсь на вас, Ялмар, в начале нашего пути было намного сложнее!

Фюрер присел в кресло — для него проводить совещания сидя было признаком крайней усталости, но держаться на ногах уже не было сил.

— По-прежнему нашей самой большой проблемой осталась нефть и нефтепродукты. Пока нас выручают поставки мексиканской нефти и высокооктанового бензина из США. Но такая зависимость от потенциального союзника британцев меня не устраивает. Каковы наши перспективы?

— Мы восстановили производство синтетического бензина в объеме до 90 % от максимального, строятся еще два завода, но поставки оборудования через Швейцарию затормозились. На объемы начала сорок первого года мы сможем выйти через три месяца, а через полгода сможем увеличить производство примерно на 18 % выше максимального. К сожалению, из-за новых требований к размещению предприятий, выросли логистические проблемы, возникли перебои в поставках сырья. Но это максимум, который возможен в наших условиях. А в условиях ведения боевых действий и вероятных бомбардировок противника…

И Функ развел руками, показывая, что уверенности в бесперебойной работе этих предприятий нет.

— Кроме того, хочу сказать, что весьма уязвимы и наше производство брони. Мы испытываем недостаток легированных присадок к стали, пока что покрываем их недостачу за счет Турции, но там британцы выкупили весь вольфрам, они препятствуют и поставкам других руд через Турцию. Из-за их позиции нефть Ирака для нас недоступна! А это могло бы стать решением проблемы. В отдаленной перспективе. К сожалению, восстановление промыслов Плоешти постоянно срывается из-за того, что дальняя авиация большевиков наносит по ним удары. Они несут большие потери, но это меня лично мало утешает. Наши затраты на восстановление румынских поставок нефти просто невероятны!

— Вальтер, как вы представляете себе доставку иракской нефти? Зачем говорить о том, что недосягаемо? Из-за кризиса горючего сорок первого мы вынуждены были оставить Африканский проект. Отозвали Роммеля. Ресурсов для захвата Мальты и прорыва к Суэцкому каналу нет. Турция пока что нейтральна. Но, если удача отвернется от Германии, они заявят, что всегда были верными союзниками лимонников. Но бывший султанат нам важен почти так же, как США. Даже в статусе нейтрала. Генрих, у нас есть возможность сделать так, чтобы Стамбул стал нашим активным союзником?

Гиммлер вытянулся в струнку, любил он показать свою выправку, не осознавая, что выглядит в такие моменты чуть комично.

— Мой фюрер, мы разработали операцию «Салим». Нам надо еще две-три недели для завершения ее подготовки.

Тут руководитель СС немного преувеличивал. Разработка операции «Салим» была в полном разгаре, но до ее окончательной подготовки было еще далеко. По независящим от агентов Гестапо и Абвера обстоятельствам. Ключевые фигуры переворота, который готовился немецкими агентами все еще колебались, а вмешиваться исключительно немецкими диверсантами — не получить нужного политического эффекта. Гражданская война в Турции никому не нужна.

— Хорошо, подробности доложите мне отдельно.

Гиммлер выпрямился еще больше, чуть задрал подбородок, чтобы казаться внушительнее, после чего заявил:

— Я хотел бы сказать, что у нас есть обнадеживающие новости по нефти. По нашим данным в США есть кампания «Халлибартон Ойл Велл Цементинг Компани». Они занимаются цементированием и откачкой воды из нефтяных скважин. Ее руководитель предложил революционный способ, который улучшает производство нефти из даже «выдохшихся» старых отработанных скважин. Он проговорился, что может увеличивать производство нефти в три-четыре раза. Мы сейчас разрабатываем возможности доставки его в Германию. Наши эксперты считают, что можно в таком случае получить нефть из месторождений Рейха и Голландии, Венгрии, наконец. Это может кардинально изменить всю ситуацию с горючим на фронте. К сожалению, нам неизвестно, как далеко продвинулся американец в своих исследованиях, но использовать такой шанс необходимо!

Генрих Гиммлер не сказал, что предварительный разговор с Эрлом Палмером Халлибартоном закончился ничем. Агент Рейха не добился от него никакого согласия на сотрудничество. Оставался путь насильственной доставки ученого и предпринимателя из Делавэра в Рейх. Его сейчас и готовили самым ускоренным темпом.

— Если догадаются, кто это сделал… Будет скандал, мы можем потерять наших самых верных партнеров. Но… нам надо использовать этот шанс. Только без проколов, Генрих, в этом деле не может быть проколов! Пусть думают, что это сделали русские! Привлеките эмигрантов, черт подери! Роберт, Восточный фронт требует резервов. Сколько еще сможет дать наша промышленность, чтобы не возникло дефицита рабочих рук? Военные требуют подготовить, как минимум, еще миллион в качестве резерва. Это возможно?

— Мы уже используем более ста тысяч рабочих из Франции, Дании, Бельгии и Голландии. Ведем переговоры с Испанией. Они обещают передать нам «в аренду» двести тысяч рабочего персонала. Еще двести тысяч может дать Турция, они не против еще дать людей, но это неквалифицированная рабочая сила, а оплату хотят, как за квалифицированных рабочих. Дешевле как подсобников использовать узников концлагерей. Миллион мы сможем дать, больше — это будет проблемно: падение военного производства станет неизбежным. Мы уже готовим подростков для работы на заводах, будем ими затыкать дыры. Но — это предел! Хочу заметить, что падение товаров повседневного спроса для населения Рейха уменьшилось на 16 %, мы ищем пути компенсировать это за счет подконтрольных нам территорий.

Роберт Лей наморщил высокий с залысинами лоб, хотел сказать что-то еще, но фюрер прервал его:

— Мы не имеем права ухудшить материальное положение граждан Рейха! Лей, это ваша главная задача!

Как-то стало заметно, что по ходу совещания у Гитлера прибавилось сил и энергии. Он встал, склонился над столом, стал более похожим на обычного фюрера, внимательно что-то разглядывал в разложенных на столе справках и сводках. Сложилось впечатление, что немного ободряющие новости вдохнули в Адольфа новые силы, появилось второе дыхание.

— Бакке, что у нас с продовольствием?

— Этот год Германия переживет, мы даже не будем вводить продовольственные карточки. Конечно, пришлось потрясти побежденных европейцев, они высказывают недовольство, но поставки из Румынии и Венгрии пока что позволяют справиться. Довольно плохо обстоит дело с продовольственной программой в польских землях. Мы предлагаем создать там некое подобие большевистских коллективных хозяйств, чтобы обязательные поставки продовольствия были связаны еще и круговой порукой. В случае невыполнения плана — все жители села будут подлежать уничтожению. Слишком часто индивидуальные хозяйства пытаются укрыть зерно от наших уполномоченных. Мы строго наказываем провинившихся, но принцип коллективной ответственности, по мнению наших специалистов будет более эффективным и земли наказанных будут снова в обработке. Плохая погода этого года делает прогноз на урожай довольно негативным. До конца года мы еще сможем протянуть в том же режиме, но, если не предпринять закупок больших объемов продовольствия, в январе сорок третьего года введение карточек на продукты первой необходимости станет реальностью. Наш важный ресурс — это концлагеря и лагеря военнопленных. Сотрудничающих с нами в лагерях русских военнопленных не более 7-11 %, нам надо провести еще раз набор во вспомогательные части, остальных же оставить за колючей проволокой без еды вообще. Точно такие же меры я предлагаю для концлагерей, оставить только тех, кто может работать и согласиться на производствах невоенных, естественно, остальных перестать кормить. Немецкие дети не должны голодать. Эти меры позволят нам не вводить карточки примерно до середины марта сорок третьего года.

Бакке подал Гитлеру какой-то документ.

— Что это?

— План «Hungersnot» — меры по тотальной экономии продовольственных ресурсов. Он пересекается с планом окончательного решения еврейского вопроса в Европе и поддержан структурой СС. Хочу обратить ваше внимание, что в Венгрии осталось почти миллион евреев, чуть меньше — восемьсот тысяч в Румынии, по полумиллиону во Франции и Италии, на других оккупированных территориях еще около трехсот тысяч евреев. И они потребляют продовольствие, которое умудряются найти, не смотря на наши ограничения. Эти контингенты должны в кратчайшее время перемещены в концлагеря, где их не будут кормить. Мы планируем создать сеть небольших рабочих лагерей у промышленных предприятий где будут заключены квалифицированные работники. Остальные продовольствия получать не будут.

На совести этого тщедушного неприметного (чуть ли самого неприметного) рейхсминистра продовольствия и сельского хозяйства с узким невыразительным лицом, тонкими губами и зализанными светлыми волосами на далеко неарийском черепе смертей не меньше, а то и больше, чем на совести большинства генералов Вермахта. Это ему принадлежали людоедские приказы типа плана «Голод», который надо было вводить на оккупированных территориях. И это он создавал планы уничтожения именно мирного населения, чтобы очищать землю для представителей арийской расы. Герберт Бакке[3] — убийца, которого еще предстояло наказать.

— Хорошо, я посмотрю этот план, думаю, предложенные вами меры как никогда кстати, я вижу, что не ошибся, назначив вас министром продовольствия! Генрих, вы готовы к тому, что надо будет утилизировать такую массу тел, чтобы не допустить эпидемий? Хорошо, завтра уточните вашу часть плана. И еще, я жду вас через неделю. С докладами по Турции и о прибытии этого американского ученого, Халлибартона, в Берлин. Господа, вы свободны, Ялмар и Фриц, задержитесь.

Когда остались только эти двое, Гитлер открыл большую карту СССР с указанием линии фронта, направления ударов кампании сорок второго года.

— Господа, я знаю ваше отношение к войне с Россией. Вы, Ялмар, считали, что экономика Германии эту войну не выдержит. Вы, Фриц, утверждали, что противник знал наши планы и экономических преференций от захвата территории противника мы не получим. Я вынужден констатировать, что вы правы, господа. Но вы так же знаете, что мы не могли не начать эту войну. И именно в сорок первом году, хотя это было для Рейха не выгодно. Вам, Ялмар, это известно даже лучше, чем мне. Проблема сорок второго года в том, что на ведение крупных операций мы элементарно не имеем горючего. Учитывая протяженность всего фронта и мобилизацию на Восточный фронт почти пяти миллионов немцев, при том, что в Вермахте уже сейчас семь миллионов человек, а миллион будет призван в ближайшее время, мы решили провести одну глубокую операцию, с целями — промышленные районы Украины, выход на Кавказ, захват Крыма и Сталинграда. Тут, тут и тут — важнейшие оборонные предприятия большевиков (Гитлер указал на Харьков, Запорожье и Сталинград), даже их временная эвакуация создаст проблемы Сталину, тут — рудные ресурсы, которые нам необходимы, кроме того, Украина — это плодородная земля. Это решение продовольственной безопасности Рейха! Про значение кавказской нефти говорить не стану. Мы планируем настолько мощный удар, что проломим оборону врага и снова перейдем к маневренной войне по типу нашего блицкрига. Мы делаем серьезную ставку на наши новые танки Panzer VI «Тигр» и Panzer V «Пантера». Люфтваффе перевооружилось новыми самолетами, которые должны уверенно противостоять русским. Я заранее ознакомил вас с этим планом, чтобы узнать: что вы думаете по этому вопросу?

Первым взял слово Тодт.

— Мой фюрер, для нашей промышленности ресурсы Украины были бы весьма кстати. Особенно рудные. Украинский уголь отлично подходит для установок по производству синтетического топлива. Но даже если мы прервем работу их оборонных предприятий на Украине, это для большевиков не будет серьезной проблемой. Я натолкнулся на доклад нашего американского сотрудника экономического ведомства, который добыл данные, на которые мы, в свое время, не обратили внимания: в конце тридцатых годов СССР построил за Уралом огромные бетонные площадки под открытым небом. Правда, к этим площадкам тянули электричество, прокладывались дороги. Обеспечивалось снабжение водой. Некоторые эксперты посчитали, что это бетонируются аэродромы, хотя это было не похоже на аэродромы. Сейчас мы понимаем: это были заготовки для расположения эвакуированных предприятий: стены и крышу можно построить одновременно с размещением станков силами тех же рабочих, которые тоже эвакуируются. Уверен, что СССР не только знало о нашем готовящемся нападении, но и верно рассчитывало соотношение сил и понимало, что часть территории придется оставить. Поэтому нам придется встретить не менее серьезное сопротивление противника. Проблема производства вооружений в очень большой стоимости новых танков. Так, 1 танк «Пантера» фирмы МАН обходится казне в 120 тысяч рейхсмарок, а 1 танк «Тигр» фирмы Порше в 350 тысяч, хочу заметить, что отвергнутый вариант фирмы Хеншель дешевле почти на 100 тысяч рейхсмарок. В тоже время, отлаженное производство средних танков Panzer IV, в их перспективной модификации с усиленной броней и длинноствольным 75 мм орудием не превышает 90-100 тысяч. Я не был согласен с планом Гудериана сосредоточить все производство на модифицированных четвёрок с усиленной броневой защитой, противокумулятивными экранами и длинноствольным орудием, но и с производством Panzer VI не спешил бы. Для промышленности Рейха было бы эффективнее выпускать большее количество P IV и P V. Самой главной особенностью танков новых модификация — любой серьезный ремонт в полевых условиях невозможен. Такой танк надо доставлять в Германию. Потому что ремонтных заводов, способных с этим справиться ни в польских землях, ни в Румынии нет. Да и чешские заводы такого оборудования не имеют. Поэтому наши операции за рекой Днепр становятся весьма проблематичными из-за переправ. В южном направлении есть всего один железнодорожный мост. И если на него падает основная нагрузка, то перебои в снабжении наступающих армий ставят крест на стратегии блицкрига. В этом плане наступление на Кавказ становится еще более проблематичным. Особенно если не будет занят Крым. Я предложил бы захватить Украину, по возможности, максимально по левому берегу Днепра, правый берег — как получится, dpznm Крым, создать железнодорожные пути, по которым можно будет снабжать войска в следующем наступлении, уже в кампанию сорок третьего года, и только тогда решать вопросы захвата Кавказа. В длительной войне на общую мобилизацию промышленности и истощение ресурсов, все будет зависеть от позиции США. Ресурсы человеческие Рейха и СССР примерно сопоставимы, природные ресурсы большевиков значительно превышают наши, мы во многом зависим от поставок извне. Если ничего кардинально не изменится — мы можем проиграть.

Шахт говорил медленно, чуть растягивая слова — неторопливость и солидность, это признаки характера настоящего финансиста.

— Состояние наших финансов катастрофично. Меня особенно беспокоят те суммы, которые запросили для уранового проекта. Я не могу так сказать, каким образом можно решить этот вопрос. Тем более, что я бы рекомендовал закрыть те проекты, которые не дадут отдачу за год. Мы слишком зависимы от США и Турции. Если с США нам нельзя сориться, то Турцию можно подвинуть к союзу с нами, для этого надо контролировать Крым. Крым — тот фактор, который даст нам возможности снабжения, выведет из игры флот врага и, самое главное, поднимет наши ставки. Под Крым я смогу уговорить наших кредиторов еще подождать и даже что-то профинансировать.

— Вот как… Значит Крым — обязательная программа, а остальное — как получится?

— Будет Крым, будет и нефть — решился объяснить свою позицию Ялмар. — А если мы двинемся без подготовки на Кавказ, наши недруги-островитяне могут задергаться, предпринять слишком резкие движения. И как на это отреагируют в Вашингтоне я лично предсказать не могу. И еще, мой фюрер, по плану Бакке мы сможем изъять у евреев какое-то имущество и золото. Я бы хотел, чтобы золото не ушло в Швейцарию, на партийные счета, а мы смогли этими средствами укрепить марку.

И на несколько минут в кабинете воцарилась мертвая тишина.

[1] Так это совещание назвали бы в РИ. Гитлер, Гиммлер, Лей и Бакке закончили жизнь самоубийством, Тодт погиб при весьма странных обстоятельствах.

[2] В РИ Тодт погиб 8 февраля 1942 года у Растенбурга, улетая из Волчьего логова, ставки Гитлера, его самолет взорвался в воздухе. Среди версий гибели есть и такая, что уничтожил Тодта по приказу фюрера, так как Тодт настаивал на начале переговоров о мире с большевиками.

[3] В РИ после падения Берлина Бакке сумел сдаться американцам, был доставлен в штаб Эйзенхауэра. Повесился в тюрьме, по данным следствия, опасаясь за возможность передачи его властям СССР.

Глава 8

Одесский волнорез

Москва. 1 августа 1942 года.

Я в руках держу трубку. Мне ее подарил один матрос под Беляевкой. Беляевка — поселок на реке Днестр, но именно отсюда отходит водогон, который снабжает пресной водой всю Одессу. Значение этой точки понимали хорошо и наши, и немцы. Когда румыны наступали на город осенью сорок первого года, они рвались именно к Беляевке: лишить защитников города пресной воды! Тут были самые жаркие бои. Надо сказать, что тогда, осенью, когда румын удалось остановить и откинуть от города, укрепрайона под Одессой не существовало. Приморская армия опиралась на линии окопов и систему ДЗОТов, которых под Одессой натыкали всевеликое множество. А вот в районе Беляевке одесские рабочие, коммунисты и комсомольцы сумели сделать настоящие укрепления: бетонные коробки ДОТов (причем были сделаны и два артиллерийских полукапонира), множество станковых пулеметов, а на некоторых точках стояли ДШК, которые сносили румынскую технику к чертовой матери, не сильно заботясь о ее содержимом. Тогда под Беляевкой горели чешские LT, тяжелые пули рвали тела лошадей, тут наносил удар румынский кавкорпус, который и имел на своем вооружении легкие танки и пулеметные танкетки чешского производства. Но сейчас на Беляевку шли немцы, а это многократно осложняло задачу защиты этого важного пункта. Надо сказать, что опять пришлось обращаться за помощью к коммунистам города. В обкоме под руководством второго секретаря, Григория Семеновича Сенина, был собран хозяйственно-партийный актив, который внимательно выслушал мои просьбы и обещал оказать максимальную помощь. Там я познакомился и с легендарным моряком, пережившим плен в фашистской Испании, начальником Черноморского пароходства, Георгием Афанасьевичем Мезенцевым, Борисом Павловичем Давиденко (городской глава Одессы)[1], областной губернатор, простите, глава областного исполкома, Никифор Тимофеевич Кальченко. Два самых главных вопроса, в котором я просил помощь: это организация Малого оборонительного кольца, который проходил по одесским пригородам, там надо было срочно бетонировать укрепленные точки, создавая систему, которая сможет задержать врага на подступах к городу, если он туда прорвется, одновременно прорабатывалась система баррикад в самом городе, окраинные дома предлагалось взорвать, создав противотанковые завалы, а в подвалах домов ставить пулеметные точки. Тут я узнал, что на охрану города выступил и женский добровольческий батальон в 900 штыков, ну да. русскую женщину не остановить, она не будет ждать, когда враг придет в дом, а будет его встречать на пороге, и дубинку возьмет поувесистей! Еще одна проблема возникла, когда я познакомился с легендарным майором Иваном Андреевичем Флёровым — первым командиром легендарных «Катюш». Его судьба была более удачной: он был жив-здоров и дивизион БМ-13, переброшенный в Одессу, был как раз под его командованием. От него я узнал, что этот дивизион был изготовлен в Одессе на механическом заводе, и что там есть готовые направляюшие и оснастка примерно на тридцать (оказалось, что двадцать восемь) машин. Вот только машин нет. Мне подтвердили, что в городе остались только трехтонки, но тут в голову пришла хорошая такая идея: вспомнил, что направляющие ставили на трактора и на танки, тут, в Одессе эти НИ танки клепают, так почему нет, а еще: катера! На военных складах был запас пороховых шашек для ракетных снарядов, вот только болванок не было. В общем, мобилизовали партийный и хозяйственный актив, в мастерских стали быстро оснащать трактора (14 штук) и десяток катеров, навешивать на них хоть какое-то бронирование, точились и оснащались боеприпасы для гвардейских реактивных минометов. На Южное направление Ставка назначила руководить Тимошенко, Буденный больше к руководству фронтами не привлекался. А Семен Константинович очень оперативно стал оказывать всемерную поддержку Приморской армии и Южному фронту, понимая, какая угроза нависла над РККА. Прорв танковых орд на Николаев и в Крым никого особо порадовать не мог. Тимошенко отдал приказ перебросить в Одессу из Новороссийска 157-ю стрелковую дивизию полковника Томилова (более 12 тысяч штыков), а последними транспортами, которые приземлились на военный аэродром у Одессы привезли такие дефицитные снаряды к орудиям крупного калибра и реактивные снаряды для «Катюш».

19 января стало ясно, что немец подходит к Одессе. Отходящие части стали занимать оборонительные рубежи, на передовых же рубежах сил было немного — линия обороны на дальних подступах к городу тянулась от Днестра (Троицкое) через Котовское — Раздельная — Благоево до Петровского, тут надо было подготовить окопы, сеть которых уже была, была и сеть ДЗОТов, пусть и жиденькая, мы успели сделать в некоторых местах противотанковые узлы обороны, но там главным калибром был 45-мм, а гарнизоны этих узлов имели задание излишне не геройствовать — открыть огонь, выбить несколько единиц бронетехники, заставить противника притормозить, развернуться, после чего отходить к линии окопов, откатывая свои пушки. Вторая линия обороны была по линии Беляевка-Карсталь-Выгода-Палиово, Эмтовка, Кубанка-Степановка-Марьяновка. Эта линия была подготовлена намного лучше, Беляевка вообще превращена в небольшую крепость, опирающуюся на несколько узлов противотанковой обороны, где располагались не только сорокапятки, но и батареи трехдюймовок, которым подвезли запас бронебойных снарядов. Были в Беляевке и ДОТы, которые поставили на скорую руку осенью, ну да ничего, пригодятся! А вот линии окопов между узлами ПТО и ДОТами были усилены противотанковыми ружьями, а где была возможность — расчетами ДШК. Крупнокалиберные пулеметы перестали быть дефицитом, как и патроны к ним, которыми щедро поделились флотские. Они тоже понимали, что Одесса — замок на дверях Крыма. Так что никаких проблем во взаимодействии с флотом не наблюдалось. Одновременно продолжались работы на линии от Сухого Лимана до Григорьевки, там одесситы изо всех сил бетонировали укрепления, возводили «линию последней надежды», хотя линией последней надежды должны были стать окраины города, где были подготовлены к взрыву дома и сооружались баррикады.

19-го вечером я закончил инспекцию внутреннего кольца обороны, где дела шли энергично и отправился посмотреть отступающие войска, остатки 95-й Молдавской дивизии, наиболее потрепанные немцами под Кишиневом, отступали в Южный сектор обороны, скапливаясь у Беляевки. Мы вынуждены были опять разбить оборону города на сектора, это решение диктовала местность, с лиманами, которые становились серьезными природными препятствиями и в зимнее время. Вечерело очень быстро. Свинцовое низкое небо с тяжелыми громадами туч не давало никакой надежды на применение авиации. Прогноз погоды тоже был неутешительным. Дорога, по которой несся мой автомобиль, за которым трясся отряд охраны на такой же легковушке, была относительно проходимой и к Беляевке я подоспел еще до наступления зимних ранних сумерек. Я ехал через Фрейденталь, где встретил первые группы отступающих. Это не были беглецы, отнюдь, небольшой отряд шел не в ногу, но это был отряд, который возглавлял командир, немолодой уже человек, все бойцы были с оружием, некоторые — с трофейным: заметил маузеровские карабины и несколько пистолетов-пулеметов. Остановил машину, вышел. Командир отрапортовал, по-военному четко, но без подобострастия, спокойно:

— Сводный отряд 283-го стрелкового полка 95-й стрелковой дивизии, командир старший лейтенант Первухин. В наличии 68 бойцов и два сержанта, на вооружении отряда два ручных пулемета, трофейных, 62 винтовки и 7 автоматов: 2 ППШ, 1 ППС и 4 МГ. Гранат нет. Запас патронов по обойме на винтовку. Отправляемся на отдых и переформирование в Кривую Балку.

— Как настроение, лейтенант?

— Боевое, товарищ генерал-лейтенант. Конечно, помяли нас крепко. Нам отдохнуть да горячей еды. А так — выдавай патроны и в бой!

Лейтенант, невысокий коренастый крепкий мужчина лет так за сорок мне сразу понравился. Он не пытался глупо бравировать, чувствовалось, что очень устал, но при этом держался спокойно, с достоинством.

— Кадровый?

— В Гражданскую сотню в бой водил. Мобилизовался. Был в запасе. Призван в июле сорок первого.

— Кем работали на гражданке?

— Заготовитель, товарищ генерал. Последняя работа. А так много куда жизнь покидала.

— Ясно. Где штаб дивизии?

— В Беляевке. Иван Иванович, простите, полковник Чиннов там отбирает кого можно во вторую линию поставить.

Кивнул головой, подал знак адъютанту, тот быстро подал несколько пачек сигарет — некурящий генерал имеет хороший НЗ.

— Бойцам раздай.

Это лейтенанту, потом подошел к нестройному строю бойцов.

— Благодарю за службу! Ребята, знаю, что вам досталось. Но оружие не бросили, сражались достойно! Спасибо вам! И еще, отдыхайте, но помните: Одессу врагу отдавать нельзя!

Я уже знал, что генерал Пастревич был тяжело ранен под Кишиневом и фактически отходом частей дивизии руководил ее начштаба, сумевший сориентироваться в обстановке. 95-я Молдавская приняла на себя первый неожиданный удар немцев, но командование сумело собрать артиллерию в кулак и организовать огневой удар по танкам всеми силами, за неполный час боя потеряв всю артиллерию, но, отступая, огрызаясь, дали время Чапаевской дивизии организоваться, выставить заслоны, чапаевцы смогли отступать более организованно, прикрываясь противотанковыми засадами. Чиннов действительно оказался в Беляевке, небольшом селе — куче старых мазанок на берегу озера Белое, что на притоке Днестра. Он занимался размещением небольшого отряда на ночной постой. Для защиты этого важного пункта из сводных отрядов 95-й Молдавской дивизии выделили 462 человека, но у них на вооружении было 64 пулемета, в том числе 22 станковых. Днестровские плавни надежно прикрывали левый фланг оборонительных позиций, а уже от озера шли укрепления, причем так, что железнодорожное полотно было в тылу, а за полотном укрылись позиции минометчиков, на которых мы возлагали особые надежды. Полковник (начинал Чиннов майором, но показал себя толковым штабистом, так что карьерный взлет его могла остановить только вражеская пуля) находился в самой гуще событий, осматривая позиции, эту линию обороны его дивизия не занимала: румын остановили на дальних подступах к городу, вот и проводил рекогносцировку[2]. Мы поздоровались. Чиннов сумел озаботиться даже тем, чтобы оставить проводников, которые должны были направлять отступающих строго по проходам в минных полях — даже в вечернее ночное время. Ему надо было дать возможность отдохнуть как можно большему числу людей.

— Длительного отдыха не будет, Иван Иванович! Завтра немцы начнут пробовать первую линию на зуб. Нам там ему первую кровь пустить надо! А дальше посмотрим. Вот пока будет грызть передовицу, ты можешь дать ребятам отдохнуть, а там и до них очередь дойдет.

— Товарищи генералы, так мы немцу уже приготовили такую встречу — ни в каком Берлине ее не забудут.

Поворачиваю голову. На бруствере окопа сидит колоритная личность: матросик в бескозырке (зимою, б…), сидит и трубочку покуривает. Правда, сидит спиной к немцу и холодному ветру, правильно тактически выбрал позицию. Морда у него хитрая, татарская, а с какого корабля? Вроде же тут ну да, это позиции добровольцев из черноморского пароходства.

— Боец…

— Краснофлотец Мирошник! — браво вскочил, в одной руке трубка, в другой подруга бойца — «Светка» с оптикой!

— Снайпер?

— Никак нет, товарищ генерал, просто хороший стрелок. Нам по штату снайпер не положен, так я сам подсуетился…

— А почему головной убор не по уставу, каска где, ушанка что, не выдали?

— Никак нет, ушанка туточки, вот, только не холодно еще, товарищ генерал, а вот касок на всех не хватило, так я обойдуся…

Хреново… генерал в каске, а боец нет. Снимаю и отдаю ее бравому матросу.

— Боец Мирошник! Защитой в бою пренебрегать нельзя! Голова ценный предмет, ее беречь надо — не переохлаждать и защищать. Пуля-то дура, но голова без каски еще дурнее!

К нашему разговору прислушиваются, тут и Чиннов, и его бойцы, и матросы из добровольцев, которые теперь морская пехота. Услышав шутку, посмеиваются, тут такой бугор здоровый, не столько в рост пошел, сколько в плечи, с чисто одесским говорком:

— Так товарищ генерал, что нашему Чингизу, пуля? Голова у него пустая, а ей и мороз нипочем, и пуля отскакивает, он аж когтями шкребется, хочет показать немцам монголо-татарское иго!

Смех на войне — великая штука, смотрю по небу- успеваю вроде бы… Назначил командиром этого участка обороны Чиннова, слишком важное место! Вскоре дорога, которая только угадывалась, вывела меня с сопровождением к Мангейму[3], селу, которое стало самой мощной противотанковой позицией на этом участке. Этот узел располагался в тылу первой линии обороны и должен был не дать немцам сразу атаковать вторую линию по всем фронту, работать своеобразным волнорезом. Тут были не только сорокапятки, были и трехдюймовки, да и по парочке 88-мм зениток нашлось, ведь кроме Мангейма такие узлы располагались в Троицком, Фестерово, Севериновке, Павлинке, Ульяновке, Ташино, Коблево. Проинспектировав Мангейм, обратил внимание на группу девушек со снайперскими винтовками. И что-то меня в одной из них зацепило. Но что… Остановился. Вышел.

— Снайперская группа 25-й стрелковой дивизии следует для занятия позиций на передовой линии. Старшая группы — красноармеец Павличенко.

Вот! Сошлось! Точно, она! На киношную героиню Юлю Пересильд не похожа, совсем не похожа, невысокая, крепкая, с приятными выразительными чертами лица, в этой своей снайперской хламиде белого цвета.

— Людмила Михайловна? Сколько на счету подтвержденных?

— Сто восемьдесят шесть, товарищ генерал-лейтенант.

— Берегите себя, девочки!

Сказал, повернулся, сел в машину, а на сердце так стало … не пойму даже как это, понимать, что эти хрупкие женщины должны класть свои жизни, чтобы мы победили… Неправильно это, но ведь неправильная штука война сама по себе. Говорю так, а все равно не могу к таким вещам привыкнуть и относится к ним, как к оловянным солдатикам «цвайн бригаден маршиерт»? А! Идите вы…

Ну вот, секунда еще одна — и временная слабость ушла. Остаюсь я цивильным человеком в военной форме. Увы, но приходится принимать решения, которые цивильному противоестественны. А что делать? Если подумать, сколько людей уже я убил, не сам, нет… Не сам, но есть в этом и моя доля ответственности. И это самое сложное в деле «попаданца». Одно дело играть в солдатики и рисовать стрелки на картах в мирное время, а совсем другое — сейчас.

Ни двадцатого, ни двадцать первого штурма города не было. Немцы знали, что перед городом была оборонительная линия, пытались ее прощупать, проводили разведку, разворачивались для наступления, а мы лихорадочно готовили оборону, давали отдых измученным боями людям, сбивали мобильные группы, которые должны были реагировать на вражеские прорывы. Утром двадцать второго начался первый штурм Одессы. Немцы подготовились к штурму максимально методично. Артиллерия наносила удары по передовым позициям, которые удалось вскрыть разведке, а после мощной артподготовки в атаку пошли танки, поддерживаемые многочисленной пехотой и бронетранспортерами. Первую атаку отбили только потому что она была все-таки разведкой боем. Приблизительно в полдень стало ясно, что такое настоящая немецкая атака. Тяжелые батареи Вермахта работали уже в полную силу, в контрбатарейную борьбу вступили и наши гаубичные батареи, но было их намного меньше, а немцы работали на пределе человеческих возможностей: передовая линия просто исчезла за стеной взрывов, а когда огненный вал двинулся вглубь позиций, казалось, что там, на передовой, никто не выжил. Но это было не так. Большая часть защитников передовых позиций отошла от линий окопов и стала их занимать, когда огонь противника ушел в тыл. Сопротивление оказывалось интенсивное, но цели держаться изо всех сил у передовых частей не было, они «пустив кровь» авангарду, начали планомерно отходить к резервным позициям, а оттуда начали занимать окопы на позициях между противотанковыми узлами обороны. Эти рубежи укреплялись противотанковыми ружьями, кроме них там же находились гранатометчики. Конечно, все немецкие танки, особенно новые четверки, имели противокумулятивные экраны, но кроме коктейля Молотова и противотанковой гранаты иметь пару выстрелов из РПГ тоже не помешает. И вот эти узлы противотанковой обороны и попили крови с немецких танков в первый день штурма. Немцы отошли, снова нанесли удар артиллерией, мне даже стало интересно, когда у них закончатся снаряды, да нет, не заканчивались — с логистикой у Вермахта все было в порядке. Двадцать четвертого к штурму присоединились танки и пехота группы Кемпфа. Они нанесли удар по Восточному сектору обороны. Надо сказать «спасибо» Георгию Константиновичу и частям Южного фронта, которые очень серьезно проредили сводную танковую группу немцев, вырвавшуюся из котла, но все-таки более двухсот танков подошли к Одессе, получили горючее, подкрепились румынской пехотой и, перегруппировавшись, пошли в наступление. Жаркие бои, тяжелые, но под ударами танков и артиллерии мы вынуждены были отступать к городу, правда, удалось зацепиться сначала за Тилигульский лиман, а Коблево, которое удалось хорошо укрепить, противник так и не взял, за неделю упорных боев мы отодвинулись на линию Кубанка-Спиридоновка-Бутовка, но дальше этого рубежа противник прорваться не мог: тут неизменно приходили на помощь обороняющимся батареи береговой обороны и корабли Черноморского флота: не только линкор «Парижская коммуна», который был под Одессой почти постоянно в самый трудный период обороны, но и крейсера, чьи 130-мм орудия не раз останавливали немецкие атаки, а воронки от 305-мм снарядов главного калибра флагмана Черноморского флота говорили о том, что в этом месте враг не имел никакого шанса пройти.

1 февраля к Одессе подошел сам Роммель, с 21-й танковой дивизией и танковым полком 15-й танковой, кроме немецкой мотопехоты с Роммелем прибыл кавалерийский корпус румынской армии — самая боеспособная единица. И вся эта сила ударила по Западному сектору, сначала в направлении на Одессу, стараясь прорваться вдоль Хаджибейского лимана, прорвавшись до Холодной Балки. Почувствовав, что там атака выдохлась, а сопротивление растет, Пустынный лис нанес на следующий день мощный удар на Беляевку. Тут начался трехдневный штурм крепости Беляевка, который вытащил из нас почти все силы. Несмотря на то, что врага постоянно тревожили артналетами корабли Дунайской флотилии, им приходилось постоянно отходить, маневрировать — немецкие артиллеристы не зря свой паек фронтовой ели. Их огонь был очень опасен. И все-таки Беляевка отбилась! В Одессе стали высаживаться части дивизии Томилова, которые оперативно перебрасывались на самые сложные участки битвы. У Коблево, Свердлово, Чеботаревки обороняющиеся наносили контрудары по румынской и немецкой пехоте, при поддержке гвардейских минометов, артиллерии и почти совсем чуть-чуть — танков. Как-то так получалось, что не более 5–6 танков в группе. 7 февраля случился кризис: Роммель собрал силы в кулак и нанес удар на станцию Карсталь из Мангейма, превращенного в дымящиеся руины. Это проклятое «немецкое» село выпило из ударных немецких танковых частей слишком много сил!

Вскоре немцы захватили станцию Карсталь, прорвались к Фрейденталю, откуда румынские кавалеристы с легкими танками направились на Петерсталь с целью выйти на Овидиополь, мотопехота двинулась на Маяки, чтобы отрезать Беляевку от Одессы, а прорвавшиеся танки группировались, чтобы нанести удар на Татарку или Сухую балку и прорваться к городу. Пришла пора выложить последние козыри на стол. До сих пор мы не использовали это ресурс. Я держал его, как туза в рукаве. Под Маяками противника держал заградотряд майора Нечитайло. Когда же невдалеке появились катера Дунайской речной флотилии с установками БМ-13 и обрушили на мотопехоту сотни реактивных снарядов, разбегающуюся пехоту противника погранцы провожали огнем и матерком: в этом стремительном бою отряд потерял почти треть личного состава. После удара «Катюш», смонтированных на тракторах, батальон народного ополчения пошел в атаку на румынских кавалеристов, лошади у которых просто обезумели, разгромив кавалерийскую бригаду (пусть и ослабленную потерями в предыдущих боях). А дивизион Флерова обрушил огонь «Катюш» на Фрейденталь, сделав три залпа всеми машинами. И только после этого в атаку пошел самый-самый последний резерв: танковая рота на КВ: всего шесть машин, но! если бы Жуков знал, кого он мне подарил! Командовал этой ротой сам Зиновий Григорьевич Колобанов! Живой и невредимый. Как он оказался тут? Я это узнать не успел — не до того было. Танки ударили по немцам сразу как отстрелялись «Катюши». Мой расчет был на то, что артиллерия не могла успеть за передовой группой (скорее всего, ее немцы и дожидались, чтобы начать наступление на Одессу), а если что и было, так после обработки реактивными снарядами там мало что могло оказать сопротивление. Так и случилось. Шестерка КВ смела двадцать семь немецких танков, а остальные предпочли ретироваться. Колобанов пошел на Беляевку где опять стало жарко. Тут пришло сообщение, что тяжело ранило полковника Чиннова, фактически, обороной Беляевки командовать стало некому. Я был ближе всего к месту событий, вот и взял на себя, хотя сверкал глазами мой телохран из НКВД, но приказа моего ослушаться не посмел. Сегодня немцы рвали нашу оборону по всем направлениям. Вот и Беляевке досталось со всей дури! КП на высоте 105 был почти что полностью разрушен. Хорошо, что в моем броневике была хорошая радиостанция, а то мог оказаться совершенно без связи. Были убиты корректировщики артогня, связь с тылом прервалась, я понимал, что отбивать очередную атаку просто нечем. Сообщил Софронову, что надо перебросить в Беляевку хоть что-то и срочно, потому как мои КВ это хорошо, но сейчас начнут очередную атаку и останусь с голой дулей против панцеров. Командарм, узнав, что я в Беляевке, кажется, так побледнел, что если бы был видеофон, так экран бы был совершенно белым…

Через полчаса боя у меня осталось два КВ в подвижном состоянии, но без боекомплекта. Три танка горели, а на одном, укрытым развалиной дома от врага, пытались быстро отремонтировать гусеницу. Еще огрызался огнем один ДОТ, а моим последним словом должен был стать потрепанный заградотряд майора Нечитайло, которого перебросили самым спешным образом. Я не знаю, что Софронов говорил нашим сталинским соколам. Но появление трех десятков бипланов И-15 бис, которые буквально прокрались под свинцовыми облаками, из которых вот-вот должен был начать падать снег поставило на немецком наступлении жирный крест! На врага посыпались кассетные бомбы — противотанковые и осколочные. А потом штурмовики пошли поговорить с артбатареями, которые так долго нам досаждали.

Вот тут я и увидел того самого своего знакомого, матроса Мирошника по прозвищу Чингиз. У него была перебинтована голова, украшенная той же бескозыркой, а в руках держал ППС, и как-то нервно осматривал окружающую обстановку.

— Товарищ Мирошник, куда дел винтовку с оптикой?

— О! Товарищ генерал… Извините, так, значит винтовка моя вот, накрылась, приклад совсем расщепило. А тут до боя накоротке, тут ППС сподручнее будет.

— Это верно.

— Так вот как получается, товарищ генерал, спасла меня ваша каска, вот…

Боец нагнулся, достал каску, из которой торчал осколок.

— Царапнуло только, а так точно прилетело бы… Вот, возьмите, товарищ генерал, трубка хорошая, сам вырезал, из морской пенки, мне друг из Турции привез. Возьмите, от всего сердца дарю…

— Знаешь, боец, я не курю, но знаю одного товарища, который трубки курит, ему и передам, при встрече.

На следующий день распогодилось, как это бывает у моря — совершенно внезапно. В небе закружились карусели воздушных боев невиданного масштаба. На немецкий флот кроме авиации Черноморского флота и частей Южного фронта набросилась недавно прибывшая воздушная армия под командованием моего доброго знакомого, Рычагова. И если за первый день победитель не выявился, то последующие три дня перевес уверенно склонялся к сталинским асам. Авиация и флот позволили отбить еще одно наступление, а потом… потом все кончилось. Спасителем города был не я, им стал генерал армии Жуков. Тимошенко сумел организовать переброску двух мехкорпусов Южному фронту из Белоруссии. Вот они и нанесли удар на выручку городу. Роммель вынужден был отойти от города, а фронт от Одессы был опять отодвинут на 50–70 км. А потом пришла весенняя непогода. Модель перестал отступать, Жуков перестал его додавливать. Наступило временное затишье. Буря намечалась на лето.

В последний день моего пребывания в городе мой Одесский штаб был все-таки взят штурмом. И взял его «на абордаж» небезызвестный одесский доктор Соломон Израэлевич Брехман, от которого даже моему адъютанту отбиться не удалось. Доктор таки прорвался в мой кабинет с требованием рассказать ему, с какой это стати ацетилсалициловая кислота разжижает кровь и способствует борьбе с грудной жабой. Будучи уставшим, так, что меня можно было использовать вместо половичка, я промямлил что-то про простагландины, увидев, что у доктора расширяются зрачки, понял, что ушел не в ту степь и успел выдавить, что ничего ерунда, глупая статейка в каком-то американском журнале, сообщил, что подробности сообщу в шесть часов вечера после войны, и заснул самым крепким сном. Через час был разбужен, а еще через два уже летел в Москву. Эта история имела свое продолжение: в январе сорок третьего года я получил письмо из Одессы, где доктор Брехман сообщал, что ни в одном медицинском или околомедицинском журнале данных о влиянии аспирина на борьбу с грудной жабой нет, как и о действии аспирина на семенную жидкость[4]. Пришлось как-то отбрехиваться, но на этот раз поубедительнее.

[1] Председатель городского исполкома, вы уж извините попаданца, что он именует его по своей привычке.

[2] В РИ генерал-майор Чиннов погибнет в Прибалтике в 1944 году, во время осмотра передовых позиций его настигнет выстрел вражеского снайпера.

[3] В 1945 году это село переименовали в Каменку

[4] Простагландины были найдены в 1935 году Ульфом фон Эйлером (Швеция) в семенной жидкости, их значение в организме стало ясно намного позднее.

Часть вторая

Перелом

Глава 9

Посетитель

Москва. Кремль. 1 августа 1942 года.

Я ждал этого человека уже две минуты. Вообще-то, встретив его накануне Нового, 1942 года, я был очень обрадован. Правда видок тогда у товарища Мехлиса был тот еще. Последствия покушения отразились на его лице, левая половина которого выглядела безэмоциональной маской, правда, после того, как Льва Захаровича вытащили буквально с того света, это уже было чудом, то, что он не только двигался, а еще и работал. Характер у товарища Мехлиса оставался таким же тяжелым, а покушение вделало его еще более принципиальным, так что товарищ Сталин не выпускал Льва Захаровича на фронт, знал, что тот доложит все честно и объективно, но будет требовать применять к проштрафившимся командирам самых крайних мер перевоспитания с летальным для их организмов исходом. Главное изменение — это голос, он стал у Мехлиса каким-то блеклым, хрипловатым, приглушенным… В последнее время работоспособность стала к «Счастливчику Леве» возвращаться, он вновь занимался идеологической работой и мне приходилось с ним контактировать уже после Одессы по одной сложной проблеме. Дело в том, что в США были очень сильны антисемитские настроения, тут не только протестантская идеология, которая очень сильна в заокеанском обществе, но и влияние крупных промышленников, которые боролись с еврейским капиталом, стараясь ограничить его влияние в стране. В свое время в ТОЙ реальности Рузвельт был против того, чтобы развивать тему холокоста в американской прессе, потому что боялся, что в среде простых американцев идею борьбы за освобождение евреев не поддержат. Тогда была проведена очень сложная операция по вовлечению Японии в конфликт с США, причем в жертву принесена база Перл-Харбор, ну и что, что потеряли часть флота? На верфях уже были заложены более мощные линкоры и авианосцы. А старье можно списать, а лучше, когда оно героически погибнет. Потом Гитлер сам ввязался в войну с США, довольно опрометчивый поступок, который поставил на Германии жирный крест. А в этой реальности все вроде было для Германии получше: американцы не при делах, англичане пассивны, а что происходит в Польше, Прибалтике и областях СССР не слишком интересует ни английского, н американского шерифа.

И вот, пробные информационные забросы в американскую прессу про массовые казни евреев на американского обывателя особого впечатления не произвели. А сочувствующая Гитлеру пресса даже попыталась развивать что-то вроде контркампании под лозунгом: так им, жидам, и надо! Правда, их быстро заткнули такими финансовыми исками, без нашей помощи.

Мехлис опоздал на две с половиной минуты. Раньше по нему часы можно было проверять, сейчас — тоже, если делать поправку на то, что при быстром подъеме по лестнице он вынуждено останавливался, чтобы отдышаться.

