Великая Отечественная – известная и неизвестная: историческая память и современность

Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (проект № 15–31–11561) и Федерального агентства научных организаций России

© Институт российской истории РАН, 2015

© Российское историческое общество, 2015

© Коллектив авторов, 2015

Приветствия участникам и гостям конференции

Приветствие С. Е. Нарышкина, Председателя Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации, Председателя Российского исторического общества

Приветствую участников международной конференции, подготовленной Институтом российской истории под эгидой Российского исторического общества и Китайского исторического общества.

Память о Великой Отечественной войне священна для каждого гражданина России. Она обеспечивает единство поколений и преемственность исторической традиции. И потому защита правды о Победе 1945 года является для нас важнейшей нравственной задачей, долгом перед всеми жертвами фашизма.

Дискуссия ученых из разных стран помогает глубокому осмыслению уроков прошлого. Дает пример равноправного и профессионального диалога на основе фактов – столь необходимого в современной международной политике.

Желаю вам плодотворной работы и перспективных научных контактов.

Приветствие академика Чжан Хайпэна, председателя Китайского исторического общества

Уважаемые коллеги, дорогие друзья! Дамы и господа!

Разрешите приветствовать вас на открытии международной научной конференции «Великая Отечественная: известная и неизвестная – историческая память и современность», организованной совместно Институтом российской истории Российской академии наук, Российским и Китайским историческими обществами, Администрацией г. Коломны и Коломенским социально-гуманитарным институтом. Участвовать в организации и проведении этого важного научного мероприятия для нас, китайских историков, большая радость и честь. Не могу не выразить восхищения красотами старинного русского города Коломна. Искренняя благодарность коломчанам за гостеприимство!

Китайско-российские отношения развивались на протяжении веков, но прямые контакты исторических обществ двух наших великих держав имеют не такую уж давнюю историю. В ноябре 2013 г. мы совместно провели в Пекине научный форум, посвященный 70-летней годовщине Каирской и Тегеранской межсоюзнических конференций. Там же был подписан меморандум о сотрудничестве Китайского исторического общества и Российского исторического общества. Под этим документом поставили свои подписи я от лица Китайского исторического общества и председатель правления Российского исторического общества Сергей Михайлович Шахрай. Сам факт подписания этого меморандума – свидетельство общности интересов китайских и российских ученых, их стремления к сотрудничеству.

Сегодня наш общий интерес закономерно сконцентрирован на проблемах борьбы с германским фашизмом и японским милитаризмом, 70-летие победы над которыми отмечается в этом году. Погружение в эпохальные события 70-летней данности, изучение тяжких лет противостояния наших народов фашистской агрессии имеет не только научно-исторический смысл, он глубоко актуален. Все мы знаем, что победы советской Красной Армии внесли решающий вклад в разгром немецко-фашистских войск и их сателлитов на западном театре войны. В победе антигитлеровской коалиции на азиатском театре велика роль многолетнего упорного сопротивления Китая японской агрессии. Благодаря героическим усилиям китайского народа, а также блестящим военным победам СССР и США, Япония также была вынуждена капитулировать.

Сегодня, обращаясь к славным страницам нашей общей истории, уместно напомнить о необходимости неукоснительно соблюдать миропорядок, установленный Каирской и Потсдамской конференциями союзников и купленный ценой жизни миллионов людей. Если в сегодняшней Германии полностью отринули свое фашистское прошлое, то в Японии, с благословления США, многие все еще не хотят признать итоги Второй мировой войны, по-прежнему находясь под гипнозом шовинизма и милитаризма. Прямым последствием этого является напряженность в межгосударственных отношениях азиатских стран.

Уверен, что наша конференция будет способствовать дальнейшему подлинно научному изучению событий Второй мировой войны. Тем самым будет заложена основа к оздоровлению международных отношений, в том числе и на Дальнем Востоке.

Спасибо за внимание.

Приветствие Ю. А. Петрова, директора Института российской истории, доктора исторических наук, профессора

Уважаемые коллеги, дамы и господа, дорогие друзья!

От лица Института российской истории Российской академии наук позвольте приветствовать участников и гостей международной научной конференции, приуроченной к 70-летию Великой Победы. В центре внимания докладов, которые нам предстоит заслушать, будут, я уверен, находиться малоизвестные факты о Великой Отечественной войне, новые архивные материалы, проблемы, активно дебатируемые в современной отечественной и зарубежной историографии, новые подходы и интерпретации, такие, как историческая антропология, психология войны, военная повседневность. Все это определит научную значимость нашего форума. Одновременно его ключевая, сквозная тема – сохранение памяти о войне на основе объективного изучения ее истории как важнейший инструмент патриотического воспитания.

Среди участников конференции – ведущие ученые-историки из Москвы и российских регионов, из США, Германии, Республики Корея, Украины. Особо хотелось бы отметить участие представительной делегации Китайского исторического общества во главе с академиками Чжан Хайпэном, председателем Китайского исторического общества, и Ли Цзинцзе, главой Всекитайской ассоциации по изучению России, Центральной Азии и Восточной Европы. Мы благодарны китайским коллегам за тот горячий отклик, с которым они отозвались на приглашение Российского исторического общества и Института российской истории РАН.

Не могу не отметить Российский гуманитарный научный фонд, который любезно выделил грант на проведение этой конференции, а также наших гостеприимных хозяев, которых здесь представляют глава городской администрации В. И. Шувалов, профессор А. Б. Мазуров, ректор Московского областного социально-гуманитарного университета, преподаватели и студенты этого вуза. Мы приглашаем студенческую молодежь на наши заседания, а от участников конференции ждем содержательных докладов и оживленной дискуссии.

Приветствие В. Н. Фридлянова, председателя совета Российского гуманитарного научного фонда, доктора экономических наук

Вот уже семь десятилетий отделяют нас от знаменательного дня в мировой истории – 9 Мая 1945 года. В этот день отгремели последние залпы в Европе, и завершилась самая кровопролитная война в истории человечества – война против государств фашистского блока, которую вели страны антигитлеровской коалиции.

Народы России и стран, входивших в то время в состав Советского Союза, с особым чувством отмечают эту дату, потому что СССР вынес на своих плечах основную тяжесть борьбы с фашизмом. Великая Победа была оплачена дорогой ценой: в годы войны погибло и умерло около 27 миллионов наших соотечественников. Наша страна потеряла треть своего национального богатства. Но, несмотря на всю тяжесть потерь, на жестокие испытания, советский народ выстоял и победил, проявив при этом чудеса воинской храбрости и трудового героизма.

Тема Великой Отечественной войны постоянно находится в сфере внимания историков, и Российский гуманитарный научный фонд (РГНФ) помогает им в этом. В рамках различных видов конкурсов – основного, региональных и других – поддерживаются проекты научных исследований, издания трудов, проведения научных конференций.

Готовясь достойно встретить 70-летие Великой Победы, РГНФ объявил два целевых конкурса: проектов междисциплинарных исследований и проектов проведения научных конференций, посвященных этому знаменательному событию.

В рамках целевого конкурса «70 лет Победы в Великой Отечественной войне» Фонд на конкурсной основе отобрал 11 проектов, выполнение которых завершается изданием фундаментальных монографий. Среди них такие проекты, как «Путь к Великой Победе: СССР в войне глазами западных современников», «Политико-стратегическое содержание планов Третьего рейха в отношении СССР», «Освободительная миссия Красной Армии в 1944–1945 гг.», «Образы союзников-победителей в культурной памяти о Войне 1941–1945 гг.», «Образ войны на экране (на материале фильмов и архивных документов стран – участниц Второй мировой войны» и др.

По итогам экспертизы заявок, поступивших на второй целевой конкурс – «Проведение научных конференций, посвященных 70-летию Победы в Великой Отечественной войне», – поддержку Фонда получили 14 международных, всероссийских и межрегиональных форумов: «Общая Победа: история и память», «“Наше дело правое”: страны и лидеры антигитлеровской коалиции в социокультурном и философско-историческом измерениях», «Советские наука и техника в годы Великой Отечественной войны», «Историческая память о Великой Отечественной войне в политике современных государств» и др.

Международная научная конференция «Великая Отечественная – известная и неизвестная: историческая память и современность», проводимая в Коломне в самый канун 70-летия Победы, занимает особое положение. В ходе подготовки юбилейных торжеств Президент России В. В. Путин отметил необходимость обратиться к поиску еще неизвестных широкой общественности героев Великой Отечественной войны. В военных архивах хранятся тысячи документов об их подвигах, уникальных фактах. С другой стороны, к сожалению, множатся попытки политизации истории Великой Отечественной войны, неоправданной интерпретации даже общепризнанных фактов. Уверен, что ваша конференция внесет свой вклад в ознакомление научного сообщества и широкой общественности с новейшими результатами исследований в этой области.

Приветствие В. И. Шувалова, руководителя Администрации городского округа Коломна

Уважаемые друзья!

70 лет назад, 9 мая 1945 года, праздничные залпы салюта возвестили миру о Победе советского народа в Великой Отечественной войне. Подписанием акта о безоговорочной капитуляции Германии закончилась самая кровопролитная война в истории человечества.

На борьбу с фашизмом поднялись многие страны и народы. Но с полным правом мы говорим: решающую роль в разгроме гитлеровской Германии сыграла Советская Армия, советский народ. Люди разных национальностей, поколений и социальных слоев взялись за оружие, показав всему человечеству силу, мощь и величие духа Советского народа. «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами», – эти слова повторяли миллионы людей.

Наш город Коломна на протяжении своей многовековой истории не раз становился на защиту родной земли. Жители Коломны, как и весь советский народ, не щадили жизней и сил в борьбе с врагом. Верные священному долгу защитников своей земли, своего Отечества, более двадцати тысяч наших земляков ушли на фронт. Двенадцать тысяч коломенцев не вернулись с полей сражений. 52 стали Героями Советского Союза.

На коломенской земле были сформированы свыше шестидесяти воинских частей и соединений. На заводах города производилось оружие и боеприпасы, ремонтировалась военная техника. Тысячи коломенцев строили оборонительные сооружения на подступах к Москве. Их подвиги неподвластны времени. Они были и остаются истинным примером доблести и патриотизма для ныне живущих и будущих поколений.

И в прошлом, и сейчас сила России, сила российского народа – в согласии и единстве. Мы ясно осознаем свою ответственность за судьбу страны, за то, чтобы главной ценностью на земле всегда оставались мир и созидание, за то, чтобы быть достойными славы нашего Отечества и нашей родной Коломны.

Приветствие А. Б. Мазурова, ректора Московского государственного областного социально-гуманитарного института, доктора исторических наук, профессора, депутата Московской областной Думы

Уважаемые участники и гости конференции!

70-летие Победы в Великой Отечественной войне – очень значимая для России и россиян дата. Во-первых, эта Победа – самая выдающаяся из всех побед на полях сражений, которых было немало в истории нашего Отечества. Во-вторых, и это крайне важно для историков, война сохраняется в живой людской памяти. Среди нас живет еще достаточно многочисленная, хотя и стремительно редеющая, когорта участников тех героических лет. В Московской области, при населении 7,2 млн. по состоянию на начало мая 2015 года, их оставалось всего 13,5 тысяч человек. Ясно, что последующие юбилеи Победы мы будем встречать, с трепетом взирая на каждого живого ветерана. Исключительно важной представляется возможность встреч и живого общения школьников и студенческой молодежи с ними.

Этот праздник в буквальном смысле слова является праздником «о слезами на глазах». Великие жертвы и испытания, принесенные нашим народом на алтарь Победы, не обошли стороной ни одну семью. Примеры некоторых из них потрясают до глубины души. Епистиния Федоровна Степанова – мать 15 детей, из которых выжило 10, – воспитала 9 сыновей. Старший сын сражался в Гражданскую войну. Остальные воевали за Родину на Холхин-Голе и в Великую Отечественную. Один из Степановых стал Героем СССР, восемь погибли в боях. Лишь один вернулся домой, но умер от ран. Трагедия этой русской женщины, пережившей всех своих сыновей, не может оставить равнодушным никого. Одновременно это и великий образ тех жертв, которые принесла Родина-Мать ради общей Победы.

Одна из примет 70-летнего юбилея Победы – попытки переоценки и прямой фальсификации событий Великой Отечественной войны. На фоне резких, а иногда и прямо провокационных заявлений западных лидеров заметно вырос интерес россиян к объективной и взвешенной оценке событий войны. Более того, на этом фоне большинство россиян стало четче понимать роль и значение Победы в мировой и российской истории. Отношение к Победе стало менее формальным, более «теплым», личным и глубоким. Оказалось, что у Победы есть огромный объединяющий потенциал. Огромное значение стала приобретать семейная история, что продемонстрировала акция «Бессмертный полк».

В современном обществе есть выраженный запрос на выверенную и правдивую трактовку событий Великой Отечественной войны. Поэтому проведение международной научной конференции «Великая Отечественная – известная и неизвестная: историческая память и современность» является очень актуальным. Совместная ее организация Российским историческим обществом и Китайским историческим обществом выглядит символически. Она еще раз подчеркивает особые отношения России и Китайской Народной Республики.

Разрешите от имени Московской областной Думы и коломенского вуза, который выступает одним из соорганизаторов конференции, пожелать ее участникам успешной и плодотворной работы.

Раздел 1. Экономика войны как фактор победы

М. Ю. Мухин. Авиапромышленность СССР в годы Великой Отечественной войны

Великая Отечественная война стала одним из ключевых моментов истории нашей Родины в XX в. Это были годы, когда решался вопрос о существовании нашей страны и ее народов. Ожесточенная борьба шла как на фронте, так и в тылу. Труженики советской экономики должны были победить в состязании с экономической машиной Рейха, к тому моменту подчинившего себе почти всю Европу. Это была немыслимо трудная задача, но советским рабочим и инженерам, управленцам и конструкторам удалось ее решить.

Для 1939–1941 гг. развитие советского Авиапрома происходило скорее экстенсивно – за счет передачи в наркомат авиапромышленности (НКАП) предприятий других ведомств. Одновременно необходимость освоения производства новых моделей авиатехники привело к некоторому спаду авиавыпуска, который удалось преодолеть только в 1940 г.

Таблица 1. Авиавыпуск в 1939–1941 гг. *

* Подсчитано по: Российский государственный архив экономики (РГАЭ). Ф. 8044. Оп. 1. Д. 2808. Л. 1–50; Самолетостроение в СССР, 1917–1945 гг. М., 1992. Кн. 1. С. 432–435; М., 1994. Кн. 2. С. 235–237.

Начало Великой Отечественной войны потребовало от советской авиапромышленности немедленного перехода на военные рельсы и форсированного увеличения авиавыпуска. По сравнению с первым полугодием 1941 г. среднемесячный выпуск боевых самолетов возрос в два раза. В конце сентября НКАП вышел на рекордную отметку – 100 самолетов в сутки. Это дало основания ГКО еще более увеличить плановое задание на IV квартал 1941 г. Однако в результате стремительного наступления немецко-фашистских войск значительная часть авиазаводов и смежных предприятий оказалась под угрозой захвата противником. Это, в свою очередь, потребовало организовать крупномасштабную эвакуацию. Начиная с октября 1941 г. начинается спад авиапроизводства.

Разумеется, в период эвакуации спад авиавыпуска был неизбежен. Уже в ноябре фактический авиавыпуск упал до отметки 627 самолетов (т. е. в 3,6 раза меньше, чем в сентябре). В декабре авиапромышленность произвела лишь 600 машин – это стало самым низким показателем за все годы войны. К этому моменту большинство советских авиапредприятий находились в процессе эвакуации и прекратили сдачу авиапродукции по естественным причинам. По сути выпуск истребителей продолжался только на заводах № 21 и № 292, а авиамоторостроение было представлено лишь заводом № 19.

Уже в первые дни войны режим работы на авиапредприятиях подвергся значительному уплотнению. В соответствии с указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1941 г. «О режиме рабочих и служащих в военное время» были внесены изменения в функционирование действующих авиазаводов. На предприятиях НКАП вводились обязательные сверхурочные работы в 1–3 часа в день, что фактически означало перевод авиапромышленности на круглосуточную работу. В результате коэффициент использования оборудования в авиапромышленности возрос на 22–25 %. К сожалению, надо признать, что даже начало войны не привело к полному искоренению нарушений трудовой дисциплины. 29 сентября 1941 г. партком авиазавода № 22 им. Горбунова рапортовал о неудовлетворительном положении дел с рабочей силой. За июль было зафиксировано 29 опозданий и 13 прогулов, а в августе – 42 и 66 соответственно. Помимо прогулов и опозданий отмечались «бесцельное хождение в рабочее время, не свое временное начало и окончание работы, сон в рабочее время, не выполнение распоряжений руководства»[1].

С начала 1942 г. начинается неуклонный рост авиавыпуска. Достигнув «дна» в IV квартале 1941 г., уже в I квартале 1942 г. советский Авиапром начал увеличивать объемы, а масштабы авиавыпуска в III квартале 1942 г. превысили объем выпуска в III квартале 1941 г.

Таблица 2. Выпуск самолетов и авиамоторов в первый период войны, шт. *

*РГАЭ. Ф. 8044. Оп. 1. Д. 2976. Л. 9.

Всего за первое полугодие 1942 г. было изготовлено 9597 самолетов, из них 8268 – боевых. Важно отметить, что к этому моменту удельный вес азиатской части СССР в суммарном авиавыпуске поднялся до 77,3 % (июнь 1942 г.) против 6,6 % к началу войны. План 1942 г. по основным показателям был выполнен полностью. Число работающих в отрасли составило на конец 1942 г. 610,3 тыс. чел., т. е. на 31 % больше, чем в июне 1941 г. Одновременно существенно возросло и техническое обеспечение отрасли. По сравнению с июнем 1941 г. число станков на предприятиях НКАП в конце 1942 г. возросло на 89,4 %, а количество единиц кузнечно-прессового оборудования – на 88,8 %. Надо отметить, что уже на этом этапе СССР в 1,7 раза превзошел Германию по объему авиапроизводства. В Германии в 1942 г. было произведено только 12 950 боевых самолетов, а в СССР – 21 681.

Решающей для темпов авиавыпуска в 1942 г. была ситуация с кадрами авиапромышленности. На конец 1941 г. в авиаиндустрии работало 110 тыс. человек, при этом НКАП испытывал нехватку еще 219 тыс. человек. Так как эта проблема была характерна для всей оборонной промышленности, руководство СССР стремилось и решать ее в масштабах всей «оборонки». 26 декабря 1941 г. Президиум Верховного Совета СССР издал указ «Об ответственности рабочих и служащих предприятий военной промышленности за самовольный уход с предприятий», который объявлял работников оборонных производств мобилизованными и приравнивал самовольное оставление предприятия к дезертирству. Тем не менее, ситуация с кадрами авиапромышленности оставалась безрадостной. Большинство эвакуированных предприятий смогли вывезти не более трети персонала, и хотя к марту 1942 г. в большинстве случаев довоенная численность была не только восстановлена, но и перекрыта, это было достигнуто за счет массового использования новой, а значит, в подавляющем большинстве – малоквалифицированной рабочей силы.

Между тем, положение с рабочей силой было критическим. 30 января 1942 г. отдел труда и зарплаты НКАП констатировал, что на декабрь 1941 г. в наличии на предприятиях НКАП имелось 185 630 человек, а уже в I квартале 1942 г., с учетом пуска новых заводов, потребуется 290 020 человек[2]. Предполагаемую недостачу 104 390 рабочих рук (из них – 69 230 квалифицированных рабочих) предполагалось покрыть за счет поступления молодых рабочих из школ ФЗО и ремесленных училищ (РУ) (40 200 человек), кратковременной подготовки рабочих непосредственно на заводах (21 540 человек) и еще 42 650 рабочих должны были появиться из графы «Другое», что, видимо, следовало понимать – «где хотите, там и ищите». Столь же удручающа была и ситуация с жильем. В наличии было 197 260 кв. м жилой площади, пригодной для размещения рабочей силы. Требовалось изыскать дополнительно 539 750 кв. м, в то время как по плану I квартала 1942 г. ожидалось лишь 149 860 кв. м. 13 февраля 1942 г. вышеупомянутый указ «Об ответственности рабочих» от 26 декабря 1941 г. был дополнен указом «О мобилизации на период военного времени трудоспособного городского населения для работы на производстве и строительстве». Этот второй указ дал возможность руководству НКАП развернуть широкомасштабный набор рабочей силы на авиа заводы непосредственно в районах размещения эвакуированных предприятий, что в известной мере снимало остроту жилищной проблемы.

В апреле 1942 г. учащихся ремесленных училищ, достигших 16 лет, досрочно выпустили из РУ и распределили по авиапредприятиям[3]. Вообще, подготовка кадров для НКАП системой ФЗО-РУ имела для авиапромышленности огромное значение, гарантируя постоянный приток относительно подготовленной рабсилы; в 1941–1944 гг. на авиазаводы поступило выпускников школ ФЗО и ремесленных училищ[4]:

1941 г. – 4781 человек,

1942 г. – 22 546 человек,

1943 г. – 22 250 человек,

1944 г. – 20 948 человек,

всего – 70 525 человек

Широко применялся в авиапромышленности и женский труд. Так, в марте 1942 г. НКАП ходатайствовал о привлечении на авиапредприятия 4000 женщин, которые должны были заменить на рабочих местах «разбронированных» рабочих, приз ванных в армию[5]. В 1942 г. удельный вес женщин среди всего персонала отрасли составил уже 38,3 %, а среди промышленно-производственного персонала – 40,9 %.

Статистические сведения о национальном составе «новых» сотрудников авиапромышленности очень фрагментарны. Однако, 24 марта НКАП сообщил, что нуждается в 244 тыс. бланках трудовых книжек (из них – 100 тыс. взамен утраченных). Так как быстро заполнить столь обширный массив документов было технически невозможно, предлагалось в первую очередь представить 130 тыс. бланков, из них 4000 – на узбекском языке, 5000 – на грузинском, 5000 – на азербайджанском и 116 тыс. – на русском[6].

Надо признать, что 1942 г. стал кризисным для авиапредприятий в плане обеспечения персонала продовольствием. На авиационном заводе № 19 (г. Пермь) работникам в январе 1942 г. было недодано по карточкам 50,4 % хлебобулочных изделий, 11,5 % макарон и крупы, 16 % мяса и рыбы, 6,2 % жиров, 3,2 % сахара. На авиазаводе № 24 (г. Куйбышев) в январе – феврале 1942 г. карточки на питание вообще не отоваривались. Из-за нехватки мест в столовой обеды доставлялись прямо в цеха. Обед здесь состоял из рассольника, в котором почти не было жиров, а вторых блюд не хватало, из-за чего при дележе пищи в цехах возникала понятная напряженность. На авиазаводе № 39 (г. Иркутск) за сентябрь 1942 г. было недодано мяса и рыбы в рабочих столовых – 15 %, жиров – 15 %, крупы – 18 %[7]. Нарком авиапромышленности Шахурин писал по этому поводу: «Вспоминаю, как директор завода М. С. Жезлов, осмотрев бараки и общежития, зашел в столовую и оказался свидетелем такого разговора. Один рабочий сказал другому:

– Сегодня на первое опять “жезловка”.

Речь шла о первом блюде, какой-то баланде. В столовой часто бывали блюда, которым рабочие в шутку давали различные названия, например “голубая ночь” (суп из ботвы), “осень” (вода с горохом), “карие глазки” (суп с воблой) и т. д.»[8]. Ввиду нехватки нормальных продуктов заводоуправления пытались прибегнуть к использованию продовольственных суррогатов и субпродуктов, но это мало помогало. Хотя в течение 1942 г. делались попытки улучшить ситуацию с материальным положением рабочих, существенных изменений тут не произошло. Характерным является доклад начальника цеха № 18 завода № 24 (г. Куйбышев) Мороза, поданный в феврале 1943 г. на имя помощника директора завода П. К. Шокина, в котором, между прочим, говорится:

«самовольное оставление работы и невыходы на работу рабочими цеха № 18 вызываются следующими обстоятельствами:

1. Питание рабочих, в особенности одиночек, поставлено очень плохо. Рабочие-одиночки, как правило, приходят на работу без завтрака и, находясь в общежитии, не всегда имеют возможность получить хотя бы кипяток. Калорийность обедов, отпускаемых в центральной раздаточной, низкая, меню однообразное, норма продуктов, отпускаемых на обед, не удовлетворяет потребность рабочих. По причине систематического недоедания в цехе имеется ряд случаев, когда лучшие кадровые рабочие периодически болеют авитаминозом (Скачков, Афиногенов, Спасов, Чернецов и др.). Отоваривание продуктовых карточек в магазинах ОРСа производится несвоевременно, и зачастую часть продуктов по карточкам остается неотоваренной.

2. Промтовары, как правило, выдается в магазинах только по ордерам. Промтоварные карточки у большинства рабочих совершенно не отоварены, и рабочие не имеют возможности купить себе одежду, и поэтому многие рабочие ходят на работу совершенно оборванные и разутые, что вызывает невыходы на работу. На протяжении 3–5 месяцев в магазинах ОРСа совершенно отсутствует хозяйственное мыло, и рабочие не ходят в баню, и как результат – вшивость и кожные заболевания.

3. Вновьприбываемых рабочих размещают в исключительно стесненных условиях вдали от завода (5–7 километров). Зачастую целыми месяцами спят на голых нарах без матрацев, бараки плохо отапливаются и не всегда освещаются. Кроме указанных причин, учитывая недостаток рабочей силы в цехе, рабочие цеха совершенно не имеют выходных дней, и это вызывает переутомление рабочих»[9].

Видимо, ситуация на заводе № 24 не была уникальной. Аналогично дела складывались и на заводе № 18 (Безымянка, близ Куйбышева). С начала 1942 г. на предприятие поступило 1900 выпускников школ ФЗО и 300 досрочных выпускников ремесленных училищ. Молодые ребята, которым едва исполнилось по 16 лет, внезапно оказались не только в другом городе, но и – в крайне тяжелых бытовых условиях. Для жилья им были предоставлены грязные, неотапливаемые бараки без постельных принадлежностей. При выпуске молодым рабочим было выдано по 1 паре белья, одежды и обуви. Так как в ОРСе товарные карточки не отоваривались – по мере изнашивания этих единственных пар, молодые рабочие стали стремительно приобретать вид оборванцев. Питание на заводе было организовано отвратительно. Речь шла даже не об общей антисанитарии, а физическом отсутствии ложек и тарелок. Горячее питание предоставлялось раз в сутки в посуду посетителя – т. е. молодые рабочие вынуждены были приносить с собой в качестве емкостей для супа разнообразные жестяные банки, черепки, а те, кто не смог раздобыть чего-либо в этом роде, обходились собственными фуражками. В результате завод столкнулся с массовыми побегами молодых рабочих к родителям[10].

Формально у директоров авиапредприятий с осени 1942 г. было право снижать норму отпуска хлеба прогульщикам, но как отмечало руководство НКАП, этой возможностью пользовались «далеко не все директора авиазаводов»[11]. Очевидно, что в сложившихся условиях такая мера была бы попросту бессмысленной – и без того недоедавший рабочий, если его дополнительно урезать в питании, заведомо не смог бы выполнять трудовую норму.

И тем не менее, даже в таких тяжелых условиях советская авиапромышленность наращивала темпы производства. В целом, можно сказать, что кризис авиавыпуска был преодолен советским Авиапромом уже в 1942 г. Следует специально подчеркнуть, что рост авиавыпуска был обусловлен в первую очередь именно интенсификацией производства.

Таблица 3. Среднемесячная выработка продукции с 1000 станков *

*РГАЭ. Ф. 8044. Оп. 1. Д. 2878. Л. 22.

** Неизм. цены 1926/27 г.

Очевидно, что «отдача» от 1000 станков как в натуральном, так и в денежном исчислении резко возросла именно в 1942 г.

Одновременно за счет внедрения новых технологий и заменителей дефицитных материалов удалось существенно снизить себестоимость авиапродукции.

Таблица 4. Снижение себестоимости некоторых типов авиатехники в денежном выражении (тыс. руб.) *

* РГАЭ. Ф. 8044. Оп. 1. Д. 2878. Л. 73, 75.

С другой стороны, иногда ставка на суррогаты и заменители приводила и к неприятным результатам. Так, весной 1943 г. были обнаружены массовые дефекты на истребителях Як, изготовленных на заводах № 292 и № 153, как результат использования недостаточно испытанных заменителей лаков и красок. Непосредственным следствием этого инцидента стало создание в июле 1943 г. Главной инспекции НКАП по качеству.

Несмотря на вышеописанные проблемы с кадровым составом, численность промышленного персонала авиапромышленности постепенно росла. Так, к осени 1942 г. она уже превысила отметку в 600 тыс. человек и фактически стабилизировалась на этой отметке. В течение осени 1942 – лета 1943 г. количество учеников и служащих снижалось, а ИТР, напротив, росло. В целом же численность персонала Авиапрома оставалась практически неизменной.

Достаточно высок был и профессиональный уровень работников Авиапрома – не справлялись с нормой выработки около 11 % рабочих, и в то же время 20 % перевыполняли ее вдвое.

Таблица 5. Рост выработки и средней зарплаты *

* РГАЭ. Ф. 8044. Оп. 1. Д. 2878. Л. 53.

** В % по отношению к предыдущему году.

Как видим, основной рост и выработки, и зарплат пришелся на 1942 г. Причем если в 1941 г. темпы прироста выработки существенно отставали от аналогичного показателя зарплат, то с 1942 г. тенденция кардинально меняется.

Особо важным было обеспечение заводов соответствующим числом инженерно-технических работников. Как правило, инженерные кадры эвакуировались с каждого предприятия в первую очередь[12]. Поэтому нередкой была ситуация, при которой завод, принимавший на свою территорию эвакуированные предприятия и их персонал, испытывал даже некий переизбыток «ИТР». Однако обследование ряда авиазаводов, осуществленное в апреле 1942 г., показало, что сам термин «ИТР» требовал определенного уточнения.

Таблица 6. Численность ИТР на обследованных Оргавиапромом в апреле 1942 г. самолетостроительных заводах в % к общему числу работников *

*РГАЭ. Ф. 8044. Оп. 1. Д. 2843. Л. 31.

Очевидно большинство инженерно-технического персонала авиапромышленности собственно инженерами не являлось. То есть инженерные должности занимали люди без высшего образования, овладевшие соответствующей специализацией без отрыва от производства.

Нехватка инженерных кадров (особенно с высшим образованием) привела к складыванию практики по «сманиванию» инженеров с одного завода на другой. Хотя формально это шло вразрез с официальной линией на закрепление рабочих кадров, борьбу с текучестью и «дезертирством с трудового фронта», все же, как правило, директорам «заводов-похитителей» удавалось отстоять «беглецов»[13].

Таблица 7. Движение персонала (среднесписочные данные, чел.) *

*РГАЭ. Ф. 8044. Оп. 1. Д. 2878. Л. 54–55.

** В процентном отношении к 1940 г.

Из таблицы 7 видно, что наибольший темп прироста численности персонала был развит в 1942 г., а в 1943 г. численность персонала хотя и продолжала увеличиваться, но скорость прироста снизилась.

Если 1942 г. стал для Авиапрома временем успешного решения задач по преодолению кризиса 1941 г. методами экстенсивными, то в 1943 г. авиапромышленность перешла к интенсификации производства. Массово внедряются поточно-конвейерные методы организации труда. Если с начала года поточные методы стали повсеместно внедряться на сборочных работах, то с осени они охватили решительно все сферы авиапроизводства. Переход к поточному производству немедленно сказался и на производительности труда, которая за 1943 г. возросла на 20–25 %. Всего за 1943–1945 гг. производительность труда на предприятиях НКАП возросла на 70,2 %. Авиапром являлся лидером среди отраслей «оборонки» по масштабам вовлеченности персонала в движение «двухсотников». В 1944 г. число рабочих-двухсотников по отношению к общему числу работающих составляло: в авиационной промышленности – 23 %, на предприятиях минометного вооружения – 21,5 %, в тяжелом машиностроении – 17 %, в промышленности боеприпасов – 11 %, в химической промышленности – 12 %[14].

В 1944 г. в советской авиапромышленности работало 620 тыс. человек, а в авиаиндустрии Германии – 786 тыс. человек. Тем не менее, гитлеровской Германии так и не удалось превзойти НКАП по масштабам авиапроизводства. За годы войны СССР произвел 116 296 самолетов (из них – 97 140 боевых), в то время как Германия смогла выпустить только 88 900 самолетов (в том числе 78 890 боевых)[15]. В неимоверно тяжелых условиях, вывозя оборудование и персонал едва ли не из-под гусениц наступавших немецких танков, налаживая производство в эвакуации, испытывая постоянный дефицит рабочей силы вообще, а квалифицированного персонала – в особенности, страдая от нехватки продовольствия и одежды, жилья и производственных помещений, инженеров и капитальных вложений, советские авиастроители сумели с честью выдержать испытание военных лет. Советская авиапромышленность сражалась. Сражалась, как вся страна. И победа в той страшной войне стала победой и советского Авиапрома.

Е. М. Малышева. Экономические ресурсы Кавказа в планах Третьего рейха

Целью Германии было завоевание территории СССР и использование его экономических ресурсов. Экономические ресурсы (лат. ressource – вспомогательное средство) – совокупность материальных и нематериальных факторов и средств, обеспечивающих функционирование производства: природные, сырьевые, географические, а также трудовые, человеческие в совокупности обеспечивают функционирование экономики.

2 мая 1941 г. экономический штаб «Восток» утвердил принципы германской хозяйственной политики на оккупированной советской территории: «Войну можно вести только при условии, что… все германские вооруженные силы смогут питаться за счет России… Когда мы заберем из страны все, что нам нужно, десятки миллионов людей, несомненно, умрут от голода»[16].

31 июля 1940 г. Гитлер дает указание руководителям ОКХ: «Россия должна быть ликвидирована. Срок – весна 1941 года. Чем скорее мы разобьем Россию, тем лучше». Весной 1941 г., выступая перед подчиненными с секретной речью, один из главных политических и военных деятелей Третьего рейха, рейхсфюрер СС, рейхсминистр внутренних дел Германии начальник РСХА Генрих Гиммлер подчеркнул, что «главной целью войны против Советского Союза является уничтожение 30 млн. славян»[17].

Политика Германии на Кавказе в период Второй мировой войны явилась составной частью всеобъемлющего плана захвата СССР, использование его экономического потенциала. Регион планировалось использовать в качестве коридора для проникновения германского рейха в Малую Азию, выхода к Персидскому заливу и создания прочных позиций на подступах к Индии.

Расположенный на важной в геополитическом отношении территории стратегического значения, через которую идут торговые пути, соединяющие государства Европы, Азии, Ближнего и Среднего Востока, Кавказ представлял для Германии особую значимость. Разрабатывая планы завоевания южных регионов СССР, руководство нацистского рейха одной из главных задач считало обеспечение потребностей вермахта за счет кавказской нефти, в силу чего основной интерес вызывали нефтяные источники, иные природные ресурсы, в том числе продовольствие Кавказа[18].

Грандиозные планы включали задачу на востоке прорваться к Грозному, а затем по Каспийскому побережью к нефтеносному Баку. Трудно переоценить надежды, которые возлагались вермахтом на военно-экономический потенциал нефтеносных районов Кавказа для потребностей держав оси, о чем свидетельствуют достоверные исторические источники, в том числе целый ряд германских документов. Приведем выдержки из некоторых. Розенберг отмечал, что «интересы Германии… в том, чтобы создать прочные позиции на всем Кавказе и тем самым обеспечить безопасность континентальной Европы, то есть обеспечить себе связь с Ближним Востоком. Только связь с нефтяным источником может сделать Германию и всю Европу независимыми от любой коалиции держав в будущее». Цель германской политики господства над Кавказом: «Германская империя должна взять в свои руки всю нефть». В планах германского командования Кавказ неоднократно подчеркивался, как стратегическая цель. Так, Геббельс на официальном собрании в Мюнхене отмечал: «Если к названному нашим командованием времени закончатся бои за Кавказ, мы будем иметь в своих руках богатейшие области Европы»[19].

«Ежемесячная потребность европейских держав оси, включая оккупированные земли, составляет 1,15 млн. тонн минеральных масел всех видов, – отмечалось в плане штаба Верховного главнокомандования вооруженных сил (ОКВ) по овладению кавказскими нефтеносными районами 4 мая 1941 г., – Германия может покрыть свою потребность в нефти только за счет Кавказа»[20]. Еще до начала реализации плана «Барбаросса» и нападения на СССР, Германией были захвачены нефтяные промыслы и нефтеперерабатывающие заводы Румынии, и она распоряжалась практически всей нефтяной промышленностью западной континентальной Европы.

Во Второй мировой войне была задействована мощная военно-техническая база: сотни тысяч самолетов, танков, на фронтах и в тыловых районах использовалось свыше 40 млн. автомобилей и тягачей, на обеспечение функционирования которых десятки миллионов тонн горючего. По сравнению с первой мировой войной расход горючего увеличился почти в 10 раз. Потребление горючего в Германии с 1938 по 1944 г. составило около 60-ти млн. тонн. В 1941 г., после нападения на СССР, по сравнению с 1940 г. расход горючего вермахтом увеличился в 1,5 раза, и только в 1943 г. этот показатель достиг объема в 10,7 млн. тонн[21].

Наше преимущество в нефти было одним из залогов победы над Германией, и в достижении этого преимущества – вклад нефтяников, рабочих Кубани, Майкопа, Грозного, Урала, Грузии.

Нефтяная промышленность – важнейшая отрасль народного хозяйства. В предвоенные годы в СССР была создана мощная нефтяная индустрия, оснащенная передовой техникой, выработаны новые методы эксплуатации скважин. Широко поставленная нефтеразведка прирастила к известным ранее месторождениям новые гигантские площади. Советский Союз располагал значительными природными запасами нефти. Жидкое топливо добывалось в исконных нефтяных районах Апшеронска, Грозного, Майкопа, в Башкирии, на Урале, в Грузии и в Туркмении, в Казахстане и на Востоке, в Сибири. «Современная война – есть война моторов, – писала “Правда” 8 февраля 1942 г. – Но моторы сами по себе – безжизненная сталь. Для того чтобы они работали, приносили пользу, разили врага, нужен бензин. Бензин – кровь самолетов, танков, автомобилей, индустрии. Наши нефтяники оживляют холодную сталь моторов, приводят их в действие. Они дадут фронту столько горючего, сколько нужно для полного разгрома врага»[22].

Предпринимая наступление на Кавказ, руководство Третьего рейха планировало захватить Майкопскую, Грозненскую и Бакинскую нефть, затем овладеть иранскими и иракскими нефтяными источниками. Только для немецкой группы армий «Центр» для обеспечения операции по захвату Москвы под кодовым названием «Тайфун» ежедневно требовалось поставлять от 27 до 29 железнодорожных составов с горючим[23]. Провал «блицкрига» уже к осени 1941 г. остро поставил задачу обеспечения нефтепродуктами вермахта и германской военной экономики. 21 ноября 1941 г. Гитлер отдает группе армий «Юг» приказ силами 1-й танковой и 11-й армий вермахта вести наступление через Ростов и Крым, чтобы в ближайшее время в первую очередь овладеть Майкопским нефтяным районом.

Захват богатств Северного Кавказа, и в особенности его нефтяных запасов, месторождений, для гитлеровской Германии имел важнейшее стратегическое значение, о чем свидетельствуют факты. В директиве Гитлера от 23 июня 1942 г. подчеркивалась необходимость объединить все имеющиеся силы для проведения главной операции на южном участке с целью уничтожения противника за Доном, чтобы затем захватить нефтяные районы в пределах Кавказа.

О том, насколько остро стоял вопрос о захвате кавказских месторождений нефти, свидетельствовало заявление Гитлера о том, что если он не получит «нефть Майкопа и Грозного, то должен будет покончить с этой войной»[24]. «Нельзя сомневаться в необходимости возможно более раннего овладения кавказскими нефтеносными районами, как минимум – районом Майкопа и Грозного… а также коммуникациями, по которым будет транспортироваться нефть. Немецким войскам не удается овладеть этими районами с моря до тех пор, пока сохраняет боеспособность русский Черноморский флот… Группе армий “Юг” надлежит… возможно, скорее бросить все необходимые силы вдоль нефтепроводов на Майкоп – Грозный, позднее также на Баку»[25].

Для оперативного захвата источников кавказской нефти службами немецкой разведки и контрразведки под непосредственным наблюдением адмирала Канариса прилагались значительные усилия. Так, для этих целей был сформирован батальон, вскоре расширенный до полка, из которого в дальнейшем была создана дивизия «Бранденбург». Здесь обучались и готовились отборные солдаты и офицеры для выполнения особых задач, будь то прорыв фронта или забрасывание десанта с самолетов на линию фронта. В их задачу входили как диверсионные акты на военных и экономических объектах, электростанциях, нефтяных промыслах, так и моральное разложение народов Северного Кавказа путем агитации и развернутой нацистской пропаганды среди национальных меньшинств, а также для добывания и передачи сведений военного характера. Однако эти усилия немецкой разведки – Абвер-II, не дали ожидаемого результата. Как это получилось с нефтяными промыслами и нефтеперегонными заводами Румынии еще во время ее нейтралитета, о чем свидетельствует доктор Пауль Леверкюн[26].

Для освоения Майкопского нефтеносного района вслед за танковой армией в Майкоп вошли специальные части немецких специалистов по нефтяному делу. Однако проводившиеся оккупантами облавы по обнаружению укрытого нефтяного оборудования, равно как поиску и выявлению специалистов-нефтяников из местного населения, не дали никаких результатов. По признанию одного из помощников Геринга, «здесь пришлось преодолеть невероятные трудности», так как все сооружения были полностью разрушены, подъездные пути в условиях начинающей сырой погоды «большей частью невозможно было использовать…». Немецкие технические специалисты, ознакомившись с состоянием нефтепромыслов Майнефтекомбината, пришли к выводу, что «было бы целесообразнее использовать подготовленное для Кавказа оборудование в Румынии или в районе Вены, чем в Майкопе»[27].

В ряде документов и материалов вермахта неоднократно подчеркивалась мысль о том, что нефть является главным промышленным сырьем, и все вопросы, связанные с добычей и вывозом нефти, должны «при всех случаях стоять на первом месте». Для эксплуатации кавказских нефтяных районов в июне 1941 г. было запланировано создание «Континентального акционерного нефтяного общества», была принята по этому вопросу специальная директива главного хозяйственного штаба «Ост» («Зеленая папка»)[28]. Все экономические меры по ограблению Советского Союза были сосредоточены в специально созданном для этих целей экономическом штабе особого назначения «Ольденбург». Приказ Кейтеля от 16 июля 1941 г. по осуществлению инструкций, изложенных в «Зеленой папке», требовал, чтобы войска и военные инстанции, командиры подключились и поддержали меры по ограблению оккупированной территории и, прежде всего, нефти и сельскохозяйственных продуктов. Конфискованные запасы продовольствия, награбленная и реквизированная воинскими частями продукция должны быть использованы «для покрытия потребностей вермахта, для так называемых “восточных войск” и для снабжения имперской территории»[29].

План овладения кавказскими нефтяными районами, предусматривавший захват Баку, как минимум – района Майкопа и Грозного (соответственно 7 % и 9 % общей добычи нефти в СССР), был разработан штабом ОКВ как часть плана «Барбаросса» 4 мая 1941 г. Опасность уничтожения нефтяной промышленности советскими войсками вынуждала немецкое командование искать средства для создания «самостоятельного государственного образования на Кавказе», заинтересованного в сохранении добычи и производства нефти в прежнем объеме. Дальнейшие военные действия планировались через Кавказский хребет и Иран в направлении на Ирак. Как отмечает В. И. Дашичев, нацистским руководством учитывалась потенциальная опасность от «кавказских горных народностей, которые хорошо знают местность и смогут вести борьбу против наших тыловых коммуникаций»[30].

Согласно экономическому разделу плана «Барбаросса», получившему кодовое название «Ольденбург», общее управление экономикой оккупированных областей возлагалось на рейхсмаршала Г. Геринга как генерального уполномоченного по четырехлетнему плану. Ему подчинялся экономический штаб особого назначения «Ольденбург» во главе с генерал-лейтенантом Шубертом, позже переименованный в экономический штаб «Ост». Он состоял из групп по вооружению и средствам транспорта («М»), продовольственному снабжению и сельскому хозяйству («Л»), промышленности, включая вопросы производственного снабжения и сырья, лесного хозяйства, финансов, торговли, использования рабочей силы («В»). Роль региональных организаций возлагалась на хозяйственные инспекции, которые предполагалось разместить в Ленинграде, Москве, Киеве и Баку. Последней должны были подчиняться хозяйственные команды в Краснодаре, Грозном, Тбилиси, Баку и хозяйственный филиал в Батуми. Вопросы хозяйственного использования территорий СССР детализировались в «Директивах по руководству экономикой во вновь оккупированных восточных областях» (известных как «Зеленая папка» Геринга), утвержденных не позднее 16 июня 1941 г. Согласно «Зеленой папке», советская оккупированная территория превращалась в аграрно-сырьевого экспортера, призванного обеспечить победу Германии в войне. Особое внимание уделялось нефти и продовольствию: «Получить для Германии как можно больше продовольствия и нефти – такова главная экономическая цель кампании». В соответствии с экономическими задачами предполагалось устанавливать и отношения с населением. Если жители северных областей СССР обрекались на вымирание, то с населением нефтяных районов Закавказья и сельскохозяйственных районов Северного Кавказа следовало поддерживать «хорошие» отношения. Указывалось на необходимость использовать противоречия «между туземцами и русскими»[31]. В «Зеленой папке» окончательно утверждалась структура немецких военно-хозяйственных учреждений. Экономический штаб «Ост» был преобразован в Восточный штаб экономического руководства, подчиненный непосредственно Герингу и возглавлявшийся его представителем статс-секретарем Кернером. В качестве его полевого управления был создан Восточный экономический штаб.

О том, насколько важно было использовать экономический потенциал Кавказа для Третьего рейха, свидетельствует факт открытия в Берлине в 1942 г. специального научно-исследовательского института по использованию экономического потенциала Кавказа, в котором главное место отводилось нефтяным ресурсам. 6 августа 1942 г. на одном из совещаний руководящих немецких должностных лиц в оккупированных областях Геринг поставил перед гаулейтерами высокие планы поставок сырья из оккупированных областей. Планы, которым не суждено было сбыться. Трудящиеся оккупированных районов оказали массовое противодействие экономической политике захватчиков и сорвали их программы. В германском министерстве прекрасно понимали, как отмечал статс-секретарь в отставке Ганс-Иоахим Рике, что для этого «нужно более или менее добровольное сотрудничество населения этих областей»[32].

Однако воплощению в жизнь этих и иных имперских притязаний на богатства Северного Кавказа помешали совместные действия многонационального рабочего класса и крестьянства региона, объединенных в партизанские отряды и подпольные организации, патриотизм населения оккупированных нефтеносных районов.

Не помогла оккупантам установка «попытаться использовать заранее политические и прочие средства, чтобы, учитывая возможные явления распада в русском государстве после первых крупных немецких успехов, способствовать возникновению самостоятельного государственного образования на Кавказе». В планах нацистской Германии на Юге СССР намечалось создание рейхскомиссариата «Кавказ». Во главе гитлеровской администрации в регионе должен был стоять «Имперский покровитель по Кавказу», или «Наместник Кавказа». Такое государство, по мнению властей, «было бы, разумеется, заинтересовано в сохранении продуктивности нефтяных предприятий»[33].

С этой целью была предпринята провалившаяся фашистская попытка заигрывания с местным населением, так называемый «Кавказский эксперимент». На Кавказском перевале при разгроме немецкой части наши бойцы захватили секретный приказ командующего 44-м германским армейским корпусом от 8 августа 1942 г. «Здесь нужно действовать иначе, чем на Дону», – гласил приказ. «Считаться с тем, что в этих районах добровольные группы горно-кавказского населения могут сыграть немалую роль. Восстание горных народов Кавказа, направленное против нас, может иметь тяжелые для нас последствия… Необходимо проработать приказ о запрещении грабежей…»[34]. О тактике оккупационных войск на территории Кавказа интересные документы обнаружены автором настоящей статьи в бывшем «трофейном архиве» (Центр хранения историко-документальных коллекций в Москве, ныне Российский государственный военный архив). Например, «Памятка относительно отношения к Кавказским народам» из архивного дела № 341 открывается пунктом «а»: «Кавказцы имеют выразительное национальное чувство и сознание племени; они свободолюбивы и горды. Одновременно они очень чувствительны. Поэтому физические наказания и оскорбления по отношению к кавказцам не допускаются… Кавказцы ожесточенно сопротивляются каждому чужому завоевателю, который намеревается их угнетать. Поэтому следует ласково обращаться с Кавказским населением, пока не имеется обоснованного повода к другого рода обращению. Рекомендуется осторожность в обращении с городским населением, пропитанным советской интеллигенцией»[35].

С 1 по 28 сентября 1942 г. части вермахта пытались в упорных боях овладеть Грозным, а в последующем и Баку. Однако несмотря на превосходство противника в силах и средствах, ему советскими войсками в этом районе было нанесено тяжелое поражение, и нацистские планы по захвату Грозненского и Бакинского нефтяных районов были успешно сорваны.

Берлинское радио в середине ноября 1942 г. сообщило о том, что налажена работа Майкопских нефтяных промыслов и Германия обеспечивает на 30 % свои потребности кавказской нефтью. Это не соответствовало действительности – Майкопской нефти оккупационные власти не получили[36].

Не дали ожидаемого результата попытки и ухищрения поборников «нового порядка» склонить народы Северного Кавказа к предательству Родины.

Здесь сыграло свою роль изменение тактической концепции оккупационных органов при поддержке министерства по восточным вопросам: было решено летом – осенью 1942 г. провести так называемый «Кавказский эксперимент» с целью привлечения на свою сторону населения оккупированных районов. Результаты неудавшегося «эксперимента» доказывают необоснованность утверждений об «упущенных возможностях» германской оккупационной политики. Как раз возможности воздействия «пряником» фашистские органы использовали на Северном Кавказе с первых дней оккупации. В действие была пущена измененная пропагандистская тактика, одобренная самим Гитлером, обещания населению «свободы и благосостояния», создание национальных органов управления, восстановление единоличных крестьянских хозяйств и всех связанных с этим благ. Против оккупационной политики на Северном Кавказе, как и на всей оккупированной территории Российской Федерации, велась борьба в самых разнообразных формах. Не помогли расчеты на реанимацию частнособственнической психологии, не помог страх перед расправой, террором, не оправдалась тщательно разработанная экономическая программа оккупационных властей[37]. Планам Третьего рейха по эффективному использованию экономического потенциала Кавказа не суждено было реализоваться.

М. Ю. Моруков. ГУЛАГ как фактор военной экономики

Военно-экономический потенциал ГУЛАГа обуславливался рядом факторов.

1. Наличием значительных масс трудоспособных осужденных, которые в течение срока лишения свободы могли использоваться для решения экономических задач. На 1 января 1941 г. в исправительно-трудовых лагерях и колониях содержалось 1 876 834 заключенных, из них 555 589 человек (29,6 %), осужденных за контрреволюционные преступления. Среди общего количества заключенных ГУЛАГа насчитывалось 1 701 467 мужчин (90,7 %) и 175 367 женщин (9,3 %). К началу войны численность заключенных в лагерях и колониях достигала 2,3 млн. человек[38]. В этот же период времени общая численность рабочих в народном хозяйстве СССР составляла 23,9 млн. чел, а рабочих промышленности – около 10 млн. человек. Таким образом, осужденные ГУЛАГа составляли около 8 % рабочих СССР.

2. Наличием развитой сети исправительно-трудовых учреждений, специализированных для выполнения производственной деятельности либо для промышленного строительства или добычи природных ресурсов. В 1940 г. ГУЛАГ объединял 53 лагеря и 425 колоний, в том числе 170 промышленных, 83 сельскохозяйственных и 172 так называемых контрагентских, т. е. работающих на стройках и в хозяйствах других ведомств, 50 колоний – для несовершеннолетних[39].

Война и людские ресурсы лагерной экономики

С началом войны ряд процессов негативно повлиял на количество и качество людских ресурсов ГУЛАГа. Прежде всего, по указам Президиума Верховного Совета СССР от 12 июля и 24 ноября 1941 г. было освобождено и передано для укомплектования РККА 420 тыс. осужденных за малозначительные преступления. Всего за годы войны в ряды вооруженных сил влилось 975 тыс. бывших заключенных, освобожденных после 22 июня 1941 г., т. е. личный состав 70 полнокровных дивизий.

Тяжелым испытанием стала эвакуация лагерей и колоний из зоны боевых действий. За 1941–1942 гг. подверглись эвакуации 27 исправительно-трудовых лагерей и 210 колоний (почти половина их предвоенной численности) с общим числом заключенных 750 тыс. человек. Эвакуация осложнялась отсутствием транспорта, из-за чего осужденных порой приходилось выводить пешим порядком на расстояние до 1000 км[40].

Эвакуация и разрыв хозяйственных связей вели к срыву снабжения лагерей и колоний продовольствием и предметами вещевого снабжения. В зиму 1941 г. ГУЛАГ и производственные главки вступили с явно недостаточными запасами продовольствия. Следующий, 1942 г. оказался самым тяжелым из-за второй волны эвакуации и новых перебоев со снабжением. От голода и болезней, по данным медицинской статистики, за полтора военных года умерло свыше 250 тыс. заключенных. Наиболее смертоносными для ГУЛАГа были 1942 и 1943 гг. Если в 1941 г. смертность в лагерях и колониях находилась на уровне 6,1 % от общего числа заключенных, то в 1942 г. этот показатель вырос до 24,96 %, в 1943 г. составил 22,44 %, в 1944 г. смертность снизилась до 9,2 %, в 1945 г. – до 5,96 % от среднегодовой численности заключенных. Свыше 60 % смертей пришлось на обитателей лагерей[41]. Состояние уцелевших резко ухудшилось, что видно из материалов таблицы 1.

Таблица 1. Состояние трудовых ресурсов ГУЛАГа НКВД в 1940–1942 гг., в %

Таким образом, количество людей, ограниченно годных к труду, выросло в 1941–1942 гг. вдвое. При оценке данных таблицы 1 следует учитывать, что если в начале 1941 г. 93 % «спецконтингента» составляли мужчины, то уже к 1942 г. их доля снизилась до 74 %[42].

Всего за годы войны через лагеря и колонии ГУЛАГа прошло более 5 млн. заключенных, из них 1,2 млн. человек были досрочно освобождены и отправлены на фронт[43]. Произошло снижение общей численности заключенных, что было следствием двух основных причин: досрочного освобождения и массовой смертности. Согласно учетным данным ГУЛАГа, численность заключенных в лагерях и колониях на январь каждого года составляла: 1942 г. – 1,8 млн. человек, 1943 г. – 1,5 млн., 1944 г. – 1,2 млн., 1945 г. – 1,5 млн. До войны 75,6 % заключенных находилось в лагерях и 24,4 % – в колониях. К концу войны эта пропорция выглядела иначе: в лагерях – 49 % заключенных и 51 % – в колониях.

Количество женщин в ГУЛАГе возросло с 9,3 % (на январь 1941 г.) до 29 % (сентябрь 1944 г.). В три раза сократилось число лиц старше 50 лет, возросла численность заключенных в возрасте от 18 до 30 лет, возрастная группа от 30 до 50 лет увеличилась на 15 % в лагерях и понизилась на 3 % в колониях. Доля осужденных за контрреволюционные преступления увеличилась с 29,6 % в 1941 г. до 43 % в 1944 г.[44] На июль 1944 г. в составе ГУЛАГа насчитывалось 910 отдельных лагерных подразделений и 424 колонии[45].

Мобилизация и военное производство

Одним из основных направлений военно-экономической деятельности ГУЛАГ стало собственное производство военной и сопутствующей продукции. Приказом НКВД № 00767 от 12 июня 1941 г. вводился в действие мобилизационный план для предприятий ГУЛАГа по производству боеприпасов. В производство запускались: 50-мм мина, 45-мм картечь и ручная граната РГД-33. Задание на 1941 г. предусматривало поставку 615 тыс. картечей, 500 тыс. ручных гранат и 200 тыс. мин. С 1942 г. номенклатура боеприпасов была изменена в пользу производства 82-мм и 120-мм мин и ручных гранат РГ-42. Непосредственно изготовлением оборонной продукции в ГУЛАГе НКВД занимались исправительно-трудовые колонии, т. е. предприятия, имевшие парк станочного оборудования примерно в 10,5 тыс. единиц. Для руководства и координации производств приказом НКВД СССР от 17 февраля 1942 г. в составе Управления исправительно-трудовых колоний ГУЛАГа был организован специальный Отдел производства военной продукции[46]. Организация и наращивание выпуска боеприпасов сопровождались широким применением мер материального стимулирования квалифицированных рабочих из числа осужденных, поскольку с неопытными кадрами брак на производстве, особенно по литью, достигал 40 %. С 1942 г. мастера и квалифицированные рабочие получали пайки выше, чем сотрудники ИТК. Дневной паек мастера или начальника смены из заключенных составлял 700 граммов хлеба против 500 граммов у сотрудников НКВД. Для сравнения: норма выдачи по «рабочей» карточке «на воле» составляла 500 граммов хлеба в день.

За годы Великой Отечественной войны исправительно-трудовыми колониями НКВД было произведено: корпусов мин – 37 685,7 тыс. шт., ручных гранат – 25 269,6 тыс. шт., инженерных мин – 14 775,1 тыс. шт. Общий же выпуск боеприпасов данных видов в Советском Союзе за годы войны характеризуется следующими данными (см. таблицу 2).

Таблица 2. Производство боеприпасов в СССР в 1941–1945 гг., млн. шт.

Таким образом, хозяйственными подразделениями НКВД выпущено 14 % минометных боеприпасов, 22 % инженерных мин и 14 % ручных гранат, поставленных промышленностью вооруженным силам.

Уже в 1941 г. предприятия исправительно-трудовых колоний ГУЛАГа производили большую часть предметов вещевого снабжения для тыловых военных округов. Среднеазиатский военный округ и Дальневосточный фронт с августа – сентября 1941 г. полностью снабжались интендантским, лагерным имуществом при помощи исправительно-трудовых учреждений. С начала войны по заданию Государственного Комитета Обороны 58 промышленных деревообрабатывающих колоний ГУЛАГа вместо мебели стали изготавливать спецукупорку для мин, снарядов, авиабомб. За первые три года войны предприятия НКВД СССР изготовили 20,7 млн. комплектов спецукупорки, выполнив задание ГКО на 107 %. В последний год войны НКВД занимал второе место в СССР по производству спецукупорки для боеприпасов[47].

До войны ГУЛАГ являлся единственным в стране поставщиком кожтехнических изделий для оборонной промышленности и армии. Изготовлением этой продукции занималась московская Сокольническая ИТК № 1. Во второй половине 1941 г. часть производства пришлось эвакуировать, что привело к сокращению выпуска кожтехнических изделий, однако уже с начала 1942 г. ГУЛАГу удалось наладить производство продукции в колониях-дублерах. В 1942 г. на предприятиях ГУЛАГа удалось создать полноценные полихлорвиниловые заменители кожи для уплотнителей и организовать их производство. Уже в следующем году 135 предприятий 20 промышленных наркоматов использовали уплотнители из полихлорвинила. Это позволило за год сэкономить 50 тонн высокосортной технической кожи[48].

За годы войны колониями было пошито 22 млн. единиц обмундирования для РККА: гимнастерки (суконные и хлопчатобумажные), шаровары и шинели. По данным доклада начальника Штаба тыла Красной Армии М. П. Миловского от 26 июня 1946 г., вооруженные силы получили 36 580 тыс. шинелей, 76 768 тыс. гимнастерок, 64 064 тыс. шаровар, т. е. всего 177 412 тыс. предметов. Из этого числа исправительно-трудовые колонии и лагерные отделения поставили примерно 12 %.

Параллельно ГУЛАГ расширил практику поставки рабочей силы предприятиям других наркоматов. До войны заключенные работали на 350 предприятиях СССР. К 1944 г. уже 640 предприятий пользовались трудом осужденных. Для использования труда осужденных на производстве оборонной продукции в системе ГУЛАГа были организованы 380 промышленных колоний емкостью в 225 тыс. человек. Из них 39 тыс. работали на предприятиях наркомата боеприпасов, 40 тыс. – в черной и цветной металлургии, 20 тыс. – в авиационной и танковой промышленности. Непосредственно в цехах использовалось 25 % заключенных, еще 34 % были заняты в строительстве, 11 % – на горнорудных работах. Труд заключенных в промышленности применялся главным образом там, где требовалось большое физическое напряжение, но не высокая квалификация. Всего за годы войны предоставление НКВД рабочей силы другим наркоматам выглядело следующим образом[49]:

1941 г. 266 000 человек

1942 г. 457 777 человек

1943 г. 595 000 человек

1944 г. 927 000 человек

Из приведенных данных видно, что рабочая сила, поставленная НКВД, в 1944 г. составляла 55 % от числа всех занятых на производстве в ключевых оборонных наркоматах. В 1944 г. численность рабочих и служащих на предприятиях НКАП, НКБ, НКМВ, НКСП и Наркомтанкопрома составляла около 1671 тыс. человек[50].