— Будь здоров… Вот, посмотри, что получилось…

Мехлис выслушал мое приветствие, опять-таки без каких-то эмоций, затем вытащил листок бумаги и так же без эмоций, тихо произнес:

— Это все, что смогли.

Я пробежался по тексту. Он был совершенно таким, как я и ожидал, но, нет, вот эта фраза, тут слово должно быть другое. ОН так не писал. Не тот стиль. Вот так будет точнее. И эту фразу стоит оборвать, не развивая. Опять же, это будет точнее. Пять минут правки. Теперь смотрю фотокопию. Ага… тут точно никто не придерется! А эффект будет — обязательно будет. Осталось только зарядить эту гранату. На обратной стороне ставлю визу. Операция «Завещание» началась.

После обороны Одессы произошли два важных события. Во-первых, Сталин оказался недоволен Голиковым — мое предыдущее руководство ГРУ было более эффектным и давало меньше осечек. Филипп Иванович отправился в армию, которой ему было назначено командовать. По моей памяти, поначалу особых лавров в качестве командующего он не снискал, были у него успехи, были и обидные поражения, и ошибки. Посмотрим, как сейчас справится. А меня снова поставили руководить ГРУ, не освободив от обязанностей представителя Ставки Верховного Командования. Вот и сейчас операция «Завещание» вошло в свою основную фазу. И тут надо было не ошибиться с исполнителем. Ушки ГРУ и СССР вообще в этой истории просматриваться не должны были.

Окрестности Паршува. Варшавское губернаторство.

3 августа 1942 года

Говорят, что хорошего подпольщика спасает интуиция, если она говорит, что надо делать ноги, то делать ноги надо делать обязательно! Но сейчас интуиция молчала, потому что главной эмоцией Степана Бандеры, одного из руководителей украинских националистов, было раздражение. Если бы не распоряжение его начальства. Увы, начальство тоже поменялось. Гестапо окончательно подмяло под себя Абвер, неожиданно всеми делами с украинскими националистами, которые были на территории бывшей Польши, стал заниматься Йозеф Витиска, австриец, штандартенфюрер СС, работавший одно время под руководством самого Гейдриха. Провалы Абвера в СССР и почти полный разгром в сорок первом году Бранденбурга привели к тому, что украинские националисты, которых, в отличии от белорусских, было достаточное количество, стали более активно использоваться германскими хозяевами. При этом, руководство СС сделало все, чтобы у слишком ретивых помощников не кружилась голова от успехов. Было создано общее руководство «Провод», в котором Мельник и Бандера значились соруководителями, при этом Степан руководил подготовкой агентов для заброски в тыл к большевикам, а Мельник — за создание боевых охранных и полевых частей ОУН. Такое разделение угнетало пана Бандеру, который считал себя достойным большей роли, но дергаться не стал. А тут еще эта нелепая смерть Розенберга, единственного человека из руководства Рейха, который не делал кислую физиономию, вынужденно общаясь со Степаном и его соратниками. Розенберг даже поддерживал идею создания Украинской народной республики, которую должны были провозгласить во Львове. Увы, не получилось — слишком мало времени немцы удерживали город. Шептицкий[1] не успел приехать, да и из польских кресов не успели в стольный город Льва прибыть делегаты Учредительного съезда УНР. Горные стрелки сбежали из Львова, а недовольные и слишком ретивые националисты, требовавшие провозгласить создание УНР на польских землях, вошедших в генерал-губернаторство, но на которых было много украинцев, были аккуратно изъяты из ОУН и из жизни заодно. Бандеру, Мельника и еще нескольких руководителей Провода свозили в небольшой лесок у Томашува, где продемонстрировали наочно горькую судьбу строптивцев. После чего взаимопонимание в среде руководства националистов стало крепнуть. Степан получил маленький чин (что-то типа ефрейтора Абвера), место в одной из самых больших школ диверсантов Бранденбург, которая располагалась в пригороде Радома. Совершенно внезапно ему приказали срочно отбыть в Вежбник, где находился штаб Украинского легиона СС «Рух»[2]. Со всех польских земель удалось собрать в Легион чуть более двух тысяч бойцов, еще около шести тысяч добровольцев вошли в полицейские формирования, которые обеспечивали порядок в тылу немецкой армии. Они должны были наводить порядок на украинских землях СССР, но сейчас их успешно использовали против польских граждан, в том числе против Армии Крайовой, в борьбе с этими их извечными врагами-панами укрополицаям помогало местное украинское население. И вот, в Легионе началась буза, были арестованы несколько сторонников Бандеры, которые утверждали, что Мельник их оттирает от должностей и власти. Раздраженный Витиска требовал навести порядок в Легионе, который должен был через два дня отправляться к Сандомиру, чтобы занять позиции на передовой. Буза в Легионе была. Легион состоял из двух почти равных батальонов примерно по тысяче человек, первый батальон «Андрей» и второй «Степан». Ну, понятно, почему их так назвали. Так вот, пан полковник Андрей Мельник поставил ротными в батальон «Степан» своих людей, понизив людей Бандеры в званиях и должностях. Рихард Ярый предложил вернуть «статус кво», чтобы ротные командиры батальона «Степан» постарались прекратить бузу, ведь в Легионе было неспокойно. Воевать с АКовцами и с красноармейцами — две большие разницы, как говорят в незанятой немцами Одессе. Мельник продолжал гнуть свою линию, говоря о том, что сторонники Бандеры слишком плохо подготовлены как полевые командиры. И тогда Ярый предложил оставить командирами мельниковцев, но комиссарами к ним назначить бандеровцев с правом отмены приказа по идеологическим основаниям. Этот компромисс устроил всех. Но его надо было утвердить. Вот теперь Мельник и Бандера тряслись в одном автомобиле по дороге на Краков, где находился их куратор, штандартенфюрер СС Йозеф Витиска.

У городка Паршув машину остановил пост немецкой жандармерии. Степан напряженно вспоминал, был ли этот пост рано утром, когда он ехал в Вежбник. Кажется, был. Толстый немец в плаще с широкой бляхой на груди медленно подошел к машине. Посмотрел на пассажиров, жестом потребовал документы, которые даже не рассматривал, а так же жестом потребовал пассажирам выйти из машины. Ни Степан Бандера, ни Андрей Мельник не успели глазом моргнуть, как жандармы спеленали их, не напрягаясь при этом, а вот шофер и охранник Степана погибли сразу же, их зарезали, как баранов, даже не оттаскивая тела на обочину, жандармы занялись остолбеневшими панами. Когда Степан увидел, что жандармы как-то умело и привычно перекидывают веревку через ветвь могучего дуба, то задергался, пытаясь вырваться, что-то сказать, а его мелкое крысиное личико исказила гримаса ужаса. Мельник тоже все понял, но сохранял совершеннейшее спокойствие. Сук был толстый и крепкий. Они оба повисли там, окончательно разрешив свои разногласия: кому быть главным на Украине. Ответ был по-сталински прост и лаконичен: никому! Лично руководивший ликвидацией нацистских пособников легендарный диверсант Старинов повесил на тела таблички «зрадник»[3] — каждому, на обратной стороне таблички была прикреплена бумажка с выпиской приговора военного трибунала, который только что привели в исполнение. Затем просмотрел содержимое двух портфелей, которые принадлежали казненным, кивнул. И через несколько минут на дороге и духу от жандармского поста не осталось. Можно было попытаться доставить приговорённых к смерти за линию фронта, но зачем? Это серьезно усложняло операцию, кроме того, не имело практического смысла: Рико Ярый[4] итак работал на НКВД, передал СССР списки активных ОУНовцев, полицейских, виновных в казнях мирного еврейского и польского населения, тем более, что имел к ним доступ. А сейчас он еще должен был сыграть свою роль в боях у Сандомира.

Шабо. Штаб Кубанского казачьего корпуса.

7 августа 1942 года.

Генерал-лейтенант Вермахта, Андрей Григорьевич Шкуро пить уже не мог. Какому умнику пришло в голову разместить его штаб в этом поместье, где винные подвалы казались бездонными? Винсовхоз! Нашли же такое название! Стар стал! После пятой бутылки вина мучает генерала отрыжка. Этот невысокий кривоногий казачий офицер пошел на службу немцам даже не испытывая каких-либо сомнений. Для него враг был один — большевики! С немцами воевали. Но немецкий аристократ был немецким или русским — подраться подрались, но при этом они оставался «своими». Они — это элита Европы, которая должна была вычеркнуть советскую власть вместе со всеми, кто ее поддерживал. «Волчья сотня» — особая гвардия Шкуро во время Гражданской отличалась особыми зверствами, настолько они были жестоки, что вызывали отвращение даже у своих соратников по Белому движению. Генерал позвал Спиридона, своего адъютанта. Но тот был пьян самым безобразным образом, спал, развалившись, перед дверью кабинета своего невысокого начальника. Рука Спиридона сжимала «Вальтер», в общем, он даже спал во исполнении. Генерал вернулся в кабинет и плюхнулся в кресло с высокой спинкой. Ему опять повезло: немцам понадобился его богатый опыт кавалериста: из-за жуткого дефицита горючего Вермахт обратил свое внимание на кавалерию. Но на всю армию Третьего Рейха была всего одна кавалерийская бригада, которая выполняла, скорее, парадно-церемониальные обязанности. И вот казачий генерал стал создавать Кубанский кавалерийский корпус, правда, сейчас у него было сего 334 сабли, но ведь он отдал инструкторами 112 лучших казаков (почти все — из его личной «Волчьей сотни») для того, чтобы тренировать немецкую кавалерию. Немцам понадобилась большое число инструкторов, да еще и знающих местные условия. Но сам Шкуро не мог сидеть без дела. Его Корпус формировался в Румынии, в Фокшанах, но когда началась драка с 5-м ударным корпусом большевиков, кубанцы ввязались в бой у Бырлада, потеряв там более ста человек, а потом участвовали в преследовании отступающих частей по Аккерманской области, повоевали казачки и под Одессой, только вот не совсем удачно. Из почти семисот сабель осталось в строю менее половины. И набор в корпус в последние несколько месяцев почти ничего не дал. Почти месяц они стояли в Шабо, понемногу спиваясь. Ох уж эти бездонные подвалы с лучшими винами полусотлетней выдержки!

Вспыхнувшая внезапно ночью перестрелка выбросила немолодого, но все еще крепкого казака из кресла. В руке — револьвер, где его шашка? А! Спиридон заглянул, увидел генерала в боевой готовности, кивнул, в его руках был не «Вальтер», а МП-39, передернув затвор пистолета-пулемета адъютант выбежал во двор. Шкуро выглянул из окна. То там, то тут метались темные тени. Вспышки и грохот выстрелов становились все ближе и ближе. Кажется, вот они! Секунда — окно выбито. Два раза пролаял генеральский Наган, короткая очередь — это Спиридон прикрывал своего командира. Что-то влетело в окно. Генерал не успел ничего понять, как необычно яркая вспышка резанула по глазам, старый казак рухнул без сознания на пол, не осознавая, что внезапно тело его расслабилось и он лежал в собственных моче и фекалиях.

Во дворе хлопнули два выстрела. Спиридон, который отвлекся на грохот взрыва, упал, сраженный подобравшимся со спины врагом. В дом вошли трое, страховавшие друг друга. Десантники были в морских бушлатах, эта операция морского спецназа Черноморского флота прошла стремительно и успешно. Сорок три морских пехотинца переплыли Днестровский лиман, выбрались на берег недалеко от Шабо, окружили штаб Кубанского казачьего корпуса, после короткого жаркого боя захватили его командиров, главное — генерала Шкуро. Утром генерал был уже в Одессе. 1 сентября 1942 года состоялось заседание Военного трибунала в Москве. Судили казачьего генерала при большом скоплении народа и журналистов, были зачитаны его военные преступления в годы Гражданской войны, работа против СССР в эмиграции, сотрудничество с нацистами и война против своей страны в Великой Отечественной войне. Суд объявил генералу амнистию за преступления, совершенные в годы Гражданской войны, согласно постановлению Советского правительства от 12 июня 1941 года. И тут же приговорил к смертной казни за предательство Родины и сотрудничество с немецко-фашистскими оккупантами. 5 сентября 1942 года генерал Шкуро был повешен. «Собаке — собачья смерть», с таким заголовком вышла газета «Правда» в этот день.

[1] Митрополит Андрей (Шептицкий) Греко-католический архиепископ Львова, активно помогавший украинским националистам. Приветствовал письмом Гитлера в 1941 и Сталина в 1944. Обращался с протестом против уничтожения евреев. Поддерживал Мельника и его сторонников, при нем греко-католическая церковь активно сотрудничала с националистами.

[2] Рух — Движение (укр)

[3] Предатель (укр.)

[4] В РИ Рихарда Ярого небезосоновательно подозревали в работе на НКВД в годы войны.

Глава 10

На дне

Вашингтон, 4 августа 1942 года

Этот день надо было бы назвать «Чёрным вторником США». Утром в администрации Президента пришло сообщение о необычной активности в посольстве Японии. Агент сообщал, что радист получает какую-то шифровку из Токио, и вызваны все шифровальщики на рабочее место. И вообще, все сотрудники посольства собраны на какое-то важное собрание. Отменен прием посетителей, а военно-морской атташе посольства вызван из Нью-Йорка, куда с таким трудом сумел выбить разрешение на посещение. Томас Дьюи, получивший эти сообщения смог быстро предположить, к чему это все идет. Япония должна была дать ответ на замаскированный ультиматум США, и, скорее всего, ответ был абсолютно ясен. К сожалению, государственный секретарь слег в больницу с банальным аппендицитом, а президент Тафт находился на Тихоокеанском побережье, так что пока что тут Дьюи за главного. Томас набрал номер военно-морского ведомства, но и там никого из большого начальства не было. Шеф сопровождал президента в его поездке с посещением военно-морских объектов, а его два заместителя были в каких-то важных поездках. Дежурный офицер выслушал предположение вице-президента о возможной эскалации отношений с Японией и вероятном нападении империи на базу Перл-Харбор, что казалось руководству страны наиболее очевидным. Вице-президенту сообщили, что руководство флота не оценивает опасность для базы на Оаху как весьма вероятную, но он передаст сообщение из Белого дома адмиралу Киммелу и адмиралу Шорту. В десять часов вечера стало известно, что посол Японии настаивает на приеме в государственном департаменте США. Дьюи понимал, что придется встречаться с послом Японии исключительно ему, доверять это какому-то клерку, историческое событие? У него была такая черта, как самолюбие и желание войти в историю. В одиннадцать часов после полудня вице-президент США Томас Эдмунд Дьюи принимал посла Страны Восходящего Солнца господина Номура. Китисобура Номура был адмиралом японского флота, во время русско-японской войны служил главным штурманом на крейсере «Такачихо», в 1932 году в результате покушения корейца Юн Бон Гиля был ранен, ослеп на один глаз. В 1939 году становится министром иностранных дел в кабинете Нобуюки Абэ, поддерживает позицию премьера о нейтралитете Японии во Второй мировой войне. В 1941 году его отправляют в США — искать компромисс с правительством заокеанского соседа. Номура искал пути взаимных уступок, но к тому времени ситуация изменилась, правительства обоих государств с упорством и упрямством, достойным лучшего применения, скатывались к военному противостоянию. Дьюи был абсолютно спокоен, в тоже время посол Номура был взволнован, хотя держался достаточно сдержанно, но все-таки чувствовалось, что волнение не покидает его. Он передал вице-президенту пространный меморандум, в котором сообщалось, что с этого момента Япония находится в состоянии войны с Соединенными Штатами Америки. Меморандум был более чем на пяти страницах и полностью его зачитывать японский адмирал не посчитал нужным.

Через полчаса, отзвонившись президенту, начальнику штабов, даже госсекретарю, не смотря на позднее время и его состояние после операции, Дьюи сумел связаться и с генералом Шортом, который только что вернулся на Оаху. Тот заявил, что немедленно сообщит флоту и приведет все войска в состояние боевой готовности.

Перл-Харбор

5 августа 1942 года

В семь часов двенадцать минут утра пятого августа сорок второго года радиолокационная станция на Опана-Ридж обнаружила группу из 40 самолетов, которые шли на Перл-Харбор (это были 46 самолетов с эскортного авианосца «Рюдзё»). Они немедленно доложили об этом командованию. Сообщение рядового Джорджа Эллиота было кратким и исчерпывающе информативным, лейтенант Кемит Тайлер, предупрежденный о возможности нападения сразу сообщил о возможной атаке японской авиации на базу, скорее всего, это авианосная группа с одного корабля. Еще через минуту тревожная весть дошла до адмирала Хазбента Эдварда Киммела, который находился на базе Перл-Харбор. Адмирал отдал приказ о выходе всей эскадры в море: по плану действий в случае нападения японского флота, в котором были не только артиллерийские корабли, но и авианосцы, и подлодки, флот должен был покинуть бухту-ловушку, занять позиции в море, что позволило бы поднять самолеты с авианосцев. Отдав положенные распоряжения, Киммел связался с командующим базой временным генерал-лейтенантом Уолтером Кэмпбеллом Шортом и предупредил, что «джапы начали». Шорт, в свою очередь, отдал приказ «боевая тревога» по гарнизону базы и приказал поднять в небо истребители, которые базировались на военном аэродроме. Надо сказать, что за те пару часов, что прошли от звонка вице-президента, сообщившего о начале военных действий, моряки показали себя намного более боеспособными и дисциплинированными, нежели их воздухоплавающие и сухопутные коллеги. После приказа адмирала флот начал выходить с базы, сам адмирал Киммел отправился на авианосец «Энтерпрайз», чтобы оттуда руководить действиями кораблей, которых в тесной бухте Оаху скопилось более чем достаточно. А вот летуны, которые отдыхали из-за того, что несколько дней подряд погода была нелётная, и только сегодня распогодилось, пропадали по барам и борделям, их тащили к самолетам, но к взлету были подготовлены все истребители, а вот взлетели шестеро[1]. Были еще экипажи шестерки бомбардировщиков, но их пока поднимать в небо приказа не было. Японцы свалились с неба прямо на аэродромы, юркие «Зеро» свалили за каких-то несколько минут три истребителя американцев, но основной удар наносился по самолетам на земле и по взлетно-посадочным полосам, которую необходимо было вывести из строя. В это время расчеты зенитных установок пытались взломать арсеналы и получить боеприпасы, но арсеналы были сделаны на совесть и взломать их было непросто. А летчики врага исчезли в небе, оставив небо без американских самолетов, при этом сами японцы потеряли всего один самолет! Взлетно-посадочные полосы американских аэродромов были приведена в негодность и их надо было срочно восстанавливать, на земле горели шестнадцать истребителей и девятнадцать бомбардировщиков, скученность самолетов на аэродромах была слишком большой, так что необходимости срочно ремонтировать полосу пока что не было, сначала надо было погасить пожары и расчистить полосы от останков уничтоженных самолетов. А флот корабль за кораблем покидали бухту Оаху. Первыми вышли эсминцы, которые должны были сыграть роль передового противолодочного дозора: американские адмиралы боялись визита подводного флота японцев не меньше, чем удара их линейных кораблей и авианосцев. Эсминец «Уорд» проявил бдительность, один из наблюдателей сообщил, что заметил перископ подводной лодки и провел бомбометание глубинными бомбами, но попаданий — следов разрушения подлодок видно не было. Через 10 минут поступил сигнал от тральщика, который тоже заметил перископ подводной лодки. «Уорд» провел еще один раз бомбометание, на этот раз на поверхности появилось масляное пятно, а командир эсминца, лейтенант Уильям Аутербридж[2] сообщил об уничтожении подлодки противника. Легкие крейсера заняли позиции около авианосцев, которые покинули бухту до линкоров, им надо было набрать скорость, чтобы начать выпускать авиагруппы, там был некомплект экипажей, но более половины самолетов были готовы немедленно подняться для защиты флота.

Адмирал Киммел находился в боевой рубке авианосца «Энтерпрайз» вместе с его капитаном, Джорджем Мюрреем. Его беспокоило то, что по данным американской разведки весь авианосный флот японцев находился на учениях в Желтом море, но тут оказался, как минимум, один корабль, а если есть еще один или два? Необходимо было поднять в воздух разведку и обеспечить прикрытие кораблей флота от возможного удара авиации противника, если они решатся на еще один налет. К сожалению, радиолокационные станции на Оаху были повреждены при первом налете противника, поэтому адмирал не имел возможности знать о том, какая армада самолетов приближается к острову. Но кораблю еще надо было время! Взрыв по носу авианосца оказался неожиданностью и сбил всех в рубке с ног. Это миниподлодка японцев отыгралась за погибшую подругу. Ее экипаж из двух человек подвел свой кораблик к днищу ближайшего крупного корабля противника, даже не поднимая перископ. Это был экипаж смертников, которым не светило ничего, дорога в один конец. И они погибли, но авианосец был серьезно поврежден, а взлет самолетов с его палубы становился проблематичным. Скорость авианосца была потеряна, экипаж «Энтерпрайза» начал бороться за живучесть корабля, причем боролся весьма умело и профессионально. Все-таки на американском флоте были очень крепкие экипажи, мужественные и стойкие, особенно на авианосцах и линкорах. Эсминцы просто озверели, стараясь вычислить оставшиеся подлодки японцев, бросая глубинки по малейшему подозрению. А из бухты выходили красавцы линкоры, занимая позиции подальше от острова, рассредоточиваясь, прикрываясь небольшими кораблями — эсминцами, тральщиками, сторожевыми кораблями. Первыми бухту покинули линкоры 1-й дивизии: «Аризона», «Невада» и «Пенсильвания», 2-я дивизия («Теннеси», «Калифорния» и «Оклахома») выходила вслед за тяжелыми крейсерами «Нью Орлеан» и «Сан Франциско», легкие крейсера покинули бухту сразу вслед за эсминцами. В бухте оставались еще линкоры 3-ей дивизии «Колорадо», «Мериленд» и «Нью-Мексико» [3] и учебный корабль «Юта» — бывший когда-то линкором. Адмирал Киммел, получивший легкую контузию во время атаки подводной лодки, получил еще одно неприятное известие: база подлодок была обстреляна японскими самолетами, без повреждений оставалась всего одна лодка, которая готовится к выходу, время ожидания еще четверть часа. Сейчас внимание американского адмирала было направлено в сторону «Саратоги» — второго авианосца, который находился в «Перл-Харборе». Но смотреть надо было в другую сторону. Небо стало каким-то дырчатым, покрытое черными точками, которые быстро приближались. Это была первая волна — 384 боевых самолета врага: — истребители, бомбардировщики и торпедоносцы. А с «Саратоги» поднимались первые истребители, но их было слишком мало … и слишком поздно. И хотя все корабли Тихоокеанского флота США открыли ураганный огонь из всех средств ПВО, было уже слишком поздно. Первыми целями были авианосцы, которые японцы уничтожали с особым рвением: американской авиации на Тихом океане не место!

Капитан военно-морского флота Японии, пилот с авианосца «Акаги» Мицуо Футида по прозвищу «Гитлер»[4] возглавлял первую решающую волну авиационной атаки на флот белых гайдзинов. Сорокалетний летчик был уже опытным командиром, но вести такую волну еще ни одному из командиров не доводилось в мировой истории. Для этого удара Япония собрала почти все свои авианосцы: примерно в 190 морских милях от Оаху шли тремя колоннами в первой колонне: «Сорю», «Хирю» и «Акаги» — первые серии авианосцев, несущие в своих недрах по шестьдесят с хвостиком машин, во второй — корабли новых серий «Секаку», «Дзуйкаку», «Кага», несущие ударную группу в 72 самолета и имеющие еще 12 машин в запасе, третью колонну составили два эскортника, «Дзуйко» с 30 самолетами и «Рюдзё» с 48 машинами. В Желтом море гуляли два эскортных авианосца Японии, создававшие видимость присутствия там японского авианосного флота, при этом на малых кораблях сопровождения находились радисты с авианосцев, ушедших к Перл-Харбору, они периодически выходили в эфир, передавая сообщения. Японское командование было уверено, что этой хитрости будет достаточно, чтобы уверить разведку врага в том, что их ударные авиасилы находятся на месте, в метрополии. С первого захода были уничтожены (в буквальном смысле этого слова) авианосцы противника, одиннадцать истребителей противника японские пилоты вроде бы и не заметили, сбив их в первые минуты боя. А вот кораблям достались не только удары авиабомб, но и торпеды с торпедоносцев. Любой авианосец — это не только самолеты, это еще и огромная плавающая бочка с горючим — не только для своей силовой установки, но и для самолетов, а еще — огромное количество боеприпасов, которые при тревоге выволакиваются на палубу, где они поддают огоньку в разгорающийся пожар. Потеряв в этой атаке двадцать восемь машин, разменяв их на два сгорающих авианосца, японские пилоты занялись линкорами и крейсерами. Сам Футида повел свою группу на выходящие из бухты линкоры, нацелившись на последний из них (несчастливым линкором стал «Колорадо»), который проходил в узком месте фарватера. Не самый новый линкор (фактически, это был супердредноут времен Первой мировой войны) получил за короткое время три попадания авиационных бомб и четыре торпеды, выпущенные с разных сторон заходящими группами торпедоносцев. Это была катастрофа: «Колорадо» быстро затонул, надежно закупорив фарватер, в бухте застрял линкор «Нью-Мексико» и учебный корабль «Юта», а еще один старичок «Мериленд» получил всего одну торпеду, но очень неудачно для него: вода прорвалась в машинное отделение, которое пришлось срочно останавливать. Моряки, потрясенные гибелью линкора и двух авианосцев, тем не менее, уверенно вели борьбу за живучесть своего корабля. Неожиданно оказались эффективными японские торпедоносцы, сбрасывающие свои смертоносные подарки с завидным упорством невдалеке от целей, которым увернуться от ударов было очень сложно. По приближающимся торпедоносцам били даже из орудий главного калибра, используя их как орудия ПВО, потери в торпедоносцах неуклонно росли, но японцы шли к цели с завидным упорством: американский флаг на Тихом океане подниматься на кораблях не должен! Когда первая волна самолетов ушла, адмирал Исаак Кэмбелл Кидд, принявший командование флотом, с грустью смотрел на плачевное состояние его сил: оба авианосца догорали, «Колорадо» был уже на дне, экипаж покидал «Пенсильванию», схватившую три торпеды и одну авиабомбу, возможности спасти корабль уже не было. Борьба за «Теннеси» еще шла, но ее результат был очевиден, капитан Чарльз Эдвин Реордан был убит, команда проигрывала борьбу за живучесть линкора стихии, которая врывалась в его недра неумолимыми тоннами воды. Остальные линкоры были повреждены, причем серьезно, лёгкий крейсер «Гонолулу» затонул, был поврежден тяжелый крейсер «Сан Франциско», затонули четыре эсминца и два тральщика, которые держались слишком близко от больших кораблей. В этой обстановке адмирал Кидд принял единственное, на его взгляд, правильное решение: надо было дать кораблям рассредоточиться, уйти из-под атаки второй волны, которая неизменно будет, затеряться в океане, а там, если погода ухудшится и самолетам японцев не будет возможности преследовать отступающий флот, то шансы у него есть. Он хотел дать приказ крейсерам уходить своим ходом, особенно легким, которые имели минимум повреждений, их не атаковали, самостоятельно мог спастись и один тяжелый крейсер, но отдав приказ «Нью Орлеану» идти самостоятельно полным ходом в Сан-Диего, легкие крейсера адмирал придержал для защиты линкоров от самолетов противника: на этих крейсерах ПВО было не самим плохим подспорьем. Два эсминца пытались вернуться на базу, остальные должны были прикрывать линкоры, которые получили приказ рассредоточиться и уходить в тоже Сан-Диего по индивидуальным маршрутам. Но неприятности этим не закончились: линкор «Оклахома» при маневре намертво сел на мель, а остальные линкоры не разбегались, а медленно расходились: полученные повреждения позволяли держаться на воде, но давать более 5–6 узлов хода пока что не могли, превратившись в медленно шаркающий по морю развалины. И тут появилась вторая волна: 144 самолета, в основном, пикирующие бомбардировщики и истребители прикрытия, торпедоносцев было в ней всего 32 самолета. Дело в том, что для этой операции были взяты и резервные экипажи с эскортных авианосцев, оставшихся в Японии, и выпускники летных училищ, только-только прошедшие обучение, но в эту волну вошли те 60 машин, которые оставались для прикрытия эскадры от ответного визита американцев. Узнав, что аэродромы противника находятся в плачевном состоянии, а авианосцы выведены из строя, командующий воздушными силами Объединенного флота Тюити Нагумо вывел вторую волну самолетов — кроме 60 истребителей прикрытия в воздух поднялись «резервные» бомбардировщики и торпедоносцы со всех кораблей флота, они появились на поле боя через 42 минуты после первой волны и набросились на американские линкоры и крейсера. Огонь ПВО был массированным, ожесточенным, а в этой волне пилоты были не такими подготовленными, как в первой, за двадцать минут атак японцы потеряли 41 самолет, но продолжали атаковать, обившись попаданий практически во все линкоры и пустив на дно «Сан Франциско», гигантский взрыв расколол пополам невезучий «Мериленд», «Теннеси» хватило схватить еще одну бомбу, как корабль стал крениться на левый борт и вскоре перевернулся, затонула «Невада», «Аризона», на которой держал флаг адмирал Кидд, вроде бы уходила от ударов вражеской авиации, но нарвалась на подводную лодку японцев, которая долго ждала своего часа. Крейсер «Феникс» и два эсминца погибли, но прикрыли свой флагман от воздушных атак. Планируя атаку на Перл-Харбор японский командующий учел, что при отступлении подводные лодки могут стать тем козырем, который добьет остатки вражеского флота. Так и случилось: подводная лодка I-19 под командованием Тоширо Мифуне оказалась в удобной позиции как раз рядом с линкором противника. В корабль попали три торпеды, совершенно обездвижив его. Нужно было время, чтобы спасти «Аризону», но, воспользовавшись отсутствием прикрытия эсминцев подлодка развернулась и добавила по замершему линкору залпом из кормовых аппаратов. Обе торпеды попали в цель. Схватившему до этого четыре авиабомбы линкору, пять торпед оказались перебором. «Аризона» медленно, но уверенно пошла ко дну.

Когда появилась третья волна атакующих самолетов (265 единиц), в основном истребители и пикирующие бомбардировщики, торпедоносцев в ней было мало, дело было практически сделано. Из всего американского флота спаслись два эсминца, среди которых оказался везунчик «Уорд», открывший счет в этой битве, и не его вина, что счет оказался не в пользу янки. И еще легкий крейсер «Сент Луис», его капитан Джордж Род отдал приказ уходить, как только увидел вторую волну. Его обвиняли в трусости, но, поскольку он спас самый крупный корабль Тихоокеанского флота, то остался им и командовать дальше. Как говориться, это была не трусость, а дальновидность! «Нью Орлеану» не повезло, но по-другому. Корабль был атакован японской подлодкой, получил одну торпеду, потом его преследовали пикирующие бомбардировщики, которые уложили в него еще три бомбы, но с серьезными повреждениями, корабль все-таки сумел уйти и направился к родным берегам. Его добил шторм, который поднялся, как бывает в этих широтах, совершенно внезапно. Заплаты не выдержали, в пробоины снова хлынула вода. После двенадцатичасовой борьбы за живучесть корабля, заменивший погибшего капитана лейтенант Джереми Принц отдал приказ команде оставить корабль, который через час после этого затонул.

А японские самолеты, пикирую на бухту Оаху разбомбили в хлам застрявшие там «Нью Мексико» и «Юту», нанесли удар по береговым укреплениям, уничтожили остатки авиации на аэродромах. Порезвились японские истребители, расстреливавшие лодки, катера и небольшие корабли, спасающие моряков с затонувших кораблей. В результате этого всего с линкоров и авианосцев удалось спасти всего 411 моряков! Потери флота США в квалифицированных подготовленных кадрах был ошеломляющие!

В это время генерал Шорт получил сведения от разведки, что к Гавайям приближается мощное ударное соединение японцев, в котором, как минимум, три линкора, кроме того, в составе соединения были и множество кораблей, которые оценили как транспортные, следовательно, сюда шел десант. Выяснив, что авиации у него нет, а от флота поддержки не будет в принципе, командующий группой на Гавайях принял решение о эвакуации. В это время прилете парламентер от японцев с ультиматумом: если американцы оставят всю инфраструктуру не тронутой, в том числе склады с боеприпасами, горючим и амуницией, им дадут возможность с честью (и личным оружием) эвакуироваться в США. И генерал Шорт принял предложение Японцев. Гавайи пали к их ногам практически без боя.

[1] В РИ в небо Перл-Харбора при внезапном нападении японцев поднялись 5 истребителей!

[2] В РИ Аутебридж тоже сумел уничтожить миниподлодку японцев — первые выстрелы Войны на Тихом океане принадлежат его кораблю, но вот подтверждение победы эсминца «Уорд» нашли совсем недавно, в 2002 году.

[3] Линкор «Вест Вирджиния» был продан СССР в 1941 году, вошел в состав Северного флота, вместо него Тихоокеанский флот был укреплен линкором «Нью-Мексико».

[4] Это прозвище японский пилот получил за характерные усы, которые он носил в то время

Глава 11

Операция «Хризантема»

Перл-Харбор, 7 августа 1942 года.

Адмирал Ямамото был доволен. Он был уверен, что флот понесет потери во время высадки десанта на Гавайских островах, которые имели очень неплохую систему береговой обороны, конечно, шансов у гайдзинов не было, но они даже не попытались умереть с честью! Сейчас шел процесс эвакуации американских солдат, матросов, а также гражданского населения, которое решило уйти вместе с северными варварами. Тихоокеанский флот противника перестал существовать. Были утоплены все девять линкоров, при этом два из них можно было попытаться восстановить на Оаху в доках, сегодня утром решали вопрос с учебным судном (бывшим дредноутом «Ютой»), но решили его не восстанавливать — несколько попавших в него бомб привели корабль совершенно в негодное состояние. И тут радист доставил адмиралу короткую шифровку со словом «Хаймеру»[1]. Адмирал вошел в свой кабинет, поклон портрету императора, открывает сейф и достает запечатанный сургучом конверт из плотной бумаги. Открывает конверт, оттуда извлекает два предмета: высушенную белую хризантему и белый конверт с приказом. Опять поклонился портрету Божественного Тенно[2], прочитал приказ, затем адмирал переоделся в традиционную одежду самурая, сделал ритуальное омовение рук и подошел к алтарю камидана, который находился тут же, в его кабинете, на алтарь было поставлено ками (подношение) — чашечка сакэ и цветы с острова, которые ему утром доставили на корабль. Затем Исороко совершил ритуальную молитву, сопровождающуюся такими же строго выверенными движениями, поклонами, хлопками и каким-то подобием пения (на наш, европейский, слух). Отбив череду поклонов, хлопков и прочих движений адмирал сел на коврик и взял в руки кисточку. На листе бумаги он начертал хокку:

Ветру и буре наперекор

Ведет мой флот

Хризантема.

Панама.

6 августа 1942 года

Весь день 5 августа Панамский канал работал двумя нитками в сторону Атлантического океана[3]. В шесть часов утра 6 августа корабли стали заходить в шлюзы со стороны Атлантики и направляться в Тихий океан. Среди этих судов было пять, загруженных цементом под завязку. В конце сорок первого года правительство Чили приняло решение о строительстве системы береговых укреплений, на что были выделены даже большие бюджетные ассигнования. Было решено закупить в США орудия, металл для сооружения укреплений и цемент, которого в стране почему-то оказалось очень мало. Орудия амеры не продали, а вот стволы для морских орудий в 152 —мм и 356-мм — без проблем. Чилийцы предложили Аргентине на основе этих стволов создать для них артсистемы береговой обороны, на что президент Перрон дал свое вежливое согласие. Суда с металлом и стволами проследовали по каналу еще три недели назад. Цемент закупался в тех же США, но его надо было забирать в Мексике, в порту Веракрус, а оттуда перевозить уже в Чили. И морской путь от Веракруса даже через панамский канал был экономически выгоднее, чем тащить этот огромный объем цемента железнодорожными путями (доставка, хранение и т. д.). Все это в дирекции канала озвучивал довольно энергичный представитель Чили, выложивший кроме стандартной платы за проход через канал еще и неофициальные премиальные за то, что корабли его каравана пройдут канал за один день. Кого-то подвинули, кого-то решили придержать, в общем, доброе слово, подкрепленное пачкой баксов намного больше может сделать, чем просто доброе слово! И вот корабли вошли в канал. Это были сухогрузы под флагом США, правда, в их командах было слишком много филиппинцев, но это бывает — желтые рабочие руки дешевле белых, так что хозяев судов вполне можно понять. «Питтсбург» (порт приписки — Бостон), был первым из этих судов, он примерно через 8 часов оказался в шлюзе «Мирафлорес», когда ворота шлюза открылись, радист корабля, чистокровный японец, передал условный сигнал на такой же условной частоте. В момент, когда корабль стал проходить сквозь створки шлюза, самурай из клана Такэдо нажал кнопку взрывного устройства. Несколько тонн взрывчатки, которые были спрятаны под цементом, взорвались, погиб весь экипаж, состоящий из японцев-смертников и из бледнолицых наемников, которые ни о чем не знали, они просто везли контрабандный груз под контролем бдительных и хорошо вооруженных восточных ублюдков. Этот шлюз был уничтожен, но неприятности для Панамского канала этим не ограничились. По двум ниткам тянулись еще два корабля с цементом, каждый по своей, пристрелив шкиперов, команды повели корабль вперед, организовав столкновение с идущим впереди судном, после чего были активированы заряды в бортах и днищах корабля. Цемент в них был щедро смешан с камнями, хлынувшая в суда вода делала из этих кораблей надежные долговременные пробки, которые извлечь будет очень сложно. На Атлантическом побережье все пошло для страны восходящего солнца не так удачно: корабль «Уитмор» только подходил к шлюзу, но увидев, что поднята тревога, взорвался, сумев повредить шлюзовые ворота, но не настолько кардинально, как в шлюзе «Мирафлорес», последнее из этой шестерки пошло на таран ближайшего судна и потом взорвались заряды по бортам и днищу, предоставив воде доступ к цементу.

Самураи перебили команды из наемников, после чего попытались уйти, но не возвращаться в Японию: они должны были нанести как можно больший вред врагу — нападая на американских солдат, которых в Панаме было более че достаточно. Но на этот раз американцы оказались на высоте: уйти от облав сумели только четверо японских агентов, последнего из них выловили в декабре сорок второго года. Эти четверо сумели организовать еще несколько взрывов и уничтожили двадцать восемь солдат и офицеров США. Но намного больший вред они принесли тем, что Панамский канал оказался закупоренным наглухо, и пока еще не было ясно, сколько времени займет его восстановление.

Вашингтон Конгресс США

11 августа 1942 года

Генерал-майор Уолтер Кемпбэл Шорт вошел в комнату чрезвычайного комитета Конгресса по расследованию атаки на Перл-Харбор без тени смущения: военная выправка, чуть презрительный взгляд, они хотят его крови, ну что же, они получат всё, что сами захотели! В комиссии были поровну республиканцы и демократы, но большинство из членов этой комиссии были сторонники политики изоляционизма. Комитет возглавлял сенатор Хайрам Джонсон, республиканец, один из самых серьезных сторонников изоляционизма. Разгром американского флота в битве у Оаху и высадка японского десанта на Гавайях стали тем самым взрывом, которое заставило шевелиться американское болото. Стало ясно, что надо «дать по рукам» зарвавшимся джапам, но кроме этого, надо было найти и «стрелочников», тем более, что по стране поползли нехорошие слухи. Когда последний корабль покинул бухту Оаху (остальные острова эвакуировались быстрее, на базе эвакуации серьезно мешал линкор «Колорадо», затонувший в фарватере бухты) генерал пересел в «Каталину», которую прислали персонально за ним. Самолет просто-таки несся в США, молчаливый генерал и его молчаливый эскорт, напоминающий по своему настроению конвой, не оставлял никакой иллюзии: в качестве «козла отпущения» хотят использовать именно его, Шорта. У него были всего сутки перед тем, как явиться в Комитет. Но еще не обвиняемый, он зашел в зал, где, кроме ее членов, присутствовали несколько военных руководителей, представители президента и правительства. В специально отведенном месте находились несколько особо доверенных журналистов, которые дали подписки о неразглашении военных секретов и обязательство предоставить свои материалы специальной комиссии до того, как они будут опубликованы.

Хайраму Уоррену Джонсону примерно через месяц должно было исполниться семьдесят шесть лет, последние пять лет сенатор, склонный к полноте, очень сильно поправился, но был еще достаточно энергичен, даже в эти годы очень много сделал для своего штата (Калифорнии) и продолжал делать, при этом отстаивая право США не вмешиваться в европейскую заварушку. В свое время лидеры изоляционистов, в том числе президент Тафт были уверены, что Япония все-таки не рискнет связываться с их страной, а все их усилия приведут к тому, что если Империя не примет условия фактической капитуляции, то американцы сумеют ограничить ее аппетиты, в первую очередь тем, что отрежут полностью поставки нефти и нефтепродуктов, после чего на всех военных усилиях Страны Восходящего Солнца можно будет спокойно ставить крест. Даже когда президент объявил о нападении Японии на Перл-Харбор и дне нашего позора, что в этот день Тихоокеанский флот был потерян, причем весь, Джонсон был уверен, что можно попытаться решить вопрос с японцами дипломатическим путем, добиться извинений, взять с них контрибуцию, поощрить возобновлением поставок горючего, но потом произошла Панамская катастрофа, после которой стало ясно, что к новой угрозе надо отнестись серьезно, более чем серьезно. А тут еще полезли нехорошие слухи…

— Ну что, Томас, наступает момент истины? — сказал он вице-президенту Дьюи, с которым находился в курительной комнате.

— Да, господин сенатор, сегодня от вас зависит всё.

Сенатор Джонсон загасил сигару и отправился в комнату, где теперь ждали только его. После произнесения обязательных вступительных фраз глава Комитета обратился к генералу, который ждал этого обращения:

— Генерал-майор Уолтер Кемпбэл Шорт, расскажите комитету о причинах, по которой вы без боя сдали наши позиции на Гавайских островах?

— 5 августа 1942 года мы стали свидетелями разгрома нашего Тихоокеанского флота.

— Генерал, перейдите к делу, это не относится к делу. — раздраженно заметил сенатор Джонсон, но Шорт не смутился, абсолютно.

— Это относится к делу, господин сенатор, с вашего разрешения я продолжу. В час дня с флотом США было покончено. Мы готовились к обороне. Ситуация была сложной. Дело в том, что наши возможности заключались в том, что боеспособными были только противодесантные батареи. Батареи береговой обороны калибром шесть и двенадцать дюймов остались без электричества. Японские диверсанты не только обрубили линии электропередач, но и вывели электростанции из строя. Мы попытались завести дизельные генераторы, но они не работали.

— Вам известна причина, по которой они не работали? — поинтересовался кто-то из конгрессменов.

— К сожалению, нет. Прибывшие техники занимались ремонтом оборудования, они должны дать свое заключение после того, как проведут свои анализы. Возможно, проблемы с топливом, но это только предположения.

— И это было причиной вашей капитуляции? — снова подал голос председательствующий.

— С вашего разрешения я продолжу. Наша авиация была выведена из строя, а взлетно-посадочные полосы разрушены. Фактически, в моем распоряжении за час до подхода к островам японской эскадры кроме двухдюймовых противодесантных орудий в моем распоряжении было 6 трехдюймовых орудий, которые не располагались в укрытиях. И это всё! Тем не менее, мы были готовы защищаться, хотя я и пребывал в раздумьях, что можно еще сделать для обороны островов. Без поддержки флота, своевременной доставки подкреплений и боеприпасов, наши позиции были обречены. В тринадцать сорок шесть по местному времени на остров приземлился японский самолет с парламентером, о чем нам сообщили заранее. Получив ультиматум противника и час на раздумья, я отправился на узел связи, чтобы связаться со штабом военно-морского флота.

— И вы, генерал, наверное, так и не смогли связаться со штабом? — задал слишком уж наводящий вопрос сенатор Джонсон.

— Никак нет, мне удалось очень быстро связаться со штабом.

— С кем вы говорили?

— Я говорил с руководителем военно-морскими операциями США, адмиралом Старком.

Сенатор подался всем телом вперед:

— Вы хотите сказать, что именно Гарольд Рейнсфорд Старк отдал вам приказ принять ультиматум и сдаться? И вы готовы подтвердить это под присягой? — голос сенатора зазвенел, зал стали пронзать невидимые молнии невиданного напряжения.

— Никак нет, приказ принять ультиматум и оставить Гавайи мне отдал наш главнокомандующий, президент Роберт Альфонсо Тафт.

В зале на длинные, нет, на длиннейшие две минуты наступила гробовая тишина. Если бы генерал принес с собой бомбу и взорвал себя вместе с конгрессменами и сенаторами — эффект был бы намного меньше! И всё-таки первым кое-как очухался старый сенатор Джонсон.

— Вы можете подтвердить свои слова под присягой?

— Так точно, сенатор.

— Кто может подтвердить ваши слова?

— Сержант Роберт Мидлер, работник узла связи, эвакуируется на транспорте «Лагуна», адмирал Старк, который присутствовал при разговоре с президентом, который перебил его на полуслове, секретарь военно-морских сил Франклин Нокс, там еще присутствовал адмирал Кинг, если я расслышал его голос правильно… Возможно, кто-то из помощников президента.