Капитальное строительство НКВД

Согласно приказу НКВД СССР от 28 июня 1941 г. «О прекращении работ по строительству НКВД СССР в связи с началом войны», с 1 июля 1941 г. приостанавливались работы по строительству 41 предприятия и 19 объектов дорожного строительства. В соответствии с постановлением СНК СССР от 30 июня 1941 г. был объявлен список ударных сверхлимитных строек НКВД СССР на 1941 г., куда вошли 64 объекта с высокой степенью готовности[51]. За годы войны на укомплектование строительств и ИТЛ оборонного значения было направлено свыше 2 млн. осужденных, которые распределялись между основными производственными главками следующим образом:

на строительство железных дорог – 448 тыс. человек;

на сооружение промышленных предприятий – 310 тыс. человек;

главному управлению лагерей горно-металлургической промышленности – 171 тыс. человек;

аэродромное и шоссейное строительство – 268 тыс. человек.

Кроме того, указанным главкам было передано свыше 40 тыс. квалифицированных специалистов из числа осужденных[52].

Одной из наиболее масштабных строек НКВД СССР стало строительство трех авиационных и авиамоторного заводов в районе Куйбышева[53]. Приказом НКВД от 28 августа 1940 г. на территории Куйбышевской области было создано специализированное лагерно-производственное подразделение НКВД – Управление Особого строительства НКВД СССР (Особстрой). В структуре Особстроя с осени 1940 г. начал формироваться Безымянский ИТЛ, численность заключенных которого к августу 1941 г. превысила 94 тыс. человек.

Осенью 1941 г. в район Куйбышева по решению ГКО началась эвакуация авиационных заводов № 1 и № 18 из Москвы. Для расселения эвакуируемых Особстрой параллельно развернул жилищное строительство и сооружение социально-бытовых объектов.

Для повышения производительности труда заключенных, в Безымянлаге в порядке исключения ввели зачеты рабочих дней, отмененные в июне 1939 г. указом Президиума Верховного Совета СССР. При высоких производственных показателях и образцовом поведении заключенному день работы засчитывался за три дня срока наказания. Увеличивались на 50 % нормы питания заключенным, перевыполнявшим производственные нормы.

29 декабря 1941 г. Л. П. Берия принял рапорт начальника Управления Особого строительства А. П. Лепилова о выполнении плана строительства авиационных заводов в г. Куйбышеве[54]. Именно здесь в годы войны были построены почти все штурмовики «Ил-2».

В декабре 1940 г. СНК принял решение о строительстве металлургического комбината на базе высококачественных железных руд Бакальского рудника и Кузнецких углей. Строительство было сразу поручено НКВД, где получило на именование «Бакалстрой». С началом войны строительство первоначально законсервировали, но уже в августе 1941 г. было принято решение о его возобновлении. В декабре 1941 г. на площадку началась переброска этапов со строительства Куйбышевских авиационных заводов. В феврале 1942 г. сформировано управление «Челябметаллургстроя» во главе с бригинженером А. Н. Комаровским.

Весна 1942 г. была посвящена строительству подъездных путей и оборудованию площадки сетью дорог. К декабрю было введено в строй 51 км автомобильных и 64 км железных дорог. Одновременно сооружались бетонно-растворный узел мощностью 1200 кубометров в сутки и кирпичный завод производительностью свыше 6 млн. штук кирпича в месяц. Выполнение полного объема подготовительных работ позволило к июлю 1942 г. приступить к сооружению 1-й очереди комбината, состоящей из самого крупного и мощного в Европе электросталеплавильного цеха (5 печей по 30 тыс. тонн стали в год), прокатного цеха с длиной прокатного стана около 500 м, кузнечного и ремонтно-механического цехов. Одновременно началась подготовка площадки для сооружения 2-й очереди комбината: мартеновского цеха, коксовой батареи и двух доменных печей.

Через 9 месяцев после начала работ, 7 февраля 1943 г., 1-я очередь комбината была сдана в эксплуатацию. В июле 1944 г. в строй вошла коксовая батарея, а в декабре – вторая доменная печь. В 1943–1945 гг. на комбинате было выплавлено 611,5 тыс. тонн чугуна и 214,5 тыс. тонн качественных специальных сталей, произведено 105 тыс. тонн проката.

В годы войны активно продолжалось развитие силами НКВД Печорского угольного бассейна. 12 февраля 1942 г. было принято Постановление СНК СССР «О развитии добычи воркуто-интинских углей и мероприятиях по обеспечению их вывоза». Документом предусматривалось увеличение добычи угля в 2,5 раза по сравнению с 1941 г. и скорейшее завершение строительства Северо-Печорской железнодорожной магистрали. Перед руководством Главного управления лагерей железнодорожного строительства НКВД СССР (ГУЛЖДС НКВД СССР), была поставлена задача: «ввести во временную эксплуатацию железнодорожную линию Кожва – Воркута», и «начать по этой магистрали вывозку из Воркутпечлага НКВД угля для оборонных нужд нашей страны». Летом 1942 г. на трассе работало 86 тыс. заключенных и 7,6 тыс. вольнонаемных[55]. Для ускорения сооружения мостов на дороге строительство получило 4700 тонн металлоконструкций из каркаса Дворца Советов в Москве, были демонтированы несколько мостов через канал Москва – Волга. Конструкция мостов и сооружений, строение пути были предельно упрощены: при норме укладки шпал в 1600 на км пути укладывалось не более 900 шпал, полотно укладывалось на вечную мерзлоту (балластировка производилась позднее). В итоге в октябре средняя скорость укладки пути составила 4 км/сутки против 2 км/сутки в сентябре. 28 декабря 1941 г. укладка пути от Кожвы до Воркуты была завершена и на следующий день в Воркуту прибыл первый поезд. Окончательно дорога была принята в эксплуатацию 1 августа 1942 г. К 1 января 1943 г. пропускная способность дороги увеличилась до 12 пар поездов в сутки, а к концу года – до 14 пар поездов[56].

Введение в строй железной дороги необходимо было для дальнейшего наращивания угледобычи в Воркуте и Инте. В ходе войны в бассейне было заложено 29 шахт (из них вступили в строй 12), добыча угля в 1943 г. достигла 1704,6 тыс. тонн, в 1944 г. – 2552 тыс. тонн, 1945 г. – 3347 тыс. тонн. Печорский уголь потребляли к концу войны 9 областей, 2 автономных республики, 35 городов и 52 предприятия[57]. Итоги поставки угля потребителям выглядят следующим образом (см. таблицу 3):

Таблица 3

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 15 сентября 1943 г. «За успешное строительство в 1940–1943 годах новой Северо-Печорской железной дороги Воркута – Котлас – Коноша протяжением 1847 км и освоение Печорского угольного бассейна» было награждено 714 сотрудников НКВД СССР[58].

Нельзя не упомянуть деятельности хозяйственных подразделений НКВД на железнодорожном строительстве в других районах страны. В сентябре – декабре 1941 г. силами НКВД сооружена вдоль берега Белого моря железнодорожная ветка Сорока (Беломорск) – Обозерская. Новая ветка стала единственным путем связи Кольского полуострова с остальной страной и перевозки поступивших в Мурманск грузов по ленд-лизу.

23 января 1942 г. ГКО принял решение о сооружении рокадной дороги от Ульяновска до Сталинграда. Линия от Саратова до Сталинграда сооружалась силами Главного управления лагерей железнодорожного строительства под руководством зам. начальника главка Ф. А. Гвоздевского. Работы на трассе начались в феврале 1942 г. Для ускорения работ с законсервированных участков БАМа были сняты и переброшены к Волге рельсы. 7 августа 1942 г. головной участок трассы от ст. Иловля до Камышина был сдан в эксплуатацию и стал пропускать воинские эшелоны. Рокада Сталинград – Петров Вал – Саратов – Сызрань на протяжении 240 км была введена в строй за 100 дней. В сентябре – ноябре в строй были введены участки Иловля – Саратов (331 км) и Свияжск – Ульяновск (202 км)[59].

Значительный вклад в победу советского народа в годы Великой Отечественной войны внес Дальстрой – Главное управление строительства Дальнего Севера НКВД СССР. На ноябрь 1942 г. в Дальстрое было занято 202,4 тыс. работников, в том числе 126 тыс. заключенных (62,3 %) и 76,4 тыс. вольнонаемных (37,7 %)[60].

В 1941–1945 гг. Дальстрой добыл более 360 тонн химически чистого золота, 19 320 тонн оловянного концентрата. В 1941 г. началась добыча вольфрама, до конца 1944 г. добыто 280 тонн трехокиси вольфрама. За большой вклад в оборону страны Дальстрой удостоился правительственной награды – ордена Трудового Красного Знамени.

Использование квалифицированных кадров

В связи с острой нехваткой квалифицированной рабочей силы ГУЛАГ организовал в лагерях и колониях массовое техническое обучение заключенных. За три года было подготовлено около 300 тыс. квалифицированных рабочих, которые использовались на стройках и предприятиях НКВД. Кроме того, за годы войны среди заключенных было выявлено свыше 44 тыс. специалистов и высококвалифицированных рабочих, которых по заявкам производственных управлений НКВД направляли на предприятия для работы по специальности[61].

Подневольный труд использовался не только в промышленности или строительстве. Имена таких узников ГУЛАГа, как А. Н. Туполев, С. П. Королев, Д. С. Марков, В. М. Петляков, В. П. Глушко, В. М. Мясищев, А. Л. Минц, А. И. Некрасов, Б. С. Стечкин, А. М. Черёмухин и многих других выдающихся ученых были связаны с деятельностью Особых технических бюро (ОТБ), входивших в состав 4-го спецотдела НКВД СССР. В январе 1939 г. «в целях использования заключенных, имеющих специальные технические знания и опыт», при наркоме внутренних дел СССР было организовано Особое техническое бюро, на базе которого в июле 1941 г. создан 4-й спецотдел НКВД СССР. Основными задачами отдела являлись: «использование заключенных специалистов для выполнения научно-исследовательских и проектных работ по созданию новых типов военных самолетов, авиамоторов и двигателей, военно-морских судов, образцов артиллерийского вооружения и боеприпасов, средств химического нападения и защиты»[62].

А. Н. Туполев и другие видные работники авиационной промышленности были арестованы в 1937–1938 гг. и, не будучи еще осужденными, были направлены на работу в Особое техническое бюро при НКВД СССР. Следствие строилось лишь на показаниях арестованных, оговаривавших друг друга, тем не менее руководство НКВД СССР добилось заочного осуждения 307 авиаспециалистов на разные сроки лишения свободы (от 5 до 20 лет), указав, что «рассмотрение этих дел в обычном порядке нецелесообразно, т. к. это оторвет специалистов от их работы и сорвет план работы Особого технического бюро»[63]. Деятельность ОКБ накануне и в годы войны была чрезвычайно разнообразной и плодотворной. Созданные в условиях ОТБ фронтовые бомбардировщики Пе-2 и Ту-2 составляли около 67 % парка машин советской бомбардировочной авиации. По проектам ОКБ-172 в годы Великой Отечественной войны выпущено свыше 16 тыс. артиллерийских орудий (4 % от их общего выпуска промышленностью). Работа по совершенствованию производства порохов позволила на 18 % увеличить их производство. Спроектированный в стенах ОТБ большой торпедный катер проекта 183 составил основу легких сил послевоенного ВМФ СССР и был построен в количестве 622 единиц. Вот лишь некоторые результаты проектно-конструкторских работ, выполненных в недрах 4-го спецотдела НКВД СССР.

За успешную работу по созданию новых видов вооружения 156 заключенных специалистов решением Президиума Верховного Совета СССР были освобождены со снятием судимости, 23 человека получили правительственные награды[64].

Оборонная направленность в деятельности ГУЛАГа была изначальной. Практически все объекты, строившиеся силами заключенных, имели оборонное значение. В то же время труд осужденных ни в коем случае не заменял нормальную деятельность военных и экономических структур государства. Основные преимущества использования труда заключенных в рамках хозяйственных подразделений заключались в возможности оперативной концентрации людских и материальных ресурсов на избранном направлении. Средства НКВД применялись преимущественно в условиях отсутствия альтернативных возможностей реализации поставленных задач либо (в случае с военным производством или ОТБ) на направлениях, где требовался больший уровень концентрации ресурсов, нежели тот, который мог быть обеспечен обычными средствами. Такая функция по определению не может предполагать ведущей роли ГУЛАГа в военной экономике страны.

И. В. Быстрова. СССР и Ленд-лиз: роль личного фактора

История программы Ленд-лиза – военно-экономической помощи СССР со стороны США при содействии Великобритании, Канады и других стран в 1941–1945 гг. – относится к числу весьма популярных, но все еще недостаточно полно изученных аспектов истории Второй мировой войны. Тема имеет большое значение не только с точки зрения изучения военной и дипломатической истории, но и проблемы модернизации экономики СССР, роли технической помощи и заимствования, а также «человеческого измерения» отношений союзников.

Исследование по данной тематике затруднялось тем, что основополагающий архивный фонд Правительственной Закупочной Комиссии СССР в США оставался закрытым вплоть до последнего времени. Тем не менее, в 1990-е годы в России появился ряд работ, посвященных таким аспектам, как Северные конвои (следует выделить книгу М. Н. Супруна[65]), а также история авиатрассы «Аляска – Сибирь»[66], роль тихоокеанского маршрута Ленд-лиза. К числу общих фундаментальных исследований относятся монография Н. В. Бутениной[67], в которой рассматривается программа Ленд-лиза в целом (для всех стран) с экономической точки зрения, и книга историков В. Н. Краснова и И. В. Краснова[68], где излагается основная хронология помощи СССР. Ряд новых архивных документов из фонда Правительственной Закупочной Комиссии СССР в США был использован в книге Н. И. Рыжкова[69], которая, к сожалению, не содержит научно-справочного аппарата и не может считаться научным изданием.

Тематика остается дискуссионной: ряд авторов считает, что вклад Лендлиза в победу СССР над фашистской Германией был незначительным (основываясь на официальных цифрах, согласно которым в целом доля этих поставок в советском военном производстве составила 4 %), другие утверждают, что по ряду аспектов поставки были незаменимы (поставки продовольствия, грузовиков, станков, которые в СССР не производились; уникальными были поставки радиооборудования, десантных судов, существенными – поставки боевых самолетов и кораблей, порохов, алюминия, авиационного бензина).

Зарубежные работы по истории Ленд-лиза, выпущенные, прежде всего в США, опирались на данные из американских источников, которые были доступны для исследователей уже вскоре после окончания войны (это документы Администрации по Ленд-лизу, Военного департамента, Управления по военному производству США и других ведомств). Большинство работ, выпущенных с 1950-х по 1990-е годы, анализировали широкий спектр проблем, связанных с экономическими, военными, а также стратегическими и политико-дипломатическими измерениями американской программы помощи СССР. В 2000-е годы основные исследования зарубежных авторов были посвящены отдельным важным направлениям поставок – прежде всего «авиационному» Ленд-лизу[70] и роли отдельных регионов, как Аляска[71].

В этих работах собран большой фактический материал об организационной деятельности американских правительственных органов, осуществлявших программу Ленд-лиза, однако им присуща известная односторонность, так как документы по тематике Ленд-лиза с советской стороны были закрыты. Американские данные о размерах помощи по Ленд-лизу несколько отличались от советских, так как в последнем случае считались не только цифры о поставках и отгрузках товаров для СССР из американских портов, но и потери (зачастую бывшие очень существенными, особенно на северном маршруте Ленд-лиза), и сведения о поставках, реально прибывших в СССР. С рассекречиванием советских документов впервые создается возможность сопоставить данные о том, что союзники отправили, с тем, что советской стороной было получено.

Основополагающим фондом из отечественных архивов является фонд Правительственной Закупочной Комиссии Наркомата внешней торговли, хранящийся в Российском государственном архиве экономики (РГАЭ). Для изучения темы следует использовать документы из личных фондов И. В. Сталина, В. М. Молотова, А. И. Микояна, находящиеся в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ). Изучение документального архивного комплекса отечественного происхождения дает возможность выявить основные направления деятельности Правительственной Закупочной Комиссии по организации поставок по Ленд-лизу для СССР.

Перспективным направлением дальнейших исследований является сравнение документальных комплексов из отечественных, американских и британских архивов, для создания полной комплексной и объективной картины организации и вклада союзнических поставок для СССР в победу антигитлеровской коалиции во Второй мировой войне.

Самые крупные по стоимости поставки по ленд-лизу получила из США Великобритания на сумму около 30 млрд. долларов (при этом имел место так называемый «обратный ленд-лиз» в виде строительства для военно-морских сил США и Великобритании, экспорта сырья, продовольствия, военного снаряжения и др. на сумму 787 447 ф. ст.). По официальным американским данным, обнародованным вскоре после окончания войны, общий размер военно-экономических поставок в СССР составил 12,2 млрд долл., из которых 10,8 млрд. были поставлены из США, 1,2 млрд. из Великобритании, и 0,2 млрд. из Канады[72].

По данным Правительственной Закупочной Комиссии СССР в США, рассекреченным всего несколько лет назад, с 1 октября 1941 г. по 15 сентября 1945 г. было оформлено контрактом заказов через Ленд-лиз на сумму 9 708 896 893 долл. США, а отгружено в СССР за тот же период заказов на сумму 9 423 878 663 долл.[73] То есть данные были существенно ниже подсчетов американской стороны, что могло объясняться, прежде всего, конечно, существенными потерями грузов в ходе их транспортировки, а также, возможно, различиями в методах исчислений.

Основными каналами союзных поставок в СССР были северный, южный (персидский, или иранский, коридор) и тихоокеанский маршруты, а также авиатрасса «Аляска – Сибирь». Наибольшее количество грузов было перевезено по тихоокеанскому маршруту – до 47 % всех поставок. Но в силу того, что в этом регионе шла война между США и Японией, а СССР соблюдал нейтралитет, по этому пути шли так называемые невоенные поставки (нефтепродукты, станки, оборудование, продовольствие)[74]. Иранский и дальневосточный маршруты были самыми безопасными, но длинными путями. Наиболее опасным, но кратчайшим маршрутом был маршрут через Северную Атлантику в Мурманск и Архангельск. Доставка грузов этим путем занимала всего 10–14 суток, по нему было доставлено за годы войны около четверти всех грузов, в том числе почти половина поставок вооружений.

Важнейшую роль в организации поставок играло личное взаимодействие представителей СССР, США и Великобритании, которые участвовали в организации доставки и использования этой помощи для обеспечения совместной победы. Уникальным опытом личных отношений между высшими политическими руководителями можно считать отраженный в личной переписке, записях бесед и решениях совместных конференций, «военный альянс» между И. В. Сталиным, У. Черчиллем и Ф. Рузвельтом, который дал возможность решения военно-стратегических, оперативных и общеполитических проблем. Каждый из трех лидеров являлся выдающейся личностью, внесшей огромный вклад в историю своей страны. Насколько бы напряженными или даже враждебными ни были отношения между ними до нападения Германии на СССР 22 июня 1941 г., и существенны расхождения по проблемам второго фронта, послевоенного устройства Европы и мира, они смогли хотя бы на время совместной борьбы против фашистской коалиции преодолеть разногласия. Немалую роль в формировании в странах Большой тройки новой формулы сотрудничества сыграли личные контакты между представителями союзников на разных уровнях: военных, дипломатических представителей, промышленников, журналистов, деятелей культуры, посещавших СССР на уровне повседневных контактов между советскими людьми и иностранцами, а также контакты на территории США (деятельность ПЗК, визиты советских моряков и др.).

Пожалуй, наиболее героико-драматические коллизии сотрудничества между русскими, англичанами, американцами были связаны с проводкой арктических конвоев в СССР. Не случайно сами моряки назвали этот маршрут «холодным коридором ада»[75]. Конвои представляли собой группы торговых или вспомогательных судов, которые перевозили вооружения, войска и другие предметы военного снабжения и двигались под охраной военных кораблей. Главная тяжесть морской войны, связанной с проводкой конвоев через Атлантический океан и арктическим путем из Англии и Исландии в северные порты СССР, выпала на долю Великобритании. Принципы и инструкции построения конвоев были разработаны военно-морским руководством Великобритании, США и Канады с самого начала Второй мировой войны. Первый трансатлантический конвой «HX» Галифакс – Великобритания вышел в море 16 сентября 1939 г.

Основными базами формирования арктических конвоев стали Лох Ю (Великобритания), Рейкьявик и залив Хваль-фьорд (Исландия). Сюда они прибывали из США и отсюда направлялись в СССР. По соглашению Атлантический океан был разделен на две зоны – западную (американскую) и восточную (английскую), в пределах каждой зоны конвои следовали под английским или американским командованием[76].

Специфические трудности прохождения арктических конвоев профессионально описаны в книге участника войны, военного историка В. Н. Краснова (в соавторстве с И. В. Красновым). По его описанию, «караваны судов в конвоях… следовали через довольно узкий коридор шириной в 180 миль между архипелагом Шпицберген и островом Медвежий. С севера его ограждали полярные льды, а с юга – побережье Норвегии, оккупированной немцами, где находились вражеские аэродромы и военно-морские базы».

Проводка конвоев в Арктике была сопряжена с рядом дополнительных трудностей, связанных с погодными условиями: почти постоянными штормами, дрейфующими льдами. По описанию В. Н. Краснова, «зимой паковый лед вынуждал караваны судов следовать ближе к норвежскому берегу… Постоянно увеличивающийся в зимнее время ледяной нарост на бортах, надстройках и палубах судна, если с ним не бороться, мог привести к смещению центра тяжести судна и потере остойчивости, а, в конечном счете, к опрокидыванию судна.

Продолжающаяся в течение одной трети года полярная ночь затрудняет навигационное определение места судна в море. В то же время она помогает судну сохранять скрытность от вражеских самолетов, которые еще не имели в то время радиолокационных установок. В период же полярного дня, когда солнце не уходит за горизонт, вражеские самолеты имели возможность атаковать конвои круглосуточно»[77].

Первые арктические конвои в СССР проходили под литерой «PQ» (по инициалам одного из офицеров отдела планирования Адмиралтейства Питера Квилина (Peter Quellyn), те, которые шли в обратном направлении, приходили под аббревиатурой «QP». Первый конвой PQ-1 вышел из Хваль-фьорда 29 сентября и относительно благополучно прибыл в Архангельск 11 октября.

Проблемы организации доставки грузов по Ленд-лизу являлись одной из важнейших тем личной переписки между лидерами «Большой тройки». В целом в 1941 г. Великобритания, как докладывал Сталину нарком внешней торговли А. И. Микоян, «более или менее точно и аккуратно» выполнила свои обязательства по поставкам[78].

В США ситуация оказалась значительно сложнее. В 1941 г. американцы направили в СССР всего 182 танков вместо 750 по Московскому Протоколу, всего 204 самолета вместо 600. После нападения Японии на Перл-Харбор и вступления США в войну сотни самолетов, танков и пушек, подготовленных для отправки в СССР, были вместо этого направлены на нужды обороны США[79].

В личном послании президенту США Рузвельту 18 февраля 1942 г. Сталин высказал претензии по вопросу неудовлетворительной постановки дела поставок в СССР: «Пользуясь случаем, я хотел бы обратить Ваше внимание на то, что в данное время соответствующие органы СССР при реализации предоставленного СССР займа встречаются с большими трудностями в транспортировке в порты СССР закупленных в США вооружения и материалов. Мы считали бы в данных условиях наиболее целесообразным порядок транспортировки вооружения из Америки тот, который с положительными результатами применяется для транспортировки предметов вооружения из Англии в Архангельск, но которого до сих пор не удалось осуществить в отношении поставок из США. Этот порядок заключается в том, что британские военные власти, поставляющие вооружения и материалы, сами отбирают пароходы, а также организуют погрузку в порту и конвоирование пароходов до порта назначения. Советское Правительство было бы весьма признательно, если бы этот же порядок доставки вооружения и конвоирования пароходов в порты СССР был принят и Правительством США»[80].

Эти претензии возымели свое действие – выполнение поставок СССР взял под свой личный контроль президент Ф. Рузвельт. Как писал первый руководитель Администрации Ленд-лиза Э. Стеттиниус, «17 марта президент Рузвельт распорядился представить графики «дат поставок материалов и отправки кораблей. Он писал Дональду Нельсону:

“Я хочу, чтобы все военные материалы, обещанные согласно протоколу, отправлялись по назначению как можно быстрее, независимо от того, как это повлияет на другие разделы нашей программы”.

Адмиралу Лэнду он писал: “В первую очередь следует осуществить поставки, предусмотренные Московским протоколом. Я хотел бы, чтобы вы выделили дополнительное количество кораблей, требуемых на центрально– и южноамериканском направлениях, независимо от других соображений”.

Такие же письма были направлены им в Военное и Военно-морское министерства. Это был, по сути, ряд приказов, а в тех жестких обстоятельствах – единственная надежда на выполнение условий протокола».

В результате советская программа получила импульс для ускорения: «в марте поставки достигли 214 000 тонн против 91 000 тонн за месяц до этого. Из американских портов в Россию отправилось 43 корабля – столько же, сколько в январе и феврале вместе взятых. Однако 31 из них предстояло опасное путешествие по Северной Атлантике.

В апреле мартовский тоннаж грузов удвоился. Но 62 из 78 кораблей пришлось идти северным маршрутом»[81].

Стеттиниус рисует яркую картину ожесточенной морской войны, которая велась вокруг доставки помощи СССР по северному маршруту: в марте 1942 г. «в Канаде и на Британских островах были организованы огромные конвои из американских и английских кораблей. Так как наш флот активно участвовал в Тихоокеанской кампании, а у нашего Восточного побережья разразилась подводная война, основную работу по организации конвоев взяли на себя английский и канадский флоты…Волчьи стаи немецких подлодок нападали на конвои, следующие на северо-восток от Исландии. Иногда конвои в районе Норвегии атаковывались и немецкими надводными военными кораблями, включая крейсеры и эсминцы. Изо дня в день бомбили и с воздуха. Был случай, когда на конвой обрушились 350 нацистских самолетов. Было сбито 40 из них, но конвою был нанесен страшный урон».

Организатор американского Ленд-лиза признавал немалый вклад советских людей в охрану конвоев: «Эффективная защита с воздуха могла быть обеспечена только в радиусе досягаемости истребителей из Мурманска. Потом появлялись русские истребители, отгоняли стервятников люфтваффе и сопровождали уцелевшие корабли до конца пути. Но даже и в Мурманске имели место воздушные атаки, причинявшие иногда немалый ущерб. Русские портовые грузчики, мужчины и женщины, трудились день и ночь, чтобы скорее разгрузить и отпустить корабли».

Потери были крайне тяжелы для союзников, прежде всего, как писал Стеттиниус в 1944 г., для англичан: «Самые тяжелые бои на этом северном пути состоялись в марте – июле 1942 года. 6 из 31 корабля, отплывшего из США в Мурманск в марте, 18 из 62, отплывших в апреле, и 3 из 14, отплывших в мае, погибли в этих битвах». Четверть кораблей, отправленных за три месяца в Россию по этому пути, были потоплены немцами. Самые страшные потери понес трагически знаменитый конвой PQ-17 в июле 1942 г. – погибло 24 корабля. Вина военно-морского командования Великобритании, приказавшего каравану рассредоточиться в виду нападения вражеских сил, за его гибель очевидна, однако мотивы действий англичан, как и событийный ряд истории с PQ-17, все еще являются предметом дискуссий.

Трагические события заставили Черчилля объясняться перед Сталиным в личном послании от 18 июля. Повлияли они и на решение о прекращении поставок по северному пути. Назрел один конфликт во взаимоотношениях лидеров союзников. В ответном послании Сталин выразил свое возмущение событиями, связанными с «PQ-17» и несогласие с отказом отправить очередной конвой северным маршрутом. 23 июля он писал Черчиллю: «Наши военно-морские специалисты считают доводы английских морских специалистов о необходимости прекращения подвоза военных материалов в северные порты СССР несостоятельными. Они убеждены, что при доброй воле и готовности выполнить взятые на себя обязательства подвоз мог бы осуществляться регулярно с большими потерями для немцев. Приказ Английского Адмиралтейства 17-му конвою покинуть транспорты и вернуться в Англию, а транспортным судам рассыпаться и добираться в одиночку до советских портов без эскорта наши специалисты считают непонятным и необъяснимым. Я, конечно, не считаю, что регулярный подвоз в советские порты возможен без риска и потерь. Но в обстановке войны ни одно большое дело не может быть осуществлено без риска и потерь. Вам, конечно, известно, что Советский Союз несет несравненно более серьезные потери. Во всяком случае, я никак не мог предположить, что Правительство Великобритании откажет нам в подвозе военных материалов именно теперь, когда Советский Союз особенно нуждается в подвозе военных материалов в момент серьезного напряжения на советско-германском фронте. Понятно, что подвоз через персидские порты ни в какой мере не окупит той потери, которая будет иметь место при отказе от подвоза северным путем»[82].

В двух посланиях от 31 июля 1942 г. Черчилль сообщил о подготовке к отправке большого конвоя в Архангельск в количестве 40 судов «в первой неделе сентября». Премьер-министр попросил Сталина усилить прикрытие конвоев со стороны советской авиации: «Я должен… прямо сказать, что если угроза с воздуха для германских надводных судов не будет столь сильна, чтобы удержать их от операций против конвоя, у нас мало шансов… провести благополучно даже и треть судов. Как Вам, конечно, известно, это положение обсуждалось с Майским, и… последний сообщил Вам, что мы считаем необходимым минимум защиты с воздуха». Сталин ответил согласием: «Выражаю Вам признательность за согласие направить очередной конвой с военными поставками в СССР в начале сентября. Нами, при всей трудности отвлечения авиации с фронта, будут приняты все возможные меры для усиления воздушной защиты транспортов и конвоя»[83].

Тема северных конвоев в то время занимала одно из центральных мест во взаимоотношениях союзников, наряду с обсуждением планов высадки в Европе и операции «Торч». Если по вопросу о втором фронте достичь взаимопонимания не удавалось, то проводка конвоев оставалась областью реального сотрудничества членов Большой тройки, прежде всего СССР и Великобритании. В послании, полученном Сталиным 7 сентября, Черчилль вновь подробно писал о проблемах очередного северного каравана: «Конвой P.Q.18 в составе 40 пароходов вышел. Так как мы не можем посылать наши тяжелые корабли в сферу действия авиации противника, базирующейся на побережье, мы выделяем мощные ударные силы из эсминцев, которые будут использованы против надводных кораблей противника, если они атакуют нас к востоку от острова Медвежий. Мы также включаем в сопровождение конвоя для защиты его от нападения с воздуха только что построенный вспомогательный авианосец. Далее мы ставим сильную завесу из подводных лодок между конвоем и германскими базами. Однако риск нападения германских надводных кораблей по-прежнему остается серьезным. Эту опасность можно эффективно отразить лишь путем выделения для действий в Баренцевом море ударной авиации такой силы, чтобы немцы рисковали своими тяжелыми кораблями не менее, чем мы рискуем нашими в этом районе. Для разведывательных целей мы выделяем 8 летающих лодок “Каталина” и 3 разведывательных аэрофотосъемочных подразделения “Спитфайеров”, которые будут оперировать из Северной России. С целью увеличения масштаба воздушного нападения мы отправили 32 самолета-торпедоносца, которые по пути понесли потери… Указанные самолеты вместе с предоставляемыми Вами… 19 бомбардировщиками и самолетами-торпедоносцами, 42 истребителями короткого радиуса действия и 43 истребителями дальнего радиуса действия… будут недостаточны для того, чтобы оказать окончательное сдерживающее воздействие на противника. В чем мы нуждаемся – это в большом количестве бомбардировщиков дальнего действия… Если Вы можете временно перебросить дополнительное количество бомбардировщиков дальнего действия на Север, то прошу это сделать. Это крайне необходимо в наших общих интересах»[84].

Сталин также понимал особое значение этого конвоя для советско-германского фронта, поэтому ответил незамедлительно, 8 сентября: «Я понимаю всю важность благополучного прибытия конвоя P.Q.18 в Советский Союз и необходимость принятия мер по его защите. Как нам ни трудно выделить дополнительное количество дальних бомбардировщиков для этого дела в данный момент, мы решили это сделать. Сегодня дано распоряжение дополнительно выделить дальние бомбардировщики для указанной Вами цели»[85].

При проводке PQ-18 имела место наиболее тесная кооперация союзников, по сравнению с предшествующими караванами. Как писали историки Красновы, приказ Верховного Главнокомандующего «предписывал сосредоточить на Севере для защиты конвоев до 300 самолетов, а у берегов Северной Норвегии вместе с семью английскими подводными лодками должны были занять боевые позиции пять советских лодок»[86].

В воздушных боях по охране каравана достойно проявили себя советские летчики около 20 дальних истребителей Пе-3 под командованием А. В. Жатькова. Живые воспоминания об участии советских летчиков в охране конвоя оставил К. С. Усенко. Советский летчик – ветеран войны, сражавшийся «бок о бок» с союзниками по антигитлеровской коалиции, писал: «Летный состав проникся к союзникам особым уважением. Ведь они переносили вместе с нами все тяготы войны, отдавая ради этого самое дорогое – собственную жизнь. Значит, они заслуживают особого уважения. Тогда мы, охраняя союзные конвои, никого из них не знали. На встрече “Дервиш-91” в Мурманске мне выпало счастье встретиться с тремя англичанами, которые в период Великой Отечественной войны участвовали в проведении союзных конвоев. Среди них был и Джеймс Хинтон, который имел больше, чем у других, правительственных наград. Все английские моряки очень скромные, добрые, с ними и сейчас можно вести любой бой и доверять им свою жизнь. Они никогда не подведут.

Я очень рад, что мы с полковником Исааком Марковичем Уманским встретились в долине Славы с этими англичанами и беседовали с ними. Я горжусь, что мне выпало счастье в войну прикрывать их с воздуха. Ради того, чтобы их защитить, в бою нечего было жалеть. Эта встреча осталась в памяти на всю жизнь»[87].

В целом операция по проводке PQ-18 оказалось одной из самых удачных конвойных операций. «Из 40 судов этого конвоя, пришедшего в Архангельск 17 сентября 1942 г., было потеряно 13 судов. Караван доставил в СССР 270 самолетов и 320 танков, а также другую технику, оборудование и продовольствие»[88].

Эпопея по проводке арктических конвоев продолжалась вплоть до конца войны с Германией. Казалось, война шла к концу, но ожесточение боев за конвои почти не спадало ни в конце 1944 г., ни в начале 1945 г. (последний обратный конвой прибыл в Великобританию 31 мая 1945 г.[89]).

Ленд-лиз в целом явился квинтэссенцией отношений между союзниками в годы войны. В ходе осуществления поставок сложилось боевое, трудовое, личное сотрудничество и взаимопонимание между русскими, англичанами, американцами. В целом в военный период мотив солидарности и сотрудничества преобладал над недовольством и противоречиями, стороны осознавали огромное значение этой программы помощи, в которой были заинтересованы все союзники. Спекуляции и споры по проблемам Ленд-лиза (в частности, по вопросу о ленд-лизовских долгах, о цифрах, о значении поставок для СССР и т. д.) развернулись в основном уже после войны, но они не могут затмить непреходящего значения сотрудничества народов для достижения совместной Победы над фашистским блоком.

М. С. Зинич. Проблема возвращения похищенных фашистами российских культурных ценностей

Возвращение пропавшего культурного достояния России необходимо прежде всего в целях сохранения духовного богатства народа. Как известно, судьба нашего национального культурно-исторического наследия в период Великой Отечественной войны сложилась трагически. Многое было вывезено в Третий рейх и государства гитлеровского блока, многое просто уничтожено, в том числе выдающиеся памятники мировой культуры – царские дворцы в Петергофе, Павловске, Царском Селе, Гатчине. На территории СССР пострадали 427 музеев (в России – 173). Только массовые библиотеки потеряли 100 млн. книг[90]. По подсчетам архивистов пострадали 44 897 фондов, т. е. 63 % всего архивного фонда Российской Федерации[91].

Розыск утраченного, начавшийся еще в ходе войны, вели соответствующие структуры армий и фронтов, оперативные группы Управления государственными архивами НКВД СССР, поисковые организации от Всесоюзного Комитета по делам искусств при Совнаркоме СССР, Комитета по делам культурно-просветительных учреждений при Совнаркоме РСФСР, Академии наук СССР, Академии наук Украинской ССР и других организаций.

Необходимо отметить, что часть награбленного фашистами была найдена советскими военнослужащими действующей армии. Например, в г. Белленштадт на чердаке одного из домов они обнаружили около 100 картин известных русских мастеров. Прославленную реликвию – икону «Богоматерь с младенцем», оправленную в золоченый оклад и украшенную драгоценностями, нашел в банковском сейфе капитан Ф. П. Клейносов. В марте 1945 г. войска 4-го Украинского фронта в Польше, недалеко от Освенцима, захватили эшелон с архивами более 30 местных партийных комитетов и частью архива Смоленского обкома ВКП (б). Там же оказались музейные и библиотечные ценности: 100 тыс. книг и 80 тыс. журналов из библиотек Пскова, Новгорода, Смоленска и других городов, а также Академии наук БССР[92].

В имении Г. Геринга Каринхалле были разысканы 409 ящиков культурных ценностей из советских музеев. У этого нацистского лидера помимо Каринхалле были и другие особняки, замки, виллы, охотничьи домики, так что в сводную опись художественных произведений, находившихся в собственности Г. Геринга на конец войны, вошли более 1375 художественных полотен, 250 скульптур, 108 ковров и 175 других предметов искусства[93].

Солдаты и офицеры Красной армии находили десятки бронзовых статуй, украшавших в мирное время парки и музеи наших городов, на медеплавильных заводах Германии. По архивным источникам установлено, что в 1945 г. с фронта воинскими частями было доставлено в Центральное хранилище музейных фондов пригородных дворцов Ленинграда (г. Пушкин) 7017 предметов. Среди них – 444 картины, 1203 книги, 528 графические работы и т. д. Но реестр и описания возвращенных ценностей составлены не были[94].

После победы над фашизмом возвращение конфискованных рейхом памятников культуры и истории могло быть обеспечено только при взаимодействии Советской военной администрации в Германии (СВАГ) и оккупационных властей США, Великобритании и Франции, поскольку основной комплекс похищенного нацистами оказался в юго-западных регионах капитулировавшей страны. Реституция[95] российских культурных ценностей осуществлялась в соответствии с нормами международного права, по решениям союзнических властей.

Советский Союз направил на территорию бывшего Третьего рейха и в другие европейские страны специальных представителей. В западных зонах оккупации Германии работали советские миссии. Пострадавшие страны, в том числе СССР, составляли списки потерь и выставляли свои требования. Оформление и предъявление требований на реституцию советского имущества осуществлял отдел реституции СВАГ на основании документов Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников (ЧГК), отдельных министерств и ведомств СССР, немецких архивов.

В феврале 1946 г. маршал Г. К. Жуков, возглавлявший СВАГ, был извещен американской военной администрацией в Германии о разрешении на въезд советской миссии в американскую зону. Однако ее работа продвигалась медленно, состав часто менялся, не хватало валютных средств на содержание аппарата[96].

На территории Германии, как уже говорилось выше, работало несколько групп из СССР, занимавшихся поисками утраченных в годы войны книжных и музейных фондов, а также отбором произведений искусства и немецкой литературы для пополнения наших музеев и библиотек в порядке частичного возмещения урона, понесенного ими от оккупантов. В архивных документах наиболее часто встречаются фамилии уполномоченных по Германии: А. Д. Маневского – директора Научно-исследовательского института музееведения, М. И. Рудомино – директора Центральной государственной библиотеки иностранной литературы, А. И. Замошкина – директора Государственной Третьяковской галереи, А. М. Кучумова – главного хранителя Павловского дворца-музея, А. А. Белокопытова – сотрудника Всесоюзного Комитета по делам искусств, Г. Г. Кричевского – сотрудника Фундаментальной библиотеки АН СССР и др. Опасные условия работы в берлинском районе, охваченном пожарами в мае 1945 г., характеризуют записи А. Д. Маневского, возглавлявшего музейную группу. О пребывании в здании Музея Высшей художественной школы двенадцатого мая он записал: «Обследовать все подвалы этого огромного здания, соединенного подземными ходами с другими домами квартала, примыкавшего к Тиргартену, где еще были остатки фашистских отрядов, нам тогда не удалось. Только что назначенный комендант здания заявил, что там в подвалах еще находятся нацисты и пытавшиеся накануне туда проникнуть наши бойцы были убиты»[97].

Поиски экспонатов из музеев СССР, несмотря на многочисленные трудности, все же дали определенные результаты. Музейная группа Комитета по делам культурно-просветительных учреждений летом 1945 г. обнаружила в здании естественнонаучного музея в Берлине вывезенное из Киева в 1942 г. имущество АН Украины (около 800 книг и ящик негативов из Института биологии и зоологии, 8 ящиков гербария и 8 ящиков энтомологических коллекций). Все это было отправлено в Советский Союз. В Ботаническом музее Берлина найдены гербарии Воронежского, Харьковского, Дерптского (Тарту) университетов, перемещенные из СССР в 1942–1943 гг. Ценности также были транспортированы в СССР представителями АН СССР.

На складах комендатур в Берлине и Мюльберге были обнаружены 40 ящиков из Новгородского государственного музея, иконостас из Новгородского Софийского собора, церковные предметы из новгородских и псковских музеев, мебель из пригородных дворцов-музеев Ленинграда. Всего специалистами Комитета по делам культурно-просветительных учреждений до 1 января 1946 г. было отобрано для отправки в СССР 5665 ящиков с книгами, музейными экспонатами, библиотечным оборудованием[98].

Наибольшее количество спрятанных нацистами культурных ценностей из различных стран Европы было найдено американцами. Обнаруженные сокровища они свозили в четыре крупных сборных пункта в Мюнхене, Марбурге, Висбадене и Оффенбахе. Из них ценности передавались законным владельцам, в том числе в СССР. Однако начиная со второй половины 1946 г., в период «холодной войны», вопросы репараций и реституции стали предметом постоянных дискуссий представителей СССР с их западными коллегами[99].

Первым экспертам, направленным в Германию в феврале 1946 г., удалось идентифицировать содержимое 1815 ящиков, как советское имущество. В них находились экспонаты керченских, одесских, херсонских, киевских, львовских и других музеев Украины, а также Новгорода, Пскова, Минска, ленинградских пригородных дворцов-музеев[100]. Крупная акция по эвакуации принадлежащих Советскому Союзу предметов культуры и истории прошла в декабре 1945 г. в огромном хранилище замка Хохштадт (Бавария). В подвале этого замка были спрятаны археологические и этнографические коллекции, транспортированные немцами из Киева, Риги, Вильнюса, Львова, Харькова, Чернигова, Винницы, а также Кракова и Варшавы. Однако при осмотре выданных ящиков выяснилось, что в них отсутствуют наиболее ценные музейные предметы[101].

В течение 1945–1948 гг. в распоряжение советских властей американцы передали 13 грузов (2391 ящик) с книжными, архивными фондами, музейными экспонатами и т. д. Они прибыли сначала в Берлин на склад «Дерутра». Полные отчеты о передачах культурных ценностей из американской зоны, найденные профессором Гарвардского университета П. Гримстед Кеннеди в Национальном архиве США, давно опубликованы на Западе. Часть документальных свидетельств введена в научный оборот бременской группой исследователей под руководством немецкого профессора В. Айхведе. По зарубежным источникам они содержали свыше полумиллиона наименований[102]. В России эти данные не афишировались. В 2008 г. автором обнаружены в отечественных архивах восемь перечней поступлений из американской зоны. Найдены и квитанции-расписки советских представителей на получение грузов. Речь идет об отправках археологических коллекций, книг, архивов, картин, икон, мебели, керамики из Центрального сборного пункта в Мюнхене, хранилища архивных документов и книг в Оффенбахе, сборного пункта в Висбадене[103].

Прибывшая в 1947 г. в Берлин группа советских экспертов в составе представителя Комитета по делам культпросветучреждений при Совете министров РСФСР Д. Б. Марчукова, хранителя фондов Павловского дворца-музея А. М. Кучумова, сотрудника Исторического музея Г. Г. Антипина в октябре 1947 г. приступила к работе на складах «Дерутра». Более всего ценностей принадлежало дворцам-музеям Павловска, Царского Села, Петергофа, Гатчины.

В заключении комиссии по приемке культурно-художественных ценностей со склада «Дерутра», в состав которой помимо экспертов вошли уполномоченный Совмина УССР В. С. Островецкий и уполномоченный Совмина БССР М. О. Кальницкий, было отмечено: «Определить количество экспонатов не представляется возможным из-за отсутствия точных сведений о нем. Ориентировочно можно сказать, что в 2391 ящике находятся несколько сот тысяч предметов»[104].

7 ноября 1947 г. найденное в «Дерутре» отправили в СССР в 18 закрытых вагонах и 1 открытой платформе в сопровождении лиц, уполномоченных правительствами России, Украины и Белоруссии. После получения грузов в местах назначения специальным комиссиям следовало осуществить соответствующую инвентаризацию, вычислить стоимость каждого экспоната и направить разысканные ценности прежним владельцам. Однако сделать это было затруднительно из-за нехватки специалистов, и часть возвращенного в процессе реституции имущества по разным причинам оказалась в других учреждениях[105].

По документам удалось установить факты передачи возвращенных из Германии культурных ценностей 20 музеям, в том числе 13 российским, 5 украинским, 2 белорусским. Новгородский музей получил 10 ящиков художественных экспонатов, Псковский – 300 предметов; Ростовский-на-Дону – 40 картин. Среди получателей были Смоленский краеведческий и Таганрогский музеи, а также уже упоминавшиеся дворцы-музеи пригородов Ленинграда[106].

До настоящего времени коллегами из Украины и Республики Беларусь не найдены перечни возвращенного имущества в Киев и в Минск. В документах Советской военной администрации в Германии автором обнаружены акт приемки 182 ящиков с белорусскими памятниками культуры, прибывших из Германии в двух железнодорожных вагонах в столицу республики (акт от 6 июля 1948 г.), и поящичная опись предметов[107].

Похищенные ценности самого разного рода были найдены в английской и французской зонах.

В 1946 г. англичанами был обнаружен в Любеке Готторпский глобус, вывезенный штабом А. Розенберга из Адмиралтейства Царского Села. Огромный глобус весом 3,5 т, перед отправкой его сначала в Гамбург, а затем в Ленинград, был продемонстрирован военнослужащим армии Великобритании[108]. В сентябре 1947 г. две картины «Украинская хата» и «Осенний пейзаж» из британской зоны были отгружены в СССР. В июле 1948 г. еще 12 картин были отправлены в Советский Союз. Перечни имеются (без указания музеев). Всего в британской зоне за период с сентября 1947 г. по декабрь 1949 г. найдено 327 наименований художественных и исторических предметов, принадлежащих СССР[109].

Во французской зоне оккупации до 1 мая 1950 г. было выявлено 179 предметов, реквизированных в нашей стране, организовано пять передач ценностей. В числе возвращенного 128 картин с изображением русских солдат и офицеров 1797–1801 гг.; 9 альбомов почтовых марок гр. Якубовского (Харьков), сундук с предметами религиозного культа; архивные материалы Гатчинского дворца-музея, в том числе часть инвентарных описей музея. 18 февраля 1948 г. в Россию был отправлен реституционный груз: 3 иконы, картина И. Е. Репина «Бурлаки» (копия), Евангелие, крест церковный, бронзовая статуя XVII в., картина «Святая мученица Екатерина». Миниатюрные иконки, высоко оцененные экспертом О. М. Малашенко, были вывезены в Москву в адрес Комитета по делам искусств 28 января 1950 г.

Найденные во французской зоне 8 картин (копии) были отправлены в Рижский музей русского и латышского искусства 28 сентября 1950 г.; гуцульские вазы (5 штук) переданы Министерству внешней и внутренней торговли и снабжения ГДР 28 февраля 1950 г.[110]

Следует заметить, что со стороны союзников имели место отказы в выдаче ценностей, отправленных нацистами с территории Прибалтики и Западной Украины. Например, англичане отказали в выдаче 8 картин из музея г. Львова под предлогом «польское имущество»; городского архива г. Таллина; городского архива г. Калининграда и архива Калининградской области под предлогом «имущество Прибалтийских республик»[111].

На территории Германии, находившейся в ведении советской военной администрации, оказалась меньшая часть захваченного нацистами культурного достояния СССР. Поиски велись в музеях, картинных галереях, выставочных залах, антикварных магазинах в федеральных землях и провинциях в Саксонии, Саксонии Ангальт, Тюрингии, Бранденбурге, Мекленбурге. В банке Веймара обнаружили оставшуюся там часть художественного собрания рейхскомиссара Украины Э. Коха. Коллекционные предметы были похищены в музеях СССР. Найденное (картины, гравюры, 1 гобелен) было отправлено в Киев[112].

Как следует из отчета Управления репараций и поставок, в советской зоне к 1 июля 1948 г. были подготовлены к отправке в СССР следующие реституционные грузы: 18 745 книг, 260 ящиков с предметами из фарфора и гипса, 87 картин, 13 скульптур, 1 предмет прикладного искусства[113].

В 1948 г. специальная комиссия, которой было поручено подведение итогов реституции имущества СССР, в том числе культурных ценностей, представила перечень музейных экспонатов и произведений искусства, реквизированных и не возвращенных законным владельцам. В перечне суммарно указывалось несколько сот тысяч наиболее ценных предметов культуры и искусства, в том числе более 9 тыс. произведений живописи, включая картины Репина, Сурикова, Айвазовского, Крамского, Рембрандта, Веронезе и др.; более 2 тыс. произведений графики, гравюр, офортов; 3300 икон; более 33 тыс. предметов прикладного искусства; 111 576 предметов, найденных во время археологических раскопок; около 150 тыс. ценнейших единиц мебели, фарфора, скульптуры, бронзы, хрусталя из разграбленных дворцов-музеев пригородов Ленинграда и др.[114]

По архивным данным, на 1 января 1949 г. в советской зоне оккупации Германии находились следующие культурные ценности, подлежащие возвращению в СССР: 36 картин, собрание старинных русских монет (108 штук), старинное орудие, 2 ковра, 2 гобелена; в западные страны: 72 картины, 2 рояля и 12 предметов прикладного искусства[115]. В восточной зоне в соответствии с постановлением Совета министров СССР № 14859-р от 29 сентября 1949 г. датой завершения реституции было установлено 1 октября 1949 г. Дальнейший розыск советских культурных ценностей возлагался на специальные органы МИД Германской Демократической Республики[116].

Одной из важнейших зон поиска пропавших историко-художественных произведений была Восточная Пруссия (с 1946 г. Калининградская область) и в первую очередь г. Кёнигсберг. Этот город при нацистах стал базой хранения и распределения культурных ценностей, перемещенных в период войны из оккупированных республик и областей СССР. Розыск предметов художественного и исторического значения, поступивших на Кёнигсбергскую базу, велся с 1945 г. во многих хранилищах. Назовем наиболее известные: Орденский замок, имение гаулейтера Э. Коха, кирхи, картинные галереи, библиотеки. Часть конфискованного была размещена в окрестностях Кёнигсберга – в замках Бальга, Лохштедт, Прейсиш-Эйлау (Багратионовск), а также в старинных графских резиденциях. Поисковая деятельность на этой территории бывшего Третьего рейха не прекращается и в третьем тысячелетии.

Наиболее известной страницей истории поисков утраченного являются события, связанные с судьбой знаменитой Янтарной комнаты, вывезенной в 1941 г. в Кёнигсберг военнослужащими вермахта из Екатерининского дворца Царского Села. Новые «сенсационные» открытия сделаны английскими репортерами К. Скотт-Кларк и Э. Леви в книге, переведенной на русский язык в 2006 г.[117] Они выдвигают версию о сожжении солдатами Красной армии Янтарной комнаты в Орденском замке Кёнигсберга сразу же после его штурма в апреле 1945 г. Ее опровержение – в журналистском расследовании А. Мосякина, опубликованном в 2008 г.[118]

Вновь вернемся к сороковым годам. Учитывая, что в расхищении и уничтожении славянского духовного наследия принимали участие и сообщники Германии, в мирных договорах 1947 г., заключенных союзниками по антигитлеровской коалиции с Италией, Финляндией, Румынией, Венгрией, была предусмотрена обязанность произвести реституцию. В этих актах она понималась именно как возвращение захваченного и вывезенного войсками сателлитов Германии имущества с территории противника.

Таким образом, благодаря усилиям властных структур, взаимодействию союзников при выполнении реституционной программы в 1945–1948 гг., героизму работников культуры, часть вывезенных за пределы Отечества ценностей вернулась прежним владельцам. Из похищенного фашистами вернулось в Россию больше всего архивных документов, менее всего – художественных произведений. Обобщенные сведения о потерях Архивного фонда России содержатся в специально изданном каталоге, а также в содержательных публикациях историка-архивиста В. В. Цаплина[119] и его рукописи «Архивы, война и оккупация», хранящейся в Российском государственном архиве экономики.

Изъятые оккупантами из государственных архивов документы были разысканы в Германии, Чехословакии, Австрии, Румынии, Польше… Но поиск не завершен. Он затрудняется тем, что местонахождение большинства невозвращенных ценностей не установлено.

После 1940-х годов власти СССР занимались выявлением пропавшего национального достояния менее интенсивно, и интерес к этому проявлялся лишь в связи с масштабным возвращением в ГДР перемещенных ценностей германского происхождения.

Поиску утраченных российских архивов и предметов исторического и художественного характера помогали граждане разных стран: Г. Штайн из Германии, барон Фальц Фейн из Лихтенштейна, Ж. Сименон из Франции и др.

Успешно решить проблему возвращения вывезенных за пределы Отечества культурных ценностей можно лишь при наличии масштабных государственных поисковых программ, которые сейчас в нашей стране, к сожалению, отсутствуют. Надеемся, что реализация первого российско-германского проекта «Российские музеи во время Второй мировой войны», стартовавшего в марте 2012 г., будет способствовать решению этой затянувшейся проблемы, перешедшей в XXI в.

Раздел 2. Человек, общество и война

С. В. Журавлев. Государство, общество и война

Отмечая 70-ю годовщину Победы в Великой Отечественной войне, мы констатируем, что несмотря на значительный прогресс в изучении проблематики 1941–1945 гг., достигнутый в последние десятилетия, на заметное расширение источниковой базы и включение в историографию сюжетов, ранее считавшихся «периферийными», многие темы, относящиеся к военному времени, по разным причинам остаются недостаточно изученными, а по другим продолжаются острые дискуссии. В этой ситуации важно подвести итог предшествующим историографическим этапам и наметить исследовательские перспективы. Надеюсь, что данная конференция, название которой «Великая Отечественная – известная и неизвестная» выбрано нами не случайно, будет способствовать решению этой задачи.

В последнее время (особенно в связи с событиями 2014–2015 гг. на Украине) на волне русофобии и в угоду политической конъюнктуре в ряде стран, да порой и внутри России, предпринимаются попытки пересмотреть даже те базисные факты и события военных лет, которые в научном сообществе давно считаются непреложными. В их числе – решающий вклад СССР в разгром Германии, благодарность советскому солдату за освобождение Восточной и Центральной Европы, отношение к пособникам нацистов как к военным преступникам. Ревизия, как правило, основана на дилетантизме, одностороннем взгляде, но нередко имеет место сознательное искажение фактов и откровенные фальсификации. В ряде стран идет переписывание истории в сочетании с «промывкой мозгов» населению, ставятся под сомнения решения Нюрнбергского трибунала, подбирается «научная база» под фактическую реабилитацию националистов, сотрудничавших с гитлеровцами, наконец, запрещается само название «Великая Отечественная война».

С другой стороны, вряд ли разумно заниматься затушевыванием «проблемных» сторон и негативных аспектов войны. Подобная «лакировка» не только дает лишний козырь в руки политическим оппонентам, но и, по сути, принижает подвиг советского народа, сумевшего на пути к маю 1945 г. преодолеть неимоверные трудности и страдания, выстоявшему подчас вопреки всему. Важно сохранить память о войне и о военном поколении, основанную на достоверной картине прошлого, и здесь свою роль должны сыграть историки. Думается, наша международная конференция – хороший повод поговорить об этом и объединить усилия ученых разных стран для объективного и непредвзятого изучения истории Великой Отечественной войны.

Заранее оговоримся, что в силу ограниченности объема данной статьи мы оставляем за скобками ссылки на многочисленную литературу и остановимся лишь на основных историографических тенденциях и работах в рамках обозначенной темы. Одной из ключевых проблем, вокруг которых продолжаются дискуссии, является взаимоотношение власти и общества на разных этапах войны. Победителем в ней стал многонациональный советский народ. Другим важнейшим фактором Победы стало организующее, мобилизующее начало государства, вокруг которого сплотились люди. Очевидно, что ключ к разгрому врага в конечном итоге лежал в налаживании взаимодействия общества и власти. Это верно как для ситуации на фронте, так и для положения в тылу. Но как на практике создавалась ткань этого взаимодействия? В каких формах и как именно оно проявлялось? Какие механизмы регуляции и саморегуляции включались и оказывались определяющими? Как функционировали во время войны разные звенья аппарата – военного, партийного, хозяйственного в центре и на местах? Какую роль играли ведомственные интересы? Характерно, что эти и многие другие вопросы, относящиеся к истории власти, в современных исследованиях решаются во многом через изучение социально-культурных практик, – то есть, через поведение людей, поступки которых определялись как многолетней привычкой, так и представляли собой реакцию на чрезвычайные условия военного времени.

Ликвидация идеологической монополии в науке, введение в оборот новых источников в рамках «архивной революции» 1990-х годов в значительной степени изменили проблематику и подходы к освещению ключевых событий истории Великой Отечественной войны. За счет рассекречивания архивов, публикации новых источников, переосмысления «второстепенности» источников личного происхождения и др. выросла количественно и качественно источниковая база исследований. Соответственно, произошло заметное расширение круга изучаемых проблем, в том числе за счет изучения ранее «запретных» тем.

Все это позволило ученым в течение последних 15–20 лет, во-первых, уточнить многие ключевые факты, события, статистические данные по истории военных лет и, во-вторых, приступить к систематическому изучению сравнительно новых тем, которые по разным причинам не рассматривались на более ранних историографических этапах.

На первый план выдвигаются такие проблемы, как общественные настроения советских людей в условиях войны и выявление их реакции на мероприятия власти, отношение к оккупантам, исследование стратегий выживания населения в условиях войны и повседневной жизни граждан в городе и в деревне, на фронте и в тылу и др.

В связи с изучением коллаборационизма, о чем речь пойдет ниже, дискутируется вопрос о содержании понятия «внутренняя эмиграция» в СССР. Под «внутренней эмиграцией» обычно понимают слой идейных противников Советской власти в 1920–1930-е годы, которые успешно приспособились к сталинской системе, научившись извлекать из нее выгоду для себя и даже стать частью советской элиты. С другой стороны, они оставались тайными противниками советского строя и продолжали строить надежды на его крах. С началом фашистского вторжения в стане этой «пятой колонны» произошел раскол: некоторые представители «внутренней эмиграции» вышли из «идеологического подполья» и открыто встали на сторону врага, другие предпочли выждать, чья сторона возьмет, третьи заняли патриотическую позицию. Те бывшие советские граждане, кто во время войны сотрудничал с Гитлером и затем сумел перебраться на Запад, пытались впоследствии оправдать себя, оставив немало источников личного происхождения, ныне хранящихся преимущественно в американских архивах[120].

Многие из этих и других сравнительно новых для отечественной историографии и, скажем прямо, непростых и даже болезненных проблем вызывают горячие споры как в научной среде, так и в современном российском обществе. На все это накладывается сохраняющаяся мифологизация и политизация истории Великой Отечественной войны, засилье по этой теме «околонаучной» литературы, к сожалению, активно формирующей исторические представления современных россиян.

Одновременно на особенности изучения темы «власть, общество и война» в позитивном ключе повлияли общие тенденции последних двадцати лет, относящиеся к появлению новых методологических подходов к изучению прошлого, метко названных «антропологическим вызовом». Одним из таких приоритетов, получивших отражение в современной литературе по истории Великой Отечественной войны, стала социально-историческая проблематика. Речь идет не только о многих ранее считавшихся «второстепенными» сюжетах о «рядовом человеке» на войне, о разных сторонах жизни и быта на фронте и в тылу, но и – в принципиальном плане – о важном ракурсном повороте и о существенном дополнении прежнего знания о войне.

Можно говорить о новациях в области методик и подходов в изучении прошлого с позиций социальной истории, исторической антропологии, истории повседневности и микроистории, «устной истории», истории эмоций (как известно, чрезвычайные условия войны до предела обостряли чувства и эмоции людей, что отражалось на их поведении), гендерного анализа и проч. Указанные исследовательские направления в последние десятилетия завоевывают все большее признание.

В связи с изучением военной повседневности Второй мировой войны появились исследования, в которых рассматривается аналогия «военной работы» с индустриальным трудом, в том числе с точки зрения точного расчета, навыков самостоятельности и инициативности, умения работать в команде, эффективно использовать технику и др. Одновременно оказалось важным понять, имел ли какое-либо значение в условиях противостояния двух армий культурно-образовательный уровень военнослужащих, а также – каким образом сказывалось в условиях Великой Отечественной войны наличие или отсутствие у призванных в армию новобранцев навыков индустриального труда.

В 1941 г. итальянский журналист Курзио Малапарте в течение нескольких месяцев в качестве очевидца освещал для газеты «Corriere della sera» нападение Германии на СССР. Он, в частности, обратил внимание на то, что войну ведут две армии, сформированные в основном из рабочих и индустриализированных крестьян. Поэтому, по его мнению, «впервые в истории войн в то время как две армии сражаются одна против другой, их боевой дух замысловато переплетается с рабочей моралью, соединяя воедино военную дисциплину с технической дисциплиной труда, поскольку обе армии укомплектованы и управляются квалифицированными работниками»[121]. Как известно, в годы первых пятилеток были достигнуты заметные успехи в деле ликвидации неграмотности и введении обязательного начального, а затем и среднего образования для детей; осуществлялась активная машинизация сельского хозяйства, а численность рабочего класса в 1939 г., по сравнению с 1926 г., возросла в 3,6 раза и составила 25,4 миллиона человек. Несомненно, советская модернизация конца 1920-х – 1930-х годов способствовала приобщению миллионов граждан СССР к общей и технической грамоте и к опыту работы с механизмами. Эти знания и навыки оказались в высшей степени востребованными в условиях начавшейся войны, названной «войной моторов».