Генерал обвел взглядом все еще окаменелых членов Комитета, перевел взгляд на журналистов, которые даже писать в блокнотах перестали, а сидели, не зная, что делать! Затем на генералов и адмиралов, среди которых был и Гарольд Старк, сидевший с совершенно непроницаемым лицом, отметил про себя отсутствие на своем месте вице-президента Дьюи.

На свою беду, президент Тафт вернулся с поездки на Тихоокеанское побережье совершенно не вовремя и поехал не в Белый дом что было бы логичнее, а в штаб военно-морских сил, чтобы узнать самые свежие новости. Новости о разгроме флота его прибили, как обухом по голове, будучи уже подшофе (морские чины умели поить инспектирующее начальство), президент принял еще две порции двойного виски, что-то соображая. В это время на связь вышел генерал Шорт, какие шестеренки перескочили в голове президента, который вырвал трубку у адмирала Старка и наорав на Шорта в очень грубой форме приказал сдать Гавайи на этих условиях и спасти как можно больше людей, никто до сих пор не понял. Шорт попытался что-то возражать, но в президента как будто вселился бес, он разорался еще больше, требуя немедленно начать эвакуацию, на любых условиях, любых! После чего бросил трубку. Потрясенным военным Тафт процедил что-то про то, что надо спасти как можно больше матросов, корабли мы еще уже строим, а кто на них пойдет в бой?

12 августа президент Тафт обратился к народу США, объявив, что его грубые ошибки привели к тяжелым потерям, поэтому он передает власть вице-президенту, а сам подает в отставку. Ввиду того, что война была уже объявлена, Конгресс (обе палаты) приняли решение не проводить досрочных президентских выборов до окончания боевых действий. К присяге был приведен Томас Эдмунд Дьюи, который сразу же решительно взялся за дело: новым начальником операций военно-морского флота был назначен адмирал Эрнест Джозеф Кинг, на Тихоокеанское побережье были переброшены крупные силы военной авиации, которые должны были парировать возможные нападения японского флота на побережье США, в Панаму направлены специалисты для скорейшего восстановления канала. Работы по спуску новых линкоров и авианосцев на всех верфях страны резко ускорились. Но были в этой истории и свои странности, например, помощник президента Тафта, Уильям Терри Деккерей, который был рядом с президентом в тот роковой вторник, покончил жизнь самоубийством еще до того, как к нему пришли с вопросами военные прокроры. Для Роберта Тафта эта история не прошли бесследно: он перенес в конце года тяжелый инсульт, от которого уже не поправился, умер от повторного инсульта в конце 1946 года, в возрасте 57 лет[4].

Лондон. Офис премьер-министра.

13 августа 1942 года

— Дьюи? — Черчилль задал вопрос и покрылся клубами сигарного дыма. Его неофициальный помощник и стратегический аналитик Бэзил Лиделл Гарт вежливо поклонился в ответ. В глазах Гарта играли чертики, он был доволен, как и его шеф. Томас Дьюи был сторонником активного вмешательства в европейские дела, причем на стороне британцев.

— Теперь надо сделать так, чтобы кузенам понадобилась наша помощь.

Черчилль в ответ кивнул головой. Сделал еще одну затяжку, погасил сигару и сказал:

— Если вы правы, Бэззи, то обстановка на Тихом океане в ближайшее время очень и очень обострится. Это весьма сложная ситуация, не так ли?

— Японцы почувствуют силу. Думаю, что наши позиции в Малайе окажутся перед угрозой вторжения.

— Вы правы, Бэззи. Думаю, надо послать своего посланника к Томасу[5], пусть проинструктирует его как следует.

Как только Гарт покинул кабинет, Черчилль попросил секретаря пригласить к себе следующего посетителя. Им оказался генерал-лейтенант Бернард Лоу Монтгомери. Поздоровавшись, он занял предложенное место, после чего застыл в ожидании.

— Генерал, вы знаете, что вам предстоит новое назначение?

— Меня поставили в известность, а также предупредили, что вы настаиваете на личной встрече, господин премьер-министр.

К этому времени генерал еще не был той легендарной личностью, но уже показал себя очень толковым военным. Во время катастрофы во Франции командовал 3-ей пехотной дивизией, которая сдерживала атаки немецких танков, сражался храбро и умело, но был тяжело ранен и эвакуирован на Остров. Потом бил итальянцев в Африке (с танкистами Роммеля, которым он был обязан своим вторым ранением не встречался, они ушли немного раньше, чем генерал поправил здоровье). Сейчас ждал нового назначения.

— Вас ждет Сингапур, генерал. Я получил оттуда тревожные новости, по моим данным, генерал Уэйвелл совершенно не принимает мер к обороне крепости и всего полуострова. Могу сказать, что ваша задача непростая. Мне докладывают, что береговые батареи Сингапура не приспособлены к стрельбе по суше, не могут поворачиваться кругом, это просто поразительно! Траншеи, бомбоубежища, бетонные укрепления в низине сразу затапливает водой, поэтому их не строят. Крепость беззащитна от нападения по суше! Совершенно беззащитна! Вы знаете, как пираты брали морские крепости испанцев? Они высаживали десант вдалеке от крепости и брали ее штурмом с тыла! В Сингапуре нас ждет такое же поражение, если вы не предпримете необходимых мер. К сожалению, я не могу отстранить Арчибальда так просто, так что он станет фельдмаршалом и вице-королем Индии и будет вам помогать в обороне крепости и наших позиций на полуострове всем, чем только сможет.

— На какую помощь флота я могу рассчитывать?

— Вы правы, генерал, без помощи флота крепость не удержать. Я направляю своего представителя к адмиралу Филлипсу, он будет оказывать вам максимальное содействие. Но меня лично очень беспокоят мощная авиация японского флота. Боюсь, что при появлении вражеских авианосцев наш флот понесет невосполнимые потери. Но ваша задача — держать крепость до самой последней возможности.

12 августа 1942 года в небольшой англоязычной газете «Сина Пост», выходящей в Сингапуре, на четвертой странице была опубликована реклама только что открытой парикмахерской «Санни», на которой был изображен джентльмен с роскошными усами и хризантемой в петлице безупречного смокинга.

[1] Начало (яп.)

[2] В Японии хризантема — символ японской императорской семьи, фактически, это означало, что сам император отдает приказ адмиралу.

[3] Панамский канал состоит из двух ниток, чтобы суда могли идти навстречу друг другу, однако, чаще всего, канал работает в режиме — по двум ниткам в одну сторону.

[4] Сенатор Роберт Тафт в РИ прожил до 1953 года.

[5] Адмирал Томас Филлипс, командующий британским Восточным флотом.

Глава 12

Долгожданная награда

Москва. 3 августа 1942 года

Эту квартиру мы получили в апреле, она чуть больше, мне товарищ Молотов, вручавший ключи от квартиры, сказал, что раз Виноградовых становится больше, то и квартира им нужна побольше, чтобы было поближе к парку, в котором детей можно будет выгуливать. Интересно, что только накануне этого дня жена мне призналась, что опять ждет ребенка. За что была расцелована, награждена поцелуем, перешедшим в интимные ласки, но очень долго понежиться не получилось. Так, я никому не проговорился, а вот няня… То, что наша няня Марфа Егоровна была сотрудником НКВД я не сомневался, сомневался только в том, кому она докладывает: Берии или Власику. Но женщина была надежная, добрая, очень хорошо готовила, в общем, решала массу бытовых вопросов. Квартиру обставляли быстро, Марго с Марфушей ураганом пронеслись по магазинам и базам, откуда был выписан дефицитный товар. Ничего вроде бы не купили, время трофеев, когда немецкие товары хлынут на черные рынки столицы, еще не пришло. Да, забыл сказать, что первое слово, которое произнесла Виктория, было «папа». Вот это было да. Ребенку исполнилось только десять месяцев накануне, я приехал из очередной командировки и вот тебе на! Подхожу к колыбельке, а тут оказывается, что меня узнали и приветствуют!

— Марго, а ты не ревнуешь, что Вика первое слово сказала «папа»?

— А что я должна ревновать, глупышка! Это означает, что тебя нашей девочке не хватает! Так что тебе надо быть с нами побольше.

Ага! Через день снова уехал, на этот раз на Украинский фронт. Вот и сейчас, рано утром, когда еще было достаточно времени, чтобы собраться на работу, меня вниманием не оставили. Звонил дежурный по Ставке, сообщил о поступлении важных разведданных. Сократил завтрак до поглощённого бутерброда и трех глотков чая. Вызвал аналитиков, сели вместе за системный анализ данных. Надо было решить: куда нанесут удар танковые орды фюрера. К 16 часам анализ был закончен, записку с выводами я составил и отправился на прием к Сталину, у которого был Молотов и Шапошников. Применение антибиотиков пошло его здоровью на пользу. Он не утратил работоспособности, был еще достаточно энергичен, стал очень ценным сотрудником Ставки. Я доложил о получении новых разведданных, положил перед вождем докладную записку, после чего ждал вопросов. Но Иосиф Виссарионович сказал, что вызовет меня позже, после того, как изучит документ. От Поскребышева я узнал, что мне назначено на 19–45.

Кремль. Кабинет Сталина.

3 августа 1942 года

Иосиф Виссарионович просмотрел положенную на стол докладную записку, поднял взгляд на Шапошникова, поднял трубку телефона, попросил срочно вызвать в его кабинет Василевского и Берию. Обсудив самые неотложные вопросы с Молотовым, который вскоре покинул кабинет, пригласил примчавшихся начальника Генштаба и наркома внутренних дел.

— Товарищи, сегодня аналитический отдел Главного Разведывательного управления составил мне докладную записку, в которой прогнозирует действия германской армии против СССР в летней кампании этого года. Начало летнего наступления, по их прогнозам, 14–15 августа. Период активности Вермахта наши товарищи оценивают примерно в три с половиной месяца, точнее, сто десять дней. И вот, я хочу понимать, куда, по-вашему мнению, будет направлен удар главных сил противника. Товарищ Василевский, пожалуй, я хотел бы услышать ваше мнение.

— Товарищ Сталин, в ходе прошлогодних боев немецкая армия потеряла до 70 % своего боевого состава — как убитыми, так и раненными. Тем не менее, противник за время вынужденного затишья на фронтах сумел нарастить общую численность своей группировки на Восточном фронте до шести с половиной миллионов солдат и офицеров. Это было сделано как за счет тыловых частей, так и призывников, то есть на фронте есть более двух миллионов солдат, прошедших подготовку, но не имеющих опыта боев. В качестве резерва Восточный фронт может получить до полумиллиона солдат из пополнения, которое сейчас формируется и еще почти миллион солдат расположен гарнизонами по Европе и Германии. Мы отмечаем активность противника и сосредоточение его подвижных соединений в Румынии и Венгрии. В частности, в Румынии сосредотачиваются в режиме секретности две танковые армии — 1я танковая армия Манштейна и 2-я танковая — Роммеля, 3-я танковая армия Гудериана сосредотачивается в Венгрии. По предположениям Генштаба наиболее вероятным будет удар на Украине — через Днестр в направлении Житомир-Киев, с встречным ударом отсюда — тоже на Житомир с целью окружить силы Украинского и, частично, Юго-Западного фронта. После успеха на этом участке фронта возможен поворот танковых групп на Николаев — Ростов, или движение их на Белгород-Курск, это будет зависеть от успеха противника у Житомира. Мы готовимся к этим действиям противника, наши предложения в том, чтобы, выдержав этот удар, решить последовательно Норвежскую, Прибалтийскую и Белорусскую проблемы, выйдя к морю в Прибалтике, границам Германии в Польше. После контрнаступления на Украине отбросить противника окончательно к рубежам на реке Прут. Мы учитываем и вероятность того, что серьезная угроза нависает над Крымом. Нами предпринят ряд мер по усилению обороны полуострова, в частности, укреплений на Перекопе. Строительство оборонительных линий в Крыму продолжается. В этом вопросе нам большую помощь оказывает НКВД, которое обеспечивает секретность строительства. Нас беспокоит вероятность сотрудничества крымских татар с Абвером.

— А что скажет нам товарищ Берия?

— Товарищ Сталин, деятельность вражеской агентуры в Крыму блокирована надежно. Среди крымских татар действительно сильны националистические, антисоветские настроения. Мы провели работу со старейшинами татарских общин. Пока что ситуация под контролем. При приближении Вермахта мы планируем перебросить в Крым две бригады Осназа НКВД, этого должно хватить. Что касается стратегических данных, наша агентура говорит о том, что операции Вермахта будут сосредоточены на Украине. Стало известно, что Германия договорилась с Турцией о приобретении миллиона сельскохозяйственных рабочих, которые они обираются разместить на Украине.

— Это что, форма рабства такая? — поинтересовался вождь.

— Официально — аренда трудовых ресурсов. Перед Германией остро стал продовольственный вопрос. Аргентина уже третий год продает весь урожай зерновых корпорациям США, но американские кампании продают Германии продовольствие не слишком охотно. Ее платежеспособность под серьезным вопросом. Зато поставки нефтепродуктов из Мексики, фактически, из США, покрывают не менее 20 % потребности страны в горючем. Поставки идут через Испанию и Португалию. По нашим данным, Германия сумела перевести свою промышленность на военные рельсы, резко увеличив производство самолетов, в том числе новых модификаций, танков. Танковые заводы Германии переориентированы на выпуск новых танков четвертой, пятой и шестой модели, причем первые две модели — это средние танки, а последняя — тяжелый танк. Именно эти машины начинают поступать в новые танковые армии. Хотя тяжелые танки пока что в небольшом количестве, но большое количество средних танков вызывает серьезные опасения. По нашим данным, трудовая армия Германии перешила и усилила железнодорожные колеи из Венгрии как в направлении Польши, так и в направлении Румынии. Таким образом, переброска 3-ей танковой армии может быть осуществлена в любом из указанных направлений в кратчайшие сроки. Мы стараемся отследить, куда перебросят эту армию, но особой уверенности у нас нет.

— Значит, мы имеем дело с туманом войны? Так, товарищ Василевский?

— Так точно, товарищ Сталин. Мы готовимся к любому повороту событий. Разработаны оперативные меры реагирования на обе ситуации, наши операции противодействия изложены в этом докладе.

— Я ознакомлюсь с вашими «мерами противодействия», но хочу напомнить, что определение целей стратегических целей противника в летней кампании более чем важно. Борис Михайлович, вы уже ознакомились с докладом ГРУ, что можете сказать по их выводам?

— ГРУ считает, что главным будет южное направление. По всей видимости, Германия по-прежнему считает своей целью лишить СССР выходов к нефти Кавказа. Но время играет тут против Вермахта, за одну кампанию сделать это невозможно. ГРУ считает, что главный удар придется на Николаев, с тем, чтобы Одессу окружить и взять медленной осадой, отрезать и вторгнуться в Крым. И выйти к Ростову. Из крупных стратегических городов — Харьков, Запорожье, Сталино. Это вывод, пусть и временно, из строя крупнейших оборонных предприятий. А база Люфтваффе у Ростова позволит парализовать работу Баку, Грозного и Майкопа. Эту задачу планируют решить двумя танковыми армиями, которые имеют порядка двух с половиной тысяч танков, а вот уже почти готовая к действию 3-я танковая армия, самая мощная, в полторы тысячи танков, будет задействована по итогам прорыва 1-й и 2-й армии: как для сворачивания фронтов на Украине ударом на Киев и Житомир, так и для удара на Москву через Курск. ГРУ обращает внимание, что самые боеспособные и опытные пехотные дивизии противника сосредоточены на линии Днестра, дивизии резерва, в основном, против Юго-Западного, Киевского и Украинского фронтов. В Белоруссии и Прибалтике располагаются дивизии свежих формирований, что вместе с усиленными линиями обороны, которые там выстроены, говорят о том, что на этих фронтах особой активности пока что не предполагается. Нам предлагают план «Туман», который заставит Вермахт передвинуть Третью танковую армию в район Румынии и создать благоприятные условия для мощного контрудара в Прибалтике и Польше.

— Нам хватит сил для того, чтобы и остановить удар трех танковых групп на Украине, и нанести удар на Северном направлении, что думает генштаб, товарищ Василевский?

— Большая протяженность фронта создают определенные проблемы с переброской оперативных резервов. Мы считаем, что упор на пассивную оборону на Украине очень рискованным. Нам нужны более точные данные, чтобы сосредоточить мобильные резервы в правильном направлении. Проблема Крыма рассматривается нами как вторая после Киевского направления. Распыление же сил по всем направлениям не рационально.

— Хорошо. Я даю вам 24 часа на ознакомление с докладом ГРУ. Завтра в это же время мы проведем еще одно совещание, на котором и примем решение о стратегической линии поведения в этой кампании. Я хочу заслушать как ваш план, так и предложения ГРУ, так и подробный доклад товарища Берия. Так…

Сталин подошел к своему блокноту, что-то там карандашом вычеркнул, что-то написал и сообщил:

— Завтра, в 18–30 начнем наше совещание. О его составе будет сообщено товарищем Поскребышевым.

Когда все вышли, Сталин попросил секретаря пригласить сотрудника Ставки, генерал-полковника Антонова. Алексей Иннокентьевич Антонов действительно, пришелся вождю ко двору. Попаданец Виноградов рассказывал, что этот человек был важнейшим звеном связки Ставка-Генштаб и о том, что к нему было особое доверительное отношение вождя. Иосиф Виссарионович замечал, что взвешенная и детальная проработка вопросов этим молодым еще штабистом очень помогает вождю пополнить необходимые пробелы в военном деле. При этом, в отличие от того же Шапошникова, которого Сталин тоже очень уважал, и который был одним из немногих людей, которых вождь именовал по имени-отчеству, Антонов набирался храбрости противоречить вождю, но делал это очень деликатно и ненавязчиво.

— Товарищ Антонов, вы успели проработать доклад ГРУ и предложения Генштаба?

— Так точно, товарищ Сталин, а от наркома внутренних дел пришла аналитическая записка службы стратегических операций НКВД[1].

— Ваши выводы, товарищ Антонов?

— Аргументы ГРУ мне кажутся более обоснованными, чем аргументы Генштаба, который опирается на данные фронтовой и авиаразведки, надо сказать, что аналитический отдел Генштаба необходимо укрепить специалистами, прошедшими школу ГРУ. Ведь ГРУ оперирует теми же данными плюс своими собственными источниками, а анализ получается более точным. Тем не менее, я хочу сказать, что Вермахт умеет удивлять, а многие немецкие военачальники могут отступать даже от приказов своего командования, если видят более удачные варианты действий. Это, в первую очередь, вышедшие на ключевые посты Манштейн, Роммель и Гудериан. С условием вышесказанного, считаю, что основой должен стать план генерал-лейтенанта Виноградова, с дополнениями из плана Генштаба. Подробнее я изложил в этой записке.

— Хорошо, оставляйте, я прочитаю ваши предложения.

Иосиф Виссарионович подошел к окну. Сейчас он займется изучением предложений генерала Антонова, но пока у него было несколько минут на то, чтобы подумать. Нет, надо все-таки сделать небольшой перерыв. Вождь, который был обычным человеком, которому ничего человеческое было не чуждо, попросил принести обед. До очередного посетителя, Маленкова, у него было немного времени. Поэтому закурил трубку, а тут как-то некстати пришли воспоминания.

Этот длинный разговор получился из немного легкомысленной фразы, которую он обронил, когда отправлял генерала Виноградова в Одессу. Ситуация была критическая. Один «пожарный», товарищ Жуков, уже уехал принимать Южный фронт, а вот Одесскую группу решил отдать под контроль «попаданцу». Сказал, что получит любую награду, имел ввиду, что на выбор: очередное звание генерал-полковника или Звезду Героя, а он потребовал один разговор, который без последствий: тут же забудут. Удивил. Действительно, удивил. И вождь пообещал, что выделит на этот разговор два часа своего времени. Ему казалось, что он понимает, что больше всего волнует товарища «попаданца». Но … времени было катастрофически мало. Но все-таки, пятого апреля сорок второго года он решился. Набрал номер Виноградова.

— Алексей Иванович, я обещал тебе за оборону Одессы награду. И ты попросил у меня один откровенный разговор. Один разговор ты и я, и мы по него забудем. Обещал? Хорошо. Сегодня пришло время поговорить. Есть у товарища Сталина немного времени. В двадцать два часа ровно на Ближней даче.

Ровно в десять вечера генерал-лейтенант Виноградов оказался у входа на Ближнюю дачу. За окном шел дождь, который успел уже всем надоесть. Сам вождь приехал только за полчаса до него, переоделся, выпил немного воды, а потом пригласил прибывшего генерала разделить с ним ужин. Вот за что не любил вождь «попаданца», так это за то, что совершенно не осталось у него времени на отдых. Раньше он мог себе позволить посиделки на даче с друзьями и соратниками, застолья, не столько обильные, сколько шумные и веселые. Иосиф хорошо пел, имел прекрасный музыкальный слух и очень приятный голос, поставленный при учебе в духовной семинарии. Но уже два года, как таких посиделок не было. Иногда к нему на дачу приезжал кто-то из соратников, но это было очень редко: каждый божий день вождь работал, был в Кремле, решал важнейшие вопросы, которых оказалось слишком много, боялся не успеть. И только начало войны сделало этот режим, как ни странно, чуть менее напряженным. Когда машина запущена, ею легче управлять, а вот ты завести ее попробуй! Он понимал, что будет разговор не с генералом Виноградовым, а попаданцем Толоконниковым, но пока они не поели (скромно, но вкусно и сытно), разговор не начинался.

— Андрей! Что ты хочешь меня спросить?

— Товарищ Сталин! Тридцать седьмой год. Как так получилось? Что произошло на самом деле?

— Ты точно хочешь знать, что произошло на самом деле?

— Так точно, товарищ Сталин, хочу.

[1] В начале сорок первого года в структуре НКВД кроме выделения в отдельную структуру СМЕРШа, произошло выделение и Службы стратегических операций, под руководством Судоплатова составе НКВД.

Глава 13

Накануне

Растенбург. «Вольфшанце» 9 августа 1942 года.

Гиммлер давно таких выволочек не получал. Фюрер орал и бился в истерике. И было из-за чего. Когда, на этот раз далеко не отрепетированная истерика прекратилась, вождь немецкой нации упал в кресло, наступила пауза, Генрих понял, что теперь может вставить свои пять пфеннигов и попытаться выйти на конструктивную беседу.

— Мой фюрер, эти документы, несомненно, фальшивка. Но составленная очень аккуратно и умело.

— Не делайте из меня идиота, Генрих. Я прекрасно знаю, что это фальшивка, но в ее основе — подлинные документы! Мы теперь не отмажемся! Даже если покажем дипломатам оригиналы, они, настоящие документы, будут выглядеть, как фальшивка. И показывать их нельзя. Это приговор — политический приговор! До сих пор нам удавалось благодаря друзьям за океаном сдерживать антигерманскую проеврейскую кампанию. Но что делать сейчас?

Гиммлер чувствовал, что еще немного и фюрер сорвется в истерику опять. И было из-за чего! 8 августа в американских газетах были опубликованы интереснейшие документы. Первым из них была докладная записка Розенберга, последняя, которую в канцелярии негласно называли «завещанием» безвременно погибшего идеолога нацизма. И именно под названием «Завещание Розенберга» этот документ был опубликован в американской прессе. Катастрофическим был не сам документ, в котором обосновывались идеологические принципы борьбы с большевизмом и обращалось внимание на начало антиколхозной пропаганды, в том числе среди большевиков-фронтовиков. В этом документе была страница, которой не было до этого. На этой странице обосновывалось уничтожение жидо-масонской империи, над которой никогда не заходит солнце. После разгрома СССР, установления там режима подконтрольных минигосударств, все природные ресурсы должны быть направлены на скорейшее уничтожение Британской империи. С последующей целью — противостояние все растущему влиянию США. Обосновывался тезис того, что англосаксы — унтерменши, что и произвело эффект взорванной бомбы. То унижение, которое испытывали англичане и американцы после прочтения этого документа, наносило по позициям Германии непоправимый ущерб. Резкое изменение общественного мнения было неизбежным, и те средства массовой информации, которые были лояльны нацистскому режиму, теперь не могли вести контрпропаганду! А вторым документом был пресловутый план «Голод», который еще называли «планом Бакке». Ну, уничтожением всяких там недочеловеков никого в англосаксонских странах напугать нельзя было, а вот предложение ввести режим голода в лагерях военнопленных британцев, при этом для всего рядового и младшего офицерского состава — это было как обухом по голове. Планировалось оставить лагерь для среднего командного звена, которым паек урезался в два раза, как минимум, причем в эти лагеря будут допускаться посылки «Красного креста», но без их представителей и похудевшими втрое. И только старший командный состав, уже собранный в отдельный лагерь, будет получать более-менее нормальное питание и посылки из-за границы Рейха. Это было указание на прямое нарушение правил войны!

— Генрих! Почему вы молчите?

— Мой фюрер! Мы ведем следствие. «План Бакке» в черновом варианте имел такое предложение, но потом был переработан. Интересно, что в документах Розенберга есть и это обоснование англосаксонской нации как унтерменшей, подлежащих колонизации и уничтожению. Изменения в обоих документах произошли после того, как они прошли секретариат. Вольф Кноппе, сотрудник рейхсканцелярии, сегодня не явился на работу. Его ищут.

— Вольф Кноппе? Этот человек работает давно, его предложил в свое время Гесс и до сих пор никаких претензий к нему не было.

— Да, мой фюрер, ни при одной из негласных проверок подозрений на него не падало. Это может быть ложный след, но мы продолжаем искать. Мой сотрудник работает с доктором Геббельсом над программой контрпропаганды. Завтра утром эта программа будет вам предоставлена.

— Хорошо! Вы знаете, насколько мы зависимы от так называемого мексиканского горючего! Нам разрыв с США сейчас абсолютно ни к чему, а тут еще и Японцы влезли с этой атакой на Пёрл-Харбор! Что у нас за союзники, Генрих? Итальянцы воевать не умеют, но суются в Африку, колоний им захотелось, Новую Римскую империю для дуче подавай! Румыны, финны, венгры и прочие… вояки те еще! Немцы должны разбить СССР, а они отхватят свои куски — и побольше, и послаще! Японцы воевать умеют! Но они далеко и сунулись воевать с американцами, зачем? Риббентроп принес меморандум японского правительства, где нам намекают на союзнические обязательства. Они сами напали на СССР? Их удар по Дальнему Востоку так и не состоялся, хотя и напрашивался! А сейчас… но вот моторами я им помогу. Генрих! Когда отправится в Японию караван с оборудованием, его не должны перехватить! Продумайте, как это сделать! Операция прикрытия каравана на вас. Технические детали на наших неудачливых адмиралах.

— И еще, мой фюрер. Это очень важно. Полгода назад наш агент в СССР, имеющий небольшой пост в медицинском ведомстве, получил в свои руки любопытный документ. Там говорится о последствиях применения атомной бомбы, среди этих последствий — радиоактивное заражение местности. Оно очень вредно для здоровья людей. После применения такого оружия армия должна проходить полосу заражения в спецсредствах: закрытых бронемашинах, танках, в специальных костюмах со свинцовыми вставками. Это всего лишь подтвердило, что русские значительно опередили нас в разработке оружия возмездия. По имеющимся данным, у них нет своих месторождений урана, а из тех грузов, которые были — у них была возможность произвести еще десять-пятнадцать таких зарядов, как утверждают наши специалисты. Не более того. Есть предположения, что мы знаем, где планируется наступление большевиков.

Фюрер оживился. Он подошел к стене кабинета, где висела большая карта с изображением линии Восточного фронта.

— Где же, Генрих?

— Большие скопления танков и бронетранспортеров, скорее всего, американского производства, замечены вот тут, мой фюрер, треугольник Винница-Проскуров-Каменец. Мои эксперты утверждают, что планируется удар по Румынии, большевики спят и видят лишить нас нефти. Вот тут, в обход Карпат на Плоешти и Бухарест.

— Вызовите Гальдера, я хочу знать, когда можно будет перебросить танки Гудериана к Бухаресту? И еще, я думаю, надо будет заменить на этом участке фронта наши части румынскими или венгерскими. Немцы будут во второй или третьей линии обороны.

Фюрер с головой ушел в рассматривание карты, нашептывая какие-то фразы, обрывки мыслей себе под нос.

— Генрих, вы свободны!

Гиммлер вздохнул с облегчением. На этот раз фюрер не поинтересовался состоянием атомного проекта Рейха, который, не смотря на все старания ученых, буксовал.

Вашингтон, округ Колумбия.

Белый дом. 14 августа 1942

Кабинет президента США принимал нового хозяина. Его предыдущий хозяин, так и не сумевший тихо замять скандал с Гавайской катастрофой (даже не с поражением флота у Перл-Харбор, а с позорной капитуляцией гавайского гарнизона), оставил кабинет накануне. Последние несколько дней администрация Тафта приложила гигантские усилия, чтобы предотвратить отставку президента, даже провели через Конгресс запрет о проведении досрочных президентских выборов во время военных действий. Как ни странно, этот закон сыграл на руку Дьюи, который теперь до конца войны будет новым президентом США. Истерика Тафта, после которой временный генерал-лейтенант Шорт принял ультиматум японцев, оставив им в целостности всю инфраструктуру Гавайских баз США, случилась, когда в кабинете начальника морских операций, адмирала Старка, были только адмирал и президент. Так что все зависело от голоса адмирала, если бы он отрицал такой приказ президента, то можно было спустить дело на тормозах. Слова против слов: письменного приказа президент не отдал. Он «вырубился» буквально через несколько минут разговора: сказалось слишком большая усталость от перелета и от выпитого за сутки. Это тоже стало известно Комиссии, что только подлило огонь: в свое время, еще в сенате штата Огайо, Тафт считался одним из ярких сторонников сухого закона, вроде бы собирался ввести его снова, а тут сторонник сухого закона и виски! В общем, всё получилось не так: Старк не стал брать ответственность на себя, не стал и перекладывать ее на пехотного генерал-майора, предпочел сказать правду. И Тафт не рискнул на Комиссии лжесвидетельствовать. Ответил коротко, объяснил свои действия тем, что хотел спасти как можно больше опытных моряков для будущего флота, то, что эвакуировали чуть больше четырех сотен моряков и морских офицеров было окончательным приговором президенту. Выход с отставкой и присягой Дьюи оказался единственным, при котором кризис во власти не становился системным: проводить выборы во время такой военной опасности, это было бы слишком! Инстинкт самосохранения у конгрессменов был на высоте.

Томас Эдмунд Дьюи зашел в кабинет быстрой энергичной походкой и сразу же плюхнулся в кресло президента, которое так мечтал занять в свое время. Из-за чехарды в Конгрессе и нападения джапов он не смог поехать в Дэплмир, довольно большую ферму неподалеку от городка Поллинг, ему так необходимо было хоть на время окунуться в дружественную обстановку «Квокер-Хилл», сельской общины преуспевающих землевладельцев, прихожан епископальной церкви, но не судьба! Еще вчера Тафт передал ему все дела, в том числе документы, которые требовали срочной подписи президента, но Дьюи не спешил приступать к делам, он ждал своего первого посетителя, некоего Томаса (Томаша) Качински, человека, с которым судьба свела его во время работы в прокуратуре Нью-Йорка. Этого молодого польского эмигранта, приехавшего в город вместе с семьей в конце двадцатых, Томас Дьюи вытащил из очень больших неприятностей: Томаш перебежал дорогу итальянской мафии, его не нашли, но мафиози наказали в отместку семью, вырезав ее, а Кристину, жену, еще и пытали, и изнасиловали. В это время прокурор Нью-Йорка начинал свою собственную кампанию против итальянской мафии, которая стала сильной и влиятельной после введения сухого закона, зарабатывая на подпольной торговле алкоголем десятки тысяч долларов. Томашу Качински подбросили имена тех, кто убил его семейство, через неделю всех троих нашли мертвыми. Дьюи поразился тому, как тихо и жестоко расправился с ними молодой поляк. При этом умудрился не оставить никаких следов. Так Томас нашел Томаша, который стал при Дьюи исполнителем очень «скользких» поручений. Во время борьбы прокурора с известным гангстером «Голландцем» Шульцем, пан Качински «работал» под прикрытием в банде «Голландца», потом толкового поляка «перекупил» конкурент Шульца, «Счастливчик» Лаки Лучано. Перебежчик был среди тех боевиков, которые позже устранили в туалете бара в Ньюарке самого «Голландца», при этом заключительную фазу операции с вынесением приговора мафии в тело совершил сам Томаш. Так совпало, что случилось это накануне того, как мистер Шульц решился устранить надоедливого прокурора Нью-Йорка. Качински убедил Лучано, что необходимо устранить конкурента и предотвратить убийство настойчивого прокурора, в надежде, что тот от него отстанет. Намеки Лучано не помогли: вскоре прокурор Дьюи взялся и за него, «Счастливчик» оказался в клещах правосудия. Томаш обеспечил для прокуратуры присутствие тех свидетелей, которые позволили упрятать Лучано за решетку за сутенерство, особенно эффектным была ломка у героинщицы Мэри Эн, причем прямо во время суда, с потерей сознания и признанием, что именно Лаки заставил ее принимать героин чтобы принудить к проституции. Еще одной заслугой Качински стало похищение Рихарда Ланге, помощника и бухгалтера Фрица Куна, лидера немецких нацистов. Рихарда, через несколько дне бесследно исчезнувшего в глубине планеты Земля, «кололи» на конспиративной квартире, жестко и эффективно. В руках прокуратуры оказалась тетрадь с истинными финансовыми операциями организации Куна. Удалось сначала перекрыть «левые» потоки финансирования, а самого Фрица закрыть за растрату средств организации на личные нужды: лидер американских нацистов любил пошиковать.

Увы, но первым посетителем нового кабинета оказался не Томаш, а некая госпожа Фрэнсис Хатт, уроженка Техаса, поменявшая свою фамилию на Дьюи в далеком двадцать восьмом году. Теперь уже Первая леди Америки хозяйским взглядом окинула Овальный кабинет, прикидывая, что тут следовало бы поменять. Надо сказать, что семейство Дьюи производило весьма приятное впечатление: сам Томас, человек чуть выше среднего роста, подтянутый, стройный, с черными курчавыми волосами и прямым пробором, носил еще и довольно густые усы, чем-то походил на классического английского аристократа всегда одевался строго, неброско, но в очень качественную одежду. Леди Фрэнсис даже на каблуках была ниже супруга, одевалась очень строго, даже чопорно, любила пышные, немного старомодные прически, на ее чуть вытянутом холеном лице эмоции почти не отражались, но она могла мгновенно преобразиться, стать милой собеседницей, поддерживая типичные женские разговоры. До того, как стать первой леди, Фрэнсис иногда советовала мужу, но только наедине, и только тогда, когда считала, что ей надо обязательно вмешаться. Намного чаще муж был во всем прав.

— Дорогой, леди Тафт еще не освободила свои помещения, если ты не возражаешь, я проедусь по городу, куплю кое-что необходимое. Да, наш повар из Дэплмира прибудет ровно к обеду, так что на фирменный ужин семейства Дьюи ты можешь смело рассчитывать.

Произнеся чуть напевно всю эту фразу, леди Фрэнсис торжественно уплыла из овального кабинета. Через пять минут после ее ухода появился и Томаш Качински. Он был одет строго, в серую костюм-тройку, из отличного английского сукна. Президент предпочитал ткани местного производства, особенно на людях. Он наклонил голову, поздоровавшись, после чего застыл, ожидая, когда мистер президент начнет разговор.

— Томаш, я не смог назначить вас начальником своей охраны, сами понимаете, кандидатура человека, связанного с мафией, пусть и работавшей там под прикрытием…

Томаш кивнул головой, он все понимал, в том числе и то, что польскому эмигранту первого поколения, да еще католику, серьезный пост в администрации, где все важные посты принадлежат «коренным» американцам, прихожанам епископальной церкви не светит от слова «совершенно».

— Но это не означает, что заместителем начальника охраны не станет преданный мне лично человек.

Качински опять кивнул головой, он знал, что нужен президенту, пока еще нужен. Кто знает, не избавятся ли от него, но пока что… Президент предложил перейти в курительную комнату. Это небольшое изолированное помещение намного лучше подходило для конфиденциального разговора.

— Что там по нашему делу, Томас? Концы как?

— Все чисто, мистер президент. Уилли[1] покончил с собой, видимо от расстройства — слишком плохо советовал президенту Тафту в последние дни. Дэн Рейли, который «подвел» Деккерея к Тафту, уже третий день страдает от апоплексического удара, по всей видимости, не жилец. С нашей стороны все хвосты «зачищены». Проблемы были с кузенами.

— В смысле?

Дьюи напрягся. Ему с самого начала не нравилось, что в это операции принимали участие британские агенты, но без них, как и без их финансового влияния ничего не вышло бы. Они помогли финансово Тафту стать президентом, но только при условии, что Дьюи станет вице-президентом, а потом в Вашингтон прибыл тайный посланец британского бульдога.

— Они прислали курьера за профессором. С приказом эвакуировать его на Остров. К сожалению, транспортный самолет королевских ВВС потерпел катастрофу в тридцати милях от нашего берега. Выживших не было.

— Это точно?

— Как сообщил пилот истребителя, который сопровождал этот борт, произошел взрыв, после которого оторвалось левое крыло британца, самолет рухнул с трех тысяч в океан. Пилот патрулировал место катастрофы, никто не всплыл. Подошедший через час патрульный корабль тоже никого выжившего не обнаружил. Расследование ведется.

— Хорошо. Что там могло произойти, Томаш? Как ты думаешь?

— Самодетонация авиабензина, как мне кажется, мистер президент. Очень может быть, ошибка техников.

— Ну что же, хорошо… скажите, это вещество, которым работал профессор, мы можем использовать?

— Я отдал эту смесь одному умнику. Посмотрим.

— Ты понимаешь, что это умник…

— Да, мистер президент, он не будет слишком болтливым… ни сейчас, ни потом.

— Хорошо, сообщи мистеру Пи, что нас постигло большое горе…

Перед внеочередными президентскими выборами Дьюи, имеющего серьезный вес в среде либерально настроенных республиканцев, посетил мистер Пи, точнее Дуглас Рональд Пи, уроженец Арканзаса. Он передал Томасу послание самого премьер-министра Великобритании, который просил доверять этому человеку, как ему самому. Рекомендовал Пи и поручился за серьезность этого разговора очень важный человек. Томаш вскоре подтвердил, что мистер Пи представляет именно того, о ком идет речь. В результате была предложена многоходовка, которая должна была вывести Томаса Эдмунда Дьюи в президентское кресло.

Тафт получил очень большие средства на предвыборную кампанию, но следов британского капитала в них не было. Но вот банкирские дома, щедро жертвующие свои кровные, эти связи имели. После победы республиканцев Дьюи становится вице-президентом, фактически, вторым человеком в администрации, и он работают с президентом совершенно забыв прежние разногласия. Сенатор Рейли, с которым Тафт был весьма дружен, представил ему молодого специалиста Уильяма Дэккерея, который понравился Роберту и вскоре стал одним из помощников президента. В январе сорок второго года в США прилетает некто профессор Ханс Карл Арвидсон, который представляется специальным посланником короля Швеции и добивается приема у президента Тафта. Ханс был сыном Агнес Арвидсон, шведской ученой, специализирующейся по фармакологии (она известна как первая женщина, самостоятельно открывшая аптеку). В молодые годы он увлекся психологией, ездил в соседние страны, где встречался с ведущими специалистами в области психологии и гипноза. Переболев этим увлечением, вернулся в Швецию, посвятил себя фармакологии, защитил диссертацию и готовился взять на себя управление семейным бизнесом (аптекой). При первой встрече с Тафтом Ханс Арвидсон установил, что у президента очень высокая внушаемость, после чего ему организовали встречу с президентом на конспиративной квартире, где работе по внушению уже никто не мешал. И опять помог в этом сенатор Рейли. До августа сорок второго Арвидсон провел четыре таких встречи с президентом США, в итоге Дэккерей стал его самым доверенным помощником, который внушал президенту нужные посылы, подкрепленные внушением шведского гипнотизера.

Заключительная фаза операции прошла накануне нападения Японии на США. Правительство штатов сознательно провоцировало войну, не соглашаясь на компромиссы, предлагаемые японцами и выдвигая все более жесткие и обидные требования. Надо было сделать так, чтобы терпения джапов иссякло. Дальше: тревожные новости, переданная точная дата нападения, встреча президента с профессором, поездка на Тихоокеанское побережье, атака на Перл-Харбор и срыв президента, к которому его готовили заранее. Вот только в комбинации с препаратом, усиливающим гипнотический эффект (скорее всего, легким наркотиком) не вышло все гладко. Президент пил это лекарство, которое ему приносил помощник и сразу забывал о нем, но вместе с большой дозой алкоголя это средство должно было вызвать что-то типа инсульта или инфаркта. На сенаторе Рейли это сработало, а вот президент Тафт, не слишком жаловавший спиртное оказался человеком с солидным запасом здоровья. Не умер, хотя и тяжело перенес психологический срыв, после тяжелых метаний все-таки передал бразды управления страной вице-президенту Дьюи.

Отпустив Томаша Качински, Томас Эдмунд Дьюи прошел в овальный кабинет и принялся разбирать президентские дела. Он хорошо помнил главное свое обязательство: до конца этого года США должно вступить в войну с нацистской Германией! Сейчас это казалось совершенно невозможным, но новый президент прекрасно понимал, что за эти несколько месяцев многое может измениться. А своими словами он разбрасываться не привык. Да и не дали бы ему такой возможности, это Томас тоже прекрасно осознавал.

[1] Уилии Деккерей, помощник Тафта, который был около него 5 августа 1942 года.

Глава 14

Кремлевские тайны

Москва. Лубянка. 12 августа 1942 года

Этого человека взяли благодаря моему «послезнанию». Ближе всего к покушению на товарища Сталина подобралась группа немецких диверсантов, посланных в СССР, так называемая «группа Таврина». Это было в этом варианте истории, в моей истории ближе всего к удаче был некто Савелий Дмитриев, обстрелявший машину Микояна, которую принял за сталинскую. Но тут, Дмитриев уже год находился в закрытой психбольнице, откуда выход только на кладбище. Врачи, обследовавшие Савелия, установили у него наличие психического заболевания, хронического, давнего, скорее всего, ну что же, теперь стрелять ему уже недосуг[1]. С Тавриным (Шило) получилось нехорошо. Дело в том, что он был изначально Шило, но несколько раз менял документы. И если в моем варианте истории стал Тавриным, взяв фамилию жены, то в этом варианте истории он сумел взять себе документы умершего человека примерно одного с ним возраста. И в моем послезнании этого факта не было. Так Петр Иванович Шило превратился в Анастасия Лукьяновича Коржина, уроженца Тобольска. Мы искали его под фамилиями Шило (Шилов), Таврин и Серков, фамилии Коржина в моих воспоминаниях не было. Фигурант был призван в первый же год на фронт, в 256-й отдельный стрелковый полк, воевавший на Ленинградском фронте, там вскоре оказался на лейтенантской должности, получил взвод и медаль «За отвагу». В ноябре сорок первого года перешел линию фронта и добровольно сдался в плен недалеко от Нарвы. Обнаружили мы этот факт, во многом, благодаря случаю и системному анализу. В основе легло моя информация, что в РИ сам Таврин был классическим «двойным агентом»: его переход на сторону немцев был хорошо запланированной акцией… Но на первом же допросе, без какого-либо нажима, лейтенант Таврин рассказал следователям всё, в том числе и про его спецзадание: начать сотрудничать с врагом и передавать разведданные в центр. Это было решено использовать в игре против СССР. Кальтенбруннер лично санкционировал акцию против Сталина. И тогда самолет с диверсантами отправили вглубь нашей страны. В РИ после ареста Таврин включился в радиоигру против германской разведки, целью которой было предотвратить засылку новой группы диверсантов. Это удалось, но в сорок девятом в руки СМЕРШа попали документы, которые подтверждали, что Таврин реально сотрудничал с врагом. В пятидесятом его расстреляли. С большим скрипом удалось добиться у самого Лаврентия Павловича дела тех, кого особые отделы фронтов и наркомат отправлял во вражеский тыл. Трое из них должны были сдаться на фронте и начать активное сотрудничество с немецкими спецслужбами. Ни в одном из этих трех дел фамилии Шило, Таврин или Серков не было. Но вот лейтенант, да еще совершивший переход на сторону врага из расположения роты… В деле была фотография. Мне показывали ее в моем мире ДО отправки сюда, к сожалению, научить рисовать меня не могли, никак, если руки не приспособлены, то ничего, кроме каракулей, не получится, но память точно выдала: это он! Берия понял, что допустил серьезный промах. И, если немецкие ученые быстро изготовят свой «Панцеркнакке»[2], то могут быть серьезные неприятности.

3 августа 1942 года недалеко от Минска был подбит немецкий транспортный самолет, отлично подходивший для заброски в тыл парашютистов-диверсантов. К месту посадки самолета были переброшены смершевцы, которые взяли в плен команду самолета, а вот его пассажиры сумели уйти. Допрос немецкого экипажа ничего не дал, они не знали, кого должны были доставить в тыл, только система ПВО и радары выручили нас, не позволив диверсантам забраться слишком близко к столице. В группе было четыре человека: трое мужчин и женщина. Опять женщина![3]

Слишком много совпало. Вскоре удалось перехватить одного немецкого агента, потом второго. Но пара Шило-Шилова никак не проявлялась, оставалась надежда на то, что они воспользуются явкой или контактом, который готовился НКВД как раз на такой случай. В Москве была создана «тайная группа» командиров, которые хотели свергнуть Сталина и вышли на контакт с представителями РОВСа (тогда еще живыми). Никто не сомневался, что эти контакты будут известны Абверу или Гестапо. Вопрос был только в том, к кому они обратятся: к генерал-майору Загладину[4] или майору Палкину. Когда к Валентину Николаевичу недалеко от кадрового управления РККА, где он служил, подошла молодая красивая женщина, попросившая закурить и сказавшая пароль, все стало на свои места. Взяли «сладкую парочку» тихо и незаметно на следующий же день. И звериная осторожность гражданина Шило не помогла. Против профессионалов СМЕРШа это не играет! Женщиной оказалась Магда Людвиговна Клюгге, фольксдойче, проживавшая в Риге и выполнявшая задания немецкой разведки с тридцать третьего года. А вот старший лейтенант СМЕРШа Логвинов, он же Коржин, точнее, Шило, оказался тем еще фруктом. И его «опознать» пригласили именно меня, вот так судьба кидает карты.

На Лубянке меня встретил старший майор госбезопасности Леонид Федорович Райхман, с которым я был знаком достаточно давно: именно он занимался процессом над польскими офицерами, обвиненными в геноциде советских военнопленных после Варшавской катастрофы Красной армии. Это был образцово организованный процесс, в ходе которого вина всех участников была неопровержимо доказана. Так что в справедливости приговора не сомневались даже иностранные эксперты, присутствовавшие на нем, хотя некоторые и скрипели в кулуарах, что пшеки имели право уничтожить несколько десятков тысяч унтерменшей. Высокий, представительный стройный мужчина с правильными чертами лица, в самом расцвете сил (всего-то тридцать шесть лет) весной этого года сумел обрести семейное счастье с примой Большого Ольгой Лепешинской. Пара получилась красивая! В Москве он курировал охрану иностранных дипломатов, на которых могли устроить покушения, чтобы опорочить СССР и ухудшить отношения с теми или иными партнерами. И такие планы у противника были! Одно покушение на посла США удалось предотвратить буквально в последний момент: бдительный сотрудник НКВД нашпиговал свинцом грузовой автомобиль, который начал движение, не смотря на запрещающий сигнал регулировщика, когда к перекрестку начала приближаться посольская машина. И вот теперь разбирался с гражданином Шило.

Он совершенно спокоен. К нему не применяли физического воздействия. И еще, он уверен, что имеет крепкие позиции и будет нам нужен. Он согласился включиться в радиоигру и даже передал первое сообщение под своим позывным. Вот только он не знал, что рация — фальшивая и передача идет только на запись. Почему? Потерпите одну минуту! Внимание предателя сосредоточено на новом персонаже — мне. Но первый вопрос задает Райхман:

— Гражданин Шило, почему вы так долго не выходили на связь с НКВД или СМЕРШ?

— Но я же объяснял, гражданин…

— Повторить!

Шило неожиданно теряется, его почему-то мое присутствие раздражает, я знаю, что моя иновременная сущность на некоторых чувствительных людей действует именно таким образом.:

— Я… со мной была Магда, она контролировала… я ждал встречи с агентами Шторм и Орехов, после этого … вот.

— Почему вы не воспользовались документами Серкова? — этот вопрос задаю я, воспользовавшись тем, что внимание Шило сосредоточено на следователе.

— Я… что? Откуда… Извините… Я неудачно переклеил фотографию, потом исправил, но получилось все равно… такой комплект документов пропал зря…

Очень хорошо, внимание разделилось между двумя следователями.

— Почему вы сразу согласились сотрудничать с немцами и рассказали все о своем настоящем задании? — Это Райхман.

— Что? Как? Я…

Шило хватает стакан воды и нервно пьет, старается привести нервы в порядок. Но тут уточняю вопрос уже я:

— Вы сказали следователю Риману, что вас послали для сдачи в плен и внедрения в ряды антибольшевистского сопротивления.

— Как? Что? Это… это я решил, что так смогу быстрее втереться в доверие, вы же видите, что получилось…

Он старается держаться выбранной линии защиты, хотя и не настолько уверен в себе. Вижу, что Леонид Федорович чуть заметно улыбается, да, его подопечный до этого допроса держался наглее. Инициатива переходит к нему.

— Магда Клюгге показала, что у вас было достаточно возможностей сдаться или незаметно включиться в игру, а когда ваши агенты не пришли ни в одну из контрольных точек, вы сделали предположение, что они арестованы. Ознакомьтесь.

Старший майор госбезопасности подвинул к Шило протокол допроса его напарницы. Тот впился в бумагу глазами, руки затряслись. Пора добивать.

— С какой целью вы включили в переданную шифровку сигнал о том, что работаете под контролем?

Шило поднимает на меня взгляд: он потрясен и испуган. Он не может понять, как про это додумались, просто не понимает, поэтому его надо добить:

— Точка после позывного. Вы не должны были в нечетных сообщениях точку ставить, в четных, наоборот.

Вот так и работают послезнания, особенно, если тебя ознакомили с нужными документами вовремя. И моя фотографическая память пока что не давала сбоев. Теперь пора отойти на второй план. Инициативу на себя взял Райхман. Я отхожу к окну и предаюсь воспоминаниям, происходящее в допросной комнате меня не особенно интересует. Спросите, почему не использовали «детектор лжи». Так получилось, что полиграф НКВД был в ремонте, он состоит из нескольких не самых совершенных медицинских приборов, и его слабое место — датчики, которые надо часто менять. А тут вышел из строя основной пульт. В общем, все как всегда. А всего таких приборов на страну три штуки. Потому что дорого. И потому что многие детали надо покупать заграницей. За золото. А золото такая странная штука, очень быстро заканчивается. Сколько его было потрачено на то, чтобы разжечь пожар мировой революции! И тут мысли перескакивают на тот разговор, который состоялся на Ближней даче весной этого года.

Небольшая комната, книжные шкафы, письменный стол, несколько телефонов на нем. Это — кабинет Сталина на Ближней даче. Время довольно позднее, совместный ужин, за которым мы почти все время молчали — позади. Иосиф Виссарионович о чем-то думал, я мандражировал. Извините за такое моёвременное слово, но как еще описать свое состояние, как? Точнее не подберешь. Вопрос прозвучал. Сталин посмотрел на меня исподлобья и спросил:

— Ты точно хочешь знать, что произошло на самом деле?

Как в пропасть прыгаю, но отвечаю твердо, стараясь не выдавать волнения:

— Так точно, товарищ Сталин, хочу.

— Харашо!

Опять-таки, волнение вождя ощущается только через то, что в одной фразе резко прорезается грузинский акцент. Внешне он спокоен. Мы проходим в кабинет. Иосиф Виссарионович нарочито медленно набивает трубку табаком, распотрошив при этом несколько папирос, неизменная пачка «Герцоговины Флор» закончилась и отброшена за ненадобностью, спички… никакой дрожжи в руках нет, значит всё, волнение прошло, он уже взял себя в руки. И зачем я задал этот вопрос, зачем? Но сорвался с языка, теперь уже ничего не поделать. Нет, не надо себе лгать. Репрессии тридцать седьмого — это то, что мешает мне до сих пор безоговорочно стать на сторону Сталина и его команды. Ведь Гражданская позади. Зачем нужен был этот вал беззакония? Или я чего-то не понимаю? Сейчас, думаю, что-то смогу понять. Выпустив в пространство пару клубов ароматного дыма Иосиф Виссарионович смотри на меня совершенно спокойно, в его глазах ни обиды, ни растерянности нет, а какая-то рассудительность, мудрость, то, что приходит к человеку с большим жизненным опытом.

— Ну что, Андрей Толоконников, тебе нужен этот разговор, хорошо. Но начну я немного с другого времени. Когда мы, большевики, шли к власти, в семнадцатом году мы были небольшой, я бы даже сказал, что мы были маленькой партией, которую почти разгромили после революции пятого года. Мы понимали, что надо менять ситуацию в стране. И партия была единым организмом, в котором имели место дискуссии, но главные идеи были одинаковыми. Это была наша идеологическая платформа. Идеология партии оставалась неизменной, менялись тактические приемы достижения цели. Февральский заговор генералов и думских политиков застал нашу партию врасплох. Мы были не готовы к такому резкому развороту событий. Ленин был в Швейцарии, вместе с большинством руководителей партии, тут оставалось несколько видных большевиков в ссылке и пара человек — на воле. Тогда было принято единственно верное решение: расширить численность партии за счет близких нам организаций, которые не имеют сами по себе большого политического влияния. Тот же БУНД, например. В партию пришли чуждые ей, хотя и близкие по каким-то вопросам элементы. Это один момент. Второй момент был в том, кто финансировал нашу партию. Мы создавали миф, что организация строилась за счет экспроприаций, то есть террористических актов, скрывая истинные источники финансирования. Их было три: больше всего денег давали староверы, купцы и промышленники, которые мстили царскому режиму за многовековые угнетения, но с Февралем они свою задачу выполнили, поток финансов оттуда резко упал. Концы обрубили. Они это умели: чтобы скрыть схемы финансирования революции пятого года убрали Савву Морозова. А тут пригодились контакты, инициированные Парвусом. Для Германии Временное правительство, контролируемое Антантой, не было выходом из положения. Но кроме немецких денег появились и американские. Троцкий и его группа. Они внесли очень солидный финансовый вклад в революцию. Еврейские банкиры Европы тоже подкинули денег: они, как и американцы были заинтересованы в развале Российской империи, тем более, что антисемитское Временное правительство их не устраивало совершенно. Свердлов. Это через него. И благодаря его влиянию часть левых эсеров стала с нами сотрудничать. Посмотри:

Сталин подошел к столу, вытащил шахматные фигурки из ящика стола. Выставил белого ферзя, которого окружили три белые пешки.

— Такой была наша партия до кооптации.

Потом вытащил несколько фигурок, теперь белого ферзя окружали пешки, слоны, ладьи красного, белого, черного, коричневого цветов. Их было больше, но картинка получалась пестрой.

— Вот такой стала наша партия после принятия новых членов. Денег стало больше, это да, возможностей вести агитацию тоже, скажи, Андрей, такой партией можно захватить власть? А мы уже понимали, что сделать социальные изменения можно только взяв власть в руки!

Посмотрев на эту пеструю картинку, я вздохнул:

— Такой группой прийти к власти невозможно: внутренние противоречия рано или поздно разорвут этот временный союз!

— Верно думаешь, товарищ Толоконников! — настроение Сталина чуть улучшилось.

— Временное правительство было слишком аморфным и вело страну к катастрофе быстро и уверенно. Они пытались заморозить социальные противоречия, продолжая оплачивать военные успехи стран Антанты жизнями наших солдат. И ничего для простых людей не делали. А что еще хотеть от правительства большого капитала? Только расширение возможности грабить казну и набивать свои карманы. И очень большое искусство Ленина было в том, чтобы из вот этой аморфной и разноидейной массы удерживать общий партийный курс. Владимир Ильич умело маневрировал между этими группами. В этом была его гениальность!

Сталин вновь раскурил трубку, выпустил в воздух еще несколько клубов дыма и произнес:

— Я тебя этим кратким курсом в историю партии не утомил?

— Никак нет, товарищ Сталин!

— Ну вот, военизировался ты в этом времени, товарищ Андрей Толоконников! Продолжим.

Сталин смахнул фигурки в ящик стола и расставил их по-другому: теперь около белого ферзя стояли три красные пешки, несколько черных коней и белая ладья с россыпью белых пешек.

— В партии сложились три группы: одна группа соглашатели, которые настаивали на мирном сосуществовании с буржуазным правительством, Зиновьев, например, их было меньшинство, большая часть партии взяла курс на военное противостояние с Временным правительством. Создавались советы, а у них должны быть боевые дружины, которые и могли стать оружием будущего переворота. Только в этой группе тоже не было единства: большинство, в том числе Ленин и Троцкий выступали за переворот и начало мировой революции, первым этапом должен был стать захват власти и установление сепаратного мира с Германией. Самая маленькая группа считала, что надо взять власть, сохранить государство как трамплин для мировой революции, двигаться постепенно, аккуратно, в эту самую маленькую группу входил и я. Мы тоже считали, что Россия должна выйти из империалистической войны. Но у нас не было такого стремления быстро и немедленно начинать мировую революцию во всем мире. Хотя бы потому, что ресурсов одной отсталой страны, какой была Российская империя, для мировой революции было мало. Так получилось, что наши интересы совпали с интересами части русского генералитета. Далеко не все были в восторге от пробританского Февральского переворота. На меня вышел генерал Потапов. Я в то время занимался изданием газеты «Правда». Про генерала Потапова я слышал еще во время июньского кризиса, когда тот пытался добиться отмены приказа № 1 Временного правительства. Ты в курсе этих событий, товарищ Толоконников?

Сталин опять подчеркивает, что говорит не с генералом Виноградовым, а с «попаданцем» Толоконниковым, что же, мне остается только принять правила игры.

— Да, я знаю…

— Хорошо, товарищ Толоконников, что ваша память вас не подводит. За Николаем Михайловичем, профессиональным разведчиком, стояли такие мощные фигуры как военный министр Временного правительства Верховский, морской министр Вердеревский, генерал Маниковский, практически все руководство военной разведки Генштаба Российской армии. Они посчитали нас единственной силой, способной вывести страну из кризиса, пусть и дорогой ценой. Страна стояла на краю распада. Наша небольшая группа и пообещала, что сделает все, чтобы сохранить страну. Они назвали нас большевиками-государственниками и подчеркивали, что с большевиками-интернационалистами не хотят иметь никакого дела. Военное руководство Октябрьским переворотом — это целиком их дело. Какой такой Троцкий? Болтун, хоть и талантливый организатор. Ленин? Выдающийся тактик и теоретик, но не практик. Антонов-Овсеенко? Не смешите меня! Эти недоучки вместо захвата власти создали бы бардак и говорильню! Митинговали до посинения, а дело стояло бы на месте! Штаб революции был в редакции «Правды», рядом — крейсер «Аврора» с самой мощной радиостанцией, полевой узел связи военные развернули, они руководили отрядами восставших. Арест Временного правительства дело рук небольшой группы офицеров-разведчиков, которые проникли в Зимний дворец, пока массовка из матросов и солдат гарнизона отвлекали внимание казаков и юнкеров. А когда правительство было арестовано, защитникам Зимнего ничего не оставалось, как разойтись по казармам! Этот переворот был бескровным только потому, что был хорошо организованным! По-военному четко и оперативно! И никакого революционного творчества масс! Железная воинская дисциплина и порядок!

Иосиф Виссарионович попросил принести чаю. Через несколько минут чай, варенье и вазочка с печеньем были на столе. Сталин с удовольствием выпил свой стакан чаю, закусив одним из печений, я попробовал варенье, оно было из нескольких сортов ягод и имело очень тонкий вкус и аромат. Хозяин опять взялся за трубку, а потом продолжил, перемежая реплики курением.

— Я не буду пересказывать перипетии внутрипартийной борьбы после Октября. Скажу, что наша группа проиграла. Был взят курс на скорейшую мировую революцию. Но для этого надо было остаться у власти. Мы не знали, что мы строим! Ленин, как и большинство партийцев считали, что нам надо строить объединенную коммунистическую Европу с центром в Германии. Но тут вспыхнул мятеж Чехословацкого корпуса, потом началась гражданская война и стало ясно, что надо еще удержаться у власти, а для этого сначала построить свое государство, а потом решать вопросы мировой революции. Так получилось, что моя группа проигрывала, но условия заставили партию принять нашу позицию и строить государство диктатуры пролетариата в отдельно взятой стране. Это не была идеология партии! Это была идея моей группы, если хочешь, фракции в партии, и не более того! Троцкий бросился строить Красную армию, Ленин и Свердлов сосредоточились на создании государственных органов, я занимался партийной структурой, Каменев — Коминтерном.

На столе уже четыре фигуры. Белый король и три ладьи: красная, черная и коричневая. Кроме них около белого короля множество белых пешек.

— После смерти Свердлова, который попытался убрать Ленина и занять его место, вес набирает Троцкий, как руководитель победоносной Красной армии.

Вместо черной ладьи на столе появляется черная королева в окружении черных пешек.

— Провал революций в странах Европы, в первую очередь, Венгрии и Германии — и Коминтерн теряет свой вес. Формально он главнее, чем ВКП(б), но фактически…

Вместо коричневой ладьи появляются три коричневые пешки.

— В этой ситуации мне надо было создать какой-то реальный противовес Троцкому. Иначе страна должна была быть принесена в жертву на алтарь мировой революции. А я уже к концу Гражданской войны понимал, что надо сохранить государство как систему, не бросать жизни наших народов в горнило мировой революции. К этой идее я охладел окончательно. И во многом потому, что не было в этом стане у меня друзей, не было уважения. Я для них был необразованным и некультурным, но очень полезным горцем, дикарем. Я воспользовался тем, что партия стала увеличиваться, круг задач становился все больше, нужны были кадры-управленцы для всей страны. И тогда я одержал первую победу, очень маленькую, но очень важную. Мне удалось сделать так, что партийные кадры попали под мой контроль, а в советских органах при назначении руководителей предпочтение отдавалось также партийным кадрам перед непартийными. Это была очень сложная, незаметная и кропотливая работа! Троцкий предпочитал работать с старорежимными специалистами, покупая их лояльность пайками или страхом. Я же отстаивал идейность кадров в противовес их деловым качествам, мол, делам научатся, если захотят. Понимал ли я, что из-за этого будет страдать дело? Понимал! Но для меня было важнее получить группу соратников, пусть не на самых важных постах, но эта группа была многочисленной и могла сплотиться по любому моему сигналу.

Вместо красной ладьи на столе возникает красный конь и несколько красных пешек. Потом несколько белых пешек меняется на красные.

— После того, как мне удалось войти в блок с Каменевым и Зиновьевым против Троцкого, ситуация изменилась, но Ленин, который очень тонко просчитал изменение политического момента сделал попытку сблизиться с Троцким и отодвинуть меня снова на второй план. Правда, Ильичу так и не хватило смелости обозначить свою позицию одним именем, он хотел, чтобы после его смерти в партии и государстве возникло коллективное руководство, но допустить лидерство в этом коллективе Троцкого было бы крайне неосторожно!

Иосиф Виссарионович подошел к окну, на подоконнике лежала пепельница, в которую он начал выбивать трубку, поднял взгляд за окно, немного нахмурился.

— Поздно уже, но разговор надо закончить. Тебе постелют в гостевой комнате. Жене уже сообщили, что ты задержишься на работе.

— Так точно, товарищ Сталин.

— Ты понимаешь, что этого разговора не было? И тебя тут не было? Да?

— Так точно.

— Ну и хорошо. Товарищ Виноградов всю ночь работал в Ставке. Очень хорошо.

Мне показалось, что Иосиф Виссарионович что-то взвешивает, говорить-не говорить, потом принимает какое-то решение и поворачивается ко мне:

— В борьбе с коммунистами-интернационалистами я опирался на молодую партийную бюрократию, средний уровень партийного звена — до руководства областных и республиканских парторганизаций. Интернационалисты… Я сам интернационалист, понимаешь, товарищ Толоконников?

— Так точно, товарищ Сталин вы этим термином называете тех, кого в моё время называют «глобалистами», то есть тех коммунистов, которые во главу угла ставили мировую революцию любой ценой.

— Это правильный вывод, товарищ Толоконников. Глобалисты, да… Ладно, запомним. После смерти Ленина я почти все время находился в состоянии борьбы с различными группами политических противников. Это была сложная борьба, которая шла все с большим накалом. К середине тридцатых годов я сумел избавиться от почти всех групп или фракций как ты говоришь, «глобалистов». Напомню, моя опора, кроме небольшой группы единомышленников и друзей — среднее партийное звено, молодые партийные бюрократы. И вот в стране произошла перестановка сил: партаппарат под моим контролем, армия, в которой сохранилось влияние Троцкого, поэтому наркомом обороны долго был Клим, он лучше других умел ладить с военными, да… И третья сила, которая стала набирать все больший вес: это карательные органы, ВЧК-ОГПУ-НКВД. При Дзержинском мы всячески укрепляли эти органы, используя их в этой борьбе, но произошло смещение полномочий, ОГПУ взяло на себя слишком много власти, стало уходить из-под контроля, мы надеялись, что Ягода сумеет встряхнуть ОГПУ, а после образования НКВД поставит наркомат в рамки закона. При Ягоде ОГПУ не только арестовывало людей, но и расстреливало, иногда и без приговора суда. Это было государство в государстве. Последней каплей был провал в охране Кирова. Более того, следствие установило, что именно Ягода был причастен к этому убийству. Его расстреляли за другое, я уверен, что так было правильно. Для того, чтобы прекратить эту неправильную практику незаконных расстрелов мы и направили в НКВД Ежова. Сначала Ежов стал бороться с сотрудниками Ягоды и действительно наводил порядок в НКВД, я даже перестал бояться армии. В моих руках были две силы: партия и НКВД. Решил, что можно начать преобразования, ввести элементы социалистической демократии, сделать партию более активной, избавить от возможности «забронзоветь». Ежов получил указания строгого соблюдения законности в расследованиях государственных преступлений. В начале тридцать седьмого года НКВД стало раскручивать дело среди высшего командного состава РККА. Его потом назовут «заговором Тухачевского». Только неправильно его назовут, да. Я вижу, что у тебя вертится на языке вопрос, задавай, сегодня можно. Да?

— Было объявлено, что Киров убит по приказу…

— Ай! Много что говорят, много о чём говорят. Я сразу подозревал Ягоду. Доказательств долго не было. Это Власик проводил тихо-тихо параллельное расследование. Он в ноябре тридцать шестого и обнаружил доказательства. Ягода уже был наркомом связи, Ежов еще в силу не вошел, только разбирался с людьми бывшего наркома. И что было делать? Да! Я воспользовался смертью товарища, чтобы окончательно прищучить оппозицию. Или ты думаешь, если бы Каменев или Бухарин пришли к власти, они бы меня по головке погладили? Кончили бы сначала, а потом организовали бы процесс… посмертный. А Ягоду судили не за это, а за то, какая разница? Всё равно была ему одна дорога! В феврале тридцать седьмого года мы с товарищем Маленковым подготовили ряд изменений в Конституцию СССР, в том числе предполагалось провести очередные выборы на альтернативной основе. Надо сказать, что из моих ближайших соратников эту идею поддержали только Молотов и Маленков, еще одобрительно высказался товарищ Жданов, который возглавил Ленинградскую партийную организацию вместо товарища Кирова. И всё! Я был уверен, что на пленуме смогу провести эти идеи через партийную верхушку, а дальше волна изменений в лучшую сторону прокатится по стране сверху вниз! Двадцать первого февраля, накануне пленума ЦК ВКП(б) ко мне пришел Ежов, который закончил чистку органов от сотрудников Ягоды, запятнавших себя незаконными действиями. И что? Он принес мне данные о разветвленном заговоре военных, направленных на смещение товарища Ворошилова с поста наркома. Как будто не было ясно, что за этой отставкой Тухачевский и его команда потребуют смещения и товарища Сталина? Бонапартовские замашки красного маршала были известны не только у нас в стране, но и далеко за ее пределами. И все-таки я надеялся на то, что смогу провести нужные стране преобразования. Но уже 22 февраля ко мне пришла делегация участников пленума. Фактически, мне поставили ультиматум. Никаких демократических преобразований! Заговоры множатся, оппозиция рвется к власти, а товарищ Сталин хочет альтернативных выборов. А если выберут не их? В общем, мне ясно сказали, что одним из пунктов повестки дня пленума может стать соответствие товарища Сталина занимаемой должности. И вот товарищ Сталин вместо безграничной власти, как это любят говорить мои враги, оказывается у разбитого корыта! Партийная бюрократия взбунтовалась, НКВД рвется к безграничному могуществу, на армию нет никакой надежды. Я всегда боялся армейского заговора. Потому что только военные могут организовать быстрый и решительный переворот. Поэтому решил опираться на Ежова против Тухачевского и кампании. Заговор был. Но Ежов смог раздуть его до вселенского масштаба. А у меня не на кого было опереться, чтобы укоротить Ежова — партийные верха наслаждались властью: возможностью репрессировать огромное количество людей. От меня требовали все больших и больших квот на расстрелы! Я вынужден был выступить на пленуме с тезисами об усилении классовой борьбы! А с меня требовали увеличить лимиты! И не на стройматериалы, а на расстрелы! Они опьянели от власти и от безнаказанности! Я остался с очень маленькой группой единомышленников. Мы старались как могли уменьшить эффект репрессий. В состав троек, которые судили подозреваемых, мы обязали включить прокуроров. Списки на расстрелы особо ценных специалистов должны были визироваться ЦК республик или сотрудниками ЦК ВКП (б). Мы не давали упырям те лимиты, что они требовали, а они сами расширяли списки на расстрелы, местной, своей властью! Страна скатывалась в анархию террора, но террора государственного! И я мало что мог сделать, как кто там думал. Умение ждать — это серьезный козырь в политической борьбе. Только Берия смог взять под контроль НКВД и провести реальную чистку, выбросив как кадры Ежова, так и остатки кадров Ягоды. После этого мне удалось приструнить и партийную бюрократию: кого-то арестовали и репрессировали, у кого-то взяли жену, они, твари, очень понятливые! Сразу присмирели.

Сталин сделал паузу.

— Я прекрасно понимаю, что тридцать седьмой год нанес стране большой вред: в первую очередь, это потеря таких нужных кадров, в том числе и военных. И моя вина в том, что я не смог предугадать такое скоординированное противодействие со стороны НКВД и партийной бюрократии. Это было мое поражение. Но месть — это еда, которую подают в холодном виде. Пока что только трое из этого небольшого коллектива поплатились за свое рвение. Один из них — Хрущёв, ну, ты в курсе, это не без твоей подачи произошло. Но чтобы ты понимал: я помню про тридцать седьмой, очень хорошо помню. И думаю, как сделать так, чтобы этот год больше не повторился!

[1] В РИ Савелий Тимофеевич Дмитриев служил в системе ПВО Москвы, дезертировал с боевого поста, прихватив винтовку и 45 патронов, обстрелял машину Микояна, после перестрелки с кремлевской охраной сдался, был расстрелян в 1950-м году.

[2] Панцеркнакке — реактивный гранатомет, который прятался в рукаве пальто, В РИ разработка немецких конструкторов сорок третьего года, предназначался для диверсионных актов. Мог пробить бронирование легкого танка или броневика.

[3] В РИ к операции по устранению Сталина была привлечена жена Таврина, Лидия Яковлевна Бобрик (по мужу Шилова).

[4] Валентин Николаевич Загладин — генерал-майор, начальник планового и организационно-мобилизационного управления НКО СССР, принимал участие в операции НКВД «Туман» — радиоигре с Абвером.

Часть третья

Последний шанс Третьего Рейха

Глава 15

Начало конца

Григориополь. 19 августа 1942 года

Эрвин Йоханес Ойген Роммель ранним летним утром был сосредоточен и собран. Ровно через 20 минут начнется наступление, которое решит судьбу этой войны и его карьеру. Еще одного провала, такого же, как под Одессой, ему не простят. Его спасло то, что удалось эвакуировать большую часть подбитой техники и отступить, сохранив боевые порядки. Модель вовремя подкинул резервы, которые сдержали атаки Жукова, смогли приостановить его контрудар, а выйдя на старые оборонительные рубежи у Тираспольского плацдарма, сумели остановить противника. Эрвин был согласен со своими генералами: война в России не была похожа ни на Польскую кампанию, ни на прогулку по Франции. Враг сражался яростно и достаточно умело. И эта погода! Но не погода была причиной поражений его частей!

А теперь ему предстоял марш с боями в более чем шестьсот километров, после чего должна была пасть первая столица Украины, крупный промышленный центр Харьков. Три месяца! Шестьсот километров! С тяжелыми боями! Он считал это реальной задачей. Да! Главная роль в предстоящем наступлении выпала Манштейну — это его армия должна была захватить Запорожье и ударив на Сталино основной удар направить на Крым. Одессу предстояло блокировать румынскими частями. И давить кольцом блокады. Итогом этой кампании должен стать захват больших пространств Украины и полуострова Крым. Для достижения этой цели сюда перебрасывалось почти семьдесят процентов авиации Третьего Рейха! Три воздушных армии! При этом небольшое прикрытие оставалось в самой Германии и куцыми силами прикрывались остальные участки фронта. Третий флот переподчинил себе даже авиацию ПВО района Плоешти, что было неслыханной мерой, но достижение превосходства в воздухе должно было стать тем самым козырем, которое могло позволить осуществить новый блицкриг. Больше всего Эрвина давило ощущение, что его армия — это разменная монета, колосс, который будет стачивать оборона РККА, но так было решено свыше. Тем более, что Гудериан уже заканчивал сбивать воедино третью танковую армию, которая должна будет развивать наступление в зависимости от того, как сложится обстановка на Южном участке Восточного фронта. Сейчас Гудериана перебрасывают к Яссам. Вроде бы стало известно о планах летней кампании противника, который готовит удар на Бухарест. Позиции на передовой занимали румынские и венгерские части, а 4-я полевая армия, которой командовал генерал Паулюс была отведена в тыл, занимая рубеж Бельцы-Саучаны, по официальной легенде она готовилась вводиться в прорыв танковых армий в Приднестровье.

На командный пункт поступают последние доклады о готовности. Ну что же, проверим, насколько для врага окажется неожиданным наше лекарство от его противотанковых узлов обороны! За прошедшее время немцы смогли изучить то, каким образом строятся эти узлы, но сейчас было приготовлены три главных компонента противодействия, которые должны работать в комплексе: авиация, артиллерия с массированным применением дымовых завес, и мощные самоходные орудия «Ягуар» с 88-мм зенитными орудиями в корпусе, которые могли с двух километров превратить любой такой узел обороны в скопление дымящихся воронок! По мнению самого Роммеля, было бы достаточно и одних только «Ягуаров», но иметь в резерве и другие сюрпризы лишним не было. Все дело в том, что русские в сам узел ПТО ставили орудия калибром 45 мм или 57 мм (редко), используя в качестве резерва огня трехдюймовки как противотанковое средство, так и как средство против пехоты, из-за очевидной слабости фугасного снаряда 45-мм орудий. А вот их зенитные орудия в 85-мм или немецкие «Ахт-Ахты»[1] всегда располагались в глубине, на некотором расстоянии от противотанкового узла, с тем, чтобы парировать прорыв танков, как средство последней надежды. На учениях они опробовали эту тактику: самолеты штурмуют батареи ПВО, в это время штурмовые орудия и артиллерия выбивают средства противотанкового противодействия на самом узле, минометы выбрасывают дымовые заряды, на передний край под прикрытием дыма прорываются четверки и тройки, за которыми следуют «Тигры» и «Пантеры». «Ягуары» остаются контролировать ситуацию и парировать возможные танковые контратаки во фланг. И эта методика была отработана на учениях на отлично! Новые танки и самоходки не пробивались даже 57-мм противотанковыми орудиями русских, а сорокапятки для них были ерундой, тройки и четверки получили дополнительную броню и противокумулятивные экраны, большинство четверок имели длинноствольные 75-мм орудия, которые неплохо брани броню русских тридцать четверок и даже КВ, впрочем, для борьбы с последними лучше «Ягуаров» или «Тигров» средства не было! А в то, что русские смогут преподнести еще какой-то сюрприз, Эрвин Роммель не верил.

Пятнадцать минут истекли. Осталось всего пять минут!

* * *

Павловка. 19 августа 1942 года.

Старший сержант Степан Маркович Лошкарев прошел три войны, эта была четвертой. В девятнадцатом году ему было шестнадцать, он пошел добровольцем в Красную армию, прошел обучение на артиллериста, оказался в легендарной конной армии, сражался против Врангеля, гонял банды Махно по украинским степям, потом остался служить в мирное время. Пришел приказ — оказался на Халкин-Голе, затем прошел Финскую (Зимнюю) войну, имел награду — именное оружие, врученное самим товарищем Фрунзе и медаль «За отвагу». Эту войну он начал наводчиком расчета сорокапятки, в ходе боев на Днепровских рубежах на счету его расчета было три уничтоженных танка противника в одном бою, еще два танка были уничтожены в ходе зимнего наступления РККА, отбивая контратаки танков группы Клейста. За каждый подбитый танк им вручили премиальные — деньги тут же ушли жене, которая в далеком Томске растила двух дочерей и маленького сынка. Им сейчас любая помощь ой как нужна! Весной они получили 57-мм противотанковые пушки ЗИС-2М, прошли обучение ими пользоваться, с фронтовых частей старые проверенные сорокапятки убирали, говорили, что у немцев появились новые танки с более мощной броней, поэтому нужны более мощные противотанковые средства. Он видел ЗИС-2 раньше, два таких орудия были в составе узла обороны, в том бою, где на их позиции двинулось двадцать два танка противника. Эта пушка отличалась от той хотя бы тем, что имела дульный тормоз, не прыгала после выстрела, и можно было не терять время на переприцеливание, если первый выстрел оказывался неудачным. Кажется, что у нее был чуть длиннее ствол, и серьезно отличались снаряды. Новые бронебойные снаряды были испытаны во время учебы (танковых коробок после зимних боев в распоряжении артиллеристов было предостаточно) и показали себя с самой лучшей стороны. Основу противотанкового узла теперь составлял 75-мм противотанковые орудия ЗИС-3, которые командование готовило как универсальные — хорошая мощность фугасного снаряда делала их отличным противопехотным средством, но пока что такие пушки поступали только в противотанково-истребительные части, в полевых частях было еще много старых добрых трехдюймовок времен Империалистической войны. Дык и они не такие уж и плохи, при должном-то обращении! Пострелял с оных красноармеец Лошкарев в свое время!

— Батя! Огоньку подкинь!

Это к артиллеристу, которому еще и сорока лет не было, подсел молоденький рядовой Пашуткин, Алексей был из нового призыва, пороху не нюхал, так что Степан ему как бы в бати годился… Рядовой держал самокрутку, а вот спички, все знали, что у наводчика Лошкарева всегда огоньком можно разжиться! Очень экономно прикуривал наводчик. Степан протянул молодому артиллеристу коробок, тот неловко чиркнул, только с третьей попытки раскурился, но курил правильно, прикрылся плащ-палаткой, выпуская дым в воздух так, чтобы он сразу рассеивался. Если ты в противотанковой засаде сидишь, так изволь и курить так, чтобы тебя никто не заметил, а то у немцев наблюдатели глазастые — мигом по огоньку огнем ответить могут.

— Батя, скажи, а чего это ты в все в рядовых, считай, три войны за плечами: мог бы на командира выучиться, не хуже нашего лейтенанта командовал бы!

Командир их взвода, лейтенант Гелашвили, был командиром толковым, но немного горячим. Хладнокровия ему не хватало. Во время боя у Маковой мог бы подпустить танки еще метров на полста поближе, они бы тогда наколотили на пару танков больше.

— Не мое это, Ляксей. Мне танку дай в прицел, я тебе яго на выбор в любую точку… А командовать, не-а… Не моё это, не моё.

Немного скромничал старший сержант Лошкарев. Была у него такая черта — не любил он командовать людьми и получалось у него это плохо. Вот прикрикнуть на заряжающего: «Снаряд!», так это просто команда! А вот чтобы отвечать за все хозяйство, за выбор позиции, нет, не его это. Каждый должен был на своем месте. И выдвигали его на командные должности и хотели в училище направить, а он стоит на своем. Наводчик, мол, он и все тут! А поскольку наводчик он был отличный, то начальство его на этом месте оставило не без удовольствия: получить никакого командира или отличного наводчика — тут любой комбат скажет, что лучше.

— Что-то тихо у немчуры, раньше в это время нет-нет да причешут из пулемета нейтралку, а ччас тишина! Ляксей ты бы в щель заполз, замаскировались мы знатно, так, на всяк случай, спрятаться не помешает. Чуйка у меня, вот-вот зачнется!

Молодой красноармеец внимательно вслушался в тишину, для этого времени тишина была действительно гробовой. Лейтенант Гия Гелашвили посмотрел на бойцов, которые не спали, хотя утро раннее только-только вступило в свои права. Без двадцати минут пять утра. Небо уже стремительно серело, почти под самым высоким облаком повисла немецкая «Рама», сейчас ее должны погнать прочь наши высотные истребители. Обычно немецкий разведчик и корректировщик при приближении пары наших высотных МиГов старался уйти, снизиться, чтобы оказаться под прикрытием своих, но на этот раз привычная картинка изменилась: навстречу паре наших истребителей пошла пара хищных двухмоторных истребителей фрицев с явным намерением отогнать от «Рамы». Гия не был специалистом в авиации, но таких машин у врага не видел. И тут началось!

Первым тишину рассеял какой-то странный шипящий звук, перерастающий в страшный рев, сотни, нет, тысячи гигантских хвостатых комет прорезали пространство над нейтральной полосой и обрушились на позиции немецкой армии, лейтенант отметил, что на позициях немцев кроме разрывов эрэсов вспухают гигантский грибы от ударов тяжелой артиллерии. С тревогой артиллерист посмотрел в небо: если немецкие наблюдатели успеют передать координаты своим батареям, то очень скоро нашим ребятам не поздоровиться. За это время наши МиГи сковырнули с неба такую надоевшую всем «Раму», в небе же повис уже наш корректировщик, под грохот непрекращающейся долгих пятнадцать минут канонады внимание бойцов, вылезших из окопов, привлекла неожиданная картина: небо почернело — с одной стороны к передовой шла армада немецких самолетов, с другой — наших, и если немецкие пикировщики и бомберы шли под прикрытием разношерстных групп истребителей, то с нашей стороны на противника накатывалась волна поликарповских истребителей и легкие скоростные бомбардировщики Кочергина.

— Воздух! — Проорал Гелашвили, но, оказавшись у щели, прыгать в нее не стал, да и его бойцы повылазили из окопа и стали смотреть в небо — потому что никто еще столкновения сотен самолетов на таком небольшом участке неба еще не видел! Круговерть воздушного боя завораживала, заставляла неотрывно смотреть на живое батальное полотно, меняющееся с каждой минутой. Вот, к земле летят осколки то одного самолета, то второго, вот тяжелый бомбардировщик накренился, задымил, с разворотом попытался уйти, но вспух в небе гигантским шаром разрыва, рассыпая смертоносные осколки и нашим, и вашим — кому попадет. В этом бою у немцев истребителей было не меньше, чем у наших, да и перли они с неожиданной решительностью, никто из бомберов не отворачивал, пока не был сбит, и не сбрасывал бомбы заранее. Волна взрывов прошлась по передовой Красной армии, но ситуация стала меняться, когда прорвавшиеся к позициям немцев «Кочи», облегчившись от груза бомб, вступали в бой в качестве истребителей. Совершенно неожиданно в этой «собачьей свалке» стало еще жарче, немцы теряли свое небольшое преимущество, а с немецкой и нашей стороны шли новые волны самолетов, превратившие небо в черный дырчатый дуршлаг. Эта часть воздушного боя видна была плоховато: после падения бомб на передовую бойцы и лейтенант все-таки предпочли наблюдать за воздушной катавасией из вырытого укрытия. А там пришло время штурмовиков, которые работали с обеих сторон, немцы решили все-таки часть самолетов из бомбардировщиков перевести в чисто штурмовые ударные самолеты, ну а потом в воздушную драку встряли резервные группы истребителей, так началась знаменитая «Битва за воздух» на Украине.

А потом начался ад! Немецкая артиллерия начала свою контрбатарейную борьбу, на передовые позиции Красной армии обрушился град снарядов и мин, где-то нанесли удар и немецкие реактивные минометы, накрывавшие большие площади гигантскими взрывами.

Летом вечереет быстро и ночь наступает внезапно, точно, как в Африке. Генерал-полковник Роммель решил после прорыва своей армии через оборонительные позиции русских, перенести командный пункт ближе к острию танкового клина, вгрызавшегося в русскую оборону. Недалеко от Павловки, одного из ключевых мест обороны противника, села, где сходилось несколько грунтовых дорог, которые так нужны были для наведения переправ через полноводную после весенне-летних дождей речушку Кучурган, регулировщик попробовал завернуть машину генерала вместе с сопровождением.

— В чем дело? — устало поинтересовался Роммель. Этот день дался ему огромным напряжением сил. Во-первых, он понял, что разведка русских опять опередила и переиграла все разведывательные структуры Рейха. Такая точность упреждающего огневого налета, точность по времени, не только по качеству разведанных целей говорила о том, что протечка случилась на самом верху. Он получил время начала наступления только за сутки накануне битвы, получается, что противник получил эту дату и время одновременно с ним или даже ранее! Конечно, потерять почти пятую часть подготовленной техники, четверть артиллерии и около шестой части пехоты было плохо, но еще хуже было то, что начало наступления пришлось перенести почти на четыре часа, ломать планы, забирать подбитую технику, переориентировать артиллерию на новые цели… Часть танков смогут быстро ввести в строй — Роммель за время паузы подтянул в свою армию самые мощные ремонтные парки, которые смогла дать ему промышленность страны, пока техники решают, что и как приводить в порядок, генерал вспомнил ту безобразно скандальную сцену, свидетелем которой он стал в свое время. Порше демонстрировал своего гиганта: танк PZ VI, которому позже дали название «Тигр». Танк получился грубоватым, но мощным, похожим на закованного в грубые прочные латы тевтонского рыцаря. Но Гейнц Гудериан, когда узнал, что ремонтировать танк, если произойдет серьезная поломка или повреждение, можно будет только в Германии, на заводах Порше, просто взбесился! Он орал на Порше, он орал на его инженеров, он наорал даже на фюрера! И как ни странно, фюрер перенес истерику главного инспектора танковых войск Вермахта более чем спокойно. А Порше получил задание переоборудовать заводы в Польше и Австрии для того, чтобы «Тигр» не надо было гнать непосредственно в Рейх, сокращая логистику и ускоряя ввод поврежденных танков в бой.

— Ну что там? — Роммель устало посмотрел на подбежавшего адъютанта.

— Герр генерал, вам стоит на это пойти посмотреть!

Адъютант выглядел взволнованным, даже слишком. Роммель кривовато усмехнулся, вышел из машины, отряхнул с себя невидимую пылинку, после чего пошел вперед. Ну что же, это была позиция двух русских длинных противотанковых пушек примерно в 5,5 см калибром. Позиция была неплохо замаскирована, но сейчас имела вид «воронка на воронке». Одна пушка была перевернута, ее расчет лежал рядом, в весьма непрезентабельном виде, впрочем, война дело мало приятное, видал генерал и не такое. А вот вторая пушка была вроде как целой, около нее присел немолодой боец, перечеркнутый очередью. Ноги бойца были перетянуты ремнями. Невдалеке техники готовили к эвакуации танки, ого! Генерал насчитал десять машин. Около воронки стояло несколько пехотинцев, один из них, увидев подошедших вытянулся, приготовился отдать команду, но жест Роммеля означал «вольно»,

— Фельдфебель Отто Ранке! Разведка 5-го мехкорпуса.

— Расскажите, что тут произошло? Этот расчет выбил десять наших танков?

— Никак нет, герр генерал. Два танка, «тройка» и «четверка» повреждены артиллерией большого калибра, восстановлению не подлежат. «Штуг» сожгли горючей смесью и гранатами забросали, он неаккуратно въехал на позиции пехоты большевиков. Вот тут, герр генерал, у русских был опорный противотанковый пункт, а эти два расчета прикрывали дорогу, они немного в глубине оборонительных позиций. У русских еще три таких позиции были на вот этом участке! А батарея их зенитных в полукилометре отсюда, там тоже четыре танка сгорели. Когда мы прорвались мимо этого опорного пункта, там были потери четыре танка и две самоходки, ударная группа вышла на эту дорогу и попала в засаду, русские открыли огонь и подбили три танка — вот эти четверки, наши «Ягуары» заставили батарею замолчать. Мы как раз проследовали мимо, зачищая вот этот лесок.

Роммель чуть скривил рот, он знал, как проводят зачистку такие, как Ранке. Да и инструкция ОКХ была, чтобы не оказывать медицинскую помощь раненым пленным, их просто-напросто добивали прямо на поле боя.

— Внезапно одно орудие ожило, вот это, тут две «Пантеры» подставились, видите, он их проковырял знатно, два выстрела — два танка! Мы хотели вернуться, но позицию батареи снова накрыло огнем! Мы все-таки вернулись проверить, пушка была цела, но прицел разбит, думаю, что русский наводил прямо через ствол, тут началась контратака противника и мы заняли позицию вот тут, примерно в двухсот метрах от разбитой батареи. И тут я внезапно услышал, что батарея снова ожила, точнее, орудие русских, у него очень характерный звук! Когда же мы с гефрайтером Шульце бросились сюда, то у нас волосы стали дыбом на голове! Прямо перед позицией стоит свежеподбитый «Тигр», а русский… он без ног был, герр генерал… практически, перебиты были ноги, он затянул их ремнями, видимо, мы не заметили, землей присыпало. Он отрыл себя… И это… снаряд в пушку, бахнуло — вот эта «Четверка», герр генерал на нашей совести… он за новым снарядом пополз, тут мы только опомнились, Шульце его и это… Готов понести наказание!