Специалисты по истории военной повседневности своей деятельностью порой способствуют пересмотру традиционных представлений и разрушению стереотипов. Яркий пример такого рода – подготовленная в 1995 г. немецкими учеными документальная выставка по истории Вермахта времен Второй мировой войны, основу которой составили документы личного происхождения (фотографии, письма и солдатские свидетельства) и немецкие архивные документы. За несколько лет в разных городах Германии ее посмотрели 800 тыс. человек. Расширенный вариант выставки был представлен публике в 2001 г. Эта экспозиция изменила господствовавшее прежде в Германии представление, будто зверства фашистов на оккупированных территориях СССР лежали в основном на совести войск СС и карательных подразделений, но не армии. Однако, по словам научного консультанта выставки, германского историка Альфа Людтке, документы и фотографии «доказывают согласие [солдат] с творившимися жестокостями и активное участие Вермахта в преступлениях»[122].

В популярную ныне гендерную проблематику входит не только сама по себе крайне сложная тема «женщины и война» (как известно, «у войны не женское лицо»), но и только начинающаяся разрабатываться в отечественной историографии история «маскулинности» (мужественность, особенности проявления мужских качеств на фронте), а также история детей и военного детства, по которой уже имеется довольно богатая литература. Почему указанные выше подходы представляются столь значимыми? Традиционно в историографии история Великой Отечественной войны рассматривалась преимущественно «сверху» – сквозь призму деятельности государства, его руководителей и властных институтов, через анализ важнейших стратегических операций и др. В этом направлении на сегодняшний день сделано немало, хотя остается еще много тем для дискуссий.

Благодаря указанным выше социально-историческим подходам становится реальным дополнить традиционный государственно-институциональный подход взглядом на войну «снизу», глазами ее рядовых участников и очевидцев. Это позволяет придать данному периоду нашей истории человеческое измерение, сделать историю военных лет насыщенной важными «говорящими» деталями, показать ее более яркой, эмоционально окрашенной, и одновременно – более правдивой, не «приглаженной» и не «очищенной» от страшных подробностей. «Диапазон чувств, испытываемых солдатом, очевидно, колебался от отвращения и стыда до гордости и удовольствия, время от времени как бы соединяясь воедино…», – отмечал по поводу изучения эмоций на войне один из основателей концепции «истории повседневности» А. Людтке.

Социально-исторический подход к истории войны кажется важным еще и в контексте современных дискуссий о мифологизации и героизации военной истории. В последние десятилетия на волне критики советского прошлого вошел в моду разоблачительный пафос в отношении прежних героев – от Зои Космодемьянской до 28-ми панфиловцев, являвшихся якобы исключительно продуктом советской пропаганды. Более того, присутствует тенденция героизации генерала Власова, бывших белогвардейских офицеров – эмигрантов, перешедших на сторону врага.

Современная социальная история, вводя в научный оборот такую источниковую базу, как наградные листы, материалы личного происхождения, документы «устной истории», трофейные документы и др., предлагает критикам и сомневающимся тысячи никогда не задействованных в пропагандистских целях конкретных примеров самопожертвования рядовых советских людей, которые свидетельствуют о массовом героизме во время войны.

Если мы всерьез хотим, чтобы новые поколения россиян не забывали испытания, выпавшие на долю народа, ценили то, с каким трудом, какой огромной ценой досталась Победа, и хранили память о тех, кто ее приближал, не щадя своей жизни, то именно такой ракурс представляется важным не только в научных, но и в воспитательных целях.

Среди тем, вокруг которых наметились наиболее острые историографические дискуссии, – вопрос о содержании понятия «советское общество» 1941–1945 гг., а также оценка степени его гомогенности и стратифицированности. Современные исследователи склонны, во-первых, трактовать понятие «советское общество» широко, включая в него, в частности, советских граждан, которые оказались на временно оккупированной врагом территории или в плену, кто вносил свой вклад в Победу в Трудармии или в ГУЛАГе; во-вторых, наметилась тенденция отказаться от традиционного жесткого разделения социума на две основные части, условно говоря, – на фронт и тыл. В том числе по той причине, что границы этого разделения в реальных военных условиях были весьма условными.

За годы войны миллионы мирных советских граждан оказались в прифронтовой полосе, неся потери, сопоставимые с боевыми. Фронт требовал регулярного пополнения людскими ресурсами, в свою очередь, постоянно переводя в разряд «тыловиков» сотни тысяч бойцов, направленных с передовой на долечивание или полностью списанных по ранению. Стремление исследователей к более глубокому изучению армейского социума и его составляющих привело к пониманию того, что он был очень разным. В последнее время на первый план выходит тема массовых, групповых и индивидуальных общественных представлений и общественных настроений периода войны. Причем как в армейской среде, так и в советском тылу и на временно оккупированных территориях. Поскольку исследователи изучают общественные настроения в динамике, им особенно важно понять, под воздействием каких факторов они формировались и трансформировались. В свою очередь здесь не обойтись без исследований о зависимости советского общества от идеологии, пропаганды и стереотипов массового сознания, сформированного в основном в предвоенные годы.

Повседневность, как специальная область исторических исследований, стала популярной сравнительно недавно, особенно в отечественной историографии. При этом военная повседневность, хотя и подчиняется общим закономерностям исторических исследований повседневности в целом, имеет свои особенности в качестве предмета изучения, определяемые экстремальностью состояния общества в состоянии вооруженных конфликтов и в первую очередь крупномасштабных войн. Еще большей спецификой отличается наиболее «экстремальная» часть военной повседневности – фронтовая повседневность. Различным аспектам ее изучения в период Великой Отечественной войны уже посвящено значительное число научных публикаций – как в теоретико-методологическом, методическом, источниковедческом, так и в конкретно-историческом аспектах[123]. В русле изучения повседневности и частной жизни в период Великой Отечественной войны рассматриваются такие проблемы, как феномен фронтовой дружбы, роль переписки, как фактора моральной поддержки, специфика сексуального поведения и отношений между полами и др.

Особое место в исследовании фронтовой повседневности занимает тема массового участия в войне советских женщин с акцентом на изучение государственной политики в этом вопросе, на анализ особенностей женской психологии – поведения на войне и др. Продолжается и дискуссия о численности женщин – участниц войны. В частности, в одной из последних работ на эту тему австралийских ученых Р. Марквика и Е. Кардоны утверждается, что на разных этапах Великой Отечественной войны в боевых и тыловых армейских подразделениях служили до 1 млн. советских женщин, а еще 28 тыс. сражались в партизанах. По мнению этих авторов, мировая история не знала столь массового участия женщин в войнах, что делает данный феномен уникальным, но пока еще в должной мере не изученным[124].

Для большинства работ советского времени было характерно приукрашивание истинного положения в деревне и в сельском хозяйстве военного времени. Ю. В. Арутюнян впервые показал, что в годы войны при резком ухудшении производительных сил, убыли рабочей силы и прекращении централизованного снабжения деревни материально-техническими ресурсами резко снизилась производительность труда, упала урожайность, ухудшились показатели животноводства[125]. Начиная с периода «перестройки» повседневная жизнь военной деревни рассматривались в основном в региональном разрезе – на материалах местных архивов, что было закономерно[126]. Впервые обращалось внимание на интенсификацию труда в деревне (работа по 12 часов в сутки при низкой оплате труда и повышении налогового бремени в колхозах), на увеличение размеров и роли личных подсобных хозяйств во время войны, на реквизиционный характер госзаданий и усиление механизмов принуждения за невыполнение обязательных поставок[127].

Что касается исследований по истории промышленности и рабочих в условиях войны, то, в отличие от советской историографии, где об этом писали довольно много, в современной литературе эта тема представлена более скромно. Комплексным подходом и опорой на широкий круг источников отличается книга шведского историка Л. Самуэльсона об уральском «Танкограде», выпускавшем в годы войны танки[128]. Из западных работ следует также выделить книгу Дж. Барбера и М. Харрисона «Советский тыл, 1941–1945: социальная и экономическая история СССР во Второй мировой войне»[129]. Продолжая изучение повседневной жизни населения в тылу, британский историк Д. Филтцер в работе, посвященной военному и послевоенному периоду, изучил ситуацию в крупных промышленных центрах Урала, Кузбасса и Поволжья[130]. Автор построил свое исследование преимущественно на материалах местных санитарно-гигиенических служб.

Отдельный вопрос, в последнее время активно дискутируемый в историографии, – о степени эффективности чрезвычайного военного законодательства, ряд норм которого вступали в противоречие между собой. Удачный пример изучения производственной повседневности военных лет – монография А. К. Соколова и А. М. Маркевича «Магнитка близ Садового кольца»[131]. В результате реконструкции жизнедеятельности трудового коллектива московского завода «Серп и молот» 1941–1945 гг. авторы пришли к выводу о том, что чрезвычайное трудовое законодательство на практике исполнялось избирательно, главным образом, в отношении «злостных» нарушителей дисциплины. Основной причиной была вставшая перед директорами дилемма: буквальное следование нормам уголовного наказания в отношении работников за дисциплинарные нарушения вело к тому, что некому было бы выполнять план производства военной продукции. Считая это приоритетом, руководители предприятий, несмотря на угрозу наказания, часто «закрывали глаза» на мелкие нарушения, связанные с объективными условиями. Не секрет, что многие подростки и женщины работали добросовестно, но с трудом выдерживали длительные смены, зачастую падая в обморок от голода и усталости прямо у станка.

Характеризуя историографию этнонациональных проблем в условиях войны, необходимо сказать, что она носит дискуссионный характер. Особенно много копий сломано вокруг сложной и болезненной проблемы массовых депортаций ряда народов накануне и в период Великой Отечественной войны. Так, американский историк Н. Неймарк в своей книге «Сталинские геноциды»[132] попытался доказать, что эти акции следует трактовать как геноцид, однако это вызвало критику со стороны западных коллег[133].

Наряду с заметными позитивными явлениями в жизни этнических общностей на территории Советского Союза в 1920–1930-х годы (в частности, в сфере улучшениях материального положения граждан, их национально-культурного развития), в условиях Великой Отечественной войны проявились негативные составляющие сталинской национальной политики. Как следует из исследований последних десятилетий, в сфере национальных отношений, как и в самом обществе в целом, было далеко не всё так гладко, как это представляла советская историография. Многие из этнических общностей СССР (корейцы, финны, иранцы, карачаевцы, калмыки, чеченцы, ингуши, балкарцы, крымские татары, немцы, греки, частично русские, кабардинцы, болгары, армяне, поляки и другие) по разным причинам накануне и в ходе войны были принудительно переселены в Сибирь, в Казахскую ССР и республики Средней Азии. Они оставались на спецпоселении и после войны – вплоть до ликвидации системы ГУЛАГа во второй половине 1950-х годов. Тем не менее, определенная часть представителей репрессированных народов принимала активное участие в защите Советского Союза от фашистских захватчиков, а также работала на трудовом фронте («трудармии»).

В современной историографии проблема национальной политики государства рассматривается более объективно и всесторонне, с учетом того, что в ней – даже несмотря на условия военного времени – были допущена ошибки и просчеты. Большинство современных исследователей расценивают принудительные переселения как антигуманные акции, которые невозможно оправдать условиями военного времени.

Формальным поводом для депортаций послужили обвинения в «предательском» поведении отдельных народов, оказавших поддержку захватчикам в период оккупации региона их проживания, а также создававших бандформирования, нападавшие на советские войска. Отдельные авторы связывают принудительное переселение тюрко-язычных мусульман с внешнеполитическим фактором – угрозой создания антисоветского исламского блока под эгидой Турции. Большая историография посвящена принудительному переселению накануне и в начале войны «в превентивных целях» более 1 млн. советских немцев. Большинство из них затем добросовестно работали в «трудармиях», внеся значительный вклад в Победу.

Одной из наиболее активно разрабатываемых в современной историографии тем является история Русской православной церкви, других конфессий СССР, а также религиозной политики советского государства в годы войны. Труды советских исследователей по этой теме до середины 1980-х годов, как правило, носили обзорный характер, для них было свойственно негативное отношение к религии.

В условиях «перестройки» и в 1990-е годы ситуация в историографии стала меняться. В первую очередь отечественных исследователей привлекали почти не разрабатывавшиеся ранее темы государственно-церковных отношений накануне и в годы войны, а также патриотической деятельности РПЦ и других конфессий[134], написанные на основе ставшего доступным архивного материала.

Распространение и роль религиозности в 1941–1945 гг. среди различных слоев российского общества исследованы недостаточно, религиозность крестьянства в годы войны изучена значительно лучше религиозности рабочих и интеллигенции, а также солдат на фронте. Отметим эволюцию в освещении отечественными учеными деятельности РПЦ в оккупации – от однозначного представления о ней как коллаборационистской и предательской до понимания ее более сложного характера.

Проблема трудового использования заключенных в годы Великой Отечественной войны и их вклада в Победу в советский период почти совсем не изучалась. В современной российской историографии, несмотря на актуальность и большой интерес к гулаговской проблематике в целом, этот сюжет до настоящего времени не получил всестороннего освещения. Режим секретности, в котором на протяжении десятилетий работали советские органы внутренних дел и госбезопасности, был причиной того, что о деятельности различных подразделений НКВД СССР, в том числе и лагерно-производственных управлений, не имелось достоверной информации. Первые работы по истории ГУЛАГа в годы войны, раскрывавшие его вклад в развитие многих ведущих отраслей оборонной промышленности СССР, появились в 1990-е годы[135]. Широкий круг вопросов, касающихся истории ГУЛАГа и спецпоселений в годы Великой Отечественной войны, исследован в работах В. Н. Земскова, Г. М. Ивановой, А. С. Смыкалина и др.[136] Проблема трудового вклада заключенных в победу советского народа в годы Великой Отечественной войны нашла отражение в трудах магаданских историков, изучающих проблемы освоения северо-восточного региона Советского Союза.

На региональном уровне в последние десятилетия изучается и вопрос использования во время войны спецпереселенцев как важной производительной силы. Первую попытку обобщения этой проблемы в общесоюзном масштабе осуществила И. В. Алферова[137]. Автор подробно охарактеризовала трудовой вклад спецпереселенцев в разных отраслях народного хозяйства. С. А. Разинков изучил жизнедеятельность формирований из советских немцев – трудармейцев, мобилизованных в лагеря НКВД СССР на территории Свердловской области. На основе анализа карточек персонального учета и личных дел трудармейцев, архивно-следственных дел, учетных карточек и личных дел спецпоселенцев он подробно исследовал размещение, состав, режим содержания, условия трудового использования, материально-бытовое положение, психологическое состояние мобилизованных немцев двух крупнейших лагерных систем региона[138]. Этот же аспект рассмотрен в работах Н. Ф. Бугая, Л. П. Белковец, А. Н. Курочкина, А. А. Германа и др.[139]

В отечественной историографии изучение проблем коллаборационизма стало возможным, главным образом, после «перестройки». Причиной этого были идеологические табу советских времен, недоступность западных работ по этой теме, слабая изученность остававшихся секретными трофейных немецких документов и материалов советских спецслужб.

В настоящее время коллаборационизму в СССР посвящена обширная отечественная и зарубежная литература[140], включающая исследования, публикации источников, научно-популярные издания и сайты в сети Интернет. Особенно много работ вышло за последние 20 лет[141], тем не менее, исследованы далеко не все вопросы. Современные исследователи обращают внимание на разные типы коллаборационизма, классифицируя его на «сознательный» и «вынужденный (принудительный)», а также на «экономический (хозяйственно-административный)», «идейный (политический)» и «военный (военно-полицейский)». Типичный пример вынужденной работы на Рейх – миллионы «остарбайтеров», насильно вывезенных в Германию с территории СССР.

В работах последних лет отмечается, что корни сознательного коллаборационизма следует искать в ошибках и «перегибах» советской социальной и национальной политики 1920–1930-х годов, вызвавших недовольство в обществе. Речь идет, в частности, об издержках классовой борьбы, о насильственной коллективизации, «расказачивании», массовых репрессиях (в том числе «национальных операциях» НКВД и выселениях, затронувших целые народы), о преследовании церкви и верующих в рамках антирелигиозных кампаний.

В литературе активно дискутируется вопрос о масштабах и причинах сотрудничества с врагом советских военнопленных. С ним тесно связана проблема степени добровольности сдачи в плен в начальный период войны, а также о масштабах дезертирства из РККА. По официальным данным, до конца 1941 г. в плен попало более 2,3 млн. советских солдат и офицеров. Часть из них, стремясь спасти свою жизнь, а в некоторых случаях действуя сознательно, согласились пойти на службу к оккупантам. Дискутируется и статистика людей, вернувшихся из плена, в том числе подвергшихся фильтрации, отправке в ГУЛАГ, а также оставшихся за рубежом[142].

Следующей историографической проблемой является численность формирований из бывших советских граждан, с оружием в руках служивших в составе войск СС, вермахта, в полицейских и разных вспомогательных частях. Наибольшее распространение получила точка зрения, что в период войны на стороне противника служило около 1,3 млн. советских граждан. По данным К. Александрова, среди них были люди разного социального происхождения и национальности: более 400 тыс. русских (в том числе 80 тыс. в казачьих формированиях), 250 тыс. украинцев, 180 тыс. представителей народов Средней Азии, 90 тыс. латышей, 70 тыс. эстонцев, 40 тыс. представителей народов Поволжья, 38,5 тыс. азербайджанцев, 37 тыс. литовцев, 28 тыс. представителей народов Северного Кавказа, 20 тыс. белорусов, 20 тыс. грузин, 20 тыс. крымских татар, 20 тыс. русских немцев и фольксдойче, 18 тыс. армян, 5 тыс. калмыков и т. д.[143]

Большой интерес ученых вызвала тема коллаборационизма во время фашистской оккупации Крыма, в том числе в контексте германской национальной политики в СССР вообще, и в отношении мусульманского населения в частности[144]. Исследованы документы, связанные с деятельностью т. н. «Туркестанского легиона», воевавшего на стороне Гитлера. Много и работ, относящихся к сотрудничеству эстонцев, литовцев и латышей с фашистами в период оккупации Прибалтики[145].

Важное место в работах занимают вопросы белорусского и украинского коллаборационизма, в том числе сотрудничества украинских националистических организаций ОУН, УПА и отдельных украинцев с нацистской Германией во время Второй мировой войны[146]. Не меньше внимания уделяют исследователи и изучению причин и обстоятельств русского коллаборационизма в частности, «власовского» движения и истории так называемой «Локотской республики», где действовали формирования РОА[147]. Обсуждается учеными и тема казачьего коллаборационизма, а также обстоятельства и размеры сотрудничества с врагом ряда кавказских народов.

До начала 1990-х годов проблема «Холокост на территории СССР» относилась к числу малоизученных, несмотря на то, что уже в период войны Еврейским антифашистским комитетом был собран огромный документальный материал о злодеяниях фашистов против еврейского населения СССР. С началом «перестройки» и особенно в последние десятилетия эта проблема активно изучается отечественными и зарубежными учеными. К числу наиболее актуальных вопросов, получивших отражение в историографии, относится определение численности жертв Холокоста на оккупированной территории СССР и в рамках отдельных регионов. В 2002 г. была издана монография И. А. Альтмана, ставшая первым обобщающим исследованием по истории Холокоста на территории СССР[148].

Подводя итог краткому историографическому обзору современного состояния и приоритетных направлений изучения темы «Государство, общество и война», хотелось бы подчеркнуть, что по многим позициям ученые Института российской истории РАН, включая участников нашей конференции, являются лидерами. Это показала и работа над вышедшим в 2014 г. 10-м томом фундаментального издания «Великая Отечественная война, 1941–1945 годы», который был написан на базе Института. Эту важную и актуальную проблематику мы планируем развивать.

Д. В. Ковалев. К оценке соотношения людских потерь СССР и Германии в ходе Великой Отечественной войны

Определение масштабов людских потерь, анализ их причин, динамики, характера и соотношения являются ключевыми вопросами в исследовании истории войн. Вторая мировая и Великая Отечественная в этом смысле требуют к себе особо пристального внимания, хотя бы уже потому, что стоили человечеству беспрецедентно больших жертв. Между тем, данный аспект актуален не только с научно-исторической точки зрения, но имеет принципиально важное значение для самосознания современного поколения граждан, формирования их общественной позиции в условиях, когда по тем или иным причинам предпринимаются попытки переосмыслить и переписать историю великой войны в конъюнктурных политических целях.

Общеизвестно, что цена победы для Советского Союза, как главной силы, сокрушившей нацизм, оказалась чудовищно высокой: десятки миллионов жизней отдали советские люди за освобождение и своей родины, и народов Европы. Поэтому выяснение достоверных данных о потерях и доведение их до сведения широкой общественности как внутри России и бывших союзных республик, так и в дальнем зарубежье – наш долг перед памятью павших соотечественников. Тем более, что этот вопрос сегодня также становятся объектом всевозможных инсинуаций, искажений и, в частности, совершенно безосновательного завышения наших людских потерь, а, как следствие – утверждений о якобы полной бездарности и несостоятельности военного и политического руководства СССР, низкой боеспособности армии, в целом – ущербности страны и ее народа, способных защитить себя, лишь оказавшись на грани демографической катастрофы, обесценивающей любую победу. Причем подобным образом поступают не только политики, журналисты, публицисты со скандальной, провокационной репутацией, но и целый ряд авторов, причисляющих себя к научному сообществу. К примеру, в сочинениях некоторых историков называются цифры от 30 до 40 млн. и более человек на основании лишь косвенных и притом весьма сомнительных, не поддающихся перепроверке аргументов[149]. Хотя на сегодняшний день имеются достаточно убедительные, многолетние, подсчеты специалистов, показывающие полную несостоятельность таких оценок.

Еще в начале 1960-х годов в связи с подготовкой шеститомного издания «Истории Великой Отечественной войны Советского Союза» советскими военными историками были проведены обстоятельные подсчеты, по итогам которых общие потери определялись в 26 млн. Однако в то время руководство страны сочло их недопустимо высокими и «округлило» до десятков миллионов. В результате в обиход историков как в СССР, так и за рубежом надолго вошла «сверхприблизительная» оценка, высказанная главой партии Л. И. Брежневым на торжественном заседании, посвященном 20-летию победы, 9 мая 1965 г.: «более 20 миллионов»[150]. На три десятилетия эта цифра стала непреложной для всей нашей историографии. Уже на закате советской эпохи, в начале 90-х годов по итогам работы специальной комиссии Генштаба Минобороны, в распоряжении которой имелись важнейшие архивные источники (в том числе именные списки безвозвратных демографических потерь военнослужащих Красной армии за 1941–1945 гг.) были определены общие потери погибших граждан СССР – 26,6 млн. человек, в том числе потери советских вооруженных сил вместе с пограничными и внутренним войсками, составившие в общей сложности 8 млн. 668 тыс. человек[151]. И лишь в мае 1990 г. на заседании Верховного Совета СССР, к очередной годовщине Победы президент страны и генсек ЦК КПСС М. С. Горбачев заявил о «почти 27 млн. жизней» советских граждан, которые унесла война[152].

Впоследствии работа по уточнению потерь продолжалась, дополнялась источниковая база, совершенствовалась методика подсчета. Вышел целый ряд изданий по данной проблематике, в том числе фундаментальные историко-статистические исследования[153]. Однако принципиальных корректив в имеющиеся на тот момент данные и проведенные расчеты внесено не было. И сегодня число жертв войны с советской стороны в большинстве трудов определяется в 26,6 млн. человек. Понятно, что в данном случае не приходится говорить об абсолютной точности, но проведенные (причем неоднократно) подсчеты, их статистическая, документальная база не допускает погрешности в миллионы или даже сотни тысяч, как это убедительно показано в новейших исследованиях по интересующей нас теме[154]. Впрочем, и цифра в 26–27 миллионов – колоссальна, ведь это свыше 40 % всех погибших во второй мировой войне и вдвое больше потерь Германии и ее союзников на советско-германском фронте – 11,5 млн. человек[155]:

Таблица 1. Безвозвратные людские потери в ходе Великой Отечественной войны

В связи с этим возникает вопрос о причинах, которые привели к столь внушительной разнице между советскими и немецкими потерями. Прежде всего, они связаны со стратегическими целями сторон. СССР защищал себя от внешней агрессии, в то время, как Германия вела войну на уничтожение – последовательное истребление, геноцид славянских народов. Напомним, что согласно гитлеровской доктрине, положенной в основу генерального плана «Ост», предусматривалось в течение нескольких лет уничтожение 46–51 млн. русских и других славянских народов. Не случайно в этой связи, что военные потери и потери гражданского населения СССР и Германии находятся едва ли не в обратной пропорции. Стоит отметить, что Красная армия и советские спецслужбы не проводили массовых карательных акций против мирного населения. В противном случае соотношение было бы совсем иным.

Кроме того, необходимо учитывать, что именно территория Советского Союза, как главная цель гитлеровской агрессии, оставалась ареной боевых действий на протяжении трех с лишним лет, что обусловило несравненно больший масштаб потерь и разрушений в отличие от Германии, которая капитулировала спустя всего несколько месяцев после того, как война переместилась на ее территорию. Как ни парадоксально, на первый взгляд, но стремительное продвижение советских войск в Западной Европе во многом позволило сберечь и миллионы жизней европейцев, в том числе немецкого населения и военнослужащих вермахта, сдавшихся в плен вследствие капитуляции.

Вместе с тем, в ряде случаев чрезвычайно высокие потери среди гражданского населения СССР ставятся под сомнение историками. В частности, В. Н. Земсков не без основания считает, что при подсчете жертв войны вследствие политических обстоятельств конца 1980-х – 1990-х годов было допущено необоснованное занижение количества погибших красноармейцев и динамики естественной смертности населения, а также «методологически неверное суммирование прямых и косвенных потерь», подразумевавшее не только гибель непосредственно вследствие агрессивных, насильственных действий противника, но и повышение уровня смертности гражданского населения в годы войны по сравнению с мирным временем[156]. В результате, по мнению исследователя, общее число жертв оказалось завышенным более чем на 10 млн. человек, тогда как более близким к действительности следует считать численность в 16 млн., из которых 11,5 млн. – военные, и 4,5 млн. – гражданские[157]. Думается, однако, что вопрос о соотношении между потерями военнослужащих и гражданского населения Советского Союза еще должен стать предметом обстоятельного и взвешенного комплексного анализа специалистами и для окончательного ответа на него потребуется привести к общему знаменателю критерии учета и оценки факторов сокращения населения страны за военный период. Сложные демографические процессы и колоссальные масштабы вынужденной миграции, возвращение людей из плена и эвакуации, вторичный призыв сотен тысяч военнослужащих, ранее попавших в окружение и числившихся пропавшими без вести, на освобожденных от немцев территориях Украины, Белоруссии, Молдавии и Прибалтики на фоне ослабленной, разрушенной системы учета, по обоснованному признанию В. П. Попова, делают официальные данные весьма скудными и противоречивыми, и потому требующими скрупулезного комплексного анализа и перепроверки[158].

Следует обратить внимание и еще на одно немаловажное обстоятельство, а именно – необычайно высокую смертность советских граждан в немецком плену и концлагерях. Ведь общее количество попавших в плен с той и другой стороны примерно одинаково – 4,4 млн. и 4,6 млн. Однако если из советских военнопленных до победы дожили значительно меньше половины, то в сталинских лагерях сохранили свои жизни более 86 % пленных немцев[159]:

Таблица 2

Опять же если допустить, что с военнослужащими вермахта обращались бы так же, как в нацистских концлагерях, где красноармейцев во многих случаях методично уничтожали (особенно в начальный период войны), то соотношение безвозвратных военных потерь оказалось бы далеко не в пользу третьего рейха. Но условия содержания немецких военнослужащих и их союзников в советском плену не идут ни в какое сравнение с людоедским режимом гитлеровских концентрационных лагерей. К примеру, немецкие военнопленные получали в сутки по 400 г хлеба (после 1943 г. эта норма повысилась до 600–700 г), 100 г рыбы, 100 г крупы, 500 г овощей и картофеля, 20 г сахара, 30 г соли и т. д. Получается, что продовольственный паек плененных военнослужащих вермахта ни в чем не уступал (а в некоторых отношениях и превосходил) нормы карточного снабжения советских граждан, на которых распространялась система нормированного распределения продуктов. К тому же, пленные бесплатно получали мыло, а при высокой степени износа своего обмундирования им безвозмездно выдавали телогрейки, шаровары, теплые шапки, ботинки и портянки[160].

В целом, из почти 10 млн. советских граждан, насильственно перемещенных в нацистскую Германию и подконтрольные ею страны, выжили лишь 5 млн. 164 тыс. человек. Из них немногим более половины (2654 тыс.) составляли «остарбайтеры» (насильственно угнанные гитлеровцами на работы в Германию граждане СССР). Уровень смертности среди лиц этой категории был значительно ниже, чем среди военнопленных, но тоже достаточно высок – 41,1 % (2,2 млн. чел.)[161]. Разумеется, условия, в которых жили и трудились «остарбайтеры» (каторжный труд, скудное питание, жестокий режим и др.), самым пагубным образом сказывались на их здоровье, подрывая жизненные силы.

Не является секретом также и то, что на стороне гитлеровской Германии воевало значительное количество лиц, до войны являвшихся советскими гражданами (бандеровцы, власовцы, прибалтийские, казачьи, мусульманские и другие формирования). По данным современных исследований, в общей сложности их насчитывалось более миллиона человек, из которых погибли свыше 200 тыс.[162] Но погибшие коллаборационисты включались в число безвозвратных людских потерь Советского Союза, хотя и являлись предателями.

В заключение следует отметить, что все вышеприведенные данные уже на протяжении двух последних десятилетий не составляют тайны или откровения. Они опубликованы и общедоступны, но, как это ни странно, даже сегодня известны преимущественно специалистам. А среди большой части российского общества, надо признать, прочно укоренилось представление, что, во-первых, наши потери неисчислимы, а во-вторых, что это, прежде всего, результат неумения воевать и пренебрежительного отношения к человеческим и, прежде всего, к солдатским жизням. Как в такой ситуации СССР сумел победить самую мощную на тот момент военную державу, в распоряжении которой имелись ресурсы едва ли не всей Европы, остается совершенно необъяснимым. Нельзя не согласиться с мнением академика Ю. А. Полякова, считавшего, что к началу XXI в. сформирована «серьезная научно-документальная база для определения людских потерь» во Второй мировой и Великой Отечественной войне, но «с постоянством, достойным лучшего применения, в СМИ до настоящего времени появляются материалы, искажающие историческую фактуру»[163]. В связи с этим, представляется актуальным, наряду с дальнейшей научной разработкой данной проблемы, более активно противодействовать попыткам искажения и надругательства над собственной историей. В противном случае мы обречены отдать ее на откуп всякого рода недобросовестным мистификаторам, что было бы совершенно непростительно с точки зрения исторической памяти и профессионального долга историков перед обществом и страной.