— Отставить, фельдфебель! Курт! Проследите, чтобы этого русского похоронили со всеми воинскими почестями! Лично проследите!

Роммель подошел к подбитому «Тигру»… Порше утверждал, что этому танку русские пушки, что слону дробина! Ну вот — два выстрела из русского дробовика и все, тигра нет! Танк шел почти прямо на пушку, первый выстрел сбил гусянку, машину повело, стало разворачивать, а вот и выстрел, который поставил на «Тигре» точку. Пробитие! Мастерски! Но как?

— Курт! Проследите, чтобы нашли бронебойные снаряды к этой пушке, я хочу знать, чем приголубили эту «кошечку».

[1] Немецкие 88-мм зенитные орудия. Очень удачные по своей конструкции, в этом мире были закуплены у Германии задолго до войны для защиты Баку от английской авиации, потом эффективно использвались на Западном фронте против немецких же авиации и танков.

Глава 16

Конь копытом бьет!

Молодечно. 20 августа 1942 года

Я прилетел в Молодечно рано утром 20 августа. Меня встречал сам легендарный маршал Семён Михайлович Буденный. Он бил копытом почти в буквальном смысле этого слова. После провала на Южном направлении, когда Роммель чуть было не взял Одессу и этот пожар пришлось «гасить» самыми аварийными методами, да еще и с избыточными человеческими потерями, легендарный маршал был назначен генеральным инспектором кавалерии и занялся тем делом, которое больше всего любил: тут, в Молодечном он лично формировал Первую конную армию.

— Ну что, когда? Я же знаю, что началось! У меня все готово! Вдарим и до самой Варшавы!

— Здравствуйте, Семён Михайлович! Аллюр три креста!

— Здоров будь, молодо-зелено! А что, если бы не один подпоручик, моя бы конная по бульварам Варшавы прошлась бы двадцать лет назад.

Маршал задумался на пару секунд, провел в уме нехитрый подсчет и выдал:

— Двадцать два года тому назад, как раз в августе да, мы ко Львову подходили, тут приказ: повернуть на Варшаву! Ну, да это дела давно минувших дней… Ты мне скажи, Алексей Иванович, когда нас в бой бросят! Пора ведь, пора!

— Вот и прилетел посмотреть, насколько у тебя тут все готово, Семён Михайлович, знаешь ведь, мы начнем: как только, так сразу… Надо чтобы танковые армии вклинились, в ловушку влезли, на это раз мешок планируем такой, чтобы ни одна железяка в Рейх не вернулась.

— Ладно, поехали!

По Молодечному прошлась война. Городские развалины пока еще не было кому восстанавливать. Обугленные остовы домов, воронки, на дороге присыпанные щебнем и битым кирпичом, разрушенная мирная жизнь смотрела на мир разбитыми оконными стеклами и провалами от разрывов снарядов и мин. Здание школы сохранилось более или менее, в нем расположился штаб сформированной Первой конной армии. Там нас встречал еще один легендарный товарищ: Ока Иванович Городовиков, который стал командиром Первой конной. Фактически, Первая конная была чем-то похожа на смешанную конно-механизированную группу из моего времени. В ее состав входил 9-й ударный мехкорпус, 2-й и 3-й кавалерийские корпуса и 1-й гвардейский кавалерийский корпус, каждый корпус состоял из трех кавалерийских дивизий, средств усиления на конной тяге (легкие полевые пушки и облегченные гаубицы), самоходно-зенитного дивизиона и минометного полка. 9-й ударный был усиленным: танковая бригада из трех батальонов, три мотострелковых бригады, самоходно-зенитная бригада, тяжелая артиллерийская бригада. Более чем приличная сила! Все бойцы Первой конной уже имели опыт боев, считались ветеранами, а гвардейцы еще и отличились: и на Украине, и в Белоруссии. В феврале сорок второго, как раз 23-го числа, пришел приказ о создании гвардейских частей. Самые отличившиеся в боях соединения получали звание «Гвардейская», ее бойцы и командиры получали значок Гвардейца, знамя части тоже получало гвардейские знаки. Не все в РККА воспринимали эти изменения, как должное, но предпочитали помалкивать.

Ока Иванович невысокий кривоногий калмык с короткой стрижкой и усищами, которым сам Будённый мог бы позавидовать! Казалось, что лицо Городовикова состояло из усов и узкой прорези глаз.

— Ну что, Ока Иванович, рассказывай, что у тебя и как!

— А что тут россказывать? Я и покозать могу: в корпусах все по штату, снобжение я лично проконтролировал, готовность и боевая подготовка на уровне. Бойцы все обстрелянные, в сложной обстановке не ростеряются, командный состав лично экзоменовал. В какую дивизию ноправимся, нозывайте любую…

Старый кавалерист немного смешно окал, что не совсем характерно для донских казаков, он ведь родом из хутора Мокрая Эльмута, что у станицы Платовской. Человек талантливый, с крепким характером и отличный организатор. Во многом благодаря ему и удалось сохранить тридцать пять кавалерийских дивизий, правда, на фронтах сражалась двадцать одна дивизия в семи кавалерийских корпусах. Остальные в первую фазу войны использовались для охраны в тыловых округах, но тут возникла необходимость нанести удар мобильными частями, при этом не накапливая больших танковых сил, которые намного сложнее укрыть чем кавалерийские части. Тем более, что немецкие генералы уверены, что для прорыва обороны кавалерийские части не предназначаются. В начале сорок второго года немцы стали создавать свои кавалерийские дивизии, которые свели в два корпуса, оба эти корпуса сейчас предавались в Третью танковую армию Гудериана. По нашим данным Гейнц сопротивлялся этому, ему тогда решили придать свежий итальянский мехкорпус, «Быстроходный» генерал согласился, его штабисты прикинули, за сколько итальянский корпус маршем пройдет своим ходом от железнодорожного узла до места… но корпус вовремя не прибыл. Еще сутки ожидания, и командующий танковой армией лично бросился посмотреть на прибывающие итальянские части. От увиденного он впал в ярость: механизированный итальянский корпус имел несколько броневиков, танкеток и легковых автомобилей, но солдаты передвигались пешком, а гужевой транспорт был силой в 1–2 лошадиных, причем лошадки были реквизированы у местного населения и ухоженным видом не отличались. Скорость передвижения у такого корпуса была, мягко говоря, равна скорости передвижения пехотного, но не немецкого, а итальянского. Так что появление в немецкой Третьей танковой двух кавалерийских корпусов это было результатом того, что горючее для таков и машин оставалось, по-прежнему, в дефиците. Вторая конная армия, примерно такого же состава как Первая, формировалась в районе Барановичей. Туда мне еще предстояло проехать. Я выбрал для инспекции шестую кавдивизию, надо сказать, что не разочаровался, подготовка бойцов, которые не превратились в драгунские части — никакой рубки, казачьих наскоков: прибыли на место, окопались, заняли оборону, если же идет атака — спешились и под прикрытием брони на вражеские позиции! Смотрел я на кавалеристов, копающих малыми саперными лопатками окопы, и сердце мое радовалось! Потому что чем меньше мы потеряем в ходе летнего наступления людей, тем лучше: для нас!

* * *

Минск, штаб Северо-Западного фронта

20 августа 1942 года

С маршалом Рокоссовским я раньше встречался нечасто. Намного больше удавалось поработать с Георгием Константиновичем, но вот теперь я разговариваю с Константином Константиновичем. Разница? Существенная. Рокоссовский намного более интеллигентный, сдержанный, в нем нет напускного высокомерия, которое сквозит в Жукове, только не надо говорить, что он проще, мягче и добрее. Вот уж чего нет так нет — Рокоссовский жесткий, смелый и решительный командир, просто он умеет приказы облекать в форму, не оскорбительную для исполняющих. У нас сейчас, как говориться, разговор без галстуков, точнее, за куревом. Мы уже договорились обращаться по имени-отчеству, мне из ведомства Берии показали записи некоторых разговоров генерала, во всяком случае, те, что касались моей личности: Рокоссовский очень высоко оценивал наступательную операцию на Севере, а также ту энергию, с которой удалось организовать оборону Одессы. Ну что же, я учитываю это отношение, тем более, что пока что Константин Константинович не сумел сильно отличиться во время Зимней кампании сорок первого-сорок второго годов. Если бы удалось взять Таллин или Ригу, думаю, Ставка наградила его куда как более значительно, но пока что получилось по-другому: награды были скромными, а вот части Могилевского и Северо-Западного фронта объединили, создав один Северо-Западный фронт, который должен был сыграть важнейшую роль в грядущем наступлении. Прибалтийский фронт был передан Толбухину, а командующим Северной группы армий оставлен Баграмян.

— Алексей Иванович, и всё-таки, вы уверены, что эти ваши спецбоеприпасы позволят кавалеристам пройти первую линию обороны без потерь? У меня нет достаточного количества танков, чтобы обеспечить контроль прорыва, сами знаете…

— Да, танков у вас маловато, а главная ударная сила — это две конно-механических группы. Правда, решено передать вам новую артиллерию, завтра начнет прибывать в Минск, думаю, что вы в курсе…

— В курсе. Получается, что огневое вал, артудары у меня главный инструмент, а вы мне вместо проверенных ветеранов артиллеристов новичков подбрасываете, неправильно это.

— Кто вам такое сказал? Артиллеристы как раз ребята проверенные, обстрелянные, причем первым годом войны, опыт у них более чем. Новые орудия освоили, так что у вас проблем быть не должно. Думаю, было бы правильно, развернуть одну батарею с колес и пусть себя покажут. Да и вам станет лучше и понятнее, на что они способны.

— Я так и планировал.

— Ну вот, прекрасно, что вы меня понимаете. Вот только от новичков вам не избавиться. Вам перебросят 20-1 и 21-й механизированный корпуса, они недавно сформированы, на базе призывников из Средне Азии и Сибири, там действительно одна молодежь. Обучение прошли, показатели хорошие, только одно дело маневры, другое — война. Так что не знаю, обрадуетесь ли вы такому «подарку». Мы сначала планировали разбавить их ветеранами, которые отойдут на переформирование, но поступило предложение передать эти корпуса вам, а там смотрите по обстановке, Константин Константинович.

— Новость хорошая. Когда начнут прибывать?

А глазки-то у будущего маршала загорелись, понимает, что получает в руки серьезный козырь, который можно будет выложить на стол после того, как в прорыв уйдут конные армии (точнее, конно-механизированные группы).

— Через десять дней будут в Минске, вы тут уже сами решите, куда их…

— Ну, за такую новость спасибо огромное! Мне такая кувалда очень нужна. Понятно, что они не пойдут первыми, но если что… Как-то спокойнее стало.

Ага! Любой маршал чувствует себя спокойнее, когда у него в резерве есть еще пару-тройка корпусов. Этому летнему наступлению придавалось огромное значение. Поэтому всю весну и лето формировались новые части, собранные в Резервный фронт. Формированию механизированных корпусов мешало недостаточное количество бронетранспортеров, в мое время их вообще не производили, тягачами для артиллерии служили трактора, изымаемые из народного хозяйства, мало того, что экономика страдала, так еще и артиллерийские части имели маневренность беременной черепахи, но в этом времени закупленные по лицензии бронетранспортеры уже начали производиться в достаточном количестве, опять же, моторостроительный завод новенький ввели в строй, как раз для автотехники, в том числе для тягачей, а то Шахурин под себя старался все моторостроение подмять, вот и получалось, что мощная страна, автомобильные заводы есть, а по автотехнике отстаем, не можем ею нормально обеспечить потребности фронта. В этой реальности удалось эту тенденцию преломить. Да и авиационное лобби крепко по шапке получило! Качество самолетов значительно возросло. Почему? А вы думаете, после войны Шахурина зря сняли? Когда проанализировали качество самолетов, количество потерь из-за отказов техники… удивляюсь как к стенке его не прислонили! Получалось, что не так уж неправ был Рычагов, когда бросил в запале про гробы, на которых они летают! Ну, у нас он такого не говорил, жив-здоров, и его воздушная армия сейчас готовится чуть-чуть погромить Норвегию.

* * *

Москва. Кубинка.

25 августа 1942 года

Делегация Ставки и советского правительства появилась на полигоне Кубинка ровно в полдень. Делегация была более чем представительная, да и повод был важный: на Кубинку притащили образцы новейшей военной техники Вермахта, которые были захвачены во время боев на Украине.

«Тройки», которые стали в основном, чешского производства, впечатления не производили, им поставили дополнительные экраны и были сделаны элементы противокумулятивной защиты. Но, судя по тому, что лишний вес лишил эти машинки главного их достоинства — скорости и маневренности, то ничего хорошего для немцев эти «ролики» не несли. А вот «Четверка», да еще и с длинноствольной 75-мм орудием с массивным набалдашником дульного тормоза казался уже серьезным противником. Нам очень повезло, что этих машинок в первый год войны было не так много, и на них стояли короткостволы, слабенькие в противотанковом противодействии. Не удержался, посмотрел, что там у них внутри, от фотографий из моего времени не отличается.

Pz V, он же «Пантера». Нет, это скорее всего, недопантера. Средний танк, который чуть помощнее четверки, с такой же длинноствольной в 75 мм пушкой, мощнее броня, мощнее пушка, мощнее двигатель. Но какая-то корявая она, совершенно не похожа на ту «Пантеру» из моего времени, опасного хищника, который был уже средним танком-переростком, который чуть-чуть до тяжелого не дотянул, а тут, ка говориться, «Федот, да не тот». Надо бы ее пощупать, что за скорлупа на ней, помню, что бронирование «Пятерок» было достаточно качественным.

Тут «Ягуар», в моем мире это «Фердинанд», самоходка, вооруженная 88-мм орудием, удивительно, но они очень похожи: такой же низкий прилизанный силуэт, длинное, в 70 калибров, орудие, мощная броня. Да! Это почти та же машинка, что и в мое время! Хорошо, что она достаточно дорогая игрушка, но при появлении большого их числа проблем станет тоже много.

Чуть дальше аж две тигры, точнее два PZ VI «Tiger P», во они, красавцы! Молодцы, что сумели парочку укунтрапупить и притащить на Кубинку. Так, а тут конкретно все съехало… Не та тигра, совсем не та, конечно, в той реальности «Шестерка» была гибридом ходовой части фирмы Хеншель и башни фирмы Порше. Так получилось, что Порше и Хеншель представили свои прототипы одновременно, но победил Хеншель, как более дешевый и простой в производстве танк, его единственным недостатком была башня, в которую не получалось впихнуть 88-мм танковое орудие на базе зенитного «Ахт-Ахта». Зато присобачили на Хеншель ашню Порше, получился тот гибридный «Тигр». Это был ранний вариант «Tiger P», который Порше сумел подсуетиться ранее, обойдя Хеншеля почти на целый корпус, машинка очень интересная, но сложная и капризная. Кроме того, еще и дорогая. Немцы должны всю свою медь на электрику этого танка перевести! Помню, что стоимость «гибрида» была под 300 тысяч рейхсмарок, этот же должен под полмиллиона выйти, вот это да! Вообще у Порше даже в таком варианте получился небольшой шедевр! Внутренности машинки очень даже, видно, что есть недоработки, свежая еще машинка, дорогая, но возможности у нее приличные! Надо бы броню на анализ сдать, посмотреть, как отразился на ней дефицит легирующих добавок. Рядом со мной танк осматривает Шапошников, поворачивается ко мне, произносит:

— Интересно, чем его пробили?

Показывает на дырку в боковой броне, но дырка серьезная.

— Подкалиберным бронебойным ПБУ-2, Борис Михайлович!

Я успел еще до осмотра ознакомится с сопровождающими документами, поэтому в курсе что тут и как.

— Это который с урановым стержнем?

— Из обедненного урана, точнее.

— Вот как? Интересно. Алексей Иванович, тебе не кажется, что пора?

Шапошников смотрит на меня внимательно, знает, что я имею на вождя серьезное влияние, впрочем, к советам самого бывшего начальника Генштаба Иосиф Виссарионович тоже прислушивается.

— Считаю, что пора. Стало известно, что Гудериан закончил переброску под Яссы. Роммель и Манштейн прошли почти сто десять-сто двадцать километров, мы их чуток пообтесали, но сейчас их притормозим у Южного Буга, в общем, можно и нужно начинать. Думаю, на совещании Ставки сразу после осмотра техники это и станет главным вопросом обсуждения.

— Ну что же, Алексей Иванович, вижу, что мы в этом вопросе единомышленники. Думаю, товарищ Сталин к мнению нашему прислушается.

И Шапошников тяжело вздохнув, вспомнив короткую строчку со своей характеристикой, которую написал вот этот генерал, когда был еще комбригом: «никогда не противоречит товарищу Сталину».

— А что по этому кошачьему зоопарку скажете?

— Если честно, то самый опасный зверь тут вот тот «Ягуар». Очень мощная пушка, при том же калибре, у «Тигра» длина ствола в полсотни калибров, а у этой пятнистой кошечки все семьдесят будет. В общем, у наших тридцатьчетверок и КВ появился серьезный соперник, а «Ягуар» и для новых наших машин опасный, очень опасный противник.

Глава 17

Аз воздам!

Лондон. Кабинет премьер-министра. 23 августа 1942 года

Черчилль не любил больших совещаний. Парламент? Говорильня, что-то вроде клуба, самого большого клуба по интересам в Лондоне. Это трибуна, с которой очень удобно произносить речи, не более того. А вот все дела делаются в намного более узком кругу. Совещание, на котором присутствовали два его советника: Лиделл Гарт и профессор Фредерик Александер Линдеманн, 1-й виконт Червелл, а также руководство королевских ВВС: главный маршал авиации Хью Казуолл Тременхир Даудинг, назначение которого главкомом ВВС сумел продавить премьер-министр, хотя этому многие сопротивлялись, командующий бомбардировочной авиацией, маршал Артур Тревис Харрис, командующий истребительной авиацией, маршал Траффард Ли-Мэлори можно было засчитать как большое.

— Господа! После тяжелой Битвы за Британию, когда королевские ВВС мужественно отбили все попытки завоевать небо над Проливом, у нас наступила вынужденная пауза: катастрофически не хватало материалов для новой техники и боеприпасов. Поставки по программе Ленд-Лиз позволили немного выправить ситуацию. Вопрос сегодняшнего дня: готовы ли мы к проведению воздушного наступления на Рейх? Что у нас по операции «Возмездие»?

— Господин премьер-министр, господа, наше командование разработало два плана нанесения ударов по городам Германии. Первый вариант — это удары по промышленным объектам, координаты которых нами хорошо разведаны. Хочу отметить, что после налета авиации большевиков, гунны уделяют особенное внимание ПВО именно промышленных объектов, особенно, химических предприятий, оружейной промышленности, заводов по производству синтетического бензина. Восточный фронт лишил города Рейха прикрытия авиационными соединениями ПВО, наша разведка докладывает, что сейчас основные силы воздушной обороны перекрывают восточное направление, вот, на карте мы изобразили данные нашей разведки. При этом сложилась крайне удачная ситуация: как вы видите, большинство городов практически беззащитны от ударов нашей авиационной армады.

Маршал Даудинг обвел взглядом присутствующих, которые, в основном, были в курсе этих данных, сделал небольшую паузу, поле чего продолжил:

— Поэтому мы считаем, что более эффектным будет разрушительный удар по крупным немецким городам, причем именно сейчас, когда противник не сможет перебросить для защиты Германии значительные авиасоединения, да и средства ПВО у них не безразмерные. Наше командование предложило использовать комбинированный вариант: наносить удары по городам, а если произойдет переброс сил и средств с промышленных объектов — начать разрушать немецкие предприятия. На этой карте изображен план нанесения ударов и привлекаемые для этого силы.

Хью Даудинг командовал истребительным силами во время Битвы за Британию, это был прямой, искренний, очень честный командир, который действовал исключительно в интересах Короны. Надо сказать, что во время катастрофы во Франции командующий заблокировал указание премьер-министра об отправке на континент истребительных эскадрилий, утверждая, что не может пожертвовать ослаблением ПВО Метрополии с непонятными перспективами. И Уинстону это понравилось, потому что отвечало его истинным чаяниям: сохранить собственные силы. Он поддержал маршала авиации, но, тем не менее, откровенность и прямота маршала не импонировала очень большому кругу влиятельных политиков. В ходе Битвы за Британию Даудинг уделял много внимания развитию системы радиолокационных станций, которые могли предупредить заранее о нападении авиации гуннов, увы, ночные удары по городам Британии стали для него неприятной неожиданностью. После того, как нападение на Британию было отбито, о смещении неудобного военного заговорили многие политики, во главе с самим экс-премьер-министром Чемберленом. Черчилль отправил маршала главой миссии в США, где тот должен был решать вопросы поставок авиации и военных припасов по Ленд-Лизу. В США прямота и честность маршала вызвала недовольство уже кузенов, которые хотели спихнуть британским военным все то, что им было не нужно. Не без скандалов, но Хью отстоял позиции Империи, благодаря чему Британия стала получать новейшие машины и качественный высокооктановый авиабензин, с которым в стране был очевидный дефицит. А потом Черчиллю удалось протащить назначение Хью главным маршалом королевских ВВС, который с энергией стал разрабатывать планы нападения на Третий Рейх.

— Господин премьер-министр, господа, предложенный нами план имеет наилучшее соотношение по нанесению ущерба, так как лишает большое количество рабочей силы Рейха жилищ, создает массу экономических проблем противнику, будет иметь серьезное устрашающее воздействие на население, из-за чего возникнет недовольство властью, не способной защитить страну от массовых бомбардировок. Мы предложили удары по одному крупному городу силами в 300–500 бомбардировщиков, при этом готовим экипажи действовать не только днем, но и в ночное время. Для проведения операций по плану «Возмездие» мы имеем достаточно сил и средств примерно на годовую воздушную кампанию.

Это в разговор вступил маршал Харрис, последовательный сторонник нанесения ударов по городам Рейха. Эту операцию он отстаивал с самого начала в варианте исключительной борьбы с населением Германии, ибо, если вы выбрали такое правительство, то бомбы должны заставить вас признать ошибочность вашего мнения! После него слово взял маршал Ли-Мэлори, чье замечание было кратким:

— Господин премьер-министр, господа, наши истребительные силы готовы прикрывать атакующие армады по плану, считаю, что первые удары могут проходить и без истребительного прикрытия, но они будут полезны по отработке взаимодействия в условиях реального боя.

После него слово взял профессор Линдеманн, один из советников Черчилля. Он был выдающимся ученым и возглавлял Аналитический центр, который был дублирован центром Гарта. У них были немного различные направления: центр Линдеманна давал рекомендации, исходя из научных исследований и разработок, оценивал возможности в создании вооружений, занимался решением определенных научных проблем. Группа майора (теперь уже полковника) Гарта занималась проблемами стратегического планирования исходя из геополитических предпосылок, в первую очередь. Виконт Червелл отличался высокомерием, нетерпимостью к чужому мнению, частенько ошибался, но намного чаще его оригинальный взгляд на проблему помогал Уинстону Черчиллю принимать адекватное и дальновидное решение[1]. А соединив выводы двух независимых центров аналитики, премьер-министр мог принимать наиболее рациональные решения. Премьер-министр поступил согласно совету Линдеманна, перебросив значительную часть кораблей из Азии в Атлантику, направив их на поставки продовольствия в Британию, и это дало возможность увеличить запасы продовольствия на острове примерно на 3 млн тонн зерна[2], что было важнейшим фактором выживания метрополии в условиях крайне неблагоприятного (по погодным условиям) сорок второго года.

— Господа, прошу ваше внимание. Я благодарен руководству королевских ВВС в том, что они прислушались к рекомендациям Аналитического центра, которые были представлены в моей презентации в феврале этого года. Мое мнение остается все тем же — население Германии надо лишить крыши над головой, мы обязаны создать хаос в экономике Рейха. Но сейчас я хочу обратить внимание на секретное исследование нашего отдела, оно касается методики бомбардировки. Мы провели серьезные математические расчеты и провели макетные испытания. Большинство городов Германии построены еще в готическом стиле, имеют узкие улицы. Дома в своих конструкциях кроме камня содержат много дерева, современные центры строились уже из камня и кирпича. Применение зажигательных бомб, в количестве не менее половины веса от выгружаемого на город, дает возможность создать самоподдерживающиеся пожары на площади, значительно превышающей площадь бомбардировки. Суть методики проста: зажигательные бомбы создают очаги возгорания, а фугасные боеприпасы разрушают здания, создают массовые завалы и не дают пожарным командам ликвидировать огонь. То, что в результате получается, это похоже на шторм, господа, но только на огненный шторм! Посмотрите! Вот тут представлена схема действий авиации: самолеты заходят с подветренной стороны, первая волна отрабатывает окраину города, вторая и третья продвигают зону поражения к центру. Вот тут изображены схемы распространения огня. При ветре, который будет более 3–6 метров в секунду, неизбежно возникновение эффекта самовозгорания. Стрелки указывают, как пойдет его распространение. Как видим, при такой методике бомбардировки гарантируется разрушение не менее восьмидесяти процентов зданий города. Вот тут наши расчеты, сколько самолетов, точнее, сколько обычных и зажигательных бомб необходимо выбросить на город. Какие города более подвержены «огненному шторму», какие нет. Хочу заметить, что имеющиеся противопожарные средства любого города не смогут купировать возникшую катастрофу. Гитлеру такие удары не придутся по вкусу.

Сказав последнюю фразу, Линдеманн хищно улыбнулся. Черчилль знал, насколько профессор ненавидит Гитлера и нацизм, поэтому смело опирался на его рекомендации. Премьер-министр посмотрел на маршала авиации Ли-Мэлори, тот понял невысказанный вопрос премьера и ответил:

— Наше командование гарантирует надежную защиту страны от возможного ответа авиации противника, которая сейчас слишком увлечена противостоянием с большевиками.

— Ну что же, господа, я благодарен вам за этот обмен мнениями, уверен, что сегодня главнокомандующий королевскими вооруженными силами[3] подпишет приказ на начало операции «Возмездие». Когда вы планируете начать операцию?

Этот вопрос предназначался маршалу Харрису, который ответил, ни на секунду не задумавшись:

— Послезавтра будет хорошая погода для атаки, господин премьер-министр.

— Хорошо, я немедленно отправляюсь на прием к королю.

Когда присутствовавшие на «большом совещании» покинули кабинет премьер-министра, через минуту вернулся Лиделл Гарт, предупрежденный секретарем, о том, что ему необходимо немного задержаться. Надо сказать, что профессор Линдеманн был человеком искренним и сильно увлекающимся. Он и ненавидел, и дружил одинаково яростно. Конкурент его Аналитического центра вполне естественно, оказался в фокусе вражды. Надо сказать, что виконт Червелл был слишком высокого мнения о своем собственном интеллекте, а как о более-менее умных людях, отзывался только о Черчилле и лорде Биркенхеде, интеллектуальные возможности остальных оценивались им в районе нуля, чаще всего, абсолютного.

— Что у нас по кузенам? Что-то стало известно про профессора Вудворта?

— Я думаю, господин премьер-министр, что старина Том зачищает следы и делает это очень аккуратно…

— Жаль, таланты профессора могли бы нам еще пригодиться, но, такова судьба агента, а что по второй фазе американской конструкции?

— Мы выбрал цель, вторая фаза операции планируется в ноябре, сэр…

— Бэззи, мы наедине, что за… да… Хризантема! Я не ожидал от японцев такой высокой эффективности. Мне кажется, им второй раз, после Цусимы ка-то сказочно везёт! А что с нашими договоренностями?

— Мы получили от их представителя официальное подтверждение: Сингапур будет осажден, нам дадут возможность уйти достойно. Гарантировано отсутствие интереса к Индии и нам развяжут руки в отношении Французского Индокитая.

— Это не совсем равноценный обмен, Бэззи, я иду на это только потому, что нельзя удержать всё, но Индию удержать необходимо! Думаю, потом мы сможем забрать все обратно. Обеспечение секретности, как всегда, на высшем уровне?

— Не сомневайтесь, Уинни.

— Хорошо, Бэззи, прошу простить меня. Георг не оставил нам времени на приятную беседу.

* * *

Берлин. Здание старой Рейхсканцелярии.

25 августа 1942 года.

Геринг стоял навытяжку. Это давалось для его грузной фигуры тяжеловато. Всё эти последствия ранения, а еще страсть к наркотикам, которая становилась с каждым днем все сильнее. Сейчас ему надо было пережить гнев фюрера и при этом ни в коем случае не напомнить ему, что решение о переброске значительных сил ПВО на Восточный фронт было собственным решением Адольфа.

— Герман! Ты опять меня подвёл! Это катастрофа! Катастрофа! Кёльн разрушен! Говорят о потерях почти всех зданий и более полумиллиона жителей! Полумиллиона немцев! Кто клялся, что ни одна бомба врага не упадёт на Германию? Сначала большевики уничтожают всю нашу промышленность по производству синтетического бензина, теперь лаймы наглеют и делают в воздухе всё, что хотят! Где фон Грейм? Почему он не явился в канцелярию, Герман?

— Фон Грейм застрелился, мой фюрер, два часа назад.

— Трус! Мерзавец! Решил сбежать от ответственности! Похоронить его без почестей, семью — в концлагерь! Кто? Кто сможет решить проблему защиты Рейха от жидо-банкирской клики из Сити? Генрих! С этого момента Эрхард Мильх становится еще и руководителем ПВО Рейха! И не дай бог ему не справиться! Не сметь говорить мне, что у него итак много обязанностей! Пусть немедленно решит проблему! Немедленно! А если не сможет, то я напомню вам обоим, кто в Рейхе решает, кто еврей, а кто нет![4] Это понятно?

— Мой фюрер, я освобожу Эрахарда от других обязанностей, уверен, что получив карт-бланш, Мильх сумеет создать железный занавес для воздушного пространства Рейха.

— Согласен с таким решением, Герман.

Геринг уловил, что истерика пошли на спад, фюрер, когда начинал отдавать приказы мыслил достаточно рассудительно и сейчас можно было попытаться хоть что-то в своё оправдание сказать.

— Мой фюрер, недавно Гиммлер докладывал вам, что разведкой была перехвачена интересная брошюра русских о последствиях применения атомной бомбы.

— К чему вы клоните, Герман?

— Я показал перевод нашим ученым, работающим над атомным проектом оружия возмездия. Возникла очень многообещающая идея. Распылить над Лондоном смесь радиоактивных веществ. Опыты над крысами очень интересны.

— И как мы это сделаем? Герман, вы же знаете, что нас предупредили о неприменении газов? Иначе лаймы выльют на Германию все свои запасы хлора! И наши бомбардировщики все в России… Почти все.

— Мой фюрер, в этом нет необходимости. В Пенемюнде закончен проект по созданию ФАУ, сегодня утром было успешное применение этого изделия с самолета. Мы прорабатываем технические вопросы. Это не будет похоже на газовую атаку, абсолютно. Нас не в чем будет упрекнуть. А если миллион лондонцев умрут, так это война! Думаю, через месяц смогу положить вам на стол детальный план операции «Возмездие».

— Это многообещающая идея. Надо обдумать. Скажите, Герман, насколько это отодвинет работы по созданию оружия возмездия?

— Мой фюрер, я обязан сказать вам, что Гиммлер несколько оптимистично рассматривает возможности создания атомного оружия. Ученые, мои ученые, утверждают, что сейчас исследования зашли в тупик. Понимая, что большевики нашли какой-то выход, они начали серию экспериментов по поиску новых возможностей, но это делает сроки достижения успеха весьма туманными.

Герман почувствовал, что пришло время чуть-чуть пощупать Гиммлера за брыжейку, слишком уж тот усилился в последнее время, поэтому бесстрашно продолжил:

— Кроме того, мой военный атташе в Риме получил через Ватикан информацию от моего коллеги, мы воевали друг против друга в Мировую, но сохранили взаимное уважение, он симпатизирует нашему режиму, но скрывает эти симпатии. Тем не менее, он сообщил, что ближайшие акции его страны стали ответом на последние неудачные попытки устранения Черчилля, и, особенно, на провал покушения на короля Георга. Было сказано, вот это донесение: «премьер считает, что эти покушения — нарушение договоренностей, и Германия за них обязательно ответит».

Гитлер отпустил Геринга и погрузился в свои мысли. Британия обязалась ничего не предпринимать на континенте, нет, не так… она обязалась до сорок пятого года не высаживать свои войска на континенте, так что букву договоренностей джентльмены вроде как и не нарушают, но они очень удачно подловили фюрера на том, что основная масса авиации была переброшена на Восточный фронт. Сколько еще городов разрушат лаймы? Если же удар радиацией по Лондону окажется успешным, то почему бы и нет? Но небо над Рейхом к тому времени должно быть прочно закрыто! Надо дать Гиммлеру шанс реабилитировать себя. Он еще не знает, что ему этот шанс необходим? Хорошо, сейчас узнает. Гитлер просмотрел свое расписание, поднял трубку телефона, набрал номер шефа СС.

— Генрих, жду вас с планами решения египетского вопроса сегодня, ровно в двадцать часов.

И голос фюрера был абсолютно спокоен, вот только пальцы чуть судорожно комкали бумагу с донесением военного атташе из Рима.

[1] Например, до самого последнего профессор Линдеманн отрицал возможность создания ракеты типа ФАУ-2, считал это нацистской пропагандой и преднамеренной дезинформацией.

[2] В РИ такое решение принесло около 2 млн тонн зерна, но как в РИ, так и в АИ, привело к гибели миллионов бенгальцев, впрочем, это ведь не жители метрополии, не так ли?

[3] Главнокомандующим вооруженными силами Британской империи в годы Второй мировой войны был король Георг VI

[4] По поводу своего заместителя Эрхарда Мильха, имевшего еврейские корни, Геринг и произнес свою фразу, что в Люфтваффе он решает, кто еврей, а кто нет. Эрхарду были подделаны свидетельство о рождении, так что он перестал быть евреем, фюрер намекает, что Мильх имеет шанс снова стать евреем и отправиться в концлагерь.

Глава 18

Новый поворот

Вознесенск. 29 августа 1942 года

«Шторьх» только что приземлился, комья грязной земли еще отлетали от медленно прекращающего вращение пропеллера, но прибывший генерал-полковник Эрих фон Манштейн[1] уже выбрался из нутра самолета, способного приземлится на клочок земли, самый маленький из возможных. Генерал вернулся из ставки, где пытался отстоять свое видение последующих действий, но его мнение на этот раз было проигнорировано. Эрих крайне болезненно переживал эту неудачу: ему удалось уговорить Вальтера фон Рейхенау, командующего группы «Юг» в своей правоте и поэтому в Растенбург они летели вдвоем. Ничего не вышло! Фюрер не захотел их слушать от слова вообще, черт возьми! В результате его удар распылялся, ну и что, что следом пойдут полевые армии? И вообще, эти чертовы румыны, которые должны опять штурмовать Одессу, когда еще они ее возьмут? Гальдер, именно Гальдер, который очень ревниво относился к успешной карьере «бывшего Левински», и не упускавший возможности усомниться в его стратегическом чутье и видении задач, сделал все, чтобы опорочить этот блестящий план перед фюрером. «Слишком авантюрно»! Но на это и был расчёт, что удастся большевиков, которые уже привыкли к стандартам действий командования Вермахта, удивить, а потом и победить. Или наоборот? Так и не вспомнив точной цитаты из неизвестного классика военного искусства[2], генерал направился к автомобилю, который сопровождали танкетка PZ I и полугусеничный «Ганомаг», как только машина тронулась, впереди нее по дороге запылили три мотоцикла с пулеметами в колясках. В последнее время к охране командующих стали относиться более чем серьезно: одно ранение Моделя, которое тот залечивал сейчас в Берлине, чего стоило! За первый год войны от рук красных диверсантов погибли три командира армий, семь — корпусов, а число убитых командиров дивизий перевалило за второй десяток. Новый командующий группы «Юг» был убежденным нацистом, что несколько напрягало Манштейна, но деловые качества Рейхенау были более чем на высоте. Внезапно, примерно в пяти километрах от переправы у Вознесенска, эскорт остановился, а мотоциклисты тут же с боков окружили машину, напряженно всматриваясь вдоль дороги. Один из них вернулся, сообщив, что в пятистах метрах отсюда егеря обнаружили засаду диверсантов, потери егерей — восемь человек убитыми и тяжело раненными, у русских погибло двое, оставшуюся пару преследуют, стараясь прижать к реке. Просили еще десять минут подождать, когда закончат прочесывать окрестности в поисках снайперов. Эрих ничего не сказал в ответ, но из машины, как его и просили, не вышел, хотя и хотел. Он чувствовал себя «не в своей тарелке»: пришлось на прием к фюреру надеть парадную форму и эту дурацкую фуражку, которую он уже отбросил на заднее сиденье. Обычно генерал носил самую банальную пилотку, учитывая еще и его телосложение, то издалека был похож на старого хитрого фельдфебеля, слишком раздобревшего на дармовых армейских харчах, а не на подтянутого генерала-аристократа, но Манштейну было на это наплевать. Он был уверен, что военное искусство кроется не в идеальной выправке, а в голове и умении преподносить противнику неприятные сюрпризы. Тут до слуха генерала донеслась вспыхнувшая неподалеку стрельба. Адъютант генерала, повинуясь невысказанному приказу, тут же вскочил на мотоцикл и помчался выяснить, что произошло. Оказалось, что лежку снайперов смогли выявить. С тех пор, как егеря стали активно применять для обнаружения засад противника тренированных собак, эффективность их работы значительно улучшилась. Впрочем, были приняты и другие меры: Манштейн ехал в бронированном «Мерседесе», поэтому в состав группы сопровождения был включен и легкий танк, чтобы можно было вытянуть эту враз потяжелевшую машину, если она где-то застрянет. А такое случалось и нередко.

В штаб армии прибыли с опозданием. Начальник штаба 1-й танковой армии, генерал-лейтенант Ганс-Валентин Хубе ожидал шефа вместе с четырьмя командующими корпусами, входившими в его армию. Они прошли в комнату для совещаний, где на столе лежала детальная карта Юга Украины.

— Господа! Фюрер отклонил мое предложение ударить всей армией по кратчайшему пути: Николаев-Херсон-Перекоп на Крым. Лично я считаю это ошибкой. Гальдера волнует разрыв между нами и Второй танковой, которая набрала темп получше. Мы слишком долго, по его мнению, топтались у Вознесенска, который большевики обороняли с завидным упорством. А Роммель уже на полпути к Кирову[3], бои идут у Новоукраинки. 7-ю полевую армию Йоханеса Фриснера я предлагал использовать для наступления на участке Запорожье-Кременчуг, заменив ее позже румынскими частями. К сожалению, меня не послушали: эта выскочка, который отличился у Риги[4], получил целую полевую армию, но не знает, что с нею делать! В результате мы будем разрываться между двумя главными целями: Выход к Днепру на участке Днепропетровск-Запорожье, захват плацдарма через Днепр и захват Крыма. Ганс, вы проработали план № 2?

— Так точно, господин генерал! По нашей директиве, 1-й и 2-й танковые корпуса будут действовать на Кривой Рог, начало наступление, завтра, в 5-30 утра. Далее 1- танковый корпус действует на Днепропетровск, а 2-й на Запорожье. 3-й танковый корпус действует в направлении на Каховку. 6-й мехкорпус совместно с 3-ей румынской армией будет действовать на Николаев, после взятия города перебрасывается тоже на Каховку. По нашим данным, за Херсоном действие танковых соединений сильно затруднено, там так называемые «пески»[5], сейчас местность для танков непроходима[6]. Они начинают выдвижение в 6-00 завтра после артподготовки.

— Ну что же, думаю, этот план, с учетом приказа фюрера, оптимальный. Прошу внимательно учитывать данные разведки: многие реки, и притоки, которые указаны на картах как пересохшие сейчас полноводные. Уделите внимание состоянию понтонных парков. И еще, Ганс, вызовите к себе начальника медицинской службы, в реках много трупов животных, в моей армии не должно быть ни холеры, ни дизентерии! Никаких санитарных потерь! Нам разрешили задействовать в своих целях 27-й пехотный корпус из состава 7-й полевой армии, думаю, мы можем после взятия Кривого Рога наступать на Днепропетровск силами одной механизированной дивизии и этого пехотного корпуса, а танковую и механизированную дивизию использовать на Запорожье, чтобы оттуда развернуть танковый корпус на Крым[7].

Недалеко от Тронхейма

1 сентября 1942 года

Капитан цур зее Карл Фридрих Топп смотрел на берег Норвегии с видимым сожалением. С тех пор, как в январе 1941 года был спущен на воду суперлинкор «Тирпиц»[8], он готовил свой корабль к серьезному походу. Готовил серьезно. Судьба «Бисмарка» заставляла подходить к рейду в Атлантику самым серьезным образом. Этот суперлинкор сделал свое дело, нанеся британскому флоту несколько пощечин: сначала был потоплен новейший линейный крейсер королевских ВМС «Худ», впрочем, у короля много… Но через сутки неудачно под орудия «Бисмарка» влез и линкор «Принц Уэльский», который после полученных повреждений так и не смог добраться до острова, затонул в море-окияне. Попал под раздачу и линкор «Родней», который дочапал до берегов Британии, но его ремонт оценивался как очень дорогой и мало перспективный, скорее всего, этот корабль все-таки спишут из списков королевских ВВС. Теперь в Атлантику уходил «Тирпиц» в сопровождении минилинкора «Шарнхорст» и крейсера «Принц Ойген». Во время рейда «Бисмарка» этот крейсер сумел отличиться: когда британские летчики умудрились вломить две торпеды в суперлинкор, лишив его хода, отпущенный «на вольные хлеба» «Принц Ойген» уложил три снаряда главного калибра в британский авианосец «Викториес», после чего эта плавучий аэродром стал на прикол до конца войны. Проблемой стало то, что оный потерял способность принимать самолеты, которые вынужден были садиться на воду, при этом многие британские летчики погибли, слишком беспокойным было море в этот ужасный день!

Выход соединения в Атлантику был вынужденным. Базируясь в портах Норвегии, немецкие корабли сумели несколько раз сорвать попытки большевиков занять Трондхейм, но и значение северной страны как базы немецкого флота становилось все более относительным — в небе над Норвегией ощущался перевес большевиков, Люфтваффе выбивалось из сил, чтобы хоть как-то нивелировать преимущество противника. Сейчас значительная часть экспертов, которые сдерживали авиацию противника, совершая три, а то и четыре вылета за сутки, отправили на юг Украины, а в небо Скандинавии бороздили молодые экипажи, только что закончившие обучение в Рейхе. Все равно, это были необстрелянные юнцы, так что особого смысла делать на них ставку не было. Делалась ставка на то, что большевики будут вынуждены перебросить авиацию на Украину, чтобы хоть как-то выровнять ситуацию. Но этого так и не произошло. 26 августа, когда в Германию отправились более-менее опытные экипажи, чтобы начать патрулирование воздушного пространства Рейха, зонтик ВВС над группой «Норвегия» стал совершенно дырявый. 28 августа советские самолеты нанесли удары по аэродромам Люфтваффе, потом еще и еще один удар. К вечеру этого дня стало ясно, что противодействовать авиации большевиков будет нечем. Тогда же было принято вывести «Тирпиц» в Атлантику. Как Редер и Дениц сумели продавить сопротивление фюрера, неизвестно, но стало фактом то, что срочно создавалось рейдерское соединение «Лёве», точнее, «Лев»[9]. В это время советская авиация прикладывала максимум усилий, чтобы повредить линкор и не дать ему выйти в рейд. Последней каплей стало падение двух бомб рядом с кораблем, и обломков одного самолета-бомбардировщика на палубу «Тирпица». Повреждений корабль не получил, поэтому рано утром первого сентября линкор проследовал на соединение с двумя кораблями сопровождения, чтобы навести ужас на трассах атлантических конвоев. Ситуация в Норвегии становилась катастрофической. Зимой сорок первого-второго годов только высадка экспедиционных сил Вермахта в Швеции задержало захват всей Скандинавии большевиками. Теперь все было совершенно по-другому. Удар частей, которыми командовал Баграмян, был нанесен со стороны Швеции, уже к вечеру 31 августа пала столица Норвегии — Осло. Стало совершенно ясно, что Вермахту страну не удержать. Все силы были направлены на то, чтобы эвакуировать четыре пехотные дивизии, оказавшиеся под ударом большевиков. В операции по очистке страны от частей Вермахта и норвежских коллаборантов, принимали участие отряды Норвежской Освободительной армии, шведские подразделения, отряды финских добровольцев. Но основную задачу по преодолению сопротивления немецких вооруженных сил несли части Красной армии, начавшие свой боевой путь на Севере: у Петсамо и Кандалакши.

— Конрад, что там?

— Это, скорее всего, «Шарнхорст», точнее сказать сложно, слишком под острым углом идет. А вот тот силуэт, думаю, «Ойген».

— Согласен с вами, лейтенант, прикажите принести сюда кофе. Всего первый день осени, а уже промерз, как будто мы в середине зимы.