Е. С. Сенявская. Советский воин-освободитель в Европе: психология и поведение[164]

На завершающем этапе Великой Отечественной войны, освободив оккупированную немцами и их сателлитами советскую территорию и преследуя отступающего противника, Красная армия перешла государственную границу СССР. С этого момента начался ее победоносный путь по странам Европы – и тем, которые шесть лет томились под фашистской оккупацией, и тем, кто выступал в этой войне союзником III Рейха, и по территории самой гитлеровской Германии.

Свыше года около семи миллионов советских воинов сражались за пределами Родины. Больше миллиона из них погибли за освобождение народов Европы от фашизма. И подвиг их нельзя поставить под сомнение. За освобождение Польши отдали свою жизнь 600 тыс. воинов, Чехословакии – 140 тыс., Венгрии – 140 тыс., Румынии – 69 тыс., Югославии – 8 тыс., Болгарии – около 1 тыс., Австрии – 26 тыс., Норвегии – 3,5 тыс. человек, на территории Германии погибли 102 тыс. воинов Красной армии[165].

В ходе Освободительной миссии Красной армии проявились такие грани сознания и психологии советского воина, как интернационализм, гуманизм, солидарность с пострадавшими народами. Это выражалось в оказании не только военной (которая, несомненно, была главной), но также продовольственной и медицинской помощи, восстановлении мостов и дорог, разрушенных предприятий и школ.

Сам факт перехода государственной границы и процесс освобождения зарубежных стран весьма существенно повлиял и на психологию, и на поведение личного состава действующей армии. И воздействие это было весьма разносторонним. Именно с этого момента во всей полноте утверждается психология советского воина-победителя, который ранее лишь защищал и освобождал захваченную врагом собственную землю. Теперь он становился освободителем других народов, что обуславливало новое самовосприятие советского воина, накладывало особую ответственность на каждого, как на представителя своей страны и армии. Но это же ставило перед каждым вопрос о готовности жертвовать собой, своей жизнью не за родную землю, а в интересах других народов. Наш солдат вступал на чужие земли, где люди говорили на других языках, где были иные обычаи, традиции, культура, нормы поведения и т. д. Почти никто из советских людей не бывал ранее за границей, и прямое соприкосновение с иной социокультурной средой для многих стало «культурным шоком», к которому примешивались разного рода «политические тонкости».

Первой европейской страной, в которую вступила Красная армия, стала Румыния. Это произошло 26 марта 1944 г. Недавний противник СССР и сателлит Германии, в последний период войны она оказалась среди союзников по антигитлеровской коалиции. При этом в массовом сознании советских людей преобладало недовольство «слишком мягкими» условиями перемирия с Румынией[166]. О восприятии этой страны советскими войсками вспоминал в своих «Записках о войне» поэт-фронтовик Борис Слуцкий: «Европейские парикмахерские, где мылят пальцами и не моют кисточки, отсутствие бани, умывание из таза, “где сначала грязь с рук остается, а потом лицо моют”, перины вместо одеял – из отвращения вызываемого бытом, делались немедленные обобщения… В Констанце мы впервые встретились с борделями… У всех было отчетливое сознание: “У нас это невозможно”…». И делал вывод, что именно в Румынии, этом европейском захолустье, «наш солдат более всего ощущал свою возвышенность над Европой»[167].

Другим сателлитом Германии была Венгрия, границу с которой войска Красной армии перешли в сентябре 1944 г. В ходе войны в массовом сознании как советского общества, так и армии сложился образ «жестоких мадьяр», особенно укрепившийся во время боевых действий на собственно венгерской территории, где враг дрался крайне ожесточенно. «Это была первая страна, не сдавшаяся, как Румыния, не перебежавшая, как Болгария, не союзная, как Югославия, а официально враждебная, продолжавшая борьбу»[168]. Ненависть к венграм усугублялась их коварством: редко оказывая открытое сопротивление, они часто нападали исподтишка, всегда были готовы нанести удар в спину[169].

В Австрии политработникам приходилось разъяснять советским военнослужащим разницу между «немцем» и «австрийцем», говорящими на одном языке, и доказывать, что Австрия одной из первых пострадала от фашистской агрессии.

В Болгарии и Югославии, куда советские войска вошли в сентябре 1944 г., несмотря на сложность внутриполитических проблем, отношение славянских народов к Красной армии было безусловно дружеским, что вызывало ответную симпатию. «В Болгарии не было ни боев, ни сражений. Болгарская операция была бескровной, она вылилась в триумфальный освободительный поход»[170], здесь, на земле братского народа, за восемь месяцев до окончания войны советские воины получили мирную передышку. В Югославии бои носили ожесточенный характер, но население оказывало советским войскам, сражавшимся в тесном взаимодействии с югославской Народно-освободительной армией, всяческую помощь и поддержку.

Приятное впечатление произвело и население Чехословакии, которое радостно встречало советских солдат-освободителей. Смущенные танкисты с покрытых маслом и пылью боевых машин, украшенных венками и цветами, говорили между собой: «…Нечто танк невеста, чтоб его убирать. А их девчата, знай себе, нацепляют. Хороший народ. Такого душевного народа давно не видел…» Дружелюбие и радушие чехов было искренним. «…Если бы это было можно, я перецеловала бы всех солдат и офицеров Красной Армии за то, что они освободили мою Прагу, – под общий дружный и одобрительный смех сказала… работница пражского трамвая», – так описывал атмосферу в освобожденной чешской столице и настроения местных жителей 11 мая 1945 г. Борис Полевой[171].

17 июля 1944 г. советские войска вступили на территорию Польши. Восприятие этой страны военнослужащими Красной армии оказалось неоднозначным. Значительная часть населения находилась под влиянием Польского эмигрантского правительства в Лондоне и Армии Крайовой, которая вела подрывную и диверсионную деятельность против советских войск. Кроме того, образ славянского, близкого в противостоянии германцам польского народа сочетался с идеологическим стереотипом буржуазной «панской» Польши, враждебной советскому государству. Двойственным было и отношение к Польше как союзнику, капризному и ненадежному.

Официальная позиция советского руководства в отношении к Польше и в связи со вступлением на ее территорию нашла отражение в Постановлении Государственного Комитета Обороны № 6282 от 31 июля 1944 г. и в директиве Генерального штаба Красной Армии командующим войсками 1-го, 2-го, 3-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов от 1 августа 1944 г. В них, в частности, говорилось, что «вступление советских войск в Польшу диктуется исключительно военной необходимостью и не преследует иных целей, кроме как сломить и ликвидировать продолжающееся сопротивление войск противника и помочь польскому народу в деле освобождения его Родины от ига немецко-фашистских оккупантов». В связи с этим предписывалось «в районах, занятых Красной Армией, советов и иных органов советской власти не создавать и советских порядков не вводить»; «исполнению религиозных обрядов не препятствовать, костелов, церквей и молитвенных домов не трогать»; гарантировать польским гражданам охрану принадлежащей им частной собственности и личных имущественных прав[172].

Еще до вступления на территорию Польши среди личного состава советских войск была проведена основательная политико-идеологическая подготовка к этому событию. Ее вели военные советы, политорганы и партийные организации всех уровней. Так, военный совет и политуправление 1-го Белорусского фронта разослали по всем политотделам фронта справку по истории польского государства, характеризовавшую его устройство, политико-экономическое положение, культуру, быт и нравы населения и т. д. Были прочитаны лекции, доклады, проведены беседы на темы: «Задачи личного состава в связи с вступлением Красной Армии на территорию Польши», «Победа над германским фашизмом лежит через освобождение народов Европы», «Воин Красной Армии – представитель самой сильной и культурной армии в мире», «Железная воинская дисциплина и высокая бдительность – залог победы над врагом», «Красная Армия выполняет историческую роль – освобождает народы Европы от фашистского рабства»[173].

Командование настойчиво утверждало в сознании военнослужащих необходимую модель поведения. Фронтовик Михаил Колосов вспоминал, как личному составу батальона был зачитан приказ по армии с соответствующими комментариями комбата:

«Мы на чужой территории, но здесь мы не как завоеватели, а как освободители, мы преследуем врага и освобождаем польский народ от ига гитлеровских оккупантов. Здесь свое государство, здесь свои порядки. Здесь для нас все чужое, поэтому без разрешения не брать ни палки, ни доски. Деревья рубить категорически запрещается. Для землянок, для дров ищите поваленные, сухие. Лес – это собственность польского народа, и за каждое срубленное дерево нашему государству придется расплачиваться валютой, золотом. Солома нужна? Будем добывать организованно. Поедет старшина к старосте и скажет ему: “Пан староста, чтобы не стеснять гражданское население, мы остановились в лесу. Солдатам для постелей нужна солома. Не могли бы вы нам помочь?” Только так, дипломатическим путем. Думаю, не откажет. Всякие… шалости в отношении местного населения будут строго наказываться…»[174]

Во всех частях проводились красноармейские и специальные партийные и комсомольские собрания, на которых принимались решения «вести беспощадную борьбу с мародерством, своевременно пресекать плохое поведение бойцов по отношению к местному населению»[175]. Такая целенаправленная работа с личным составом и жесткие дисциплинарные меры резко ограничили масштабы стихийных реквизиций и произвола по отношению к польским гражданским лицам.

Советское командование и политорганы тщательно отслеживали как поведение собственных войск на польской территории, так и отношение польского населения к Красной армии, объективно фиксируя сложность и противоречивость ситуации. Так, в докладной записке Военного совета 47-й армии в Военный совет 1-го Белорусского фронта об отношении отрядов Армии Крайовой к Красной Армии от 30 июля 1944 г. говорилось о том, что «население тепло относится к частям Красной Армии, но в то же время исключительно хорошо относится и к отрядам так называемых польских партизанских частей и подразделений»[176], а в докладе политотдела 28-й армии 1-го Белорусского фронта о работе политорганов среди польского населения и его отношении к Красной Армии за конец августа 1944 г. отмечалось, что «имеются определенные лица среди польского населения, которые проявляют сдержанное и даже враждебное отношение к Красной Армии», что «заметно влияние лондонского эмигрантского правительства» на зажиточные и средние слои поляков, что «ряд офицеров и солдат Армии Крайовой угрожает населению репрессиями за лояльное отношение к Красной Армии», подбивает на вооруженную борьбу против нее и т. д.[177]

Во взаимоотношениях советских бойцов и местного населения переплелось немало аспектов: идеологических, экономических, бытовых, эмоциональных. Есть немало свидетельств, отразивших противоречивый опыт контактов с другим народом. Например, письма женщин-военнослужащих 19-й армии 2-го Белорусского фронта за конец февраля 1945 г., перлюстрированные военной цензурой. Так, Лидия Шахпаронова писала 22.02.1945 г. подруге:

«Польша мне нравится, и народ здесь приветливый. К нам относятся очень хорошо, как к своим освободителям. Они понимают, что если бы не мы, то никогда бы полякам не сбросить ярмо немцев. А немцы здесь действительно были господами. У нас в СССР они еще не успели развернуться во всей возможной полноте. Полякам нельзя было жениться, есть масло, мясо, хлеб белый, пить молоко и т. д. Им выдавали немного хлеба из отрубей и черного кофе (суррогаты). Вот и все. Специальные нюхачи рыскали по домам и узнавали, не едят ли поляки, что им не положено. Перед пацаном-немцем поляк обязан был снимать шапку и кланяться, иначе тот его бил по щекам. А если бы поляк дал ему сдачи или отпихнул, его бы повесили. Словом, настоящее рабство. Все поляки от старого до малого были работниками у немцев. Все было немецкое – и заводы, и земля, и магазины. Потому так поляки и ненавидят немцев, проклинают их. Потому они так хорошо встречают нас»[178].

Совсем иной акцент мы видим в письме М. П. Анненковой к подруге от 19.02.1945 г.:

«…Прошли все польские города (Торн, Бромберг и т. д.), побывали у поляков. Поляки – народ не совсем дружелюбный. Некоторые приветствуют хорошо, а некоторые смотрят косо на нас. Немцев ненавидят они крепко, потому что у них деревни и города все разрушены»[179].

Это мнение разделяет и Вера Герасимова:

«Проезжали деревни, села, города, – пишет она родным 23.02.1945 г. – Дороги хорошие, местами взорваны и побиты при отступлении фрицев… Все это была Польша. Деревни грязные, люди не привыкли, видно, мыться в банях, так как их нет, что нам не очень понравилось, какая-то брезгливость… Внешний лоск и внутренняя грязь. В городах немного получше одеты, с шиком, видимо, привыкли жить с немцем (от 39 г.), то есть нет здесь уже той приветливости [как в деревня и селах], и мне кажется, что многие в этих городах – это фрицы, замаскированные поляками. Где нас много, они не появляются, своих действий не проявляют, а где идешь одна, можешь напасть на неприятность»[180].

И наконец последнее письмо, в какой-то мере обобщающее отношения советских солдат к местному польскому и другому населению освобождаемой Европы:

«Проехала Эстонию, Литву, Латвию и Польшу, теперь где-то на границе Германии… – сообщает 24.02.1945 г. подруге Галина Ярцева. – Какие города я видела, каких мужчин и женщин. И глядя на них, тобой овладевает такое зло, такая ненависть! Гуляют, любят, живут, а их идешь и освобождаешь. Они же смеются над русскими: “Швайн!”. Да, да! Сволочи… Не люблю никого, кроме СССР, кроме тех народов, кои живут у нас. Не верю ни в какие дружбы с поляками и прочими литовцами!»[181]

В этих письмах зафиксировано несколько явлений. Во-первых, жизнь польского населения, представшая перед глазами советских солдат, в сравнении с жизнью в собственной стране. Здесь констатация относительного богатства городов и бедности польских сел, унизительности и тягот немецкого оккупационного порядка. Во-вторых, крайняя противоречивость отношения поляков к наступавшим советским войскам, где местами присутствует приветливость, а порой настороженность и даже враждебность. Наконец, в-третьих, собственное противоречивое отношение к польскому населению, в котором есть и сочувствие, и недоверие к нему, и отторжение как инородного, чуждого, внутренне враждебного. Последний оттенок был замечен советской военной цензурой и зафиксирован в донесении Политотдела 19-й армии об организации воспитательной работы в войсках в ходе наступления 17 марта 1945 г. как «факт непонимания великой освободительной миссии Красной Армии»[182].

Но в целом, несмотря на все политические и психологические сложности, на земле захваченных гитлеровцами стран советский воин, оказывая дружескую помощь чужим народам, воспринимал свои действия как естественное проявление солидарности, и чувства его при этом были достаточно понятны. При вступлении же на территорию фашистской Германии эта ясность уступила место целому комплексу весьма сложных, противоречивых, далеко неоднозначных мыслей и чувств.

На протяжении Великой Отечественной войны тема возмездия была одной из центральных в агитации и пропаганде, в мыслях и чувствах советских людей, многие из которых потеряли своих близких. Советские войска вступили в Германию, чтобы «добить фашистского зверя в его собственном логове». Акты мести были неизбежны. Но они не превратились в систему. Руководство Советской армии принимало суровые меры против насилий и бесчинств по отношению к немецкому населению.

В дошедших до нас документах ясно видны и новые политические настроения, и отношение к ним советского руководства, и проблемы дисциплинарного характера, которые возникают перед любой армией, воюющей на чужой территории, и целый ряд нравственных и психологических проблем, с которыми пришлось столкнуться советским солдатам в победном 1945 году. Для подавляющего большинства советских воинов на этом этапе войны характерным стало преодоление естественных мстительных чувств и способность по-разному отнестись к врагу сопротивляющемуся и врагу поверженному, тем более к гражданскому населению. Преобладание ненависти, «ярости благородной», справедливой жажды отмщения вероломно напавшему, жестокому и сильному противнику на начальных этапах войны сменилось великодушием победителей на завершающем этапе и после ее окончания. «Германию в 45-м году пощадил природный гуманизм русского солдата»[183].

В мемуарах члена Военного Совета 1-го Белорусского фронта К. Ф. Телегина приводятся яркие, а главное, документально подтвержденные факты гуманного отношения советских военнослужащих к гражданскому населению Германии. Но интерес вызывают не только описанные им случаи, но и причина, по которой мемуарист обратился к этой теме:

«Один очень образованный человек в беседе со мной спустя примерно двадцать пять лет после войны доверительно спросил:

– Скажите, пожалуйста, во всех описаниях добросердечных действий наших солдат в Берлине, в описаниях случаев спасения немецких детей с риском для собственной жизни нет ли некоего преувеличения? Ведь с чисто психологической точки зрения подобное не укладывается в рамки логики!»[184]

Сегодня «очень образованные люди» идут значительно дальше в попытках поставить под сомнение то, что участниками и современниками тех событий воспринималось как должное, нормальное и естественное. И в своих аргументах тоже нередко апеллируют к «логике». Вот только логика у них весьма извращенная. В эту логику вполне укладывается текст наставления, розданного англо-американским солдатам перед вступлением на территорию Германии:

«Дети есть дети – по всему миру – за исключением гитлеровской Германии. Конечно, они милы, – но десять лет назад Джерри, который убил твоего друга, тоже был милашкой. Хоть это и тяжело, но дай понять и детям, что от войны пользы нет – может, они и вспомнят это, прежде чем начать новую войну. Никакого братания с ними…»[185]

А вот то, что советские солдаты из собственного пайка подкармливали голодных немецких ребятишек, в эту логику не укладывается. Как и принятое 31 мая 1945 г. постановление Военного совета 1-го Белорусского фронта о снабжении молоком в г. Берлине детей до 8-летнего возраста[186]. Как и описанные К. Ф. Телегиным типичные примеры спасения немецких детей воинами Красной Армии:

«Член Военного совета 8-й гвардейской армии генерал Д. П. Семенов доложил Военному совету фронта, что один из полков вынужден был в ходе боев удерживать здание детской больницы. При осмотре здания разведчики обнаружили в подвале много больных детей, в основном ясельного возраста. Все дети были сильно истощены, несколько из них умерло еще утром. Командир полка… распорядился своей властью обеспечить детей продовольствием из запасов полка с расчетом трехдневной потребности. Военный совет… вынес командиру полка благодарность, а сам Семенов распорядился немедленно завезти для поддержания жизни детей мясо, крупы, масло, сахар, хлеб, а ночью под огнем противника разведчики в дом перегнали четырех дойных коров…»[187]

«Шел упорный бой с эсэсовцами, засевшими по одной стороне здания Эльзенштрассе, что на подступах к Тиргартепу. В минуту короткого затишья наши бойцы услышали надрывный плач ребенка. Он прослушивался где-то в районе развалин трансформаторной будки. Сержант Трифон Лукьянович под прицельным огнем противника пробрался к тому месту, откуда слышался плач, и в развалинах будки заметил девочку. Она прижималась к телу убитой матери и звала на помощь. Забрав девочку с собой, Лукьянович вернулся на свою позицию. При возвращении был ранен, однако за медицинской помощью обратился только тогда, когда передал спасенную девочку в безопасное место. В похожей обстановке и так же самоотверженно спасал ребенка боец Николай Масалов»[188].

Сегодня монумент Воину-Освободителю с немецкой девочкой на руках в берлинском Трептов-парке либеральные блогеры цинично именуют «Памятник “Неизвестному насильнику”» и тиражируют миф о миллионах изнасилованных немок. Война с памятниками и война с памятью – грязные приметы нашего времени.

В канун 70-летия Победы над фашистской Германией попытки переписать историю Второй мировой войны, исказить и фальсифицировать прошлое, очернить память советского воина-освободителя предпринимаются с новой силой. Наша задача – с объективных исторических позиций, взвешенно и аргументированно, на основе неопровержимых фактов и документов противостоять этой тенденции, не допустить глумления над Памятью и правдой Истории.

В. Н. Земсков. Репатриация советских перемещенных лиц: современные подходы

Вопрос о репатриации советских перемещенных лиц и их судьбе в Советском Союзе является одним из наименее изученных в исторической литературе. В СССР вплоть до конца 1980-х годов вся документация по этому вопросу была строго засекречена. Отсутствие источниковой базы и соответственно объективной информации породило массу мифов и искаженных представлений вокруг этой проблемы.

Мифология, как правило, выстроена в самых мрачных и зловещих тонах. Это касается различных публикаций, издававшихся на Западе, и публицистики в нашей стране. Для того, чтобы представить процесс репатриации советских граждан и его последствия в максимально жутком виде, используется исключительно тенденциозный подбор фактов, что само по себе уже является изощренным способом клеветы. В частности, смакуются подчас жуткие сцены насильственной репатриации личного состава коллаборационистских воинских частей, а соответствующие выводы и обобщения переносятся на основную массу советских перемещенных лиц, что в принципе неправильно. Соответственно этому и репатриация советских граждан, в основе которой, несмотря на все издержки, лежала естественная и волнующая эпопея обретения Родины миллионами людей, насильственно лишенных ее чужеземными завоевателями, трактуется как направление чуть ли не в «чрево дьявола». Причем и тенденциозно подобранные факты подаются в искаженном виде с заданной интерпретацией, буквально вынуждая читателя сделать абсурдный вывод, что репатриация советских перемещенных лиц осуществлялась якобы только для того, чтобы их в Советском Союзе репрессировать, а других причин репатриации вроде бы и не было. На самом же деле была репрессирована сравнительно незначительная часть репатриантов (причем многие из них за конкретные тяжкие преступления, в том числе и военные), а подавляющее их большинство избежало репрессий.

В настоящее время исследователи получили доступ к ранее закрытым источникам, среди которых особое место занимает документация образованного в октябре 1944 г. Управления Уполномоченного Совета Народных Комиссаров (Совета Министров) СССР по делам репатриации (это ведомство возглавил генерал-полковник Ф. И. Голиков, бывший руководитель военной разведки).

Проблема репатриации советских перемещенных лиц и их судьбы в СССР является сложной и противоречивой. Она содержит в себе большое число аспектов, многие из которых в рамках одной статьи невозможно осветить даже в самой лаконичной форме.

Ведомство, возглавляемое Ф. И. Голиковым, установило, что к концу войны осталось в живых около 5 млн. советских граждан, оказавшихся за пределами СССР. Большинство из них составляли «восточные рабочие» («остарбайтер»), т. е. советское гражданское население, угнанное на принудительные работы в Германию и другие страны. Уцелело также примерно 1,7 млн. военнопленных, включая поступивших на военную или полицейскую службу к противнику. Сюда же входили десятки тысяч отступивших с немцами из СССР их пособников и всякого рода беженцев (часто с семьями). Всю эту массу людей принято называть «перемещенными лицами». Из них более 3 млн. находилось в зоне действия союзников (Западная Германия, Франция, Италия и др.) и менее 2 млн. – в зоне действия Красной Армии за границей (Восточная Германия, Польша, Чехословакия и др.)[189].

Ведомство Голикова пыталось также установить общее количество советских граждан, оказавшихся за пределами СССР в годы войны (включая умерших и погибших на чужбине). В марте 1946 г. оно оценивало их численность в 6,8 млн. человек[190], в число которых входили и гражданские лица, и военнопленные. Выживших было, как уже говорилось, около 5 млн. Если исходить из этих данных, то до конца войны не дожили примерно 1,8 млн. советских перемещенных лиц (6,8 млн. – 5,0 млн. = 1,8 млн.). Мы склонны расценивать эту статистику как близкую к истине, – если в определении общего числа советских граждан, оказавшихся за пределами СССР, и масштабов их смертности до окончания войны и есть какое-то занижение, то оно не может быть очень значительным.

В начале ноября 1944 г. Ф. И. Голиков дал интервью корреспонденту ТАСС, в котором была изложена политика Советского правительства по вопросам репатриации советских граждан. В нем, в частности, говорилось: «…Люди, враждебно настроенные к Советскому государству, пытаются обманом, провокацией и т. п. отравить сознание наших граждан и заставить их поверить чудовищной лжи, будто бы Советская Родина забыла их, отреклась от них и не считает их больше советскими гражданами. Эти люди запугивают наших соотечественников тем, что в случае возвращения их на Родину они будто бы подвергнутся репрессиям. Излишне опровергать такие нелепости. Советская страна помнит и заботится о своих гражданах, попавших в немецкое рабство. Они будут приняты дома, как сыны Родины. В советских кругах считают, что даже те из советских граждан, которые под германским насилием и террором совершили действия, противные интересам СССР, не будут привлечены к ответственности, если они станут честно выполнять свой долг по возвращении на Родину»[191]. Интервью Ф. И. Голикова впоследствии использовалось как официальное обращение Правительства СССР к военнопленным и интернированным гражданам.

Мы считаем своим долгом развеять имевший широкое хождение в западной литературе миф о неких «расстрельных списках», «расстрелах» части репатриантов якобы сразу же по прибытии в советские сборные пункты и лагеря. Причем ни разу не было приведено какого-нибудь бесспорного доказательства, и эта версия целиком строилась на всякого рода предположениях, домыслах и слухах, которые даже косвенными уликами признать сложно. Особенно преуспел в этом мифотворчестве Н. Толстой в своей книге «Жертвы Ялты», вышедшей в 1977 г. на английском языке (переиздана в 1988 г. в Париже на русском языке). Подчас сочиненные им басни о «расстрельных списках» и «расстрелах» настолько имели видимость правдоподобия, что даже такие профессиональные историки, как М. Геллер и А. Некрич, попались на эту удочку и, ссылаясь на Н. Толсто го, вполне серьезно написали: «Часть бывших советских пленных, доставленных на английских судах в Мурманск и Одессу, расстреливались войсками НКВД тут же в доках»[192]. Разумеется, это утверждение бездоказательное и, более того, не соответствующее истине. Мы изучили весьма большой массив источников по проблеме репатриации советских граждан – достаточный для того, чтобы твердо заявить: «расстрельных списков» не существовало, это – миф.

Коллаборационисты занимали сравнительно небольшой удельный вес в составе советских граждан, оказавшихся за пределами СССР. Подавляющее большинство советских граждан составляли лица, находившиеся в концлагерях, лагерях для военнопленных, арбайтлагерях, штрафлагерях и по месту жительства хозяев. Хотя они и подвергались усиленной идеологической обработке со стороны геббельсовской и власовской пропаганды, но эффект от этого был весьма слабый. Им не удалось привить чувство ненависти ни к советским руководителям, ни к их союзникам – англо-американским «плутократам». В их среде по-прежнему с удовлетворением воспринимались известия о победах Красной Армии и англо-американских войск. Этих людей, конечно, беспокоила вероятность того, что в случае возвращения в СССР у них могут быть неприятности по фактам расследования жизни и деятельности за границей, обстоятельств сдачи в плен и т. д., но больше всего их волновала совсем другая проблема: зная о негативном и подозрительном отношении правящих кругов СССР к «иностранщине» и к людям, побывавшим в ней, они опасались, что Советское правительство не разрешит им вернуться на Родину. Большинство советских перемещенных лиц боялось не того, что им не разрешат остаться на Западе, а того, что им не разрешат вернуться в Советский Союз.

Практика показала, что эти опасения оказались напрасными. Советский Союз, понесший огромные людские потери, был заинтересован в возвращении перемещенных лиц. Причем высшее советское руководство задалось целью возвратить их всех без исключения, невзирая на желание части этих людей остаться на Западе. Репатриация была обязательной. Договоренность об обязательной репатриации советских граждан была достигнута на Ялтинской встрече Сталина, Рузвельта и Черчилля в феврале 1945 г. Во время работы конференции 11 февраля 1945 г. были заключены двусторонние советско-американское и советско-английское соглашения о взаимной репатриации советских, американских и английских граждан. Аналогичное соглашение с Францией было заключено 26 июня 1945 г.

Репатриация была обязательной только для советских граждан. Все прочие лица (белогвардейцы и др.) обязательной репатриации не подлежали. Имели место исключения из этого правила, но в основном оно соблюдалось. Самым значительным исключением из этого правила была выдача англичанами Советскому Союзу казачьей армии атамана Краснова, состоявшей преимущественно из белогвардейцев и использовавшейся немцами, в частности, в боевых действиях против югославских партизан.

Обязательность репатриации не следует понимать так, что чуть ли не все советские граждане были возвращены в СССР якобы вопреки их желанию. Опираясь на многочисленные свидетельства (в частности, на такой массовый источник, как опросные листы и объяснительные записки репатриантов, а также донесения агентов и осведомителей НКВД, действовавших в лагерях перемещенных лиц), можно смело утверждать, что не менее 80 % «восточников», т. е. жителей СССР в границах до 17 сентября 1939 г., в случае добровольности репатриации возвратились бы в СССР добровольно. Что касается «западников», т. е. жителей Прибалтики, Западной Украины, Западной Белоруссии, Правобережной Молдавии и Северной Буковины, то они существенно отличались от «восточников» по менталитету, морально-психологическому состоянию, политическим и ценностным ориентирам и в их среде действительно значительно преобладали невозвращенцы. Те из них, кто оказался в зоне действий Красной Армии, были насильственно возвращены в СССР. «Западников», оказавшихся в западных зонах, англо-американцы с самого начала освободили от обязательной репатриации: они передали советским властям только тех «западников», которые сами этого хотели. Во время войны с Германией и в первые месяцы после ее окончания англо-американцы насильственно передавали Советскому Союзу «восточников»-невозвращенцев (преимущественно коллаборационистов), но с сентября – октября 1945 г. стали постепенно распространять принцип добровольности репатриации и на «восточников», окончательно перейдя на этот принцип с началом «холодной войны» (хотя и в 1946–1947 гг. имели место рецидивы насильственной выдачи перемещенных лиц в духе Ялтинских соглашений). По нашему мнению, если бы репатриация была добровольной, то численность советских граждан, не возвратившихся в СССР, составила бы не почти 0,5 млн., а, вероятно, около 1 млн. и вряд ли больше.

В период работы Ялтинской конференции (4–11 февраля 1945 г.) союзники еще не признали новых границ СССР и для них основополагающим критерием в определении круга лиц, подлежащих обязательной выдаче советским властям, являлось проживание до 1 сентября 1939 г. на территории СССР в его границах до этой даты. На Потсдамской конференции (17 июля – 2 августа 1945 г.) США и Великобритания официально признали новую западную границу СССР, но о распространении на «западников» принципа обязательной репатриации никакого решения не было принято. В последующем англо-американцы в определении понятия «советские граждане» применительно к перемещенным лицам продолжали пользоваться критериями, которыми они руководствовались при заключении Ялтинских соглашений (например, в августе 1945 г. в ответ на требование советских представителей выдать насчитывавшую до 10 тыс. человек западноукраинскую дивизию СС «Галичина» англичане произвели проверку и установили, что только 112 человек из них являлись до 1 сентября 1939 г. подданными СССР; их-то англичане и передали советским властям в порядке выполнения Ялтинских соглашений об обязательной репатриации, а всех остальных, поскольку они не отвечали указанному критерию, отказались выдать). После Потсдамской конференции все попытки советской дипломатии убедить бывших союзников, что перемещенные лица из числа жителей Прибалтики, Западной Украины и Западной Белоруссии являются советскими гражданами и к ним применимы Ялтинские соглашения в плане насильственной репатриации, успеха не имели[193].