Дежурный офицер «Тирпица» Конрад фон Штоль хорошо знал своего капитана и видел, что не смотря на внешнюю невозмутимость, тот сильно нервничает. Конечно, северная погода достаточный повод для выброса адреналина, но на самом деле Карла Фридриха Топпа потряхивало совсем по другому поводу. Надо сказать, что сам капитан цур зее большого опыта вождения таких крупных кораблей не имел. Во время Мировой войны он был подводником, потом больше на административных должностях, вершина карьеры на кораблях — старший помощник на легком крейсере «Эмден». Проявил серьезные организаторские качества, был куратором строительства линкора «Тирпиц» и занял место его капитана вполне заслуженно, вот только реальной боевой практики, да еще и с использованием такого мощного корабля у него еще не было. Впрочем, был приказ о том, что командиром похода отряда кораблей «Лев» будет адмирал Отто Цилиакс, который, как и Топп, в мировую войну начинал подводником, но потом успел покомандовать минилинкорами «Адмирал Шеер» и «Шарнхорст». Отто находился на борту «Шарнхорста» и был обязан перейти на суперлинкор как только корабли сойдутся в океане. Но переживал Топп потому, что его «Тирпиц» сторожила группа из четырех британских линкоров, из которых два — новейшие «Король Георг V» и «Герцог Йоркский», еще два однотипных: «Валиант» и «Малайя», при этом последние два должны были быть заменены новейшими «Энсон» и «Хау», как только последние будут готовы к боевым действиям. Были данные, что группу загонщиков усилили линейными крейсерами «Ренаун» и «Репульс». Последние попеременно торчали на страже, имея задачей проследить за немецкой эскадрой, но больше всего смущало капитана цур зее то, что в группу по торжественной встрече его корабля противник мог включить еще как минимум один авианосец, а это могло стать весьма неприятным моментом.

Почти ночью эскадра сошлась на широте Трондхейма, после чего адмирал Цилиакс поднялся на борт «Тирпица», немецкие корабли развернулись и взяли курс на Атлантику. Но им на перерез уже спешили корабли Британского королевского флота. Кроме того, выход эскадры ожидали три группы подводных лодок, мимо которых пока что эскадра «Лев» смогла проскочить. Но даже дырявая завеса все-таки сеть, в которую крупная рыба рано или поздно попадется.

А в самой Норвегии было весьма весело: немцы браво откатывались к Кристиансенду, Бергену и Ставангеру, откуда их старались эвакуировать немецкие корабли под постоянными ударами советской авиации. 32-я пехотная дивизия, которая удерживала позиции у Трондхейма и на севере страны, отступить не смогла, слишком крепко сели им на плечи ребята Барамяна, а норвежские патриоты сумели создать серьезные проблемы на горных дорогах, остальные три понесли серьезные потери, лишились артиллерии и техники, но личный состав пехоты Кригсмарине смогло вывезти. В результате этих событий Норвегия окончательно перешла под контроль Красной армии. А Гранд Флит, увлеченно гонявший «Тирпиц» опять опоздал. Когда соединение королевского флота подошло к Бергену, то их встретил сторожевой корабль Северного флота, сообщивший, что над всей Норвегией реет красное знамя. Второй норвежский десант британского флота так и не состоялся.

[1] Я не буду часто упоминать его полное имя, но хочу сказать, что Фриц Эрих Георг Эдуард фон Манштейн (Левински) был племянником Гинденбурга и считался одним из лучших стратегов Рейха.

[2] Фраза «кто удивил, тот и победил» приписывается А.В.Суворову

[3] Немцы так именовали Кировоград.

[4] В этом варианте истории Фриснер отличился, отбив у Красной армии Ригу.

[5] Имеются ввиду Алешковские пески, полупустыня за Херсоном, возникшая в результате хищнического отношения человека к природе (особенно из-за бурного развития овцеводства и последовавшей за этим эрозии почвы).

[6] Это не совсем верно, в Алешковских песках есть места, где нет пустыни, где можно было бы протащить технику, но после мощных дождей лета сорок второго года вся эта местность была очень сложной для действия танковых соединений.

[7] В этом варианте истории немцы танковые армии сорок второго года формировали из трех танковых корпусов в составе из 1 танковой и 2 механизированных дивизий, и 1 механизированного корпуса из 2–3 механизированных дивизий. Всего в армии было до 1200 танков.

[8] В РИ спуск «Тирпица» состоялся 25 февраля 1941 года

[9]ein Löwe — лев (нем.)

Глава 19

Турецкий гамбит

Берлин, штаб СС. 29 августа 1942 года

Еще никогда Генрих Гиммлер не был так близок к опале[1]. Он всегда знал, когда показные истерики фюрера надо было переждать, но последняя его аудиенция по-настоящему напугала Генриха. Это была холодная расчетливая ярость, фюрер медленно цедил слова, как сквозь зубы, демонстрируя, что делает громадное усилие над собой, общаясь со столь презренной фигурой, как рейхсфюрер СС. Всё началось с вроде бы дежурного вызова по довольно успешно решаемому вопросу: ситуации в Турции, которая все никак не могла определиться, какое покровительство ей более выгодно. Неприятности начались, когда Гитлер вроде бы невзначай поинтересовался тем, прибыл в Германию этот американский ученый, который должен был увеличить добычу нефти, или нет. Увы, Гиммлер вынужден был признаться, что его люди в этом деле сработали слишком топорно. Выкрасть Эрла Халлибартона не получилось: крепкий и мужественный американец столь энергично дал отпор пытающимся похитить его гангстерам, что во время этого нападения был убит. Надежды получить технологию оживления старых скважин с нефтью рухнули окончательно. Потом пришёл черёд атомного проекта, у фюрера оказались данные, которые Гиммлер пытался тщательно скрывать. Рейхсфюрер СС знал, что финансисты запрещают фюреру давать средства на слишком долгоиграющие проекты, но считал, что полученное оружие сможет изменить ход войны и тогда, как говориться, победителей не судят. Но на этот раз выкрутиться не получилось: Адольф методично задавал Генриху все более и более неприятные вопросы. Уже совершенно ледяным тоном фюрер осведомился, почему Абвер и СС прошляпили планы Британии по удару по немецким городам, и почему ни одна акция на острове: пять покушений на Черчилля и два на короля Георга закончились провалами? Вишенкой на тортике оказался вопрос о том, почему ведомство Гиммлера предоставило такие сомнительные данные по бомбардировке Кёльна. Когда его аппарат получил паническое сообщение из штаба 58-го штандарта СС в Кёльне о гибели штандартенфюрера и страшных разрушениях города, он слишком неосторожно поспешил передать эти данные фюреру, конечно, появилась такая удачная возможность еще раз подставить Геринга, окончательно убрать эту фигуру из игры. Ну что же, не получилось, зато есть на кого свалить вину, назначить козлом отпущения. И сто тысяч погибших, это не полмиллиона, но тоже очень много, и то, что тридцать процентов зданий города разрушены — это тоже очень неприятный факт, но всё-таки! Но чем больше Генрих пытался оправдаться, тем больше чувствовал, что фюрер отдаляется от него, ставит между ними невидимую стену, от которой аргументы рейхсфюрера СС отскакивают, как от бетона горох. И только когда раздражение Гитлера вырвалось в вопрос по операции «Селим», Гиммлер почувствовал, что может как-то поправить ситуацию. Он бодро сообщил шефу, что всё готово и дело только за приказом фюрера. Он тут же и последовал, при этом Адольф сместил акценты операции, приоритеты, что делало задачу несколько сложнее. После небольшого торга окончательный срок начала операции был назначен на первое сентября. Генрих считал целесообразнее провести операцию 11 сентября, приурочив ее к первому дню священного месяца Рамадан[2], но фюрер велел не откладывать, так что пришлось поторопиться. Рейхсфюрер посмотрел на часы — до появления на его глаза Вальтера Шелленберга оставалось ровно три минуты. Этот хитрый лис имел привычку появляться минута в минуту — ни секундой раньше, ни секундой позже. И как ему это всегда удавалось, Генрих не понимал.

После обязательного партийного приветствия Вальтер Шелленберг, занявший предложенное место продегустировал отличнейший кофе, который заваривал адъютант Гиммлера, обменялся с шефом несколькими ничего не значащими фразами: руководитель СС ни при каких обстоятельствах не впадал в истерику, старался сохранить хладнокровие и выдержать неписанный этикет[3] — не начинать серьезного разговора без предварительного обмена словами-этикетками. Генрих вообще был большим любителем ритуалов и повторяющихся (цикличных) правил, его пристрастие к мистике отражалось и на работе. Предварительные слова имели еще и значение в «прощупывании» психологического состояния собеседника, на что Гиммлер был большой мастак. Но вот пришло время приступить и к важнейшему (на сегодня) вопросу:

— Вальтер, мы не имеем права на ошибку. Этой операции фюрер придаёт особенное значение. Особенное!

— Два часа назад пришло сообщение от Отто, он готов. Ждет только сигнала. Учитывая, что времени у Скорцени[4] было не так много, как хотелось бы, я переподчинил ему две вспомогательные группы: Финансиста и Моряка. Сейчас как никогда важна оперативная информация и возможность быстро на нее отреагировать.

— А что Селим?

— Он готов. Агент Куби утверждает, что управляем. Молод, горяч, но при этом осознал свою роль. Главные заговорщики — это группа военных, сторонники Ататюрка очень многих отодвинули от власти. Сразу за операцией «Селим» мы проведем операцию «Шах-ин-шах», надо создать эффект «домино» когда за одной костью на стол падает следующая и так далее… Разница в операциях — три недели.

— Меня волнует легенда Селима. Всё проработано?

— Султан Мехмед VI Вахидеддин имел пять жен. Он был не слишком удачлив в личной жизни и совершенно неудачлив в государственной. Его третья жена Сение Инширах Ханым-эфенди родилась в 1887 году в Батуме в семье убыхского бея, еще будучи наследником престола, шахзаде, Мехмед настойчиво добивался ее руки, хотя и получил один раз отказ. В 1905 году они стали супругами. Сение получила хорошее частное образование, прекрасно рисовала, считалась красавицей, но при этом была жутко ревнива. Именно ревность стала причиной развода в 1909 году. Детей не было, после развода осталась жить во дворце султана. После бегства Мехмеда на Мальту оставалась с ним, до 1923-го года: Мехмед отправился на хадж в Мекку, а Сение перебралась в Каир, где 23 ноября 1923 года родила ребенка — мальчика, названного Селимом. Мехмед признал ребенка своим сыном 1 мая 1926 года, 11 мая этого же года султан скоропостижно умер в Италии, по нашей легенде из-за того, что у Османской империи появился наследник. Сение впала в депрессию и покончила жизнь самоубийством в ноябре 1929 года[5]. Документы, подтверждающие факт рождения ребенка, его признание отцом, свидетельства об образовании, свидетельские показание о его матери — всё в деле и не вызывает малейших сомнений. Особенно тщательно сделано свидетельство умершего личного помощника Ататюрка об отравлении экс-султана из-за признания прав Селима на престол. Нужные свидетели под контролем. Показания умерших подтверждены судьями, всё сделано лучшими мусульманскими специалистами. В их традициях и обычаях сам черт ногу сломит, пришлось вникать, разбираться, привлекать консультантов. Учтите, что у меня этим занимались всего два сотрудника! При подготовки силовой акции мы задетвовали лучших специалистов.

— Лучше бы эти специалисты убрали старого борова! А то пять попыток — все свинье под хвост! Фюрер был крайне недоволен этой ситуацией.

Недовольство шефа на Шелленберга совершенно не подействовало, он совершенно невозмутимо парировал:

— К сожалению, эти операции курировал Вилли, я до сих пор не знаю, чья это была идея, привлечь его к этому делу. Мы только оказывали консультативную помощь.

Вальтер прекрасно знал, что Вильгельму Штуккарту[6] поручил руководить британским проектом сам фюрер, а Гиммлер против этого изначально возражал. Штуккарт стал стремительно расти в своем влиянии на Гитлера, становился одним из главных претендентов на место Гесса, провал английской эпопеи по устранению Уинстона Черчилля привел к падению этой фигуры, точнее, ее отодвинули на задний план, впрочем, Гиммлер тоже ничего толкового на этом поприще не добился, предложив перенести акцент в акции на короля Георга. Так что в этой истории только Шелленберг и вышел сухим из воды.

— Посмотрите на фотографии…

Гиммлер внимательно посмотрел на представленные фото. Молодой девятнадцатилетний юноша действительно очень похож на последнего султана, очень похож! Внешнее сходство тоже имеет значение. Кивнул.

— Вальтер! Передавайте сигнал к началу операции!

* * *

Румыния. Сулина.

11 сентября 1942 года.

Ночь царила в дельте Дуная. Сулинское гирло быстро накрыла тьма, окна городских домов, прикрытые светомаскировкой, совершенно не разгоняли быстро сгущающуюся тьму. В этой тьме небольшая надувная лодка, идущая к берегу, была практически незаметной. Я сижу и наблюдаю за тем, как медленно, но неуклонно приближается низкий, покрытый зарослями облепихи, берег. Маяк остался по правую руку. Сулина — маленький порт, расположенный в гирле Дуная, не имеющий дорожного сообщения с континентальной Румынией, что очень удобно в данной ситуации. Меня интересует тот дом, у которого пришвартована яхта, вот та, одномачтовая, в защитной окраске. Это двухэтажный особняк, который даже в этом маленьком городке стоит наособицу. Почему я тут? Немного терпения, обязательно расскажу. Ну вот, мы уже подошли. Володя сигналит. Ответный сигнал. Мы швартуемся у борта яхты, оба Сережи ждут меня в лодке, а Володя поднимается за мной на борт яхты и остаётся ждать у входа в дом. Я прохожу прихожую, поднимаюсь по лестнице на второй этаж, где освещена всего одна комната. Свет приглушенный, комната опрятная, но оставлена в спартанском стиле: стол, два стула, тумбочка, настольная лампа, дающая этот приглушенный свет, всё! На одном из стульев сидит молодой человек с приятным волевым лицом, светлыми голубыми глазами, одетый в военный френч без знаков различия. Когда я вхожу он спокойно поднимается со стула, делает шаг мне на встречу и протягивает руку.

— Добрый вечер, господин генерал-лейтенант! — приветствует он меня на довольно неплохом русском.

— Добрый вечер, ваше королевское величество! — отвечаю зазубренную фразу на румынском. Ну да, передо мной сам король Михай Первый, номинальный правитель королевства, в котором вся власть принадлежит диктатору — генералу Антонеску. Мы переходим на немецкий, которым мой визави прекрасно владеет с детства, а я вынужден был выучить еще при подготовке к переносу в эту реальность. Быстро договариваемся обходиться без титулов, чтобы не отяжелять проведение переговоров ненужными расшаркиваниями.

Всё случилось пять дней назад, когда меня вызвал к себе Иосиф Виссарионович. Он был немного взволнован, поэтому поинтересовался у меня:

— Скажи, Алексей Иванович, рискнуть не хочешь? — спрашивает серьезно, но чёртики в уголках глаз прячутся.

— Никак нет, не хочу, но, если для дела надо — рискну не задумываясь.

— Смешной ты человек, товарищ Виноградов. Честный. Поэтому и смешной. Хорошо. По одному очень старому и очень доверительному каналу пришло приглашение на встречу. Что ты помнишь о короле Румынии Михае?

— Михай Первый, дважды король Румынии. Из рода Гогенцоллеров-Зигмарингенов, в родстве с английским, австрийским, греческим и русским королевскими домами. Первый раз стал королем в шесть лет, даже нет, ему тогда шести лет не было. Естественно, правил вместо него регентский совет. В 1930-м году папаша Кароль вернулся и снова стал королем, отодвинув сыночка от власти, а Михай получил титул «воевода Алба-Юлии», но в 1940-м году к власти приходит Антонеску, которому для легимитизации понадобился девятнадцатилетний юноша на престоле. Власть номинальная, но имеется группа военных, лично преданных королю. Когда в моем варианте истории в ходе Яссо-Кишиневской операции были разбиты немецкие дивизии, а Красная армия вошла в Румынию, Михай возглавил быстрый и эффективный военный переворот, устранил Антонеску, объявил войну Германии, и румынские части воевали против бывших союзников в Венгрии и Югославии. Получил Орден Победы, единственный монарх, награжденный этим орденом. По мнению историков, выход Румынии из войны значительно ускорил падение Третьего Рейха. Отрекся от короны в 1947 году под давлением просоветского правительства. Женился…

— Достаточно! А теперь скажи, почему король Михай хочет вести переговоры исключительно с начальником ГРУ, генералом Виноградовым?

— Думаю, это первый вопрос, который я бы задал королю при нашей встрече.

И вот я в Сулине. Предположить, что Михай смог как-то вычислить мою попаданческую сущность, я не мог: для этого самому королю следовало бы оказаться «попаданцем», но ничего, «выходящего за пределы» в его делах разведка не обнаружила. Так что попробуем утолить любопытство самым обычным образом:

— Почему вы хотели вести переговоры именно со мной? — я задаю тот вопрос, который и хотел задать королю Михаю при встрече.

Значение переговоров с королем было огромно. После того, как турецкие военные совершили переворот, в Стамбуле к власти пришёл невесть откуда возникший султан Селим IV Вахеддедин. Никто не сомневался, что этот переворот — дело рук немецких спецслужб: пришедшие к власти турецкие генералы и полковники не скрывали своей прогерманской ориентации, поэтому со дня на день ожидалось вступление Турции в войну, вот только когда и где они захотят нанести первый удар — это пока еще оставалось секретом. Лояльные британцам военные подняли восстание, захватив несколько гарнизонов в Анатолии, на Средиземном побережье, в надежде на помощь союзников. Но дни их были сочтены: все три небольших гарнизона были блокированы, а помощь британцев так и не предвиделась. Прогноз аналитического отдела говорил о том, что возможно продолжение «пояса новой исламской революции», но уже в Иране. Первая попытка переворота в этой стране провалилась усилиями британских спецслужб, а в Иран были введены советские войска, для гарантии наших интересов в этом важнейшем регионе. Но, чтобы ускорить окончание войны, выход Румынии имел ключевое значение: не только тем, что Германия автоматически лишалась союзника и самого большого европейского источника нефти, но и тем, что последние месторождения, на которые мог рассчитывать Рейх, венгерские, оказывались под ударом наших вооруженных сил. Нам срочно нужен был ответ на турецкий ход Гитлера. И тут контакты с королём Михаем оказались более чем кстати.

— Вы знаете, что у Сигуранцы[7] есть свои возможности, а у меня есть несколько офицеров, которые занимают в нашей спецслужбе большие посты. Она не так известна, как МИ6, но кое-какими возможностями обладает, а к известности и не стремится.

Жестом румынский король предложил мне кофе, кофейник и несколько чашек находились на столе, я также жестом отклонил это предложение, не потому, что опасался, а потому что не хотел кофе: время позднее, потом долго не засну. Тогда собеседник продолжил:

— Наш человек считает, что вы стали фигурой, которая оказывает на вашего лидера серьезное влияние. Мне нужен посредник, который точно донесёт до генерала Сталина мою обеспокоенность судьбой Румынии. Я уверен, что моя личная судьба после этого союза окажется трагичной, но я готов пожертвовать не только властью, но и жизнью ради моей страны.

Бла-бла-бла и так далее, но вот то, что кто-то додумался о моей роли в окружении вождя — плохо! Додумался один, додумаются и другие! Это что касается меня. А что касается Румынии… Да, тут сомнений нет, молодой Гогенцоллер действительно патриот своего государства, насколько я помню, он остался таким патриотом даже после своего отречения от престола, после поражения режима Чаушеску не пытался взять власть в руки, хотя монархические настроения в румынском посткоммунистическом обществе были достаточно сильными! Михай же продолжал:

— Человека из ближайшего окружения на встречу не прислали бы, да и организовать его отсутствие было бы сложно. Вы руководите такой спецслужбой, что ваши длительные командировки никого не смущают. При этом вы имеете влияние на вождя и вам, скорее всего, доверяют. При этом Сталин старается не слишком выпячивать вашу фигуру, держит ее в тени, отсюда был сделан вывод, что ваше влияние — более чем существенно. Скажите, сколько на самом деле людей пришло сюда? Мы обнаружили только одну группу диверсантов.

— Со мной — трое, рядом три группы спецназа. Одна — как раз для отвлечения внимания.

Про группу морского спецназа, которые уже заняли позиции недалеко от места свидания, не высовываясь из воды, я скромно умолчал.

— Думаю, что вы тоже что-то имеете, чтобы избежать плена. Я вооружился ампулой с цианидом. А вы?

Расстегиваю китель, под которым конструкция, напоминающая пояс шахида из моей реальности.

— Я бы взорвал себя вместе с группой захвата.

— Просто и эффективно. Мне говорили, что в ы мастер нестандартных решений, в том числе стратегических. Мое главное условие для сотрудничества: сохранение независимого государства Румынии. Если это будет гарантировано, то…

— Я имею полномочия дать вам такие гарантии. — несколько невежливо перебиваю молодого человека, который испытывает некоторую неловкость, пришла пора этот психологический узел рубить. И в глазах собеседника мелькнуло облегчение и тень благодарности.

— Тогда не будем откладывать дело в долгий ящик. Майор Луческу представляет мой штаб и готов согласовать детали наших совместных действий. Он находится в соседней комнате. Пройдемте! Прошу вас.

[1] Несмотря на то, что Гиммлер настойчиво стремился к вершинам власти в Германии, его отношения с Гитлером нельзя было назвать теплыми и доверительными. Гитлеру претило увлечение шефа СС мистикой и ритуалами, он был жестким реалистом, воспринимая всю эту ритуалистику как средство управление толпами народа, не более того. В итоге в РИ Гиммлеру так и не удалось отодвинуть от фюрера такие мощные фигуры как Геринг, Борман, Гесс. В этой реальности шеф СС имел условия для усиления собственной власти намного лучше, но тем не менее, абсолютного доверия Гитлера так и не заслужил.

[2] На самом деле не самая блестящая идея, мягко говоря.

[3] В РИ был один эпизод, когда Гиммлер в августе 1941 года инспектировал айнзац команды и присутствовал в Минске при массовых казнях евреев. Это настолько выбило рейхсфюрера из колеи, что он впал в истеричное состояние, немного позже он выдал рекомендацию не привлекать к расстрелам немцев, а стараться обходиться силами местных коллаборационистов.

[4] Отто Скорцени, один из лучших диверсантов Рейха.

[5] В РИ последний султан Османской империи Мехмед VI Вахидеддин умер 17 мая 1926 года в Сан-Ремо (Италия), а Сение покончила жизнь самоубийством 10 июня 1930 года.

[6] Один из видных деятелей нацистской партии.

[7] Сигуранца — румынская спецслужба, разведка, контрразведка, и т. д., и т. п.

Глава 20 Игра в поддавки

Сиамский залив. 15 сентября 1942 года

Сентябрь в Сиамском заливе — время тридцатиградусной жары и погоды без сильного ветра и штормов. На небе облаков было кот наплакал, ветер был чуть сильнее слабого, горизонт просматривался превосходно. Большая эскадра кораблей на всей возможной скорости уходила из Сиамского залива, взяв курс на Индию. Вот только курс осторожный адмирал выбрал весьма интересный.

— Господин адмирал, мы прошли проливом Келаса.

Александер Черч, адъютант командующего Соединением Z, заглянул в каюту своего шефа с изрядной осторожностью.

— Сэр Артур просит сообщить курс эскадры.

При имени своего заместителя, вице-адмирала, сэра Артура Фрэнсиса Эрика Паллистера полный адмирал Филлипс непроизвольно поморщился. Он терпел этого специалиста, отмечая высокий профессионализм сэра Артура, хотя и считал его излишне осторожным. В любом случае, этот высокомерный аристократ раздражал его меньше других высоких людей, а вот эта приставка «сэр»… чтобы ее добиться адмиралу как воздух нужна была хотя бы одна блестящая победа. И вот она выскользнула из его рук!

— Мы пойдем Зондским проливом! После него курс на Джакарту.

— Слушаюсь, господин адмирал!

Ну что же, хорошо, что не добавил «сэр», его предшественник иногда так называл его: «сэр адмирал» и Томасу казалось, что говорил это с изрядной доли иронии. Этот куда как меньше раздражал адмирала, да и был ростом чуть-чуть ниже его. После отдачи приказа можно было продолжать выбранное занятие.

Адмирал Томас Филлипс сидел в своей каюте на «Враждебном»[1] и пил. Этот небольшой (ростом) человечек, командовавший самым большим соединением королевского флота за пределами Метрополии, никак не мог залить свое разочарование. Спасительное опьянение все не приходило. Но обо всем по порядку. Британия имела самый большой флот в мире. Это было непреложной истиной последних пару сот лет. Уже не настолько самый большой, как это было ранее, когда флот Империи должен был равняться двум самым крупным флотам (после британского, конечно же, суммарно). Но, тем не менее, 15 мощных линкоров, множество броненосцев, тяжелых и легких крейсеров да плюс еще пятерка авианосцев, приблизительно с такими силами королевские военно-морские силы встретили новую мировую войну. Задач у флота было множество: и прикрыть Метрополию от десанта, и не дать рейдерам и подводным лодкам противника помешать перевозкам атлантическими конвоями, и обеспечить превосходство в Средиземном море, защитить главные колонии, в первую очередь, Индию, Южную Африку и Австралию. Чтобы обезопасить свои интересы в Тихоокеанском регионе в порт Сингапура перебазировали самое мощное соединение королевского ВМФ, получившее название Восточного флота, а чуть позже, «Соединения Z». В состав этого соединения вошли два линкора: «Варспайт» и «Бархам» (оба тип «Королева Елизавета»), два авианосца — «Формидэйбл» и «Индометэйбл», четыре крейсера и шестерка эсминцев. В состав соединения должны были войти еще два однотипных линкора (два рояля): «Роял Соверейн» и «Роял Оук», которые в Мадрасе проходили текущий ремонт после длительного перехода вокруг Африки. Такой маршрут исключал встречу линкоров с подводными лодками и самолетами германцев и Итальянцев, которые слишком старательно старались нарушить сообщение по Средиземному морю. Кроме них усилить Восточный флот должен был и авианосец «Гермес», недавно прибывший в Джакарту. Учитывая большое количество авианосцев у Японии Адмиралтейство посчитало необходимым перекинуть в этот регион все более-менее приличные авианосцы, оставив защиту конвоев эскортникам, которые сейчас пачками строились на британских верфях. Эти небольшие авианесущие корабли несли немного самолетов, делались на базе торговых судов, но были крайне необходимы для обеспечения защиты конвоев от подводных лодок гуннов. 13 сентября подтвердились слухи о готовящейся высадке японского десанта на Малаккский полуостров. Рано утром 15 сентября все соединение кораблей из Сингапура вышло навстречу кораблям японского флота. Мощный удар по Перл-Харбору заставил серьезно задуматься руководство Британского королевского флота. В начале сентября сюда прилетел капитан Джереми Уильям Клеменс с инструкциями от Первого лорда Адмиралтейства и премьер-министра, а с середины августа командующим сухопутными силами в Британской Малайе стал генерал Монтгомери. Он спешно укреплял город и порт, превращая их в крепость, причем настоящую, а не то убожество, которое представлял Сингапур ранее. Оборонительные сооружения базы не выдерживали никакой критики, достаточно было того, что береговые батареи были ориентированы только на огонь по морским целям, развернуть их в сторону суши и дать отпор десанту, если он высадится невдалеке от базы и подойдет по суше, было технически невозможно. Сам город находился на приморской низине, местность вокруг него была болотистой, мест для нормальных аэродромов было раз-два и обчелся, строить в утопающих в грязи низинах бетонные укрепления, даже просто отрыть траншеи полного профиля было пустой тратой времени: ведь они будут постоянно залиты грунтовыми водами! В общем, задачка у Монти была та еще. Но этот худощавый, надменный генерал умел навести порядок в гарнизоне, посбивав с колониальных офицеров изрядную порцию спеси. Теперь войска укрепляли высоты у города, превращая оборону в систему бетонированных фортов, каждый с достаточным количеством артиллерии и системой ходов, позволяющих оперативно маневрировать огнем.

Эскадра адмирала Томаса Спенсера Вогана Филлипса вышла из гавани Сингапура в пять часов утра, оставив в порту два эсминца «Электра» и «Экспресс», а также обе канонерские лодки и три сторожевых корабля, приписанные к системе обороны базы. Адмирал был маленького роста, морские офицеры, щедрые на острое словцо, утверждали, что он «чуть ниже адмирала Нельсона», для тех, кто не понял тонкого английского юмора добавляли: «и чуточку глупее». Но чего нельзя было отнять у адмирала, так это цепкости и волевых качеств, в соединении с амбициозностью и презрением к смерти и окружающим. Построившись в четыре колонны, эскадра пошла наперерез японскому десанту. Первая колонна — два линкора, вторая — четыре крейсера, третья — три эсминца, в отдалении от них шла пара авианосцев, с которых периодически взлетали самолеты-разведчики, отправляющиеся на поиск кораблей противника. В авангарде соединения находился быстроходный легкий крейсер «Эдинбург» и самый шустрый из всех эсминцев Сингапура «Энкаутер». Они также нужны были для разведки, на одни только самолеты Филлипс не полагался.

В два часа дня пропал один из разведчиков, в это квадрат направился «Энкаутер», а «Эдинбург» перекрывал еще одно направление, которое казалось адмиралу наиболее вероятным для появления флота противника. Без четверти четыре от самолета-разведчика пришла информация о том, что тот наблюдает пять авианосцев противника, которые набирают ход, чуть позже разведчик сообщил, что видит суету на палубах кораблей, что там полным ходом идёт подготовка к вылету, а сам разведчик вынужден пытаться оторваться от истребителей джапов, которые его заметили. Судя по координатам, эсминец авангарда должен был вот-вот выйти наперерез этому соединению. Разведчик так и не вернулся, а «Энкаутер» резко развернулся и пошел на соединение с кораблями эскадры. Еще через 10 минут «Эдинбург» сообщил, что видит множество кораблей, точно — два линкора и два тяжелых крейсера, множество транспортных судов, но точнее сказать не может. Крейсер совершил довольно резкий поворот, предлагая самолету-разведчику уточнить состояние приближающегося соединения, а сам пошел на сближение с основными силами соединения.

Получив координаты двух соединений флота противника, адмирал Филлипс вместе со своим заместителем, который выполнял роль начальника штаба всего соединения, склонились над картой, высчитывая варианты ведения боя. Адмирал был настроен дать бой, тем более, что у него было преимущество в артиллерийских кораблях, правда, не было уверенности, что в битве авианосцев британцы смогут победить, но он был готов рискнуть, с его уст уже готов был сорваться очевидный для самого командующего приказ: авиаматкам разогнаться и начать выпускать самолеты, жаль, что они не седлали разгон хотя бы три четверти часа назад, можно было бы застать япошек со спущенными штанами, а артиллерийским кораблям ввязаться в собачью свалку, уничтожая транспорты с десантом. Но вмешался этот проклятый капитан Клеменс, напомнивший адмиралу, что при обнаружении противника он обязан вскрыть красный пакет. Адмирал хмыкнул, он мог начхать на приказ, но сначала надо все-таки вскрыть пакет, чтобы никто ничего, а вот потом… Увы, приказ в пакете был простым и однозначным: при встрече с превосходящей по численности группой авианосцев врага немедленно отступать в Индию, где соединится с остальными силами флота. Приказ был настолько строгим и не допускающим иных толкований, что даже и пытаться как-то ослушаться… адмиралов казнили и за меньшие проступки[2]. Благодаря своевременному маневру почти все корабли группы смогли избежать атаки вражеских самолетов, не повезло «Энкаутеру», словившему две бомбы и затонувшему и «Эдинбургу», который получил подарок с японского торпедоносца. Корабль выбросился на мель неподалеку от Паханга.

Отдав приказ к повороту, адмирал Филлипс заперся у себя в каюте и методично уничтожал свой излюбленный бурбон — порцию за порцией. Примерно через час в его каюту зашел капитан Клеменс. Адъютант адмирала услышал приглушенный звук, похожий на выстрел и падение тела, впрочем, даже не сделал попытку выяснить, что произошло. Как и так называемый «капитан Клеменс», «лейтенант Черч» представляли на флоте интересы государства. Вскоре было объявлено, что адмирал Томас Спенсер Воган Филлипс застрелился из-за собственной трусости, отказавшись выполнить приказ Первого лорда Адмиралтейства. В красном конверте содержалось указание атаковать вражеский флот и не допустить высадки десанта любой ценой. Офицер японского Генштаба Ямаси Такэда узнал бы в «капитане Клеменсе» того самого «независимого голландского специалиста», который дал несколько хороших советов по поводу атаки на «Пёрл-Харбор». А в документах советской разведки «капитан Клеменс» фигурировал как агент «Стратег», в иной реальности он был раскрыт почти сразу после вербовки, сотрудники Коминтерна, которые завербовали этого ценного специалиста, работали порой на удивление топорно. Но в своё время Виноградов взял эту вербовку под личный контроль. И она оказалась на удивление успешной. Особенно, когда подполковнику Гарту разрешили создать при своем аналитическом отделе маленький такой подраздельчик, который занимался весьма секретными и грязными операциями. И лейтенант королевских ВМФ, Джереми Уильям Клеменс (он же «Стратег») пришелся ему ко двору, также, как и лейтенант Александер Эбинер Черч.

* * *

Форт «Гёзипек»[3]

20 сентября 1942 года

Этот форт возвели недавно. Стратегического значения это укрепление не имело, скорее, форт задумывался как база-склад, основной пункт снабжения турецких вооруженных сил в южных средиземноморских вилайетах. Он располагался недалеко от города Османие, на высоком прибрежном морском участке, удобном для контроля моря и порта. 2 сентября в форт вошли отряды мятежников, которые всё ещё подчинялись правительству младотурок. Они считали, что крепость и припасы, сосредоточенные в ней, станут основой для контрпереворота, смогут снабжать повстанческую армию боеприпасами и продовольствием достаточно долгое время. Не сложилось. В первую очередь из-за того, что весь флот перешел на сторону нового султана и его правительства. Базы повстанцев, расположенные в прибрежных укреплениях на Средиземном море, подверглись обстрелу с кораблей, и последующему штурму десанта, и только форт Гёзипек попытался сопротивляться, правда недолго и совершенно неэффективно.

На плацу находилась довольно большая группа военных. В ней выделялся невысокий молодой человек, носивший роскошные густые усы, вытянутый овал лица, крупный нос, массивные надбровные дуги — любой мог увидеть в его облике фамильные черты Вахидеддинов. Он был в форме полковника турецкой армии, его окружали так же военные в майорских и полковничьих чинах. В Стамбуле осталось несколько старых генералов, которые были истинными организаторами переворота, осуществленного при помощи немецких друзей. Сейчас они увлеченно делили власть и казну в самом Стамбуле. В свите султана выделялся один человек с европейскими чертами лица, носивший также полковничьи погоны. Фактически, это был официальный куратор военного переворота от имени немецких друзей. Отто Фишер получил в Турции имя Мехмеда Осула, и официальный пост военного советника султана Селима Четвёртого. Сейчас он с отвращением смотрел, как группу заговорщиков готовят к казни. Все офицеры оказавшего сопротивления отряда были приговорены к показательной мучительной смерти и сейчас подготовка к исполнению приговора подходила к финалу. Их смерть должна была быть долгой и мучительной, поэтому все приготовленные колья имели перекладины, так, чтобы осужденный имел что-то вроде опоры, и были тщательно затуплены. В качестве особого унижения, палачи (христиане) смазывали их свиным жиром, гарантировавшим изменникам отсутствие пропуска в мусульманский рай. Никаких пиров и гурий! Не заслужили! Отдельно молились бывший комендант форта и три его офицера, позволившие восставшим захватить это укрепление. Они ждали, когда их милостиво задушат шелковыми шнурками по распоряжению самого султана. Майор Фишер понимал, что вспыхнувшее восстание надо решительно подавить, но вот эта средневековая жестокость ему претила. Неужели нельзя было их повесить или расстрелять? Зачем эти древние издевательства, дремучее варварство, зачем? Да, на призраке гражданской войны надо было поставить крест (или полумесяц), как и на младотюркизме, идеологии измены и пораженчества, из-за которой была потеряна та энергия, с которой османы создавали одну из величайших империй, эти торгаши, дорвавшиеся к власти не способны были даже четко выбрать, с кем им идти! Ну что же, сейчас будет сделан первый шаг! Вот на плац вышел сводный отряд, подавивший восстание: моряки и пехотинцы, преданные новому султану. Они правильно решили, что речь султана должна предварять казнь, тем более, такая важная речь!

Надо сказать, что Селим оправдал надежды майора (полковника) Фишера. Он говорил не слишком громко, но тишина стояла на плацу гробовая и слова султана доносились до каждого его уголка. Султан провозгласил воссоздание Османской империи, наградил отличившихся в подавлении бунта черни, обвинив в восстании британскую агентуру. После этого он официально объявил войну Великобритании и начало освободительного похода в Египет. Проложенный по османским землям канал должен приносить доходы самим османам!

После короткой, но энергичной речи предводителя новой империи раздался пушечный залп, а после этого начались казни. Фишер за этим действом уже не следил. Он направился к полковнику Гамиду Махеддину, который был начальником полевого штаба султана Селима Четвертого. Гамид был полковником австрийского генерального штаба, носивший когда-то имя Артур Вильгельм Ардиани, выходец из балканских турок, после распада австрийской империи вернулся на родину предков, сделал неплохую карьеру в младо-турецкой армии, но его настоящий шанс проявить себя появился именно здесь и сейчас. Он совершенно не походил на европейца, скорее всего, на большого толстого татарина, медлительного и вечно дремлющего торговца живым товаром. Но полковник был стремительным и опасным офицером, умеющим постоять за себя, прекрасно владеющим как холодным, так и огнестрельным оружием. По молодости он был отчаянным дуэлянтам, и только поэтому не достиг генеральских чинов, имел великолепное воспитание и европейские аристократические привычки, поэтому со своим германским коллегой они начали разговор без привычного обмена цветастыми восточными приветствиями. Оба прекрасно знали немецкий, поэтому говорили на нём, не обращая внимания на остальных военных, впрочем, немецкий был в турецкой армии популярен не меньше английского или французского.

— Полковник, я впечатлен тем, как вы стремительно решили вопрос с этим фортом. — полковник Махеддин вежливо поклонился полковнику Осулу. Фишер позволил себе еле заметно улыбнуться.

— Думаю, что генерал Узрум тоже получил незабываемые впечатления, судя по тому, как он морщится сейчас, во время казни.

— Ох уж эта врожденная дипломатичность! Ничто так не услаждает слух, как вопли твоих врагов перед смертью! Этот генерал был опорой кемалистов в южной Анатолии, на его совести бесславная гибель многих турецких патриотов, вся вина которых была лишь в том, что они сомневались в правильности курса великого Ататюрка! И, заметьте, их никто не судил! Люди просто пропадали. Раз! И нет человека! Скажу откровенно, то, что вам удалось получить поддержку во флоте — это настоящее чудо! Англичане были уверены, что полностью контролируют его и могут таким образом влиять на ситуацию в стране.

— Не преувеличивайте мои заслуги, эфенди! В вашем флоте достаточно офицеров, которые помнили, как сражались рука об руку в Мировую войну! А как вы врезали лимонникам под Галлиполи! Мы тогда гордились успехами турецкого оружия! Уверен, что сейчас наши совместные усилия возродят славу великой империи!

— Полковник, я к успехам на Галлиполи имел весьма отдаленное отношение, всего-то как один из советников австрийского генштаба, турецкая армия умела сама добывать славные победы! Да! Утром мне звонил генерал Амар, мы начали поставки хрома, конфискованного у британских владельцев в Рейх. Мы перебрасываем на Кавказ горный корпус, пока что мы не в состоянии увеличить там контингент, да и задачи корпуса не атаковать русских, а укрепить нашу оборону по Кавказу. Вы знаете, генерал сторонник того, чтобы кушать слона маленькими кусочками!

— Если вы называете Египет «маленьким кусочком», то у вас аппетиты, полковник!

— В Египте есть нефть! Пусть немного, но есть! Вы знаете, у меня хранится интересный документ: кемалисты казнили одного известного турецкого ученого, которому не повезло родиться армянином, в этой записке, составленной примерно за год до его ареста, профессор Петросьянц утверждал, что есть месторождения нефти в Сирийских вилайетах, как только мы вернем Сирию, в этих местах начнем пробные бурения. Я думаю, в наших совместных интересах получить еще один источник топлива для танков и самолетов.

* * *

Лондон. Офис премьер-министра.

22 сентября 1942 года

— Бэззи, вы говорили мне, что нельзя недооценивать противника! Жаль, что я не оценил ваше предупреждение по активности наших оппонентов в Турции. И вот, над Египтом опять нависла угроза. Пусть и в перспективе, но всё-таки, нам надо решить, кому мы можем поручить возглавить Ближневосточное командование. Черт меня подери! Я отправил Монти в Сингапур! И теперь не могу понять, кого отправить в Александрию!

[1] Вольный перевод с английского «Warspite» — Враждебный (злобный военный, если дословно).

[2] Адмирал Бинг был расстрелян в 1757 году за неоказание помощи гарнизону Менорки.

[3] «Смельчак» (тур)

Глава 21

Однажды в Прибалтике

Каунас. 14 сентября 1942 года.

— Артёмка, посмотри, кажысь, отходют! — старшина разведроты 11-й кавалерийской бригады 3-го кавалерийского корпуса Пылип Мовчан перевязывал индпакетом рану — осколок мины прошел по касательной, оставив на груди неприятную, сочащуюся кровью царапину. Артём Ружицкий, молодой боец, которому только девятнадцать лет стукнуло третьего сентября, прекратил помогать старшему товарищу перевязываться и осторожно выглянул из разрушенного здания, которое стало их позицией на долгие восемь часов боя.

— Дядька Пылип, отходят, точно отходят. Даже миномет свой утаскивают с позиции.

Этот сучий миномет очень их тут доставал, а его никак в ответ достать не могли, сумели немцы такую позицию занять, что ну никак его, никак…

— Ну это добре, а то у меня патронов один рожок, да в карманах полторы десятка россыпью. А тут глянь, наши минометчики затихарились, думаю, а чаго это, вроде не накрыли нас фрицы…

Старшина аккуратно разодрал конец бинта на полоски. Вот бяда, никак сам себя тут не зафиксируешь, помощь друга нужна.

— Чаво зенками дрыхнишь, поможай…

Артём как-то неловко встряхнулся, сбивая с себя остатки неожиданно напавшего оцепенения: так быстро пришел отходняк от нервного напряжения, споро помог Мовчану зафиксировать бинт, старшина поморщился, рана понемногу кровила, и бинт быстро набирал красный цвет, не хватало только крови потерять, оставлять позицию разведчи-кавалерист был не намерен. Ему уже перевалило за сорок три, Империалистическая, Гражданская, Финская… Эта война была четвертой на его боевом счету. Героем себя Пылип никогда не чувствовал и не считал: просто выполнял свой долг. Правительственных наград не было, кроме медали 20 лет в РККА, ну так это за выслугу, а не за подвиги! Вспомнил, как в первые дни войны пришлось тяжело. Повезло, что служил в корпусе Белова, который прошелся по тылам румынской армии, хорошо, что тогда корпус так и не поперся в горы — командир резко развернул бригады и ударил на прорыв к своим, к Могилеву-Подольскому. Этот поход дался Мовчану нелегко: был ранен, но свои не бросили, и через Днестр переправили, и вместе с окруженцами пробились к своим, и в госпиталь определили. А всё-таки, если бы не их военврач, Мария Вазгеновна Лагуани, молодая девушка, но у которой руки были золотыми, прооперировала она бойца в самых что ни на есть полевых условиях, не выжил бы Пылип, даже чудо-лекарства не помогли бы. А вот сама военврач Лагуани из окружения не вышла — накрыл госпиталь немецкий «Мессер», трое раненых, две медсестры, врач — все погибли, когда до спасительной переправы оставалось полтора километра. В госпитале ему стали колоть чудо-лекарство, крустозин, боец и пошел на поправку. И вот с марта месяца снова в строю. Когда стали формировать Первую конную армию, напросился в разведку. Ну не мог он терпеть этой новой дисциплины, когда нет лихой рубки, противу танков с шашками наголо лезть — глупее занятия не придумать, да и не посылали с шашками против танков, не было такого[1]. А в разведке можно было и осторожно так полихачить! От не набрал Пылип за свои сорок с лишком лет солидности — как был лихим кавалеристом, так и остался.

Артём Ружицкий ещё раз осторожно выглянул. Действительно, немецкие пехотинцы медленно и аккуратно отходили, прекратив наступление. Восьмая атака! Впрочем, пока была жива «тридцатьчетверка», их дело было небезнадежным. Эта позиция на холме была ключевой для обороны моста через Неман, захваченного сразу же, как только разведка ворвалась в город. И удержать этот мост надо было любой ценой, точнее, ценой крови. Пока старшина пытался нацепить на себя форму, что давалось ему через боль, молодой боец занялся заменой ствола на трофейном пулемете. Его родной пулемёт вышел из строя еще во время третьей атаки, но старшина тут же вытащил на свет божий этот трофей, и где только углядел? Вот только асбестовые перчатки к нему нужны были! Запасной ствол есть, а вот заменить его во время боя Артём не смог: дело-то минутное, но без перчаток никак! В последней атаке, самой опасной, бил из пулемёта, что называется, на расплав ствола… Вот его и покорежило… В общем, в полевых условиях привести клятый ручник в нормальное состояние не представлялось возможным.