Советским же руководством от обязательной репатриации были освобождены только две категории перемещенных лиц, являвшихся к 22 июня 1941 г. подданными СССР: 1) бессарабцы и буковинцы, оформившие румынское гражданство (таковых было более 4 тыс.); 2) женщины, вышедшие замуж за иностранцев и имевшие от них детей. Ведомство Ф. И. Голикова не смогло установить их точную численность. По нашим оценкам, в начале 1950-х годов насчитывалось около 30 тыс. таких женщин.

В научной литературе и публицистике высказывалось немало мнений относительно того, почему англичане и американцы с явным энтузиазмом участвовали в насильственной выдаче Советскому Союзу сотен тысяч людей, которые не хотели и боялись туда возвращаться. Мнений много, но выпадает из поля зрения один важный аспект – это была грандиозная «этническая чистка» с целью недопущения образования в рамках западной цивилизации значительного русско-украинско-белорусского этнического массива.

Даже власти тех стран, где стояли советские оккупационные войска (Польша, Чехословакия и др.), проявляли явную заинтересованность в том, чтобы, используя принцип обязательной репатриации, как можно больше передать советским властям лиц, проживающих в их странах и являвшихся в прошлом гражданами СССР. Происходила «зачистка» от «иностранных элементов». Польские, чехословацкие и австрийские власти даже охотно доставляли на советские сборные пункты состоящих в браке с местными жителями советских женщин, а там, на сборных пунктах, толком не знали, как с ними поступать. Эта проблема даже стала фигурировать в квартальных планах работы ведомства Ф. И. Голикова. Так, в плане на второй квартал 1950 г. было записано: «Поставить на решение МИДа СССР вопрос о порядке репатриации в СССР женщин, состоящих в фактических браках с иностранцами, поскольку местные правительства эти браки не признают и права проживания на территории Польши, Чехословакии и Австрии не предоставляют, а в принудительном порядке доставляют их на сборный пункт»[194]. За этими действиями отчетливо просматривалось стремление властей Польши, Чехословакии и Австрии свести к самому минимальному уровню наличие русско-украинско-белорусского этнического компонента в национальном составе населения своих стран.

Массовая передача союзниками весной и летом 1945 г. советских граждан – «восточников» отнюдь не означала, что они никого из них не оставляли у себя. Уже в августе 1945 г. Управление Уполномоченного СНК СССР по делам репатриации располагало сведениями, что в лагерях перемещенных лиц американские и английские службы развернули настоящую «охоту за умами»[195]. Из числа «восточников» вычленялись профессора, доценты, доктора и кандидаты наук, конструкторы, технологи, инженеры и другие специалисты, с которыми велась активная агитационная работа с целью склонить их к отказу от возвращения в СССР. Это происходило одновременно с насильственной передачей англо-американцами в руки НКВД власовцев, национальных легионеров и др., которые в массе своей имели начальное или неполное среднее школьное образование и, следовательно, были не способны усилить интеллектуальный потенциал западного мира.

Основная масса репатриантов проходила проверку и фильтрацию во фронтовых и армейских лагерях и сборно-пересыльных пунктах (СПП) Наркомата обороны (НКО) и проверочно-фильтрационных пунктах (ПФП) НКВД; часть военнопленных – в запасных воинских частях. Выявленные преступные элементы и «внушавшие подозрение» обычно направлялись для более тщательной проверки в спецлагеря НКВД, переименованные в феврале 1945 г. в проверочно-фильтрационные лагеря (ПФЛ) НКВД, а также в исправительно-трудовые лагеря (ИТЛ) ГУЛАГа. Лица, проходившие проверку и фильтрацию в лагерях, СПП и запасных частях НКО и ПФП НКВД, в отличие от направленных в ПФЛ и ИТЛ, не являлись спецконтингентом НКВД. Большинство репатриантов, переданных в распоряжение НКВД (спецконтингент), составляли лица, запятнавшие себя прямым сотрудничеством с чужеземными завоевателями и подлежавшие по закону за переход на сторону противника в военное время самому суровому наказанию, вплоть до смертной казни. Однако на практике они отделывались чаще всего 6-летним спецпоселением и не привлекались к уголовной ответственности.

Согласно инструкциям, имевшимся у начальников ПФЛ и других проверочных органов, из числа репатриантов подлежали аресту и суду следующие лица: руководящий и командный состав органов полиции, «народной стражи», «народной милиции», «русской освободительной армии», национальных легионов и других подобных организаций; рядовые полицейские и рядовые участники перечисленных организаций, принимавшие участие в карательных экспедициях или проявлявшие активность при исполнении обязанностей; бывшие военнослужащие Красной Армии, добровольно перешедшие на сторону противника; бургомистры, крупные фашистские чиновники, сотрудники гестапо и других немецких карательных и разведывательных органов; сельские старосты, являвшиеся активными пособниками оккупантов[196].

По статистике ведомства Ф. И. Голикова, к 1 марта 1946 г. было репатриировано 5 352 963 советских гражданина (3 527 189 гражданских и 1 825 774 военнопленных). Однако из этого числа следует вычесть 1 153 475 человек (867 176 гражданских и 286 299 военнопленных), которые фактически не являлись репатриантами, так как не были за границей. Их правильнее называть внутренними перемещенны милицами (имеется в виду перемещение внутри СССР). Среди них преобладали «восточники», которых во время войны по разным причинам судьба забросили в Прибалтику, Западную Украину, Западную Белоруссию и другие западные регионы СССР. 831 951 внутренних перемещенных лиц (165 644 мужчины, 353 043 женщины и 313 264 детей) было направлено к месту жительства (831 635 гражданских и 316 военнопленных), 254 773 – призвано в армию (26 705 гражданских и 228 068 военнопленных) и 66 751 – спецконтингент НКВД (8836 гражданских и 57 915 военнопленных)[197].

Таким образом, в действительности 1 марта 1946 г. насчитывалось 4 199 488 репатриантов (2 660 013 гражданских и 1 539 475 военнопленных), из них 2 352 686 поступило из зон действия союзников, включая Швейцарию (1 392 647 гражданских и 960 039 военнопленных) и 1 846 802 – из зон действия Красной Армии за границей, включая Швецию (1 267 366 гражданских и 579 436 военнопленных)[198]. Распределение их по категориям представлено в таблице (см. ниже).

Период массовой репатриации фактически завершился в первой половине 1946 г. В дальнейшем она резко пошла на убыль. За время с 1 марта 1946 по 1 июля 1952 г. было репатриировано только 105 547 человек. Всего, таким образом, начиная с середины 1944 г. и до 1 июля 1952 г. по линии органов репатриации в СССР было возвращено 4 305 035 перемещенных лиц[199].

Во время войны освобожденные из вражеского плена военнослужащие в большинстве случаев после непродолжительной проверки восстанавливались на военной службе, причем рядовой и сержантский состав, как правило, – в обычных воинских частях, а офицеры лишались офицерских званий, и из них формировались офицерские штурмовые (штрафные) батальоны. В послевоенное время, как отмечалось в мартовском (1946 г.) отчете Управления Уполномоченного СНК СССР по делам репатриации, «освобожденные офицеры направлялись в лагеря НКВД и запасные части Главуправформа (Главное Управление формирования. – В. З.) Красной Армии для более тщательной проверки и установления категории. После проверки ни в чем не замешанные направлялись в войска для дальнейшего прохождения службы или увольнялись в запас. Остальные направлялись по назначению НКВД (“Смерш”)»[200]. К 1 марта 1946 г. среди военнопленных репатриантов было учтено 123 464 офицера (311 полковников, 455 подполковников, 2346 майоров, 8950 капитанов, 20 864 старших лейтенанта, 51 484 лейтенанта и 39 054 младших лейтенанта)[201].

Распределение советских репатриантов по категориям (по состоянию на 1 марта 1946 г.) *

* ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 3. Д. 53. Л. 175; Оп. 4 а. Д. 1. Л. 62, 70, 223.

** Включая репатриантов – немцев (советских граждан), крымских татар, чеченцев, ингушей, карачаевцев, балкарцев и некоторых других, направленных на спецпоселение. Репатриированных из Финляндии ингерманландцев, вопреки обещаниям отправить их на родину в Ленинградскую область, насильственно расселили в Великолукской, Калининской, Ярославской, Псковской и Новгородской областях. Репатрианты, умершие в период нахождения их в лагерях, сборно-пересыльных, проверочно-фильтрационных и других сборных и проверочных пунктах, включены в число направленных к месту жительства.

После войны военнопленные рядового и сержантского состава, не служившие в немецкой армии или изменнических формированиях, были разбиты на две большие группы по возрастному признаку – демобилизуемые и недемобилизуемые возраста. В 1945 г. после увольнения из армии в запас красноармейцев тех возрастов, на которых распространялся приказ о демобилизации, вслед за ними были отпущены по домам и военнопленные рядового и сержантского состава соответствующих возрастов. Военнопленные рядового и сержантского состава недемобилизуемых возрастов подлежали восстановлению на военной службе, но поскольку война закончилась и государству теперь больше требовались рабочие, а не солдаты, то в соответствии со специальным постановлением Государственного Комитета Обороны от 18 августа 1945 г. «О направлении на работу в промышленность военнослужащих Красной Армии, освобожденных из немецкого плена, и репатриантов призывного возраста»[202] из них были сформированы рабочие батальоны НКО. Кроме того, из числа гражданских репатриантов в эти батальоны были зачислены мужчины недемобилизуемых возрастов, которым по закону надлежало служить в армии (в рабочие батальоны зачислялись те, кто в 1941 г. уже находился в призывном возрасте; те же, кто в 1941 г. находился в допризывном возрасте, а теперь достиг его, призывались на военную службу на общих основаниях). Отправка по месту жительства зачисленных в рабочие батальоны НКО ставилась в зависимость от будущей демобилизации из армии военнослужащих срочной службы соответствующих возрастов.

Тем же постановлением ГКО от 18 августа 1945 г. был узаконен перевод на спецпоселение сроком на 6 лет лиц, служивших в армиях противника, изменнических формированиях, полиции и т. п. Это касалось основной массы «спецконтингента», содержавшегося в ПФЛ и ИТЛ. Такое решение было для этих людей подлинным спасением, так как согласно статье № 193 тогдашнего Уголовного Кодекса РСФСР за переход военнослужащих на сторону врага в военное время предусматривалось только одно наказание – смертная казнь с конфискацией имущества. Статья № 193 к ним не применялась, и этот коллаборационистский контингент направлялся на 6-летнее спецпоселение без привлечения к уголовной ответственности. В течение 1952–1955 гг. эти лица были поэтапно освобождены из спецпоселения.

По данным на 1 января 1952 г., ведомство Ф. И. Голикова определяло численность так называемой «второй эмиграции» в 451 561 человек (в это число не вошли бывшие советские немцы, ставшие гражданами ФРГ, бессарабцы и буковинцы, принявшие румынское подданство, и некоторые другие), среди которых было 144 934 украинца (32,1 %), 109 214 латышей (24,2 %), 63 401 литовец (14,0 %), 58 924 эстонца (13,0 %), 31 704 русских (7,0 %), 9856 белорусов (2,2 %) и 33 528 прочих (7,5 %). Среди украинцев и белорусов преобладали выходцы из западных областей Украины и Белоруссии. Расселение «вторых эмигрантов» по странам мира выглядело в начале 1952 г. так: Западная Германия – 84 825, западные зоны Австрии – 18 891, Англия – 100 036, Австралия – 50 307, Канада – 38 681, США – 35 251, Швеция – 27 570, Франция – 19 675, Бельгия – 14 729, Аргентина – 7085, Финляндия – 6961, Бразилия – 3710, Венесуэла – 2804, Голландия – 2723, Норвегия – 2619, другие страны – 36 694 человек[203].

«Вторая эмиграция» более чем на ¾ состояла из «западников» и менее чем на ¼ – из «восточников». Это было следствием производимого англо-американцами строгого селекционного отбора. Литовцы, латыши, эстонцы, а также западные украинцы (в первую очередь бывшие подданные Австро-Венгрии и их потомки) и в меньшей степени – западные белорусы и жители Правобережной Молдавии признавались составной частью европейской цивилизации, тогда как практически все остальные выходцы из СССР считались азиатами или полуазиатами, т. е. представителями другой цивилизации. К тому же «западники» в своей массе не рассматривались как носители советской идеологии (этим они «выгодно» отличались от «восточников» при указанном селекционном отборе). По целому ряду мотивов цивилизационного, политического и идеологического характера англо-американская администрация лагерей перемещенных лиц и западные миграционные службы рассматривали советских граждан – «восточников» как человеческий материал, весьма нежелательный и недостаточно пригодный для ассимиляции в западном мире.

В. А. Невежин. Оценка И. В. Сталиным военных усилий СССР и союзников по антигитлеровской коалиции (1941–1942 гг.)

Победа во Второй мировой войне была достигнута совместными усилиями СССР и его союзников по антигитлеровской коалиции. Однако события уже первого года Великой Отечественной войны показали, что именно на Советский Союз легло основное бремя военных усилий в вооруженном противоборстве с вражескими армиями. Закономерно, что Председатель Совета Народных Комиссаров, Верховный Главнокомандующий И. В. Сталин был вынужден неоднократно напоминать своим главным партнерам по антигитлеровской коалиции о союзническом долге, настаивая на их непосредственном участии в боевых действиях в поддержку Красной армии. При этом одним из главных аргументов в сталинской риторике в защиту интересов СССР стал тезис о неравномерном распределении сил в противоборстве с общим врагом между членами «большой тройки» в ущерб советской стороне.

Данный сюжет рассматривается в предлагаемой статье на основании ранее опубликованных источников, а также с опорой на архивные документы[204]. Учитывая ее небольшой объем, автор ограничил повествование хронологическими рамками лета 1941 – лета 1942 г.

В выступлении по радио 3 июля 1941 г. И. В. Сталин, в частности, выразил убеждение в том, что начавшаяся война советского народа за свободу Отечества «сольется с борьбой народов Европы и Америки за их независимость, за демократические свободы»[205]. Действительно, вслед за нападением Гитлера на СССР начался процесс оформления военно-политического союза против нацистской Германии и ее сателлитов, завершившийся к середине 1942 г. Ведущую роль в организации и в деле дальнейшего развития этого альянса играли три великие державы – Великобритания, США и Советский Союз. В основу антигитлеровской коалиции были положены советско-английские договоры (12 июля 1941 г.[206] и 26 мая 1942 г.)[207], советско-американское (11 июня 1942 г.)[208] и англо-американское (14 августа 1941 г.)[209] соглашения, материалы и документы первой Московской конференции представителей великих держав (29 сентября – 1 октября 1941 г.)[210], Вашингтонская декларация Объединенных Наций (1 января 1942 г.)[211]. Важным событием, способствовавшим налаживанию личных контактов между представителями «большой тройки», явился визит народного комиссара иностранных дел СССР В. М. Молотова в Великобританию и США (20 мая – 10 июня 1942 г.), где он вел переговоры с британским премьер-министром У. Черчиллем и американским президентом Ф. Д. Рузвельтом[212].

Однако сам факт создания антигитлеровской коалиции не означал еще, что вслед за ее образованием союзники СССР немедленно развернут активные боевые действия на европейском континенте. Имела место сложная конфигурация участия трех великих держав в войне. Советский Союз 22 июня 1941 г. начал борьбу против германской агрессии. В то же время он был связан договором о нейтралитете от 13 апреля 1941 г. с Японией, союзной Германии. Великобритания находилась в состоянии войны с Третьим рейхом и с фашистской Италией, вела против них воздушные сражения над своей территорией и бои в Северной Африке. Соединенные Штаты вплоть до нападения Японии на американскую военную базу в Пёрл-Харборе (7 декабря 1941 г.) придерживались нейтралитета. США и Великобритания после этого стали партнерами в войне против Германии, Японии и Италии. Американцы вели боевые действия против японских войск в тысячах миль от собственных границ. Великобритания, помимо противостояния с немцами и итальянцами в Северной Африке, должна была теперь действовать против Японии в Юго-Восточной Азии.

Великобритания и США, оказавшись союзниками СССР, организовали поставки ему военной техники и вооружений по ленд-лизу. Однако они не спешили предпринимать практических шагов по организации боевых действий на европейском континенте для поддержки Красной армии.

В публичных декларациях, прежде всего, в своих приказах в качестве главы военного ведомства, И. В. Сталин с оптимизмом утверждал, что несмотря на неудачи и потери первых месяцев противоборства с нацистской Германией, советские Вооруженные Силы способны противостоять жестокому агрессору. Например, в приказе народного комиссара обороны СССР с поздравлением по случаю 24-й годовщины Красной армии (23 февраля 1942 г.) Сталин констатировал, что она «наливалась новыми жизненными силами, пополнялась людьми и техникой», получив возможность «перейти в наступление на главных участках громадного фронта»[213].

Однако то обстоятельство, что советским Вооруженным Силам приходилось в одиночку, без поддержки союзников, сдерживать врага, неся при этом непомерные жертвы, вызывало сильную озабоченность И. В. Сталина. Поэтому глава Советского правительства, публично неизменно отмечавший значительный вклад СССР в противостояние с вермахтом, стремился побудить западных союзников увеличить свои военные усилия. Естественно, такого рода сентенции в интересах конспирации перед лицом вражеской агентуры не озвучивались открыто. Для их трансляции И. В. Сталин выбрал, в первую очередь, проверенный канал передачи конфиденциальной информации, т. е. личную переписку с лидерами Великобритании и США[214].

Еще в июле 1941 г. И. В. Сталин, в одном из первых посланий на имя У. Черчилля, выдвинул идею открытия союзниками второго фронта в Европе. Однако тогда британский премьер с большим пессимизмом воспринял сталинское предположение о том, что военное положение СССР и Великобритании значительно бы улучшилось в случае высадки союзников на северном побережье Франции[215].

Позднее, по итогам упомянутого визита В. М. Молотова в Великобританию и США, было обнародовано коммюнике, в котором, в частности, утверждалось: «При переговорах была достигнута полная договоренность в отношении неотложных задач создания второго фронта в Европе в 1942 году»[216]. Хотя сам Молотов скептически отнесся к заверениям о высадке союзников на европейском континенте уже в 1942 г., Сталин воспринял их всерьез. Советский лидер даже согласился на предложение Ф. Д. Рузвельта снизить на 40 % объем военных поставок СССР. Согласно предположению И. В. Сталина, это было необходимо США, чтобы освободить свой тоннаж «для подвоза войск в Западную Европу на предмет создания второго фронта»[217].

Однако уже в июле 1942 г. Сталин осознал, что западные союзники не оправдали надежд. В своем послании на имя У. Черчилля от 23 июля он, в частности, вынужден был констатировать: Великобритания не только отказывается продолжать снабжение СССР военными материалами, но и, несмотря на согласованное коммюнике «о принятии неотложных мер «по организации второго фронта» «откладывает это дело на 1943 год». В обстановке войны, подчеркивал И. В. Сталин, «ни одно большое дело не может быть осуществлено без риска и потерь». Обращаясь напрямую к У. Черчиллю, он писал: «Вам, конечно, известно, что Советский Союз несет несравненно более серьезные потери». В тех тяжелых условиях, которые создались летом 1942 г. на фронте противоборства между Красной армией и вермахтом (большая часть вины за ее поражения, естественно, лежала на Верховном Главнокомандующем), вопрос об открытии второго фронта, по словам И. В. Сталина, начал «приобретать несерьезный характер»[218].

Действительно, ситуация складывалась крайне неблагоприятно для Красной армии. В результате успешного весенне-летнего наступления немцы и их сателлиты вышли к Сталинграду, на Кубань, на Ставрополье, в предгорья Кавказа, угрожая захватить или уничтожить нефтепромыслы Грозного и Баку. Между тем, западные союзники СССР по антигитлеровской коалиции – Великобритания и США продолжали затягивать открытие второго фронта в Европе. В этих условиях 12 августа 1942 г. в Москву, согласно предварительной договоренности, впервые прибыл премьер-министр Великобритании У. Черчилль. Вместе с ним в составе делегации находился личный представитель президента США А. Гарриман.

Теперь И. В. Сталину представилась возможность не только письменно, но и устно изложить союзникам претензии по поводу их тактики в войне. Уже во время первой встречи с И. В. Сталиным, продолжавшейся около четырех часов, британский премьер прямо заявил, что англичане и американцы не в состоянии предпринять в сентябре операцию по высадке на севере Франции. В то же время, он подчеркнул, что, как известно Сталину, Англия и США «готовятся к большим операциям в 1943 г.». К этому заявлению с готовностью присоединился А. Гарриман. Поняв из дальнейшей беседы, что открывать второй фронт в 1942 г. союзники не намерены, Сталин нервно отреагировал на аргументацию партнеров по переговорам: «тот, кто не хочет рисковать, никогда не выиграет войны»[219].

В ходе второй беседы с У. Черчиллем и А. Гарриманом (13 августа), уже будучи осведомленным о позиции представителей союзных держав по ключевому для него вопросу об открытии второго фронта, И. В. Сталин избрал атакующую позицию в переговорах. Он сразу отметил наличие коренного расхождения между СССР, с одной стороны, Великобританией и США – с другой: «англичане и американцы оценивают русский фронт как второстепенный, а он, Сталин, считает его первостепенным». В доказательство своего вывода И. В. Сталин сообщил партнерам по переговорам следующие цифровые данные, свидетельствовавшие об огромном напряжении сил Красной армии: «Мы теряем ежедневно 10 тыс. человек. Мы имеем против себя 280 дивизий противника, из них 25 танковых». В дальнейшем обстановка в ходе переговоров несколько разрядилась, и У. Черчилль принял приглашение И. В. Сталина на обед, который состоялся вечером 14 августа в Кремле[220].

Такого рода обеды (приемы) устраивались в период Великой Отечественной войны в парадном Екатерининском зале Большого Кремлевского дворца. Настоятельная необходимость координации военной, политической и дипломатической деятельности союзников, конечной целью которой являлось достижение победы над общим врагом, требовала постоянного обмена мнениями между руководителями союзных стран. Москву с официальными визитами посещали политические лидеры, военные деятели, дипломаты, представлявшие антигитлеровскую коалицию. Прибытие У. Черчилля и А. Гарримана в 1942 г. оказалось не первым и не последним по времени событием в этом ряду. Согласно протокольным нормам, подобные визиты завершались дипломатическими приемами (обедами) в Кремле. Они устраивались от имени И. В. Сталина, как главы Советского правительства, и являлись составной частью протокола, одной из общепринятых форм деятельности внешнеполитического ведомства и исполнительной власти. Их следует рассматривать как выражение обязательного знака внимания принимающей стороны по отношению к высоким зарубежным гостям[221].

На обеде в честь У. Черчилля и А. Гарримана, начавшемся в 20.00 14 августа 1942 г. в Екатеринском зале Большого Кремлевского дворца, присутствовало 68 человек. Из них 25 человек составляли представители английской делегации во главе с У. Черчиллем, 17 – американской во главе с А. Гарриманом. Наряду с И. В. Сталиным и тамадой В. М. Молотовым, выступавшими в роли хозяев, на банкете присутствовали члены Политбюро ЦК ВКП (б), советские военачальники, сотрудники НКИД СССР (всего 20 человек). В качестве переводчиков с советской стороны были приглашены В. М. Бережков и В. Н. Павлов[222].

Согласно воспоминаниям В. М. Бережкова, И. В. Сталин, принимая иностранных гостей, представлявших союзные державы, находился в отличном настроении, «будто не было накануне неприятного разговора с Черчиллем и Гарриманом по поводу второго фронта». Однако в застольной беседе, подобно тому, как это имело место в личной переписке с британским премьером, проявлявшим порой «ершистую заносчивость»[223], И. В. Сталин вновь вернулся к нежелательной для западных партнеров теме поставок военного снаряжения, доставляемых морскими конвоями из Англии в Советский Союз[224].

Более того, в доверительной беседе с А. Гарриманом он счел необходимым критически оценить действия армии и военно-морского флота Великобритании. И, наоборот, положительно отозвался об американских военных усилиях. Гарриман следующим образом зафиксировал впечатления от этого разговора в собственноручных записях, сделанных после банкета в Кремле: «Сталин сказал мне, что британский флот потерял свою инициативу. Не было никаких оснований приостанавливать отправку конвоев». Имея в виду недавнюю сдачу англичанами японцам крепости Сингапур, И. В. Сталин заявил А. Гарриману буквально следующее: «Британская армия даже не может сражаться…». При этом советский лидер добавил: «Флот США сражается с большей отвагой, равно как и американская армия…». Он также заключил, что «не испытывает особого уважения к военным усилиям Великобритании, но очень надеется на США[…]»[225].

Примечательно, что, согласно воспоминаниям В. М. Бережкова, из иностранцев специальной здравицы Сталина удостоился лишь отсутствовавший американский президент Ф. Д. Рузвельт. По словам Бережкова, Черчилль «был явно обижен, но молча проглотил эту пилюлю»[226].

Из записи В. Н. Павлова следует, что В. М. Молотов, как тамада, в самом начале обеда отдал дань уважения высоким зарубежным гостям. Участники банкета выпили за У. Черчилля, А. Гарримана, Ф. Д. Рузвельта, британских и американских генералов и адмиралов и, естественно, за И. В. Сталина. Вслед за этим слово взял Сталин. Он особо отметил то обстоятельство, что на советско-германском фронте, помимо собственно немцев, против Красной армии дрались еще и итальянцы, румыны, венгры, финны, испанцы. При этом И. В. Сталин напомнил, что в отличие от настоящей войны, во время Первой мировой войны, в которой Россия действовала совместно с Англией и Францией, союзники организовали два фронта. Во Франции тогда находились англичане, а Балканы не были заняты немцами[227]. Сталин явно намекал на то, что Великобритания и США не собираются открывать второй фронт в 1942 г. Так или иначе, И. В. Сталин не удостоил своим тостом ни У. Черчилля, ни А. Гарримана, присутствовавших на банкете. Не упомянул он в своих здравицах о военных усилиях Великобритании и США. Зато главное внимание в импровизированной застольной речи уделил роли Красной армии в боевых действиях против Германии, признав, что у нее имеются «свои недостатки и преимущества». Однако Красная армия, подчеркнул И. В. Сталин, «выдержала большие удары» противника. «Никогда еще не бывало, – развивал свою мысль Сталин, – чтобы вся Европа полезла на Россию». И если Красная армия выдержала удар и продолжала сражаться, то она, по сталинской логике, заслуживала похвалы.

Далее последовали тосты И. В. Сталина за присутствовавших на банкете представителей: высшего командования РККА (маршалов К. Е. Ворошилова и Б. М. Шапошникова); родов войск (генерал-полковника артиллерии Н. Н. Воронова, генерал-лейтенанта танковых войск Я. Н. Федоренко, генерал-лейтенантов авиации А. Е. Голованова и А. А. Новикова)[228].

Между тем, У. Черчилль, которого И. В. Сталин, помимо банкета в Кремле, удостоил еще и шестичасового ужина на кремлевской квартире (в ночь с 15 на 16 августа), несомненно, испытал на себе влияние сталинского гостеприимства. Его также привело в восторг умение советского лидера проникать в суть стратегических замыслов западных союзников (в частности, осознать преимущества операции «Факел»). Однако, как замечал В. О. Печатнов, несмотря на внешнее радушие, после первой личной встречи с У. Черчиллем в Москве, И. В. Сталин, «похоже, только утвердился в своем глубоком недоверии к Черчиллю». Не доверял Сталин до конца и Ф. Д. Рузвельту, отчетливо видя его двойную игру как союзника, в том числе и по вопросу об открытии второго фронта в Европе. Хотя в данном вопросе «главным вдохновителем» был все тот же Черчилль, согласно образному выражению советского посла в США М. М. Литвинова, «ведя Рузвельта на буксире»[229].

И после первого визита британского премьера в Москву, вплоть до высадки союзников в Нормандии 6 июня 1944 г., отсутствие второго фронта в Европе продолжало омрачать взаимоотношения И. В. Сталина, У. Черчилля и Ф. Д. Рузвельта[230]. Это, в частности, отражалось на характере переписки главы Советского правительства с лидерами союзных государств. Так, узнав о решении Черчилля и Рузвельта в очередной раз отложить открытие второго фронта (теперь уже на весну 1944 г.), И. В. Сталин в своем довольно резком по откровенности послании на имя американского президента от 11 июня 1943 г. в очередной раз прибег к испытанной риторике, связанной с оценкой военного вклада СССР и западных партнеров по антигитлеровской коалиции: «Это Ваше решение создает исключительные трудности для Советского Союза, уже два года ведущего войну с главными силами Германии и ее сателлитов с крайним напряжением всех сил, и предоставляет советскую армию, сражающуюся не только за свою страну, но и за своих союзников, своим собственным силам, почти в единоборстве с еще очень сильным и опасным врагом»[231].

Но когда операция «Оверлорд», наконец, осуществилась, Сталин по достоинству оценил это грандиозное событие в ходе войны. В послании на имя У. Черчилля (11 июня 1944 г.), он, в частности, подчеркнул: «Только нашим союзникам удалось с честью осуществить грандиозный план форсирования Ла-Манша. История отметит это как достижение высшего порядка»[232].

С этого момента вопрос об открытии второго фронта уже не омрачал отношений СССР, Великобритании и США. Естественно, у союзников оставались и другие поводы для недовольства друг другом. Сталинская риторика, связанная с оценкой военных усилий каждого из них, оказалась своеобразной лакмусовой бумажкой, которая определяла степень напряженности во взаимоотношениях партнеров по антигитлеровской коалиции.

Н. К. Петрова. Советские женщины в годы Великой Отечественной войны

22 июня 1941 г. – это день, с которого начался отсчет Великой Отечественной войны. Это день, разделивший жизнь человечества на две части: мирную (довоенную) и военную. Это день, который заставил задуматься каждого, что он выбирает: покориться врагу или бороться с ним. И этот вопрос каждый человек решал сам, советуясь только со своей совестью.

Архивные документы свидетельствуют, что абсолютное большинство населения Советского Союза приняло единственно правильное решение: все силы отдать борьбе с фашизмом, защищать свою Родину, своих родных и близких. Мужчины и женщины независимо от возраста и национальности, беспартийные и члены ВКП (б), комсомольцы и некомсомольцы стали той Армией добровольцев, которая выстраивалась в очереди, чтобы подать заявления о зачислении в Красную Армию. Напомним, что в ст. 13-й Закона[233] о всеобщей воинской обязанности, принятом IV сессией Верховного Совета СССР 1 сентября 1939 г., Народным Комиссариатам Обороны и Военно-Морского Флота предоставлялось право брать в армию и флот женщин, имеющих медицинскую, ветеринарную и специально-техническую подготовку, а также привлекать их на учебные сборы. В военное время женщины, имеющие указанную подготовку, могли быть призваны в армию и флот для несения вспомогательной и специальной службы. После объявления о начале войны женщины, ссылаясь на эту статью, шли в партийные и комсомольские организации, в военные комиссариаты и там настойчиво добивались отправки на фронт. Среди добровольцев, подавших заявления в первые дни войны об отправке в действующую армию, до 50 % ходатайств было от женщин. Женщины также шли и записывались в народное ополчение.