— Тёма, ты эта… возьми в подвальном другой, а ленту я тебе помогу набить, тока, дума мне пришла, не надоть будет… вроде танки идут. Ежели немецкие — нам амба, ежели наши — обойдёмся гранатами…

Пылип быстро стал скручивать самокрутку. У фрицев танков не было, а оба ганомага, которые пытались поддержать атаки пехоты в самом начале, подожгла тридцатьчетверка. Да и у нас не обошлось без потерь. Тот же Артём Ружицкий был в экипаже бронетранспортера серии «К», тащившего сорокапятку, да еще и боекомплект к ней. На самом «Коленьке» стояла спарка — пулемет и автоматический гранатомёт АГТ-3, вещь неплохая, по сравнению с первым вариантом, гранаты стали чуть побольше, да их осколочный эффект чуть получше, вот только запас быстро закончился, то ли на четвёртой, то ли на пятой атаке, и «таубинский окурок» лежал сейчас в подвале, ожидая кормёжки. Сам транспортер сожгли еще во врем первого боя, не повезло: мехвод и командир орудия погибли сразу же. Расчеты сорокапяток немцы накрыли тоже довольно быстро, сначала один, позже второй. К пушкам никто не встал: не было смысла — оба орудия были конкретно повреждены, их быстро в боевое состояние было не привести. Вот так и получилось, что только «тридцатьчетверка» оставалась тем козырем, что помогала разведчикам отбить яростные атаки противника, которому мост через Неман нужен был, очень нужен! Вот они и перли: эсэсманы щедро заваливали трупами окрестности, чуть более опытные фронтовики действовали настойчиво, но куда как аккуратнее, использовали малейшие укрытия, старались подобраться поближе, вот только не получалось и у них: слишком хорошей была позиция для обороны.

— По звуку так это наши! — Мовчан привстал, опираясь на свой ППС, точно! По улице грохотала такая знакомая и родная туша КВ, осматривая прилежащие развалины своим трехдюймовым орудием. За танком шли кавалеристы в пешем строю. «Вот так мы и воюем, — подумал Пылип, — на марше конница, в бою пяхота».

— Да слышу, я дядька Пылип. — отозвался Артём, показавшийся на позиции со своим штатным автоматическим гранатометом, который он решил вытащить на свет, вот так, мол, моё оружие при мне, в целости и сохранности! «Молодо-зелено, — подумал Мовчан, глядя на усилия молодого бойца, гранатомёт был довольно тяжелой штукенцией, — сами живы — вот тебе и главная радость»!

Немцы атаковали их позиции со стороны Наполеоновского холма, стараясь прорваться и отбить мост, на противоположном берегу тоже шел ожесточенный бой, вот только гарнизон Каунаса, в основном, состоял из тыловых крыс, которые не слишком-то спешили умирать, хуже стало, когда к атакам подключились фронтовики: после третьей атаки стало очень уж жарко: эти атаковали настойчиво, отступали, только понеся серьезные потери, старались аккуратно подавить наши огневые точки, опять-таки, повезло, что не было у них тут танков и артиллерии в достаточном для серьезного противодействия количестве. Говорят, что у железнодорожного моста было куда тяжелее — там немцы сгрузили с эшелона роту троек, так что отбивались там большей кровью. Хотя и тут крови хватало.

* * *

11 сентября началось наступление 1-го Прибалтийского фронта под командованием Мерецкова, высокая концентрация артиллерии в трех основных точках наступления позволила прорвать фронт, после чего немцам не оставалось ничего другого, как начать срочную эвакуацию своих войск с Таллинского плацдарма. Хотя на Балтике немецкий флот доминировал, эвакуировать удалось не более половины личного состава без техники и артиллерии. В этом варианте истории у доблестной Красной армии с богами войны было намного лучше: не было катастрофических потерь сорок первого года, удалось сохранить большую часть матчасти, что особенно касалось артиллерии калибром 100 и более мм. Да и увеличенное количество скоростных тягачей позволяло обеспечить намного большую маневренность и лучшее управление огнем. Если в сорок первом еще были проблемы с боеприпасами, в первую очередь, к тяжелой артиллерии, то к наступлению сорок второго года удалось эту проблему решить: доставленный в СССР гениальный химик Ипатьев сумел вновь организовать[2] резкое увеличение производства гексогена, порохов, в первую очередь, нитроглицериновых, которые смогли резко увеличить энергию снаряда и продлить службу стволов, что играло существенное значение. И если в сорок первом году основная масса нитроглицеринового пороха шла на изготовление боеприпасов для реактивной артиллерии («Катюш»), то вынужденный застой весной-летом сорок второго, плюс пуск новых химических производств позволили накопить достаточное количество боеприпасов для кампании сорок второго года. Благодаря созданному Ипатьевым Химическому комитету удалось быстро решить и вопрос с кумулятивными боеприпасами, которые оказались для немцев неприятным сюрпризом в уже далеком сорок первом, а к лету сорок второго было произведено достаточное количество боеприпасов с термобарической боеголовкой. Здравствуй, старый добрый «Шмель»! Почему не «Рысь»? А потому что одноразовый! Как ни странно, но сделать одноразовый инструмент оказалось намного проще, чем его многоразовый вариант. Принцип «выстрелил — бросил — забыл» в действующей армии приветствуется как никогда! Конечно, до настоящего «Шмеля» было ему еще далеко, прицельная дальность всего 350, максимум, 400 метров, мощность во сопоставима с 122 мм фугасом, так больше и не надо! Ну и для наступления сорок второго те же химики запасли бомбы и ракеты объемного взрыва, в достаточном для проведения запланированных наступательных операций количествах, да еще и запас на всякие непредвиденные обстоятельства должен был остаться.

12 сентября боеприпасы объемного взрыва применили чуть южнее Вильнюса, откуда начался прорыв немецкого фронта силами двух конных армий. Рано утром, когда небо только-только серело, над позициями немецкой армии появились самолеты, их было много, а потом к земле понеслись бомбы, которые вскоре стали вспухать гигантскими разрывами, воздух наполнился грохотом и воем, казалось, что скрежетал металл, вминаемый в землю. Три линии укреплений за несколько минут оказались без защитников: бетонные коробки ДЗОТов и деревянные перекрытия блиндажей совершенно не спасали уже не совсем живую силу противника. В открытую брешь напротив Рудомино начали втягиваться бригада за бригадой. Вскоре передовые отряды Первой конной были в Лядварово, взяв курс на Каунас, тут, в межудречьи Вилии и Немана был открыт неплохой путь на древнюю столицу Литвы. В авангарде Первой конной, которая, по своему составу, была конно-механизированной группой, шли разведбаты корпусов, имевшие задачу прорваться к Каунасу и захватить важнейшие мосты через Неман. Их усилили ротой тридцатьчетверок, восьмью сорокапятками, которые тащили бронетранспортеры серии «К», каждый из которых был вооружен либо крупнокалиберным пулеметом ДШК, либо спаркой: станковый пулемет-автоматический гранатомет. В качестве усиления использовались 62-мм минометы, которые транспортировали лошадьми, те же многострадальные лошадки перевозили запас мин, которого было мало, но больше уволочить было уже невозможно. Рано утром четырнадцатого разведка ворвалась в Каунас, захватив мосты, создавая вокруг них круговую оборону. Это был рейд на пределе возможностей, под городом бойцы оставили измученных лошадей коневодам, а сами пошли в атаку, но атаковать никого не пришлось: каунасские тыловики и полиция были не готовы к такому стремительному появлению противника, который должен был быть за километров семьдесят от города, как минимум! Они и разбежались при виде советских танков и пехоты, уверенно несущихся по городу. Пока сообразили, что происходит! Было бы больше войск, можно было весь город взять под контроль. А так — выиграли три часа времени, успели закрепиться, соорудить хоть какие-то позиции, используя городские здания. И только после этого началось! Первые атаки силами полицейских и тыловых частей гарнизона разведчики отбили без проблем. А вот потом в дело пошли части 112-й пехотной дивизии, которая была отведена на отдых и пополнение почти в сам город, и весь 43-й полк СС «Эстония», выполнявший полицейскую работу в Литве. Литовские отряды СС были переброшены в Польшу, искореняя там местное сопротивление, точнее, грабя мирное население, которое им оказать сопротивления не могло. Но против красноармейцев эсэсовцы сражались настойчиво, знали, что их в плен брать никто не будет, пощады не просили, но все-таки раз за разом отступали, умывшись кровью. Опять-таки, будь в 112-й одни только ветераны, пришлось бы туго, а так на три четверти в составе дивизии были необстрелянные юнцы, только призванные из Австрии, в основном, повезло!

Вечером 14-го сентября в Каунас вошли передовые части Первой конной армии, которые утром 15-го начали наступление вдоль Немана на Тильзит, и по второй колонной по дороге на Инстербург, войдя на земли Восточной Пруссии. Вторая конная, прорвавшая фронт в районе напротив Воронова, 15 сентября вышла на Алитус, захватив важные мосты через Неман. Тут нашим разведчикам, идущим в авангарде наступления, помогли диверсанты, заранее заброшенные в этот район как раз с целью помочь захватить важнейшие переправы. В Каунасе тоже были диверс-группы, но там захват мостов прошел без проблем, и наши «незаметные люди» отправились в тылы немецкой группы армий «Север», чтобы там наводить шороху, раз выпала такая возможность. А вот в Алитусе немцы уже готовились к взрыву мостов, когда в процесс подготовки вмешались непредвиденные препятствия в виде групп отборных спецназовцев. Они не только сорвали подрывы мостов, но и организовали их блокирование до подхода передовых частей Второй конной. И выжило их всего пятеро из более чем полусотни, но что поделать, такая судьба у спецназа. Пятеро раненных и сорок семь погибших смогли обеспечить продвижение целой армии!

И если Первая конная имела своей целью блокировать Кенигсберг, а при возможности, и захватить его, то Вторая конная должна была выйти к Эльбингу, отрезав Восточную Пруссию от Германии. Недаром говорили, что Восточная Пруссия — кузница немецкого милитаризма! И эта кузница должна была потушить свой огонь!

16 сентября под Паневежисом встретились части 3-го и 11-го механизированных корпусов, окружившие крупную группировку немецких войск в Литве, пока стрелковые корпуса крепили кольцо окружения, механизированные части ударили на Шауляй, а оттуда на Ригу, окружая этот старинный город-порт, на Лепаю, Мемель, Вендспилс. Стремительность наступления РККА в Прибалтике, очень сложной местности, с множеством рек и болот была обеспечена еще и тем, что почти все стрелковые корпуса к тому времени имели достаточно автотранспорта, поэтому передвигались за мобильными соединениями с максимально возможной скоростью, успешно укрепляя линии окружения, создавая оборонительные рубежи, не давая войскам противника оперативно вырываться из организованных котлов. Почти шестьдесят тысяч пленных под Утяной, двадцать две тысячи пленных Рижского гарнизона, который эвакуировать морем не удавалось из-за плохой погоды (разыгравшегося шторма), еще более тридцати тысяч в небольших котлах по всей Прибалтике, плюс очень незначительное количество тех, кто сумел отступить в Восточную Пруссию, и судьба которых представлялась весьма незавидной.

* * *

16 декабря, накануне своего дня рождения[3], Иосиф Виссарионович получил весьма неординарный подарок: по Москве прошла пятидесятитысячная толпа пленных немцев. Это действо было организовано почти так же, как и в ТОЙ реальности, вот только поливальных машин не было: стояли морозы, падал снег, заметавший следы фашистской нечисти, шедшей по улицам столицы. Жители города, на которого не упала ни одна вражеская бомба, смотрели на идущих врагов молча, и это молчание пугало немцев, идущих под конвоем красноармейцев, примкнувших штыки к винтовкам больше этих самих штыков.

[1] В РИ такого тоже не было. За такое геройство Ока Городовиков лихому командиру лично бы шею свернул. Вот поляки как-то в тридцать девятом умудрились в конном строю атаковать танковое подразделение Вермахта с весьма предсказуемым результатом.

[2] В Первую мировую войну Ипатьев стоял во главе группы химиков и смог организовать менее чем за год увеличение производства порохов в десятки раз!

[3] И.В.Сталин родился 18 декабря (по новому стилю) 1878 года.

Глава 22

Роммель под Полтавой

Паськовка 25 сентября 1942 года

Старший лейтенант Семен Филимонович Родимчик был всего двадцати четырех лет от роду, но уже успел повоевать. В начале сорок первого года он был призван в РККА из запаса, сумел себя хорошо показать и очень скоро оказался в артиллерийском училище, которое закончил в самом начале сорок второго. Но мучения его только начинались. По-настоящему трудно пришлось в учебной части, фактически, где он уже учился не просто воевать, а в составе того расчета, с которым потом пойдет на фронт: учеба и боевое слаживание в одном флаконе. Младший лейтенант получил под свое начало артиллерийский взвод из 2-х трехдюймовых орудий, это были новенькие ЗИС-3, при этом особенный упор делался на обучение тактике противотанковой борьбы, умение маскировать орудие, выбирать позицию, бить наверняка, прошла и обкатка расчетов танками — да чего только не было, и уже не на уровне учебно-показательных занятий, а максимально приближенно к боевой обстановке. За успехи в учебе получил лейтенантские погоны, но на батарею его не поставили: опыта нет. В начале августа его часть (51-ю отдельную истребительно-противотанковую бригаду) погрузили в эшелоны и отправили в Первомайск, а потом в сторону фронта. Узлы противотанковой обороны располагались в нескольких километрах от передовой, тщательно маскировались, но при этом мало кто сомневался, что немецкая разведка постарается вскрыть опорные пункты. Первый бой он принял у села Красные Окна, вот только после прошедших боёв окна стали черными, там, где они еще остались. Село было довольно большое и богатое, но пару раз каток боевых действий прокатился по нему, почти полностью сровняв дома с землей, а само поселение и окрестности вокруг него были исчерчены кривыми линиями обвалившихся окопов. Даже церковь превратилась в развалины, слишком уж хороший наблюдательный пункт там получался. Противотанковый опорный пункт располагался неподалеку от перекрестка двух дорог, да еще и с фланга упирался в речушку, приток Днестра, грязный и мутный ручей, разбухший от прошедших дождей. Ливни сделали берег речушки топким, что придавало позиции какую-то дополнительную устойчивость. Восемнадцатого августа неподалеку от их позиций расположилась гаубичная батарея. Это было неспроста! Вот только танковых частей рядом не наблюдалось. Как-то не похоже было на начало наступления. А рано утром девятнадцатого Семен впервые услышал, как по-настоящему говорит Бог Войны. Загрохотало так, что не помогали даже открытый рот, все равно все на пару часов оглохли! Хорошо, что после такого обстрела немцы не полезли в атаку! Они потом полезли! И эту бесконечную (как ему казалось) вереницу танков невозможно было остановить! А они сумели! Остановили! Пусть на пару часов, но запнулся враг, наткнувшийся на их узел обороны, пошел в обход — на минное поле, потом нарвался на артиллерийскую засаду, потом снова ударил по их позиции, мощно, настолько, что пришлось отходить! Они еще несколько раз становились в оборону, выбивая немецкие танки, но им все время везло: основной удар приходился немного в стороне, им доставалось только при маневрировании вражеских колонн. Но вот под Кривым Озером, на подступах к Первомайску везение закончилось: немецкая авиация смогла прорваться к позициям их батареи, которую просто не успели как следует замаскировать — не хватило времени. От его взвода остался только он, командир, наводчик Патрыкин да ездовой Хасанов. В Кировограде он получил новый взвод, правда, Охрим Авдеевич Патрыкин, видавший виды хитроватый мужичок откуда-то из сибирских глубин, каким-то чудом оказавшийся в составе Южного фронта, остался с лейтенантом Родимчиком, хороший наводчик на любой батарее на вес золота. У сельца Калиновка он вступил в бой с новым взводом. Воевали хорошо, Роммель не пер буром, его танки отчаянно маневрировали, искали слабину и раз за разом прорывались, заставляя наших отходить с боями к Кременчугу. Тут, около этого города он стал командиром батареи, которая до последнего снаряда прикрывала отступление наших частей на левый берег Днепра. Комбата убило в самом начале боя, от батареи осталось всего два орудия, вроде бы материальной части не стало больше, но таким обычным для войны макаром, за мужество и упорство у боев под Кременчугом Родимчик стал старлеем. На войне командир быстро растет, быстро и погибает. После этих боев и Семен, и его батарейцы считали себя ветеранами и имели на это все права. Сейчас их батарея заняла позицию у села Паськовка. У них оставалось все тех же 2 орудия ЗИС-3, правда, на опорный пункт выдвинули батарею ЗИС-2 из трех орудий и два 85-мм зенитных орудия. Передний край обороны проходил у Зимовцев, там располагались траншеи пехоты, прикрытые минными полями и линиями колючей проволоки.

— Охрим, посмотри, как тебе вот то местечко?

Лейтенант на своей батарее панибратства не заводил, но наводчик Патрыкин, имея статус «суперветерана», все-таки с лейтенантом уже не один бой прошел, имел какие-то дисциплинарные поблажки. Учитывая, что за спиной наводчика была еще и Финская, то…

— Этого овражка, товарищ лейтенант на карте нету, а только там такая яма с водой, что танки обойти должны. Так мы там пристрелялись…

— Ориентир?

— Четыре…

— Ясно. Вот оно! Лейтенант черканул карандашом по карте в планшете, обозначая овражек, который и овражком назвать было сложно.

— Товарищ лейтенант, скажите, это ведь то поле, где шведов били?

Семен поднял глаза. Это заряжающий Мишка Романов, вот уже неугомонный тип.

— Нет, рядовой Романов, твой неполный тезка, Петр Романов бил шведа к Полтаве ближе. Город разросся, там сейчас дома стоят, ну и памятник, конечно же.

— Так что, товарищ лейтенант, мы до этого самого города отступать будем, чтобы оттуда немца погнать?

— Зачем? Ты скажи, Миша, что слышал ночью?

— Технику слышал. Только тихо как-то.

— А теперь сам посмотри: что-то большое тихо ехало недалеко от нас. Так?

— Так.

— А поутру ни слухом, ни духом… Так?

— Так.

— Значит технику пригнали и замаскировали. Так?

— Так…

— И что из этого следует, боец?

— Так… Дык откудова мне знать, я ж не маршал Будённый…

— Миша, Миша, вроде бы интеллигентный городской житель из цельного города Мариуполь, а говорите как необразованный грузчик из заштатного Бердянска: «дык», «откудова», а подумать немного никак? Если подтянули техник и хорошо ее замаскировали, значит, готовят контрудар.

— Ну да…?

— Опять… «ну да», «ну нет»… Немцы сюда прут больше четырехсот километров, мы им сколько танков выбили? Выдыхается Роммель. Как раз сейчас его и прижучить!

— Так кто ж его прижучит?

— Мы и прижучим… А если еще там какие САУ или танки спрятались так и назад погоним! Вот так, рядовой Романов!

— Окаво оно как! — выдал Романов, почесывая репу под смешки товарищей.

* * *

Козельщина. Штаб 2-й танковой армии.

26 сентября 1942 года.

Человек, которого так и не назвали «Лисом пустыни», примчался в свой штаб, проверив состояние переправ через Днепр. Точнее, удостоверившись в факте их отсутствия. До вчерашнего дня всё шло более-менее хорошо. Конечно, растянутые коммуникации доставляли генералу серьезные опасения, но худо-бедно интенданты справлялись, во всяком случае, в последние дни, когда части его армии перебрались через Днепр, мосты через который большевики при отступлении взорвали, снабжение стало реально ухудшаться. С 24 сентября в небе над Украиной разгорелась невиданная по масштабам битва. Почти месяц немецкого наступления русские сдерживали действия целого воздушного флота, приданного его армии. Преимущества не было ни у кого. Красные цепко держались за небо, и Люфтваффе несли постоянные обидные потери, теряя не только рядовых летчиков, но и экспертов. Двадцать четвертого случилось то, что иначе как катастрофой никто не называл: в небе появились стаи новейших русских истребителей, которые просто смели немецкую авиацию. Имея решающее преимущество по скорости, вооруженные скорострельными пушками, они сначала выбили истребительное прикрытие Вермахта, а потом под их прикрытием русские самолеты: штурмовики и бомбардировщики нанесли удары по аэродромам. А потом пришла очередь переправ: они были уничтожены одна за другой. Самолеты красных патрулировали Днепр, не давая навести даже самые шаткие мостки, даже в ночное время прилетали их посланники, осыпая бомбами берега великой реки, не давая перебросить ресурсы даже в короткие летние ночи. То, что удавалось доставить — это было крохи. Сегодня Роммель приказал соорудить по дну Днепра бензопровод, по которому горючее для танков должно было быть перекачено для его роликов.

В штабе Роммеля ждал генерал-майор Ханс Шпайдель, начальник штаба его танковой армии. Он был очень толковым и деятельным штабистом, кроме того, он как-то быстро нашел общий язык с командующим, потому что оба были «военной косточкой» — настоящие профессионалы, они были в восторге от личности Гитлера, восстановившего военную мощь Рейха, но вот идеология нацизма была им не по вкусу. Ни о какой оппозиционности дела не шло, но в своих частях командующий 2-й танковой армии приказ о расстрелах комиссаров на месте отменил, требуя строго придерживаться кодекса ведения военных действий. Гиммлер получал множественные доносы от айнзац-групп, которым военные этой армии никакой помощи не оказывали. Исключение составляли противодиверсионные операции, обязательно проводившиеся с привлечением армейских частей. Сейчас, пока танки Роммеля шли к Харькову, генерал мог себе позволить наплевать на ребят из СС, но те умели ждать своего часа.

— Ханс, что у нас со связью? — Роммель отставил стек, с которым ходил в последнее время и уселся за стол, на котором были расстелены карты.

— Аномалия, мой генерал. Уже 8 часов работа радиостанций невозможна. Проводные линии связи работают, в некоторые части приказы доставлены курьерами. Нам надо увеличить проводную сеть, но если сейчас начнется наступление, то нам надо опираться на курьерскую систему, посыльных.

— Обратите на это особенное внимание. Нам надо выйти за реку в районе Полтава, дальше откроется прямая дорога к их промышленной столице Харьков. Создав плацдарм, я дам войскам два дня отдохнуть. Нам надо ворваться в город раньше, чем начнутся осенние дожди. Сколько?

Шпайдель понял вопрос командующего без лишних слов.

— Триста одиннадцать. Через неделю мы сможем ввести в строй еще сорок четыре ролика, это пока что всё.

Роммель задумался. Он как никогда понимал Наполеона под Бородино, когда тот так и не решился ввести в бой свой последний резерв — гвардию. У него тоже был последний резерв — шестьдесят танков «Тигр», которые еще не были в бою. Но сейчас их необходимо было вводить в бой: большевики всё это время упорно оборонялись, создавая почти на всем пути его армии постоянные противотанковые узлы обороны, стачивая его силы, из почти тысячи двухсот танков до Полтавы дошли чуть больше трёхсот. И большая часть их — две с половиной сотни были из ремонтных парков! Восстановленные машины, поломанные ролики! Если бы он не настоял на таком увеличении реммастерских, он бы сейчас стоял у Полтавы как король Карл — с пехотой и конницей. Особенно сильно были оборудованы позиции противотанковых узлов на речных рубежах. Сейчас его части действовали в междуречье притоков Днепра — Псёл и Ворскла, об эти русские названия сам чёрт зубы обломает! Роммель встал и уставился на карту, где начштаба изобразил направления ударов его частей. Они решили не брать Полтаву вообще! Потерять последние ролики под этим городком немцы не собирались. Отвлекающий удар наносился вдоль реки Голтва, а основной — в районе городка Белики, где не было такой мощной обороны, замысел был форсировать Ворсклу в этом районе и идти на Полтаву с другой стороны реки, а уже из этого района начать наступление на Харьков. Роммель был уверен, что этот маневр заставит противника оставить этот овеянный историей городок, который нужен был ему как база для снабжения армии в последнем рывке этой кампании. А дальше пехотные корпуса начнут укреплять оборону на новых позициях, а его армия отойдет для пополнения в тыл. Но чтобы это произошло, город надо было обязательно взять! Если бы фюрер дал им хотя бы одну дивизию из 3-ей танковой! Но никто не согласился ослабить Гудериана ради Роммеля! Задача Быстроходного Гейнца была в этой кампании главной — ворваться до дождей в Крым!

— Горючее?

— Пока что достаточно, но если не будет восстановлена доставка…

Шпайдель пожал плечами.

— Будет. Обещали ночью перекинуть бензопровод через реку, так что горючее мы получим. Уже завтра ночью или рано утром. Так что можно начинать. Через один час и восемнадцать минут.

— Так точно, мой генерал!

— Вы что-то еще хотели сказать, Ханс?

— Экипажи! У нас будет через неделю сорок четыре ролика, но есть всего двадцать девять экипажей резерва!

Это тоже стало проблемой. Из-за плотной и вязкой обороны многие ролики ремонтировались даже не по второму разу, а вот потери в экипажах восполнять оперативно не удавалось. Опять-таки, все резервы доставались Манштейну и Гудериану, а 2-я танковая находилась на голодном пайке. Штаб группы армий обещал прислать полсотни экипажей, но обещанный резерв пока что не пришел.

— Пока будем играть чем имеем, Ханс. Русские говорят, что обещанного три года ждут. Пока что мне только обещают пятьдесят экипажей, сам понимаешь, это будут зеленые юнцы, других просто нет. Будем посылать в бой тех, кого дадут. Ладно! Пора начинать! Дело не ждёт!

* * *

Паськовка. 26 сентября 1942 года.

Благодаря тому, что их позиция была немного на возвышенности, старший лейтенант Родимчик имел возможность наблюдать за тем, что происходило на передовой. А там творился ад кромешный! Всё началось с очень мощного артиллерийского обстрела. Противник бил по передовым позициям примерно тридцать минут из гаубиц 105 мм, но к ним, судя по разрывам, присоединились и 150 мм, сердце лейтенанта сжалось, ведь противник обязан был перенести огонь батарей на тылы, если и х позиция вскрыта — им тоже достанется, не балуй! И спасут ли их вырытые щели — тот еще вопрос! Но тут наши гаубицы начали ответный огонь. Тут Семен не ошибался — это 152 мм МЛ-20 заговорили. А потом в небе появились наши штурмовики, которые умчались давить проснувшуюся немецкую артиллерию. Затявкали зенитки и зарычали зенитные скорострелки, но самолеты упрямо продолжали работать, заставив прекратить артналёт. Через несколько минут, как штурмовики улетели обратно, перед передовыми позициями у Зимовцев вспухли разрывы дымовых снарядов, выставленная завеса стала затягивать поле, по которому уже к передовой медленно, но упорно тянулись немецкие танки. Сквозь дым видно было не очень, но вроде бы там «четвёрки» и «штуги», никого из нового зверинца[1] Роммель пока что не присылал. Но танков было много, никак не меньше трех, а то и четырех десятков[2]. Издалека танки казались маленькими коробочками, лениво подбирающимися к передовым позициям. Впрочем, не очень-то и лениво — как только завеса дыма стала затягивать позиции, танки, маневрируя, ускорились. Вот один, потом еще один наткнулись на мины и задымили, есть почин! Не смогли все подарки выковырять из земли! Но немцы упорно шли вперед. За танками двигались пехотинцы и «Ганомаги», ощетинившиеся пулеметными стволами. Панцирная пехота[3] отсюда казалась совершенно игрушечной, несерьезной, вот только там, на передовой, так совсем не покажется. Если будет всё как всегда — передовые снимут стружку и отойдут на вторую линию, это уже тут, перед их позициями линии окопов выкопаны, ждут своего заполнения, тогда и опорный противотанковый пункт в бой и вступит. Но тут командира кто-то тронул за плечо. А! Это Патрыкин, что-то показывает… Вот оно что! А я тут засмотрелся, на шум в тылу внимание не обратил. А это из замаскированных позиций выкатывались на поле боя к Зимовцам две роты тридцатьчетверок последней модификации с 85-мм орудиями, а за ними следовала рота самоходок, никак САУ-100? Родимчик про эти машины слышал, но видел их впервой. Мощна машинка. И хобот у нее приличный! А ведь дым-то шансы ровняет! Тридцатьчетверки подошли поближе к передовой, а вот сотки остановились не менее чем за километр, как только из дыма показывалась очередная вражеская «четвёрка», как ее расстреливали общими усилиями. Несколько танков смогли прорваться к окопам, но там их остановили кумулятивными выстрелами из ручных гранатометов, против трех-четырех выстрелов в упор никакие экраны не спасают. Потеряв восемнадцать машин, немцы начали откатываться назад, чтобы после артобстрела начать повторную атаку. Но на удивление, обстрел был, а вот повторной атаки не последовало.

* * *

Белики. 26 сентября 1942 года.

— Отступление! Передайте немедленно! Отступление!

Роммель не нервничал. Точнее, не показывал окружению, что он нервничает. Но без радиосвязи управление танковыми частями на поле боя стало делом очень сложным. Сейчас дадут сигнал — две белые и одну красную ракету, но кто их увидит? Кто увидит, тот и начнет отступать, а остальные? Только бы не образовалась свалка, достаточно будет продублировать посыльными, или лучше повторить сигнал ракетами? Черт подери! Удалось приказ отдать энергично, но без истерики. А ведь было из-за чего нервничать! Ворсклу его передовые части форсировали быстро — после артналета жидкая линия обороны не смогла помешать переправке саперных подразделений, которые оперативно навели понтонные мосты, а по двум заранее разведанным бродам пошли первые танки. Когда его ролики начали выбираться на простор, преодолевая прибрежную полосу, как наткнулись на хорошо замаскированные линии окопов, впрочем, артиллерии видно не было, несколько противотанковых 57-мм пушек немцев не смутили, тем более, что за четверками двигались мощные «Пантеры» и угловатые «Тигры». Роммель дал указание передвинуть ближе легкие 105-мм гаубицы, чтобы помочь преодолеть эту линию обороны, до которой танкам оставалось пройти всего несколько сотен метров. Разрывы снарядов накрыли позиции большевиков. Уже более сорока машин перебрались через реку. А вот и пошли броневики с пехотой, чтобы развернуться и начать наступление на передовые позиции противника. Но тут началось что-то непонятное. То тут, то там вспухали выстрелы из ручных гранатомётов, вот только как-то странно было, противокумулятивные экраны, казалось, совершенно не справлялись со своей задачей, да и разрывы были совсем не такие, как от привычного уже оружия врага. Один выстрел — мощный разрыв, и танк останавливается, как будто в лоб ему прилетел 100 мм снаряд! Танки начали отстреливать дымовухи, чтобы пехота смогла подобраться к окопам, не прикрытым колючей проволокой, одновременно обстреливая позиции обороняющихся из орудий и пулеметов. Правда, перед окопами оказались минные поля, но, потеряв сорок шесть машин, в том числе восемь «Тигров» и семь «Пантер», танки Роммеля прорвались на простор через передовые окопы противника. Сейчас, по идее, через пару километров должны наткнуться на узлы противотанковой обороны, если русские успели их тут создать. Оказалось, что не успели! Маневр Роммеля оказался для обороняющихся довольно неожиданным. И тут Катуков, командовавший частями Полтавской оперативной группы, бросил в бой свой мобильный резерв, который находился недалеко за Полтавой: 23-ю танковую бригаду. У Кустолово они столкнулись, начался встречный танковый бой, в котором против немецких танков кроме тридцатьчетверок и КВ-75 в бой пошли новые средние танки Т-42[4] и тяжелые КВ-3[5]. Их прикрывали САУ-100 и САУ-122, просто потому, что подтянуть тяжелую артиллерию Катуков туда не успевал. Когда начался танковый бой, Роммель находился у Беликов, на передовой большевиков, он хотел разобраться, чем выбили его почти полсотни танков. Картина открывалась совершенно неприглядная. Далеко не все танки имели пробитие, но экипажи во всех них были мертвы! И это было куда как хуже потерь самих танков — машины отремонтировать — месяц-два-три, даже если тащить их в Австрию или Венгрию, но подготовка экипажей, это полгода, минимум! А лучше бы и год! Его адъютанты искали чем большевики так приласкали его ролики, что те посыпались, но смогли найти несколько пустых труб и то, около погибших бойцов. Этот новое оружие они пытались утащить даже использованное! И ни одного образца так и не попало в руки! Посмотрим, что смогут сказать эксперты по этим пустышкам!

И тут генерал услышал нарастающую канонаду танкового боя совсем неподалеку. Он быстро помчался на удобную для наблюдения позицию: было очевидно, что его наступающим роликам бой дается очень тяжело. Да и таких танков-монстров с мощной броней и пушками генерал еще не видел! А он был уверен, что большевики не будут стоять на месте, подготовят какой-то еще сюрприз. Ему не верили! Вот теперь он и видит, что в рукаве у врага был заготовлен презент — и не один! Если гаубицы подоспеют еще не все потеряно, можно свести бой вничью, даже переломить его, тем более, что они уже переправились, надо только… Опять эти чертовы штурмовики! Хотя погода не слишком-то летная, сильный ветер, а они все равно примчались и сейчас разносили артиллерию на марше в клочья, не смотря на противодействие зениток, вот только орудий ПВО было сейчас у Беликов совершенно недостаточно. Значит, этот бой проигран и надо из него выходить, уменьшая потери.

И Роммель отдал приказ отступать, отправив курьера остановить и наступление вдоль реки Голтва, сейчас надо было оттягивать силы к Кременчугу, укреплять оборону и надеяться, что артиллерия, та, что имеется, сможет отразить неизбежное контрнаступление красных. Прибыв в штаб, он увидел Шпайделя, пребывавшего в совершенно шоковом состоянии. На столе лежало донесение. Прочитав его, Роммель выругался, впервые за последние месяцы дав все-таки волю эмоциям. Сообщение гласило, что русские прорвали фронт 50-й пехотной дивизии у Красноселья и заняли город Знаменка. Передовые части большевиков подошли к Протопоповке, за что такие названия! За что?

— Мой генерал, через день русские ворвутся в Кременчуг. — сумел как-то выдавить из себя начальник штаба.

— Думаю, это не самая большая проблема, Ханс, я уверен, что их главная цель — выйти на Днепропетровск, чтобы соединиться с частями Конева и взять нас в мешок. Что с горючим?

— Мо генерал, уверен, что через час мы будем знать точный ответ. — и Шпайдель показал в окно, где было видно, что небо чернеет, покрытое армадой бомбардировщиков. Не было сомнения, что вражеских, немецкие уже давно не летали, тем более, в таком количестве. Поскольку самолеты не отбомбились по передовым позициям, значит, их цели — тыловые пункты снабжения… Еще раз выругавшись, но уже почти про себя, Роммель отправился в бомбоубежище.

[1] «Тигр», «Пантера», «Ягуар» наши солдаты называли «новым зверинцем фюрера».

[2] В этот бой Роммель послал 52 танка, считая, что этого будет достаточно для отвлекающего маневра.

[3] Панцергренадеры — название немецкой мотопехоты, называли их «панцирной пехотой» с некоторым ироническим оттенком, но противник был серьезный.

[4] Это фактически Т-44, который имел торсионную подвеску, поперечное положение двигателя и 85-мм пушку в башне, причем готовилась и его модификация с более мощной 100-мм танковой пушкой, которая начнет поступать в войска в конце сорок второго года.

[5] А вот это танк почти что тяжелый ИС-З с 122-мм орудием, мощным бронированием, который должен был не только уничтожать вражеские «Тигры», но и поддерживать пехоту при штурме укрепленных пунктов противника. Аббревиатура ИС была перехвачена ВВС, так что этот монстр оказался под маркой КВ.

Глава 23

Попадалово

Рублевка. 26 октября 1942 года.

Ну вот я и попал! До Кременчуга осталось чуть более двадцати километров, когда мы наткнулись на группу немецких окруженцев, попытавшихся устроить засаду: наш небольшой караван показался им легкой добычей. Вот я теперь и думаю, как это меня угораздило? Думать-думаю, а делаю всё на каком-то автомате, которого раньше от себя не ждал. До сих пор не пойму, почему я схватил карабин убитого водителя, а не автомат раненного бодигарда, просто в этом случае моё подсознание схватило то, что посчитало наиболее рациональным. Откатился в кювет, прицелился. Фигурка в прицеле падает. Вот и первое убийство человека: вот так, в бою, когда враг атакует, его уничтожают! Это так было у писателя Пешкова? Знаю. что не так, да еще и неизвестно, кто кого сейчас… Не время рефлексировать! Еще выстрел, кажется, промазал, нет, точно, промазал, надо срочно позицию поменять! Пуля, которая ложится рядом, подсказывает, что время для маневра выбрано правильно. Перекатился. Выстрел. Ранил или убил, не ясно, но попал. Обоймы! Вот чудила, всего два выстрела в резерве! Вижу, как Михальчик вытаскивает из подбитой машины ручник и дает короткую очередь. Что, не понравилось? Зато есть минутка, чтобы всё рассказать. Ладно, обо всём по порядку, значится, по порядку!

24 сентября началась операция «Кутузов». Это была совместная операция трех фронтов: Южного (генерал-лейтенант Михаил Фёдорович Лукин[1]), 1-го Украинского (генерал-полковник Иван Степанович Конев) и 2-го Украинского (генерал-полковник Николай Федорович Ватутин), под общим руководством Георгия Константиновича Жукова. Каждому фронту придавались по две танковых армии. Звучит грозно. Но… Было принято тоже решение, что и в годы Великой Отечественной войны в моей реальности: то, что соответствовало танковому корпусу получало название танковой армии, а из выделенных 6-ти армий танковыми корпусами можно было назвать только 1-ю и 2-ю, остальные — мехкорпусами, причем довольно урезанными. Но звучало всё очень и очень грозно. Началось же всё с авиаудара. Так получилось, что на этом участке фронта в августе месяце противник сосредоточил два своих флота, почти 70 % всей авиации Рейха, обескровив другие участки и обокрав ПВО Германии, за что поплатился, когда бриты начали ковровые бомбардировки городов Германии. Это шло в разрез с секретными договоренностями джентльменов с Гитлером от сорок первого года, о которых нам было известно, но джентльмены, как известно, хозяева своему слову: хотят — дают, хотят — взад берут. Им противостояли три воздушных армии, объединенные в Южное командование ВВС под общим руководством Жигарева, в общем, долгое время был паритет. Но когда на подготовленные заранее аэродромы стали прибывать части 6-й воздушной армии, противнику стало не до шуток. Эту эарогруппу формировали почти что год, основу ее составили самолеты ИС-2, первые боевые испытания которых состоялись чуть менее года назад в Норвегии, но там эти машины были еще слишком сырыми, вылезли серьезные недочеты в техническом обслуживании, которое было очень сложным из-за весьма капризных двигателей, дающих рекордную мощность. Но такой двигатель — это не только скорость, это особая требовательность к управлению, так что не каждый опытный пилот с этим делом справиться, это требование к взлетно-посадочным полосам, тут никаких грунтовок, только бетонированные площадки, это требовательность к высокой квалификации технического персонала и наличие на аэродромах специальной техники, без которой обслуживание таких машин было крайне затруднительным. А у нас, как всегда, всего не хватало. Да и противник в северном небе как-то слишком быстро исчез, не с кем было тягаться. Плюс… Рекордные скорости и устойчивость в полете ИС-2 демонстрировал на очень качественном бензине с высоким октановым числом. Мы его уже начали производить, но было этого мало, а амеры такой продукт нам поставлять отказывались наотрез. Какие-то крохи перепадали от бриттов, но это были именно крохи: они сами его получали у кузенов. Но к весне сорок второго основные проблемы двигателя были изжиты, он стал получаться достаточно технологичным, давал на выходе отличные показатели, а его ресурс работы стал вполне приемлемым. Дорогой и сложный, но ИС-2 научились пилотировать, по мере нарастающего производства этих машин, комплектуя новые истребительные авиабригады, но не посылая их бой. Было решено массированно использовать новую технику в одном месте и в одно время, чтобы получить решающее преимущество над противником. 26 сентября в три часа утра включились станции радиоподавления. Их первое использование тоже пришлось на операции Северного фронта в Финляндии и Норвегии. Более-менее справились, а противник их действия принял за природную аномалию, что для северных широт довольно частое явление. Были учтены замечания, устранены недоработки, станции пошли в работу, их накопили в достаточном количестве, чтобы массово применить в совместной операции трёх фронтов. Всё это время, когда на фронте было затишье, страна напряженно работала, давая фронту всё, что надо было для победы! В тот же день, 26-го, рано утром после артподготовки и обработки передовых позиций боеприпасами объемного взрыва началось наступление двух танковых армий — 5-й танковой армии (генерал-майор Семен Моисеевич Кривошеин) и 6-й танковой армии (генерал-лейтенант Дмитрий Данилович Лелюшенко). Эти армии фактически были усиленными механизированными корпусами, имеющими в своем составе почти 300 средних и тяжелых танков, половина из которых были новыми КВ-3 и Т-42. В этих армиях не было самоходной артиллерии, но все приданные орудия имели скоростные транспортеры, что позволяло им оперативно оказывать поддержку наступающим частям, мотопехота двигалась как на грузовых автомобилях, так и на бронетранспортерах, а вот фланги наступающим войскам обеспечивались кавалерийскими корпусами, которые позже замещались линейной пехотой. Утром 29-го обе армии встретились у Вознесенска, создав первой кольцо окружения. Успех был обеспечен еще и тем, что удар армии Лелюшенко наносился с Одесского пятачка, где противник никаких танков не ожидал увидеть. А противостояла ему 3-я румынская армия, которая попыталась оказать сопротивление, но против такого мощного удара ничего сделать не могла. В этот же день, 26-го сентября, началось наступление 4-й танковой армии генерал-лейтенанта Василия Васильевича Новикова, после стремительного продвижения наши мобильные части под Днепродзержинском утром 28-го смогли соединиться с частями 1-го Украинского фронта, отрезав танковую армию Роммеля от снабжения. В это время 25 сентября Гудериан подошел к Мелитополю. Это был мощный удар, в то время как танковые корпуса Манштейна почти что растаяли, преодолевая вязкую оборону РККА, намертво застряв у Каховки, последний рывок подвижными соединениями 1-й танковой армии был из района Запорожья на Сталино[2]. Но это продвижение позволило выскочить Гудериану из-за спины Манштейна и рвануть на Крым. При взятии Мелитополя и выходу к Азовскому морю немецкое командование создавало благоприятные условия для прорыва на полуостров, а почти не растраченные силы 3-ей танковой армии должны были стать тем козырем, который изменит всю обстановку на Восточном фронте. Но не судьба! Павел Семенович Рыбалко (командующий 2-й танковой армии) и командующий 3-й танковой Михаил Георгиевич Хацкилевич[3] сумели организовать фланговые удары по наступающей армии Гудериана, в то время как под Мелитополем врага встретил огненный мешок — почти вся тяжелая артиллерия Южного фронта плюс тяжелые батареи резерва главного командования (в том числе батареи 210-мм гаубиц) создали вал огня, выбивая танки противника, превращая их в огненные костры. Помогла авиация, главной целью которой стали машины снабжения, в первую очередь те, что перевозили бочки с бензином[4]. Главной сложностью этой операции было даже не перетащить под Мелитополь гаубицы и пушки, а организовать доставку снарядов, которых за два, самых интенсивных, дня боев было израсходовано четыре эшелона![5] А пятый уже подходил к концу… Оказалось, что в условиях подавления радиосвязи управление мобильными соединениями Вермахта очень сильно страдает. Мы этим и пользовались, изо всех сил! А потом все части трёх фронтов перешли в контрнаступление, которое привело к образованию множества котлов, в которых оказались сотни тысяч солдат немецкой и румынской армий. 27-го был тяжело ранен Гудериан, которого самолетом вывезли в Берлин, а вот Манштейну не повезло. Его фюрер вызвал в ставку, чтобы прекратить истерические вопли генерала с требованием организовать прорыв его застрявших глубоко в украинской глубинке корпусов. Но самолет с главным авантюристом Вермахта был сбит, сам генерал погиб, значит, не напишет своих утерянных побед, ну, как писатель он так себе, с этой точки мировая литература ничего не потеряла. Хуже всего досталось Роммелю. Он тоже посылал какое-то время курьеров, чтобы ему разрешили прорваться назад, но… Разрешения не последовало. Каким-то чудом командующий 2-й таковой армией Вермахта постарался организовать удар из-под Кременчуга на Знаменку, который закончился ничем. А фюрер в качестве подкрепления произвел Роммеля в фельдмаршалы и послал ему маршальский жезл. Самолет с этой посылкой был сбит, и не было известно, сообщили новоявленному фельдмаршалу, что фюрер приговорил его к самоубийству? 21-го октября в Кременчуге 2-я танковая армия Вермахта сложила оружие. И вот поэтому я срочно вылетел в освобожденный город, чтобы провести допрос немецкого командующего. Как-никак, первый фельдмаршал, попавший нам в плен!

Всё случилось из-за того, что я спешил. Непогода… пришлось садить самолет на аэродроме под Хоролом, у Днепра шел проливнойдождь, а аэродром под Кременчугом имел серьезно поврежденную взлетно-посадочную полосу, так что никаких других вариантов не было, разве что Диканька. На свою голову выбрал Хорол. Там меня не ждала охрана, пришлось по месту импровизировать. В результате выехали небольшой колонной во главе которой ехал полугусеничный бронетранспортёр, за которым тащились три грузовых машины. Транспортёр нужен был еще и для того, чтобы вытаскивать машины из грязи, если что. Но хорошие дожди шли всего два дня, а сейчас было пасмурно, хмуро, мокро, но не слякотно, впрочем, чем ближе к реке, тем становилось холоднее и ветренее, если пока что машины в грязи не застревали, так вот-вот начнут. Засада (а это была именно засада) ждала нас сразу за деревней Рублевка. Проехав два ряда обгоревших печей (оставшиеся воспоминания о довольно большом населенном пункте), мы выехали на прямую дорогу к городу, грунтовка шла почти ровно, но по ее обочинам было полно густых кустов, а совсем невдалеке раскинулась небольшая грабовая рощица. Оттуда нас пулеметом и причесали. Сначала длинная очередь ударила по броневику, потом — перенос огня на последнюю машину, только в ней нас уже не было — сработали условные рефлексы, забитые инструкторами на безусловном уровне. Я с охраной ехал в последней машине, трое. И сейчас обратил внимание на Семёнова, что-то ему-то совсем нехорошо. Контроль обстановки… никого, всё-таки ручник Михальчика прижал атакующих, а у них, скорее всего, пулеметных лет было раз и половина. Даже до двух не дотянули, а гранат вообще нет. И это хорошо. Вот только бросаю гранаты я плохо, и это плохо, простите за тавтологию, точнее, это никуда не годиться. Бросить могу, далеко могу, а вот с точностью… ну и чёрт с ним. Успеваю докатиться до бодигарда, точно, у Прокоши Семёнова болевой шок начинается, жгут он наложил, но как-то неудачно, быстро перетягиваю, чтобы кровь остановить, ага, вот оно… противошоковое! Тихо шуршит сминаемая фольга — укол морфия, шприц-тюбик летит в сторону (а надо бы подобрать, для отчетности), так, что там у нас? Противник пытается обойти, ясно, не так их и много, и боеприпасы у немчуры на исходе, а разжиться очень хочется, они и так, смотрю, с нашими мосинками да ППШ бегают. Ладно, из моих еще Тимур Такаридзе, как и я, без большого дела прохлаждается. Машу ему рукой. Бросками, перекатами, бегом и в прыжке добираемся по бэтээра. Оттаскиваю трупы, Тимур помогает, всё понял, гордый грузинский орёл. Так! Вроде всё как должно быть. Даю короткую очередь — четыре разрывных гранаты уходят и ложатся невдалеке от небольшой группы, пытавшейся обойти нас, перескочив дорогу. Поправка — и гранаты ложатся уже совсем рядом от цели, которая предпочитает отойти от греха подальше. Правда, две или три фигурки остаются лежать, ну так чево вам тут… война однако, стреляют! На адреналине даю еще одну очередь — три гранаты летят подбодрить отступающего противника. Тут меня нехило так торкает в плечо… ну мля… От неожиданности присел, это и спасло мне жизнь, потому что еще одна пуля бьет точно в то место, где была голова мгновенье назад. Тимур накладывает мне повязку, потом заскакивает в бронетранспортер и начинает поливать противника огнем из пулемета. Оживает пулемет Михальчика, а за ним деловито начинает строчить «Максим», вот уж голос кого ни с кем не перепутать, значит, подошла подмога.

К сожалению, до Кременчуга Семёнов не дотянул. Вечная ему память! Мы добрались в штаб 24-й армии уже почти под ночь. Пришлось отправиться к врачу, хотя я был уверен, что ничего страшного не случилось — пустяковое сквозное ранение. Военврач все равно попенял пренебрежением к своему здоровью, и мне почему-то стало стыдно.

* * *

Кременчуг, 27 октября

— Я прошу дать мне пистолет с одним патроном! — Роммель смотрит на меня с ненавистью. Ну что же, удалось его «развести» на эмоцию, это уже хорошо. Ладно, я сильно рискую, но риск в данном случае — оправдан.

— Хорошо! Я дам вам это, только пообещайте, что выслушаете меня, а потом уже я оставлю вас…

— В пять минут уложитесь? — фельдмаршал демонстрирует еще и презрение: ко мне, к плену, к смерти.

— Нет, не уложусь. Разговор предстоит долгий.

Вытаскиваю ТТ, выщёлкиваю обойму, оставляю один маслёнок, ставлю на предохранитель и ложу пистолет на стол, между мной и Роммелем.

— Хорошо! Я выслушаю вас.

Он чуть склоняет голову. До этого был как скала — недвижимый, прямая спина, немигающий взгляд, выражение презрения на лице, как маска, скрывающая истинные эмоции, на контакт не шёл, на вопросы не отвечал — короткими фразами отбивался, показывая, что не желает иметь с нами, унтерменшами, дело. Пробить эту маску удалось только тогда, когда на стол легли последовательно маршальский жезл и приказ фюрера о присвоение нового звания генералу. Прочитав этот документ, Роммель невозмутимо потребовал пистолет с одним патроном.

— Пока что скажу, что ваше самоубийство ничего не решит: ваших жену и сына уже арестовали и отправили в концлагерь. Правда, это не Дахау, это Заксенхаузен, но ничего хорошего им не светит. И ваше самоубийство могло их спасти, но до того, как ваша армия сложила оружие.

— Откуда вы знаете?

— Я же сказал вам свою должность, так что положение обязывает…

— Что вы хотите от меня добиться? — а вот это уже начало конструктива.

— Скажите, господин фельдмаршал, почему вы приказали сложить оружие?

— Потому что больше не имело смысла сопротивляться. Я постарался спасти тысячи жизней немцев. Вижу, что свою и своей семьи не удалось. Очень жаль. За всё надо платить.

— Значит, судьба Германии для вас не пустой звук? Вам ведь интересно, что будет с вашей страной после нашей победы?

— Вы так уверены в этом?

— Абсолютно. Всё решится за год, не более. Но я не про это. Вам интересно, что будет с Германией?

— Чисто теоретически. Вы отнимаете у меня время, но я обещал вас выслушать. Так что…

— По поводу времени вы не правы. Оно есть, пока и вы есть, а «потом» его уже не будет. Но это так, к слову пришлось. Есть два пути развития Германии: один предложен нашими союзниками, второй — нами. Ознакомьтесь с этими двумя документами. Первый — это перехват переговоров между представителем премьер-министра Великобритании и президента США. А это — предложение СССР. По поводу союзников — у нас есть запись этого разговора, насколько знаю, вы сможете разобрать английскую речь, так что могу дать вам ее прослушать.

— Это лишнее, достаточно протокола.

Роммель начал бегло читать документ, переведенный на немецкий буквально позавчера. Вот тут его лицо вытянулось и стало выражать абсолютное недоумение.

— А французы тут при чем? Еще скажите, что и полякам достанется кусок Германии!

И новоявленный фельдмаршал фыркнул, выражая крайнее недоумение.

— Вы не дочитали: полякам предлагают отдать Восточную Пруссию в качестве компенсации, вот только не они ее взяли, не им и владеть. А французы… Чем на большее число государств разделить после войны Германию, тем меньше достанется СССР.

— А американцы? Они тут при чем?

— Они станут причём, как только мы войдем на территорию Рейха, преодолев польские кресы. Тогда американцы постараются «освободить» Францию, вместе с союзниками — британцами, вместо которых сражаются поляки, канадцы и австралийцы. Оккупационные войска, запрет на армию и флот, небольшие полицейские силы с легким вооружением — и перспектива четырех-пяти германских государств на месте Рейха.

— И что предлагаете вы? — Роммель углубился в чтение второго документа.

— Мы хотим иметь союзную Германию. Единую Германию, хочу вам заметить. Нам нужна экономическая мощь вашей страны. И нам нужно, чтобы европейский фланг нашего общего блока защищала сильная союзная нам армия. Вот и всё. Мы не собираемся устанавливать в стране социализм и забирать собственность у ваших бюргеров. Денацификация будет и очень жесткая. Но страна, ваша страна — состоится. Поэтому военнопленным мы обеспечим более-менее приемлемые условия содержания, хотя в восстановлении наших городов они примут посильное участие. Так что большинство немцев, сдавшихся в плен, вернутся домой.

— Звучит слишком фантастично.

— Я готов организовать вам встречу с двумя людьми. У одного достаточно полномочий, чтобы подтвердить план создания Новой Германии, второй расскажет вам некоторые подноготные нюансы действий вашего фюрера. Я знаю, что трудно разочаровываться в кумире, но…

— Хм… И зачем вам я?

— А это уже вторая часть разговора. — отвечаю, пряча в кобуру пистолет, который Роммель аккуратно подвинул ко мне.

[1] В РИ попал в плен под Вязьмой во время Битвы под Москвой

[2] Сталино — теперь Донецк

[3] В РИ погиб в первые дни войны

[4] В отличии от РККА, Вермахт транспортировал апельсины, ой! бензин бочками.

[5] Во время Сталинградской битвы Паулюс в сутки использовал один эшелон снарядов полностью.

Глава 24

Совещательная

Лондон. Офис премьер-министра. 1 ноября 1942 года.

— Бэззи, вы понимаете, что случившееся, это катастрофа? Я имею в виду исчезновение вашего агента. Вашего доверенного агента. Человек, который слишком много знает, не должен был оказаться в зоне боевых действий. Сейчас ситуация кажется мне слишком странной. Кто контролировал его? Это что было? И не пытайтесь оправдаться.

— Господин премьер-министр, агент «Вэлли» не имел никаких документов, которые могли бы нас скомпрометировать. Только его слова, а слова сейчас не так много значат. И то, что он ушел в рейд с соединение, так у него и роль была соответствующая.

— Вы знаете точно, что он погиб?

— Нет!

— Мне мало тех стратегических рисков, которые мы уже понесли? Вы понимаете, что престиж Империи упал почти до нуля! Нам необходима какая-то победа, которая всё изменит… Ладно, это не к вам. Скажите, Бэззи, почему не сработал пан «Гавана»?

Лиделл Бэзил Гарт, возглавлявший аналитическую службу при офисе премьер-министра понимал, что стратегия Империи действительно зашла в тупик. Особенно в плане втягивания США в войну на континенте. Кузены отправили в Тихий океан эскадру Атлантического флота, в составе трех линкоров и трех авианосцев, которые должны были включить в свой состав единственный оставшийся авианесущий корабль Тихоокеанского флота. Кроме этого, к концу года должны были войти в строй эскортники, которые строились на тихоокеанском побережье. На широте Фолклендских островов караван американских кораблей был атакован британской подводной лодкой, маскировавшейся под гуннов. Об этом событии было передано сообщение обычным немецким шифром на частоте немецких субмарин. Один из линкоров получил две торпеды, но на плаву удержался. Корабли прикрытия усиленно искали обнаглевшую подлодку. Подранок вернулся на ремонт в Штаты, а в Тихий океан вошла серьезно ослабленная эскадра. До восстановления Панамского канала надо было ждать еще примерно полгода, новые линкоры строились на Атлантическом побережье. Но кузены что-то заподозрили и войну Германии все еще не спешили объявить. Британцы предложили усилить флот США своим соединением Z, которое совершало переход в Австралию. Кто же мог предположить, что эту эскадру снова сумеют «подловить» японцы? В открытом море британское соединение было застигнуто ударом японской авиации. Первая волна выбила королевские авианосцы, не успевшие выпустить самолёты прикрытия. А потом началось избиение больших кораблей, после этого боя от соединения осталось два легких крейсера, которые, не мудрствуя лукаво, бросились наутёк. Вообще-то, по приказу адмирала наутёк бросились все, повезло только двум. Через неделю пришло сообщение о том, что обнаружен медленно идущий на четырех узлах к Цейлону линкор «Роял Оук», по аэрофотографиям напоминающий груду металлолома[1].

— К сожалению, на Тихом океане дела пошли по худшему сценарию. Есть основания считать, что Япония не будет придерживаться договоренностей.

— Восточное коварство… — премьер-министр буркнул эту стандартную фразу и закурил.

— Думаю, дело намного серьезнее, сэр. — Гарт был предельно собран, ему важно было отстоять свою точку зрения.

— Что ты имеешь в виду?

— Господин премьер-министр, наши бывшие союзники дали нам возможность уйти из Сингапура после двухнедельной осады и трех отбитых штурмов крепости. Это было в полном соответствии с договоренностями. И наше соединение никто не трогал, пока корабли курсировали в водах Индии и Цейлона. Бирму японцы стараются захватить, но Бирма не была предметом договоров. А отправку соединения Z в Австралию, фактически, на соединение с американским флотом, японцы посчитали нарушением договоренностей. Перевес в авианосцах сразу же стал бы на стороне американцев. Тут нет нарушения договоренностей с их стороны, а есть с нашей, так что в отместку наша Индия может оказаться перед угрозой вторжения.

— Бэззи, это наш прокол или очень удачно сработала агентура узкоглазых на Цейлоне?

— Я смогу дать ответ вам на этот вопрос через неделю, сэр…

— Я хотел отозвать Монти в Египет, но, раз такая ситуация, ему надо взять на себя оборону Индии. Мы не можем позволить кому-то вторгнуться в наши самые ценные колонии.

— Может быть, нам стоит предоставить Индии статус, аналогичный Австралии или Канады? Тогда местные князьки будут более яростно воевать против агрессора.

— Не думаю. Это преждевременный шаг… Но ситуация для нас выглядит очень паршиво.

Премьер-министр закурил, взяв таким образом небольшую паузу. Проблемы Империи обострились вместе с этим проклятым «Тирпицем». Этот дьявольский линкор сумел пустить на дно один тяжелый крейсер, линкор «Герцог Йоркский», и избил, превратив в хлам еще два линейных корабля. За этот бой в Северном море немцы расплатились всего одним крейсером, который получив повреждения, вернулся в Германию. С учетом того, что натворил «Бисмарк»! Прорыв суперлинкора Кригсмарине в Атлантику почти что случился, конечно, соединение С шло ему на перерез, но на него большой надежды не было. Авианосец плюс тяжелый крейсер, последний, что был у Империи, остальные силы еще должны были подтянуться, но тут появился авианосец русских, точнее, это был американский авианосец, переданный русским для того, чтобы обеспечить проводку караванов с ленд-лизом мимо берегов Норвегии. Именно его торпедоносцы сумели положить два тяжелых подарка в «Тирпиц», обездвижив его на долгие двадцать шесть часов. Когда же линкор сумел дать ход, на его пути оказалась не только завеса из британских подлодок, но и крейсерский отряд Гранд Флита с последним дежурным линкором: «Малайя» и британским авианосцем «Фуриоуз», вовремя выпустившим все свои самолеты. Флагман Кригсмарине огрызался, стараясь подороже продать свою жизнь, но крейсера Империи держались осторожно, действуя почти на пределе возможностей своих орудий. Еще два попадания бомбами и одно — торпедой серьезно повредило уже подраненный корабль противника, британцам удалось пусть ко дну оставшийся на плаву карманный линкор Третьего Рейха, но «Тирпиц» продолжал держаться. Он сумел выдержать еще два попадания торпед с подлодок, стал крениться. Неожиданно — орудия с линкора стали стрелять чуть дальше, что стоило британцам одного легкого крейсера, после «золотого выстрела» тот быстро ушел под воду, и нокаута их последнему тяжелому крейсеру, и только после этого линкор затонул. Англичане никого не спасали, злорадно наблюдая, как уходит под воду последний ужас Британии. В итоге получилось так, что Британия, начавшая войну с пятнадцатью линкорами и тремя тяжелыми крейсерами, осталась с шестью! Через три-четыре месяца в строй войдут еще два, но это в ближайший год всё! А ведь надо решать столько задач!

Премьер-министр очнулся от глубоких раздумий:

— Бэззи, вы ведь знаете, какая ответственность лежит на вашем отделе?

— Да, сэр…

— Мне надо точно знать, что утечка по нашим восточным делам ликвидирована. Разбейте эту задачу на две: кто, как и когда, а вторая — где и когда произошла ликвидация этой ошибки.

— Хорошо, господин премьер-министр, если можно, я все-таки хотел бы акцентировать ваше внимание на том, что египетская проблема может стать в ближайшее время слишком острой. Если османы выйдут к Каналу, нас ждут серьезные логистические проблемы. И тогда даже Монтгомери не сможет удержать Индию.

— Не нагнетайте, Бэззи, я в курсе этой проблемы, к сожалению, всё, что мы могли отправить на Ближний Восток мы отправили. У вас есть что предложить по этой теме? Я вижу, что нет. К сожалению, хочу отметить, что ваш отдел в последнее время совершает слишком много ошибок. Я не критикую вас лично, Бэззи, отдел профессора Линдеманна также в источник больше разочарований, нежели побед. Я уже подумываю о том, чтобы ваши отделы слить. Империя не может себе позволить такую роскошь: кормить две толпы неудачников. Думаю, одной толпы будет более чем достаточно…

* * *

Москва. Лубянка.

4 ноября 1942 года

Зачем я напросился на этот допрос? Пришлось даже лично приехать к Лаврентию Павловичу, тот мне, конечно же, не отказал, но ощущение было такое, что на счетчик меня нарком поставил, мол, будешь мне должен. Не знаю, по моим ощущениям, между Лаврентием и Иосифом Виссарионовичем пробежала какая-то кошка, очень может быть, что звали ее Алексей Виноградов, во всяком случае, что-то такое подозревать у меня основания есть. Тем не менее, внешне товарищ Берия этого никак не показывал. И разрешение дал, и вызвал следователя, который возился с интересующим меня объектом, ба! Да это мой старый знакомый — Леонид Федорович Райхман. Понятно, почему у него дела с этим подопечным идут туго.

— Товарищ нарком внутренних дел, разрешите обратиться, прежде чем мы пойдем к объекту?

— Говори, что там уже, все равно скажешь, я тебя знаю! — Берия выглядит таким радушным хозяином, но это всего лишь маска, я чувствую, как он напряжен, хотя и старается не выдавать своих эмоций.

— Насколько я понял, у товарища Райхмана пока что с объектом контакт не налаживается, это ведь так?

— Вах, откуда у тебя такие точные сведения? — а это уже звучит почти как угроза.

— От вас, товарищ нарком! — отвечаю ни на секунду не задумываясь. Вот тут Берию действительно проняло.

— Ты что себе шутишь опять, да! У меня время сейчас есть, да? Ты говори всё, как есть, да, так тебе говорю!

Чтобы сбить накал эмоций разъясняю:

— Просто было неправильным делать так, чтобы с этим объектом работал еврей, только-то и всего! Дело не в том, что этот тип — убежденный нацист, а в том, что он воспринимает это как утонченное издевательство. Психологическую пытку, вызов. А на вызовы он будет отвечать агрессией, то есть товарищу Райхману не удастся сломить его чисто психологическими методами, а методы физического воздействия я бы не рекомендовал. Могу посоветовать сменить следователя. И я не ставлю под сомнение квалификацию Леонида Федоровича, тем более, что мы с ним сотрудничали и я убедился в его компетентности.

— Понял тебя! А то, что у нас с работой сам знаешь, что? А! Знаю, что знаешь… Хорошо. Сделаем так! Ты с ним сам поговори, а мы тут решим, кто будет с этим объектом работать дальше. Зайдешь ко мне после допроса, дело есть!

И вот я сижу напротив человека, лицо которого обезображено шрамом (след от студенческой дуэли на шпагах). Райхман представил меня как нового следователя и покинул допросную комнату.

— Итак, меня зовут…

— Я знаю, кто вы, можете не утруждать себя, придумывая себе псевдоним.

— Вот как…

— Врага надо знать в лицо, тем более, работающего по схожему профилю. Насколько я понимаю, шутки закончились и сейчас можно ждать серьезного разговора.

— Для этого я здесь.

Смотрю на своего визави. Высокий, немного тяжеловат, точнее, он просто крупный мужчина, сильный, и физически, и духовно. Умный взгляд, светлые волосы, внешне… ну какой он немец, скорее даже поляк, вспоминаю, верно, у него польские корни, австрийского там совсем немного, ну что же, из того, что знаю — умён, хитёр, беспринципен, изворотлив, жаден, очень любит деньги и материальные ресурсы. В этом варианте истории его судьба развернулась немного по-другому. И во многом, из-за вашего покорного слуги.

Одной из моих инициатив было устранение адмирала Канариса. Руководитель Абвера был одной из ключевых фигур, виноватых в том, что война началась летом сорок первого года: поданная им под определенным углом информация дала Гитлеру надежды на успешный Блицкриг в СССР. Но с устранением Канариса и обнаружением антигитлеровской оппозиции в одной из самых важных спецслужб, вся разведка и контрразведка стали находиться под управлением структур СС, именно тогда моего подопечного привлек к работе этой спецслужбы некто Кальтербруннер, и случилось это еще в далекие тридцатые годы. Мой новый знакомый отличился во время путча в Австрии, а во время аншлюса принимал участие в аресте руководства Австрийской республики. Но дальше не отошел от дел, а продолжал делать карьеру в спецвойсках СС, а участие в «Хрустальной ночи» так же обогатило и его, и его семью (в первую очередь тестя). А вот тут его карьера сделала поворот, которого в моей реальности не было: именно его назначили руководить нападением на радиостанцию в Главице, после чего Отто Скорцени (вы ведь поняли уже давно, о ком я говорю) провел несколько удачных операций не только в Польше, но и во Франции и Югославии. Уже весной сорок первого года он был в структуре Бранденбурга-800 и даже в составе одной из групп был заброшен в СССР с целью выяснить наличие чумы в пограничных с Рейхом районах. В августе сорок первого подготовленные им группы оказались наиболее успешными, во всяком случае, большая часть из его курсантов вернулась на базы. Многие другие группы пропали бесследно. Потом Отто принимал участие в устранении нескольких лиц, как в Германии, так и за ее пределами. В общем, натаскался за это бурное время в своей работе киллера на твердую пятерку. К работе подходил всегда творчески, штампов терпеть не мог, в итоге пиком его карьеры стал переворот в Турции, когда страна за одни стуки заснула республикой, а проснулась султанатом. А потом технично задавил очаги стихийного сопротивления. В начале октября его перекинули в Иран, вторую страну, которая должна была очень резво поменять ориентацию с нейтрально-благожелательной к Британии и СССР на прогерманскую. Переворот в Иране менял ситуацию в Персидском заливе, создавал угрозу для Индии, Германия надеялась после этих движений все-таки втянуть турецкую армию в войну с СССР, хотя всё руководство Турции к этому совершенно не стремилось. Но тут нашла коса на камень. И дело было не в том, что британская разведка прошляпила переворот, который готовился, отнюдь. Иран до сих пор придерживался стратегии нейтралитета и на его территории не было ни британских, ни советских оккупационных сил. А тут стало известно, что немецкая разведка смогла склонить на свою сторону сына Реза-шаха Пехлеви, Мохаммеда Резу Пехлеви, который и должен был стать следующим шахиншахом при помощи немецкой разведки, правда, переворот находился под серьезной угрозой контрпереворота, потому что английская разведка в то время сделала ставку на младшего сына действующего шахиншаха — двадцатилетнего Али Резу Пехлеви, который соглашался стать проанглийским правителем при том, что официально его отец останется почетным шахиншахом, не соглашаясь на его прямое устранение. В принципе, англичане не стеснялись бы со старым правителем, который все время пытался дистанцироваться как от них, так и от русских, но ставки были слишком высоки, приходилось действовать очень аккуратно. Будучи руководителем ГРУ, я не мог упустить иранскую проблему, а мои аналитики просчитали изменившуюся конъектуру достаточно точно. Тут уже мои послезнания не работали от слова «совсем». В марте 1942 года мы вышли на очень тесные контакты с Мохаммедом Моссадегом, одним из лидеров демократического антимонархического движения в Иране. Надо сказать, что сам Моссадег не был ни коммунистом, ни социалистом, в двадцатые годы он даже работал министром финансов, а потом с конца двадцатых — неизменно выбирался депутатом Меджлиса (парламента). Но в Иране мы и не могли опираться на коммунистов — просто потому что там не было никаких предпосылок для возникновения сильной марксистской партии. Умеренный националист и патриот Ирана, к тому же сторонник светского государства казался чуть ли не единственной возможной кандидатурой на пост главы правительства будущего Ирана. Приход к власти реакционной религиозной общины не устраивал нашу страну от слова «совсем». Была подготовлена операция «Бросок кобры», выделен и подготовлен контингент оккупационных сил, который возглавил генерал-полковник Чуйков. Решительный, жесткий, умелый военачальник был там нужен как воздух. 27 октября начался прогерманский путч, вот только британские спецслужбы сумели-таки в последний момент вывести из-под удара молодого Али Резу Пехлеви, который возглавил отряд гвардии (персидские казаки), которые попытались отбить захваченный шахский дворец. Тегеран погрузился в кошмар кровавой бойни, грозившей перерасти в гражданскую войну. Пока что спасало то, что в самом городе и его окрестностях был минимум войск, лояльных какой-то стороне конфликта: у британцев и гуннов были не такие большие человеческие ресурсы, но немцы действовали более решительно, вот только казачки, оставшиеся лояльными старому шаху и старавшиеся погасить обе стороны переворота: пробританскую и прогерманскую оказались для них неприятным сюрпризом[2]. В это время Меджлис (в достаточно представительном составе) был эвакуирован нашими дипломатами и разведчиками в Решт, откуда обратился к СССР с просьбой оказать военную помощь в восстановлении мира и порядка в стране. Естественно, что Советский Союз откликнулся и в тот же день в Реште высадился десант, в том числе бригада спецназа морской пехоты Каспийской военной флотилии. Вот эта бригада, усиленная бронетехникой и отрядами местной полиции, с благословения Меджлиса отправилась в Тегеран наводить порядок. Им на помощь были переброшены две авиадесантные бригады (планерами), а когда был взят под контроль аэродром — поток войск и техники шел с завидным постоянством, вот только так получилось, что семья шахиншаха погибла вся, без исключения: люди Скорцени дотянулись до молодого Али, старого султана и его детей немецкие спецназеры ликвидировали еще во время захвата дворца, оставив в живых только Мохаммеда и его родную сестру, но вот в ходе британской контроперации последние члены семьи Пехлеви тоже погибли. Слишком много металла летало по дворцу, слишком много стен было разрушено, слишком много людей топтались на небольшом пространстве, стреляя во все, что движется. В общем, нашу работу сделали за нас. В принципе, мы планировали то-то вроде суда над династией Пехлеви, но не понадобилось, следовательно, играем теми картами, что у нас есть. В этом дворце, в подвале, был обнаружен Отто Скорцени, он пытался вывести из дворца молодого шаха Мохаммеда. Но взрыв завалил подвал, отрезав диверсанта от его подопечного, а еще один взрыв перечеркнул жизнь последнего из Пехлеви на троне Персии. Вот такие гримасы истории[3]. Первого ноября в Иран пришел мир.

Теперь со захваченным диверсантом работали в Москве. Мне было просто интересно посмотреть на лучшего специалиста Третьего Рейха. Да, не скрою, что в допросную меня привело чистое любопытство. Но я очень хорошо помнил, что сам Скорцени при всем его вроде как убежденном нацизме в первую очередь думал о своей шкуре, точнее, своей выгоде. В Моей реальности, он, будучи на Восточном фронте так удачно заболел холециститом, что сумел пропустить разгром под Москвой, потом сумел оказаться полезным американцам, спрятался в Испании и там руководил подготовкой спецназа, сотрудничал и с Израилем![4], и с Египтом, консультировал и аргентинское правительство, в общем, был постоянно кому-то нужен и брался за любую выгодную работу по профилю. При этом приобретал дорогую недвижимость, вел семейный бизнес, оказался человеком весьма разносторонних дарований.

— Хорошо. Скажу так, у нас специалисты в вашей довольно узкой области деятельности есть свои, причём ничуть не хуже ваших. Во всяком случае, провал вашего иранского предприятия — наша работа! Лаймы проворонили вашу подготовку, пришлось им чуть-чуть подсказать, а дальше всё сложилось для нас даже лучше, чем это можно себе представить.

— И зачем тогда я нужен вам? — в эту фразу Отто вложил максимум иронии.

— Сначала вы докажете НАМ, что можете быть НАМ полезны.

Я специально акцентирую на слове «нам» свою фразу, повтором усиливая акцентуацию.

— А потом мы сломаем вам ногу, или обе…

Оп! А тут смотрю, проняло, что-то он начал соображать…

— А после поражения Рейха вы возникните с очень хорошей легендой в очень лояльной к нацистам стране. И мы предложим вам очень хорошо оплачиваемую работу по вашему профилю… Скажем так, что-то вроде свободного художника, который будет иногда выполнять и наши заказы, причем наши — в самую первую очередь…

— Ох, и умеете вы уговаривать, генерал-колонель!

[1] Восстановление этого линкора в итоге признали нецелесообразным

[2] Напомним, что Реза-шах Пехлеви сам начинал рядовым в Персидской казачьей бригаде, именно эта часть сыграла главную роль в свержении Каджаров и восстановлении султанской династии Пехлеванидов.

[3] В РИ Мохаммед Реза Пехлеви тоже стал последним шахом Ирана, хотя правил не один день, а чуть подольше.

[4] По некоторым данным он помог Израилю убрать одного из руководителей египетской ракетной программы, что не помешало ему потом консультировать и правительство Египта!

Глава 25

126 часов в году

Объект 11А. 5 ноября 1942 года

— Заметил, как хорошо в горах дышится? Да! Это тебе не Кавказ, но всё равно, хорошо!

Удивительно, что Лаврентий Павлович находится в хорошем настроении. Впрочем, он ведь всю жизнь хотел строить, нереализованный архитектор в нем проснулся, скорее всего. Вот и настроение у него намного лучше, чем было накануне. Мы стоим в засекреченном месте, настолько засекреченном, насколько можно было что-нибудь подобное засекретить. Гигантский котлован, в котором расположилась бетонная громада будущего атомного реактора. С этой площадки очертания объекта просматриваются лучше всего. Курчатов, Раппопорт, Доллежаль и Сапрыкин остались внизу. С ними была еще группа инженеров, проектантов, физиков-атомщиков, военных, тех, кто был кровно заинтересован в скорейшем пуске атомного проекта. По данным разведки, мы пока что серьезно опережали наших противников в этой сфере: германский атомный проект был законсервирован, из-за банального дефицита средств и туманных перспектив, в том числе отсутствия достаточного количества тяжёлой воды, которая была необходима немецким ученым для продолжения работ над проектом. Американцы пока еще не начинали даже проект «Манхэттен», Дьюи не спешил подписывать документ, и опять-таки больше по финансовым соображениям: противостояние с Японией потребовало, фактически, создание нового флота, в том числе были заложены восемь суперлинкоров и семь больших авианосцев, не считая почти полутора десятков эскортных авианосцев и более чем полутора десятков крейсеров. По мнению руководства ВМФ США, именно крейсерские операции должны нанести самый большой вред экономике Страны Восходящего Солнца. А флот — очень и очень дорогое удовольствие, чуть-чуть дешевле атомного проекта. Кроме того, президент Дьюи был во многом консервативен, и не рисковал пока что вкладываться в непонятные исследования. Еще один момент: Британия продолжала свои собственные исследования по оружейному урану, не передав их результаты вероятным союзникам. Не было визитов британских ученых и лоббирования уранового проекта имперскими военными. Вот тут нам получилось притормозить британские исследования тем, что удалось перехватить груз урана, который находился в Бельгии на складах и дожидался отправки на Остров, случилось это практически во время вторжения Вермахта, по оценкам наших ученых, дефицит урана затормозил британскую программу приблизительно на полгода. А тут еще какие-то банды разрушили все урановые шахты в том же Бельгийском Конго, какие-то местные разборки с применением тяжелого вооружения. Морские катастрофы заставили руководство Империи заморозить слишком дорогие научные изыскания, чему способствовала и скептическое настроение профессора Линдеманна, не верившего в быстрый успех уранового проекта. Опять-таки, флот надо было усиливать. А стоимость нового линкора могла кого угодно погрузить в уныние, не только премьер-министра. Но без новых кораблей никак, а без непонятной бомбы еще как-то можно прожить.

— Да, тут, над строительной площадкой, пыль не мешает. — Я рассматриваю в бинокль как идет работа и отмечаю, что никакого показательного аврала не наблюдается. Приезд высокого начальства никак на темпах движения персонала по объекту не отражается.

— Скажи, Алексей, зачем тебе понадобился этот немецкий диверсант, это же пешка, мелочь, не уровень твоего управления. Да? — Понимаю, что надо ответить правду, Лаврентий Павлович фальшь просечет моментально, так что не будем обострять…

— Жаль, что это ваши ребята нашли этого типчика, ну, тут как есть, кто раньше встал, того и тапки. А на него… есть у меня далеко идущие планы. Первое: после нашей победы главные нацисты начнут скрываться, как крысы по всяким тёмным углам Европы. У партии есть большие финансовые ресурсы, которые они используют для спасения своих бонз. Будет создана тайная организация, которая займется эвакуацией и последующей легализацией военных преступников.

— Ты уверен, что этот… будет на нас работать?

— Я уверен, что он будет работать не только на нас. В моей истории он работал даже на евреев, главное, чтобы клиент был платежеспособен.

— Это первое соображение. Второе? — Лаврентий Павлович прекрасно понимает, что в некоторых случаях надо работать и с негодяями, специфика, однако…

— Сейчас, после войны, останется огромное количество мужчин, которые умеют хорошо воевать, и уже не умеют жить мирной жизнью. И они будут востребованы — передел колоний, в том числе африканских… Возникнут корпорации наемников, которые будут работать за деньги там, где правительственным войскам работать будет неудобно.

— В каком смысле?

— В репутационном. Кто-то ведь должен делать грязную работу. Во Франции ее делал Иностранный легион. Британцы использовали колониальные войска, набранные из аборигенов, в Испании Франко опирался на фалангистов — фанатиков, в общем, есть различные методы использовать негосударственные частные структуру, корпорации, если хотите. Появятся такие корпорации наемников и очень скоро: это рынок, где спрос диктует предложение. А нам надо будет иметь достаточно автономный инструмент работы в различных точках земного шара, тем более, что человеческие ресурсы государства будут почти полностью задействованы для контроля в Европе и Азии.

— Значит, корпорации наемников?

— Нет, наши структуры под прикрытием корпораций наемников, действующие в наших интересах, но самостоятельно зарабатывающих себе на пропитание и обеспечение.

— Хозяин в курсе?

— Это пока что проект. К пятнадцатому числу все выкладки моего аналитического отдела по этой теме будут готовы. Получите на согласование тут же, потом, думаю, мы внесем правки и вынесем этот проект вместе, если вы его одобрите, Лаврентий Павлович.

— Если не одобрю, вынесешь самостоятельно, да?

— Я уверен, что одобрите!

— Наглость — второе счастье, генерал, а у тебя оно — первое! В общем, будем думать… Когда документ подашь, тогда и будем думать, да! А до этого не надо мне мозги засырать, у меня итак задач…

И без никакого логического перехода:

— Здесь еще на два месяца работы. А на объекте А6 можно делать пробные запуски. На седьмое ноября решили. Тем более, что ты гарантию даёшь…

— Гарантию даже Господь Бог не даёт, не то что мы, сирые и убогие. Но должно всё получиться. Я ведь поэтому и настаиваю на том, чтобы темп научных испытаний увеличить — не делать множество промежуточных исследований, только реперные точки. — вижу, как товарищ Берия напрягся и поморщился.

— Извините, товарищ нарком, опорные, ключевые точки. Нам надо постараться как можно быстрее запустить основной процесс.

— Вот и я говорю, не будем откладывать дело в долгий ящик, раз уже готово…

— И не жалко людей лишать праздника? — спрашиваю, а сам хитро так прищуриваюсь, в стиле вождя.

— Вах, говорил мне Иосиф Виссарионович, что ты не просто клоун, а плохой клоун, правильно говорил, ты рожу не криви, ТАК не получится! Да! Шакал льву не напарник! Вах! А получится у этих всё как надо — так и праздник им организуем, и награды к празднику… у нас всё готово — дело за умниками, да!

И Берия кивает в сторону ученых, которые опять сошлись в каком-то жарком споре.

А я начал считать, понимая, что и на этот пуск меня дернут, тут к маме не ходи! И что тогда получается, что? А то, что я за весь этот год находился в семье ровно сто двадцать шесть часов — и ни минутой более! То командировки, фронт, руководство войсками, проведение операций, центры подготовки ГРУ, различные проекты и наукограды, где мне необходимо было появляться: проконтролировать, подсказать, направить, приободрить. А сколько раз приходилось ночевать на диване в своем кабинете, просто потому что больше трёх часов на сон не было и тратить два из них на поездку не имело никакого смысла. Чёрт! Понимаю, что по-другому нельзя. Но тут такое дело: даже командующим фронтами давали возможность отдохнуть, а что я? Впрочем, не я один работаю в таком режиме. Нечего ныть! Работать надо! Вот только сто двадцать шесть часов в году — это так мало!

* * *

Вашингтон, округ Колумбия

13 ноября 1942 года

Томас Эдмунд Дьюи ждал. До встречи оставалось еще три минуты. Он стоял у окна и наблюдал картинку за окном — привычную, но от этого имеющую всегда один и тот же эффект: этот пейзаж всегда успокаивал его нервы. На столе лежал документ, который он не хотел подписывать. Слишком много «Против» этого проекта. Но было несколько аргументов «За», которые он, как президент страны, которая ведёт опасную борьбу за доминирование в Тихоокеанском регионе, не мог игнорировать. Две минуты. Президент скинул оцепенение, сел за стол и поставил на документе размашистую подпись.

А уже через две минуты против него расположились два посетителя: Лайман Джеймс Бриггс, директор Национального бюро стандартов, руководитель уранового комитета и полковник Джеймс Маршалл, один из весьма деятельных руководителей военного ведомства.

— Господа, созданный президентом Рузвельтом комитет был реакцией на письмо Сцилларда-Эйнштейна. Я был недавно ознакомлен с вашим отчетом о том, что создание урановой бомбы представляется более чем возможным. Сегодня я подписал решение о создании более масштабного атомного проекта с привлечением максимально возможного количества ученых и достаточным для успеха финансированием. Результатом должно стать оружие, которое обеспечит поражение Японии и снимет все вопросы о нашем доминировании в Тихоокеанском регионе и во всём мире, я думаю именно так. Организационная работа возлагается на военных и вас, полковник. В подборе научных кадров вам поможет мистер Бриггс.[1]

* * *

Пенемюнде. Испытательный полигон.

26 ноября 1942 года.

Герман Геринг прибыл на это испытание лично. Он знал, что создание оружие возмездия — прекрасный шанс вновь занять свое пошатнувшееся положение при фюрере. К сожалению, Люфтваффе приходилось вести войну сразу на два фронта. Против британских летающих армад, наносящих удары по немецким городам, ладно бы по промышленным центрам, так нет — противник выбирал крупные города с плотной застройкой и очень тесными улицами, наследием средневекового прошлого. А еще приходилось напрягаться изо всех сил, чтобы хоть как-то уравнять ситуацию на Восточном фронте, где Люфтваффе проигрывало с разгромным счетом — новые самолеты русских оказались слишком неприятным сюрпризом, Мильх считал, что только появление реактивной авиации поможет хоть как-то переломить ситуацию в пользу Рейха. Геринг достаточно доверял чутью своего помощника и заместителя, который пока что сдерживал воздушную агрессию лаймов, поэтому сейчас приехал с инспекцией на полигон, где происходило испытание нового реактивного самолета-снаряда. С утра Герман общался с учеными-ядерщиками, уверившими его, что адская смесь для самолета-снаряда готова, она будет инициироваться взрывом, создавая мелкодисперсный аэрозоль, который поможет уничтожить большое количество населения Лондона. С большим удовольствием он нанес бы удары по русским городам, да по тому же Ленинграду. Но… это было невозможно: эти объекты находились вне теоретической зоны действия ФАУ, а при подавляющем преимуществе их авиации нечего было думать о том, чтобы безболезненно преодолеть линию фронта и выпустить оружие возмездия по массовым скоплениям населения.

При виде подходившей группы военных Герман расплылся в довольной улыбке: в группе летчиков-испытателей к высокому начальству шла сама Ханна Райч, личность, можно смело сказать, легендарная. Одна из немногих летчиц-испытательниц в мире, Ханна получила всемирную известность задолго до войны, благодаря своим африканским экспедициям. Она успела повоевать и во Франции, и на Восточном фронте, Геринг прекрасно помнил, как лично фюрер вручал ей железный крест первого класса (единственной из женщин Рейха). Тут капитан Райч понадобилась для ускоренного испытания ФАУ. Была создана специальная рельсовая модель, которую должен был пилотировать летчик-испытатель, но слишком маленькое помещение смогли выделить на самолете-ракете. И только эта субтильная женщина с железной волей и стальными нервами смогла стать тем человеком, который поместился в крохотной кабинке и сумел выявить при испытаниях множество недостатков проекта[2].

Пока военные расшаркивались — между офицерами Люфтваффе поддерживались особые теплые неформальные отношения, подошли и авторы изделия: Шмидт, Коппенберг и Люссер. А еще через двадцать минут появился «Кондор». Пролетев над полигоном, четырехмоторный гигант развернулся и выпустил ракету-самолет, которая на долю секунды падала, после чего включился ее двигатель, показался сноп огня, и ФАУ легла на боевой курс. Через несколько километров, почти на пределе видимости ракета взорвалась в воздухе. Герман Геринг расплылся в довольной улыбке. А над Лондоном, пока еще незаметно, стали сгущаться радиоактивные облака.

Заключение

Он бросил пить. Как ни странно, этот факт отразился и на его внешности: похудел, постройнел, исчезла болезненная одутловатость с лица, появилось больше энергии и совершенно чудовищная работоспособность. Водка его могла сгубить. Он пил, много пил, нет правильно сказать было: он ПИЛ почти постоянно, благо, не было никаких проблем найти горючее вещество в достаточном количестве. Пока что так и оставался командармом первого ранга. Аттестацию не проходил. Его шанс был перед ним на стенде. Когда Сталин предложил Кулику заняться ракетной тематикой, Григорий Иванович не подозревал, что эта тема его, старого опытного артиллериста настолько сильно захватит. Разговор с вождём, который так резко изменил его жизнь, был сложным для такого амбициозного человека, как бывший начальник ГАУ. Ему указали на дверь, мол, не тянешь ГАУ, займёшься, фактически, одной тематикой, так и сказано было: или в маршалы или на кладбище, ну не такими словами, но по-другому задание Сталина Кулик не воспринимал. Бросился к Ворошилову, с которым они дружили, но тут старый товарищ и посоветовал ему: бросай пить! Тут я тебе больше не заступник! Не могу! Тебе дали шанс отличиться, только попробуй его не использовать! Кем-кем, а дураком Григорий Иванович не был. Потом появился этот комдив, который объясни ему перспективы проекта и почему он так важен. И тоже посоветовал бросить пить. Тут еще такое дело: он уже встречался с этим Виноградовым в ГАУ, тот принес запрос на какую-то справку, которую он перебросил на Воронова, а вторая встреча была уже в доме Ворошилова. Оказалось, что комдив не только вхож к наркому обороны, они даже дружат семьями. И этот разговор с глазу на глаз действительно пронял командарма. Он согласился с тем, чтобы пройти лечение у чуть ли не уникального специалиста, который избавлял пациентов от алкогольной зависимости. Две самые неприятные недели в его жизни! И с тех пор — ни капли! Сложнее всего было ему принять данность, что научным руководителем проекта стал Королёв. Оба имели тяжёлый и бескомпромиссный характер. Но учились находить точки соприкосновения. Противоречия все равно периодически возникали, хотя бы потому, что Королёв мечтал отправить человека в Космос, а перед командармом стояла цель создать ракету, которая доставит Изделие определенных параметров в любую точку мира по баллистической траектории. Впрочем, комдив Виноградов не оставил ракетный проект своим вниманием, он имел несколько бесед с Королевым, после которых ученый как-то сдувался, и многие их конфликты стали сходить на нет. Сегодня на стенде находилась ракета Р-2-42, последнее изделие их наукограда. Кулик прошел в защищенную зону. Королёв уже тут. Тишина. Как-то оглушительно щелкнул тумблер. Двигатель ракеты разгорелся и стал реветь, вибрируя в мощных захватах, развивая всё большую мощность.

— Есть! Дали тягу! — заорал кто-то из ученых и эта совершенно недисциплинированная братва бросила обниматься. Кулик улыбнулся. Раньше его эти гражданские жутко раздражали. Теперь привык. Да и повод был серьезный. Впервые их двигатель вышел на ту мощность, которая давала уверенную возможность создания первой баллистической ракеты советского производства.

Винница-Глинск. Октябрь-ноябрь 2021 г.

[1] В РИ Манхэттенский проект стартовал 13 августа 1942 года, при этом полковник Маршалл руководил им примерно месяц, а уже в сентябре этого года к проекту был привлечен полковник Лесли Гровс, получивший звание временного бригадного генерала и вытащивший этот проект, приведя его к успешному финалу.

[2] В РИ первые пуски ФАУ-1 были в декабре 1942 года, в 1943 к испытаниям была привлечена Ханна Райч, в ходе испытаний попала в аварию, получила множественные травмы, но завод по производству ФАУ-1 строился уже с декабря 1942 года на острове Удетт. Тут вопрос ФАУ-1 был серьезно простимулирован британскими бомбардировками.

Content

Тарханов Влад В августе сорок второго (СИ)