Читая заявления девушек-добровольцев, которые были поданы в первые дни войны, видим, что для молодежи война представлялась совсем иной, чем оказалась в действительности. Большинство из них было уверено в том, что враг будет разбит в ближайшее время, и поэтому каждый стремился скорее поучаствовать в его уничтожении. Военкоматы в это время проводили мобилизацию населения, следуя полученным инструкциям, и отказывали тем, кому не было 18 лет, отказывали тем, кто не был обучен военному ремеслу, отказывали также девушкам и женщинам до особого распоряжения. Что мы о них знали и знаем? О ком-то много, а о большинстве из них мы говорим «защитники родины», добровольцы. Именно о них, о тех, кто ушел защищать свою Родину, впоследствии писал поэт-фронтовик К. Ваншенкин, что они были «рыцари без страха и упрека». Это относится к мужчинам и женщинам. Это о них можно сказать словами М. Алигер:

У каждого была своя война,

Свой путь вперед, свои участки боя,

И каждый был во всем самим собою,

И только цель была у всех одна.

Историография Великой Отечественной войны богата сборниками документов и материалов об этом духовном порыве женщин СССР. Написано и издано огромное количество статей, монографий, коллективных работ и воспоминаний о труде женщин в годы войны в тылу, о подвигах на фронтах, в подполье, в партизанских отрядах, действовавших на временно оккупированной территории Советского Союза. Но жизнь свидетельствует, что не всё, не о всех и не обо всём сказано и проанализировано. Многие документы и проблемы были «закрыты» для историков в прошлые годы. В настоящее время есть доступ к документам, не только малоизвестным, но и к документам, требующим объективного подхода к изучению и беспристрастного их анализа. Делать это не всегда легко в силу сложившегося стереотипа по отношению к тому или другому явлению или личности.

Проблема «Советские женщины в годы Великой Отечественной войны» была и остается в поле зрения историков, политологов, писателей и журналистов. Писали и пишут о женщинах-воинах, о женщинах, заменивших мужчин в тылу, о матерях, меньше о тех, кто занимался эвакуированными детьми, кто вернулся с фронта с орденами и стеснялся их одевать и т. д. И тут же вопрос, а почему? Ведь еще весной 1943 г. газета «Правда» констатировала, ссылаясь на постановление ЦК ВКП (б), что «никогда еще во всей прошлой истории женщина не участвовала так самоотверженно в защите своей Родины, как в дни Отечественной войны советского народа»[234].

Советский Союз был единственным государством в годы Второй мировой войны, в котором женщины принимали непосредственное участие в ходе боевых действий. На фронте в разные периоды сражалось от 800 тыс. до 1 млн. женщин, 80 тыс. из них были советскими офицерами. Это было связано с двумя факторами. Во-первых, небывалым подъемом патриотизма молодежи, которая рвалась на борьбу с врагом, напавшим на ее родину. Во-вторых, сложной ситуацией, сложившейся на всех фронтах. Потери советских войск на начальном этапе войны привели к тому, что весной 1942 г. была проведена массовая мобилизация женщин на службу в действующую армию и тыловые соединения. На основании постановления Государственного Комитета Обороны (ГКО), прошли массовые мобилизации женщин 23 марта, 13 и 23 апреля 1942 г. для несения службы в войсках ПВО, связи, внутренней охраны, на военно-автомобильных дорогах, в ВМФ и Военно-Воздушных силах, в войсках связи[235]. Мобилизации подлежали здоровые девушки в возрасте не моложе 18 лет. Мобилизация проводилась под контролем ЦК ВЛКСМ и местных комсомольских организаций. При этом учитывалось все: образование (желательно, не ниже 5 классов), членство в комсомоле, состояние здоровья, отсутствие детей. Основная масса девушек были добровольцы. Правда, были случаи нежелания служить в Красной Армии. Когда это выяснялось на сборных пунктах, девушек отправляли домой, по месту их призыва. М. И. Калинин, вспоминая летом 1945 г. о том, как призывались в Красную Армию девушки, отмечал, что «женская молодежь, участвовавшая в войне… была выше средних мужчин, тут нет ничего особенного… потому что вы ведь были отобраны из многих миллионов. Мужчин не выбирали, закидывали невод и всех мобилизовывали, всех забирали… Я думаю, что лучшая часть нашей женской молодежи пошла на фронт…»[236]. Точных цифр о численности призванных нет. Но известно, что только по призыву комсомола воинами стали свыше 550 тыс. женщин. Свыше 300 тыс. патриоток было призвано в войска ПВО (это свыше ¼ всех бойцов). По линии Красного Креста получили специальность и пришли на службу в военно-медицинские учреждения санитарной службы Красной Армии 300 тыс. медицинских сестер, 300 тыс. санитарок, свыше 500 тыс. сандружинниц ПВО[237]. В мае 1942 г. было принято постановление ГКО о мобилизации 25 тыс. женщин в ВМФ. 3 ноября ЦК ВЛКСМ провел отбор комсомолок и некомсомолок для формирования женской добровольческой стрелковой бригады, запасного полка и Рязанского пехотного училища. Общее количество мобилизованных туда составило 10 898 человек. С 15 декабря бригада, запасный полк и курсы приступили к нормальной учебе[238]. В годы войны было проведено пять мобилизаций среди женщин коммунисток[239].

Не все женщины, конечно, принимали непосредственное участие в боевых действиях. Многие проходили службу в различных тыловых службах: хозяйственных, медицинских, штабных и т. д. Тем не менее, значительное число их непосредственно участвовало в боевых действиях. При этом спектр деятельности женщин-воинов был довольно разнообразен: они принимали участие в рейдах разведывательно-диверсионных групп и партизанских отрядов, были санинструкторами, связистками, зенитчицами, снайперами, пулеметчицами, водителями автомобилей и танков. Женщины служили в авиации. Это были летчицы, штурманы, стрелки-радисты, вооруженцы. При этом женщины-авиаторы сражались как в составах обычных «мужских» авиационных полков, так и отдельных «женских».

В годы Великой Отечественной войны в Вооруженных Силах нашей страны впервые появились женские боевые формирования. Из женщин-добровольцев было сформировано три авиационных полка: 46-й гвардейский ночной бомбардировочный, 125-й гвардейский бомбардировочный, 586-й истребительный полк ПВО; Отдельная женская добровольческая стрелковая бригада, Отдельный женский запасной стрелковый полк, Центральная женская школа снайперов, Отдельная женская рота моряков и др. 101-м авиаполком дальнего действия командовала Герой Советского Союза В. С. Гризодубова.

Центральная женская школа снайперской подготовки дала фронту 1061 снайпера и 407 инструкторов снайперского дела. Выпускницы этой школы уничтожили в войну свыше 11 280 вражеских солдат и офицеров. В молодежных подразделениях Всевобуча подготовлено было 220 тыс. девушек-снайперов, связисток. Расположенный под Москвой, 1-й отдельный женский запасной полк готовил кадры автомобилистов и снайперов, пулеметчиков и младших командиров строевых подразделений. В личном составе числилось 2899 женщин. В Особой Московской армии ПВО служили 20 тыс. женщин. О том, насколько это трудная служба, говорят документы в архивах РФ[240].

Самое большое представительство участниц Великой Отечественной войны было среди женщин-медиков. Из общего числа врачей в Красной Армии – 41 % были женщины, среди хирургов их было 43,5 %. Было подсчитано, что девушки-санинструкторы стрелковых рот, медсанбатов, артиллерийских батарей помогли свыше 72 % раненых и около 90 % больных бойцов вернуться в строй[241]. Женщины-медики служили во всех родах войск – в авиации и морской пехоте, на боевых кораблях Черноморского флота, Северного флота, Каспийской и Днепровской флотилиях, в плавучих военно-морских госпиталях и санитарных поездах. Вместе с конниками они уходили в глубокие рейды по тылам врага, были в партизанских отрядах. С пехотой дошли до Берлина, участвовали в штурме рейхстага. За особое мужество и героизм 17 женщин-медиков удостоены звания Героя Советского Союза[242]. О подвиге женщин-военных медиков напоминает скульптурный памятник в Калуге. В сквере на улице Кирова на высоком пьедестале возвышается во весь рост фронтовая медицинская сестра в плащ-палатке, с санитарной сумкой через плечо. Город Калуга в годы войны был средоточием многочисленных госпиталей, которые вылечили и вернули в строй десятки тысяч бойцов и командиров. В этом городе у монумента всегда цветы.

В литературе практически не упоминается о том, что за годы войны танкистами стало около 20 женщин, трое из которых окончили танковые училища страны. Среди них И. Н. Левченко, которая командовала группой легких танков Т-60, Е. И. Кострикова – командир танкового взвода, а в конце войны командир танковой роты. И единственная женщина, воевавшая на тяжелом танке ИС-2, – А. Л. Бойкова. Четыре танковых женских экипажа участвовали в Курской битве летом 1943 г.[243]

В годы войны подвиги девушек-воинов были отмечены высокими наградами. Первой из женщин Героем Советского Союза стала 18-летняя партизанка Зоя Космодемьянская. Высшей степени отличия она была удостоена Указом от 16 февраля 1942 г. (посмертно). А всего за подвиги в годы Великой Отечественной войны 90 женщин стали Героями Советского Союза. Больше половины из них были удостоены этого звания посмертно. Последний раз в истории СССР звание Героя Советского Союза было присвоено 5 мая 1990 г. «Золотой Звездой» была награждена Екатерина Демина (Михайлова) – бывшая санинструктор 369-го отдельного батальона морской пехоты. Героями (посмертно) стали две летчицы – Екатерина Зеленко и Лидия Литвяк. Старший лейтенант Зеленко 12 сентября 1941 г. на своем бомбардировщике Су-2 таранила немецкий истребитель Ме-109. Зеленко погибла, уничтожив самолет. Это был единственный таран в истории авиации, выполненный женщиной. Младший лейтенант Литвяк – самая результативная женщина-истребитель, которая лично сбила 11 вражеских самолетов и погибла в воздушном бою 1 августа 1943 г. Среди женщин Героев Советского Союза есть и женщины-танкисты И. Н. Левченко и М. В. Октябрьская (посмертно). Хотелось бы отметить, что среди наших женщин-Героев есть единственная женщина-иностранка – 18-летняя Анеля Кживонь, стрелок женской роты автоматчиков женского пехотного батальона 1-й Польской пехотной дивизии Войска Польского. Звание присвоено посмертно в ноябре 1943 г.[244] 200 женщин-воинов были награждены орденами Славы II и III степени. Четверо женщин стали полными Кавалерами ордена Славы. Мы практически никогда в последние годы не называли их поименно. В год 70-летия Победы повторим их имена. Это Надежда Александровна Журкина (Киек), Матрена Семеновна Нечепорчукова, Данута Юргио Станилиене, Нина Павловна Петрова. Свыше 150 тыс. женщин-воинов были награждены орденами и медалями советского государства.

Цифры, пусть даже не всегда точные и полные, которые были приведены выше, факты военных событий свидетельствуют, что история еще не знала такого массового участия женщин в вооруженной борьбе за Родину, какое показали советские женщины в годы Великой Отечественной войны. Не будем забывать, что женщины также проявили себя героически и самоотверженно в тяжелейших условиях оккупации, встав на борьбу с врагом.

В тылу врага в конце 1941 г. партизан было только около 90 тыс. Вопрос численности – это особый вопрос, и мы ссылаемся на официальные опубликованные данные. К началу 1944 г. 90 % партизан составляли мужчины и 9,3 % женщины. Вопрос о численности женщин-партизанок дает разброс в цифрах[245]. По данным более поздних лет (очевидно, по уточненным данным), всего в годы войны в тылу насчитывалось свыше 1 млн. партизан. Женщины среди них составляли 9,3 %, т. е. свыше 93 000 чел.[246] В этом же источнике есть и другая цифра – свыше 100 тыс. женщин[247]. Есть еще одна особенность. Процент женщин в партизанских отрядах был не везде одинаковым. Так, в отрядах на Украине он составлял 6,1 %, в оккупированных районах РСФСР – от 6 % до 10 %, на Брянщине – 15,8 % и в Белоруссии – 16 %[248].

Наша страна гордилась в годы войны (и сейчас тоже гордится) такими героинями советского народа, как партизанки Зоя Космодемьянская, Лиза Чайкина, Антонина Петрова, Аня Лисицина, Мария Мелентьева, Ульяна Громова, Люба Шевцова и другими. Но о многих до сих пор не знают или мало знают из-за многолетних проверок их личностей. Большой авторитет у партизан завоевали девушки – медицинские сестры, врачи, партизанки-разведчицы. Но относились к ним с определенным недоверием и с большим трудом допускали к участию в боевых операциях. Первое время широко распространено было в партизанских отрядах мнение, что девушки не смогут быть подрывниками. Однако десятки девушек освоили это сложное дело. Среди них Анна Калашникова, руководитель подрывной группы партизанского отряда на Смоленщине. Софья Леванович командовала подрывной группой партизанского отряда в Орловской области и пустила под откос 17 эшелонов противника. Украинская партизанка Дуся Баскина имела на своем счету 9 пущенных под откос вражеских поездов[249]. Кто вспоминает, кто знает эти имена? А в годы войны их фамилии знали не только в партизанских отрядах, их знали и боялись оккупанты.

Там, где действовали партизанские отряды, уничтожавшие фашистов, действовал приказ генерала фон Рейхенау, который требовал для уничтожения партизан «…применять все средства. Всех захваченных партизан обоего пола в военной форме или в гражданской одежде публично вешать»[250]. Известно, что особый страх у фашистов вызывали женщины и девушки – жительницы сел и деревень в районе, где действовали партизаны. В своих письмах домой, попавших в руки Красной Армии, оккупанты писали откровенно, что «женщины и девушки действуют словно закаленнейшие воины… В этом отношении нам пришлось бы многому поучиться». В другом письме обер-ефрейтор Энтон Прост в 1942 г. задавался вопросом: «Долго ли еще придется нам вести такого рода войну? Ведь нам – боевой части (Западный фронт п/п 2244/Б. – Н. П.) здесь противостоит все гражданское население, в том числе женщины и дети!..» И как бы подтверждая эту мысль немецкая газета «Дейче Альгеймейне Цайтунг» от 22 мая 1943 г. утверждала: «Даже безобидные с виду женщины, собирающие ягоды и грибы, крестьянки, направляющиеся в город, являются партизанскими разведчицами…»[251] Рискуя жизнью, партизанки выполняли задания.

Согласно официальным данным, на февраль 1945 г. 7800 женщин-партизанок и подпольщиц получили медаль «Партизану Отечественной войны» II и III степени. 27 партизанок и подпольщиц получили звание Героя Советского Союза. 22 из них награждены посмертно[252]. Мы не можем с уверенностью сказать, что это точные цифры. Число награжденных значительно больше, так как процесс награждения, точнее, рассмотрения повторных представлений о награждении продолжался и в 90-е годы. Как пример может быть судьба Веры Волошиной. Девушка была в той же разведгруппе, что и Зоя Космодемьянская. Обе они в один и тот же день ушли на задание разведотдела Западного фронта. Волошина была ранена и отстала от своей группы. Попала в плен. Казнена была, как и Зоя Космодемьянская, 29 ноября. Судьба Волошиной долго оставалась неизвестной. Благодаря поисковой работе журналистов были установлены обстоятельства ее пленения и гибели. Указом Президента Российской Федерации в 1993 г. В. Волошиной (посмертно) присвоено звание Героя России.

Прессу чаще интересуют цифры: сколько подвигов совершено. При этом часто ссылаются на цифры, учтенные Центральным штабом партизанского движения (ЦШПД). Но о каком точном учете можно говорить, когда подпольные организации возникали на местах без всякого указания ЦШПД. В качестве примера можно назвать известную всему миру комсомольско-молодежную подпольную организацию «Молодая гвардия», которая действовала в г. Краснодон в Донбассе. До их пор идут споры о ее численности и о ее составе. Число ее членов колеблется от 70 до 150 человек[253].

Было время, когда считалось, что чем численность организации больше, тем она была результативней. И мало кто задумывался над тем, как могла большая молодежная подпольная организация действовать в условиях оккупации, не выдав свои действия. К сожалению, целый ряд подпольных организаций ждет своих исследователей, потому что о них написано или мало, или вообще почти ничего. А ведь в них скрыты судьбы женщин-подпольщиц.

Осенью 1943 г. Надежде Троян и ее боевым подругам удалось совершить приговор, вынесенный белорусским народом. За этот подвиг, который вошел в анналы истории советской разведки, Надежде Троян, Елене Мазаник и Марии Осиповой было присвоено звание Героя Советского Союза[254]. Имена их обычно вспоминают не часто.

К сожалению, наша историческая память имеет ряд особенностей и одна из них забывчивость к прошлому или «невнимание» к фактам, диктуемое разными обстоятельствами. Мы знаем о подвиге А. Матросова, но почти не знаем о том, что 25 ноября 1942 г. во время боя в деревне Ломовочи Минской области партизанка Р. И. Шершнева (1925) закрыла собой амбразуру немецкого дзота, став единственной женщиной (по другим данным – одной из двух), совершивших подобный подвиг[255]. К сожалению, в истории партизанского движения есть страницы, где идет только перечисление боевых операций, число участвовавших в ней партизан, но, как говорят, «за кадром событий» остается большинство тех, кто конкретно принимал участие в реализации партизанских рейдов. Называть сейчас всех нет возможности. О них, рядовых, – живых и мертвых, – вспоминают редко, несмотря на то, что они живут где-то рядом с нами.

За суетой повседневной жизни в последние несколько десятилетий наша историческая память к повседневности прошедшей войны несколько потускнела. О рядовых Победы пишут и вспоминают нечасто. Вспоминают, как правило, только тех, кто совершил подвиг, уже запечатленный в истории Великой Отечественной войны, все меньше и меньше, да и то в безликой форме о тех, кто был рядом с ними в одном строю, в одном бою.

Еще в 1945 г., в ходе начавшейся демобилизации девушек-воинов, звучали слова, что о них, девушках-воинах, мало писали в годы войны, а теперь, в мирное время могут и вообще забыть. 26 июля 1945 г. в ЦК ВЛКСМ прошла встреча девушек-воинов, закончивших службу в Красной Армии, с председателем Президиума Верховного Совета СССР М. И. Калининым. Сохранилась стенограмма этой встречи, которая названа как «беседа М. И. Калинина с девушками-воинами»[256]. Не буду пересказывать ее содержание. Обращаю ваше внимание, что в одном из выступлений Героя Советского Союза летчицы Н. Меклин (Кравцовой) был поставлен вопрос о необходимости «популяризации героических дел, благородства наших женщин»[257].

Выступая от имени и по поручению девушек-воинов Н. Меклин (Кравцова) сказала то, о чем говорили и думали многие, сказала то, о чем говорят и сейчас. В ее выступлении был как бы набросок плана, что еще было не рассказано о девушках, женщинах – воинах. Надо признать, что и сейчас актуально то, что было сказано 70 лет назад. Заканчивая свое выступление Н. Меклин (Кравцова) обратила внимание на то, «что почти ничего у нас не написано и не показано о девушках – Героях Отечественной войны. Кое-что написано, это написано о девушках-партизанках: Зое Космодемьянской, Лизе Чайкиной, о краснодонцах. О девушках же Красной Армии и Флота ничего не написано. А ведь это, пожалуй, было бы приятно и для тех, кто воевал, было бы полезно и для тех, кто не воевал, и важно для нашего потомства и истории. Почему бы не создать документальный фильм, кстати сказать, ЦК комсомола давно думал сделать это, в котором отразить женскую боевую закалку, как, например, при обороне Ленинграда, отразить лучших женщин, работающих в госпиталях, показать снайперов, девушек-регулировщиц и т. д. По-моему, литература и искусство в этом отношении в долгу перед девушками-воинами.

Вот, в основном все, что я хотела сказать»[258].

Эти предложения были реализованы частично или не в полном объеме. Время поставило на повестку дня другие проблемы, и многое из того, что предлагали девушки-воины в июле 1945 г., ждет своих авторов сейчас.

Война одних людей разводила в разные стороны, других сближала. На войне были разлуки и встречи. На войне была любовь, были измены, все было. Но ведь война соединила на своих полях мужчин и женщин разного возраста, в своем большинстве молодых и здоровых людей, которые хотели жить и любить, несмотря на то, что смерть была на каждом шагу. И никто никого на войне за это не осуждал. Но когда война закончилась и на родину начали возвращаться демобилизованные женщины-воины, на груди которых были ордена, медали и нашивки о ранениях, гражданское население нередко бросало им в глаза оскорбления, называя «ППЖ» (походно-полевая жена), или ядовитые вопросы: «За что получила награды? Сколько имела мужей?» и т. д.

В 1945 г. это получило широкое распространение и вызывало даже у демобилизованных мужчин широкий протест и полное бессилие, как с этим бороться. В ЦК ВЛКСМ начали поступать письма с просьбой «навести в этом вопросе порядок». В ЦК ВЛКСМ был намечен план по затронутому вопросу – что делать? В нем отмечалось, что «…мы не всегда и не везде достаточно пропагандируем в народе подвиги девушек, мало рассказываем населению и молодежи о том огромном вкладе, который сделан девушками и женщинами в нашу победу над фашизмом»[259].

Надо отметить, что тогда планы составлялись, лекции редактировались, но острота вопрос практически не снижалась долгие годы. Девушки-воины стеснялись надевать свои ордена и медали, снимали с гимнастерок и прятали в коробочки. А когда у них подросли родившиеся дети, то детишки перебирали дорогие награды и играли ими, часто не зная, за что получили их матери. Если в годы Великой Отечественной войны о женщинах-воинах говорили в сводках Совинформбюро, писали в газетах, выпускали плакаты, где была женщина-воин, то чем дальше уходила страна от событий 1941–1945 гг., тем реже звучала эта тема. Определенный интерес к ней появлялся лишь в преддверии 8 марта. Исследователи попытались найти этому объяснение, но с их толкованием нельзя согласиться по ряду причин.

Существует мнение, что «точкой отсчета в политике советского руководства по отношению к женской памяти о войне» является речь М. И. Калинина в июле 1945 г. на встрече в ЦК ВЛКСМ с девушками-воинами, демобилизованными из Красной Армии и Военно-Морского флота. Речь называлась «Славные дочери советского народа». В ней М. И. Калинин ставил вопрос об адаптации демобилизованных девушек к мирной жизни, о поиске своих профессий и т. д. И при этом советовал: «Не зазнавайтесь на своей будущей практической работе. Не вы говорите о своих заслугах, а пусть о вас говорят – это лучше»[260]. Со ссылкой на работу немецкой исследовательницы Б. Физелер «Женщина на войне: ненаписанная история», эти приведенные выше слова М. И. Калинина интерпретировались российской исследовательницей О. Ю. Никоновой как рекомендация «демобилизованным женщинам не хвалиться своими заслугами»[261]. Возможно, немецкая исследовательница не поняла смысла слов Калинина, а русская исследовательница, выстраивая свою «концепцию», не удосужилась прочитать на русском языке публикацию речи М. И. Калинина.

В настоящее время предпринимаются попытки (и довольно успешно) пересмотреть проблему участия женщин в Великой Отечественной войне, в частности, что двигало ими, когда они подавали заявления о зачислении в Красную Армию. Появился термин «мобилизованный патриотизм». В то же время остается ряд проблем или не полностью исследованных сюжетов. Если о женщинах-воинах пишут чаще, особенно о Героях Советского Союза, о женщинах трудового фронта, о женщинах тыла обобщающих работ все меньше и меньше. Очевидно, забывается, что в войне можно было «участвовать непосредственно, и можно было участвовать, работая в промышленности, во всевозможных военных и тыловых учреждениях»[262]. В СССР, оценивая вклад, внесенный советскими женщинами в защиту Родины, руководствовались словами Генерального секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева, который сказал: «Образ женщины-бойца с винтовкой в руках, у штурвала самолета, образ санитарки или врача с погонами на плечах будет жить в нашей памяти как светлый пример самоотверженности и патриотизма». Правильно, образно сказано, но… где женщины тыла? Какова их роль? Напомним, что то, о чем писал М. И. Калинин в статье «О моральном облике нашего народа»[263], опубликованной в 1945 г., непосредственно относится и к женщинам тыла: «…все предыдущее бледнеет перед великой эпопеей нынешней войны, перед героизмом и жертвенностью советских женщин, проявляющих гражданскую доблесть, выдержку при потере любимых и энтузиазм в борьбе с такой силой и, я бы сказал, величественностью, каких никогда не наблюдалось в прошлом»[264].

О гражданской доблести женщин тыла в 1941–1945 гг. можно сказать словами М. Исаковского, посвященных «Русской женщине» (1945):

…Да разве ж об этом расскажешь —

В какие ты годы жила!

Какая безмерная тяжесть

На женские плечи легла!..

Но без фактов нынешнему поколению это трудно понять. Напомним, что под лозунгом «Все для фронта, все для победы!» трудились все коллективы советского тыла. Совинформбюро в самое тяжелое время 1941–1942 гг. в своих сводках наряду с сообщениями о подвигах советских бойцов сообщало и о героических делах тружеников тыла. В связи с уходом на фронт, в народное ополчение, в истребительные батальоны численность мужчин в народном хозяйстве России к осени 1942 г. упала с 22,2 млн. человек до 9,5 млн.[265]

Ушедших на фронт мужчин заменили женщины и подростки. Среди них было 550 тыс. человек домохозяек, пенсионерок, подростков[266]. В пищевой и легкой промышленности удельный вес женщин в военные годы составил 80–95 %. На транспорте более 40 % (к лету 1943 г.) составляли женщины. Во «Всероссийской книге памяти 1941–1945 гг.» в обзорном томе приведены интересные цифры, которые не нуждаются в комментариях, о возрастании по стране доли женского труда, особенно в первые два года войны. Так, среди машинистов паровых машин – с 6 % в начале 1941 г. до 33 % в конце 1942 г., машинистов компрессоров – соответственно с 27 % до 44 %, токарей по металлу – с 16 % до 33 %, сварщиков – с 17 % до 31 %, слесарей – с 3,9 % до 12 %. В конце войны женщины Российской Федерации составляли 59 % рабочих и служащих республики вместо 41 % накануне войны[267].

На отдельные предприятия, где до войны работали исключительно мужчины, пришло до 70 % женщин. Не было в промышленности предприятий, цехов, участков, на которых бы не работали женщины, не стало таких профессий, которые не освоили бы женщины; удельный вес женщин в 1945 г. составил 57,2 % по сравнению с 38,4 % в 1940 г., а в сельском хозяйстве – 58,0 % в 1945 г. против 26,1 % в 1940 г. Среди работников связи он достиг 69,1 % в 1945 г. Удельный вес женщин среди рабочих и учеников промышленности в 1945 г. по профессиям сверловщиц и револьверщиц достиг 70 % (в 1941 г. был 48 %), а среди токарей – 34 %, против 16,2 % в 1941 г.[268] B 145 тыс. комсомольско-молодежных бригадах страны было занято 48 % женщин от общего числа молодежи. Только в ходе соревнования за повышение производительности труда, за изготовление сверхпланового вооружения для фронта свыше 25 тыс. женщин были награждены орденами и медалями СССР[269].

Рассказывать о себе, своих подругах, с кем делились своими радостями и бедами, женщины-воины и женщины тыла начали спустя годы после окончания войны. На страницах этих сборников-воспоминаний, которые публиковались на местах и в столичных издательствах, речь шла в первую очередь о героических военных и трудовых подвигах и очень редко о повседневных трудностях военных лет. И только спустя десятилетия начали называть вещи своими именами и не стесняясь вспоминать, какие трудности выпали на долю советских женщин, как им приходилось их преодолевать.

Хочется, чтобы наши соотечественники знали следующее: 8 мая 1965 г. в год 30-летия Великой Победы Указом Президиума Верховного Совета СССР Международный женский день 8 марта стал праздничным нерабочим днем[270] «в ознаменование выдающихся заслуг советских женщин… в защите Родины в годы Великой Отечественной войны, их героизма и самоотверженности на фронте и в тылу…».

Обращаясь к проблеме «Советские женщины в годы Великой Отечественной войны», мы понимаем, что проблема необычно широка и многогранна и все охватить невозможно. Поэтому в представленной статье поставили одну задачу: помочь человеческой памяти, чтобы в памяти народа навсегда сохранился «образ советской женщины – патриотки, бойца, труженицы, солдатской матери»[271].

И. А. Курляндский. Политика государства в отношении Русской православной церкви в годы Великой Отечественной войны: проблемы историографии

Тема статьи настолько объемна, что я затрону только основные черты явления и некоторые важные моменты историографии на современном этапе.

Разработка тем, относящихся к истории Русской Православной Церкви, других конфессий СССР, а также религиозной политики советского государства в годы войны 1941–1945 гг., стала наиболее продуктивной для отечественных и зарубежных исследователей в связи с частичным открытием российских архивов с начала 1990-х годов, введения многих новых документов в научный оборот. Труды советских исследователей до середины 1980-х годов, как правило, носили общий, обзорный характер, для них свойственно негативное отношение к религии. В связи с политикой «перестройки», ситуация в историографии стала меняться. Так, Н. С. Гордиенко в книге «Современное русское православие» более объективно, чем прежде, писал об отношении паствы и духовенства в военное время, хотя и обвиняя духовенство, что оно использовало военные тяготы, насаждая религиозность[272].

Однако дело не только в архивной революции, но и, как представляется, в мировоззренческой революции отечественных исследователей. Отказ в конце 1980-х – начале 1990-х годов от гегемонии марксизма в гуманитарных науках, отмена цензуры позволили преодолеть при изучении историко-религиозной тематики многие прежние отрицательные оценки и стереотипы, снять табу с многих тем. Стало появляться все больше работ, написанных с благожелательных позиций по отношению к религии и церковным обществам, а прямо антицерковные и антирелигиозные взгляды теперь уже становятся маргинальными в исследованиях – применительно к 2000-м годам. То есть именно сочетание этих двух революций – мировоззренческой и архивной – обусловило весь историографический прорыв в изучении историко-церковной проблематики советского периода.

В первую очередь отечественных исследователей привлекали почти не разрабатывавшиеся ранее темы государственно-церковных отношений в годы войны и патриотической деятельности РПЦ и других конфессий. Здесь, прежде всего, следует отметить вышедшие в 1990–2000-е годы работы (статьи, носящие комплексный характер монографии и диссертационные исследования, научные публикации документов) В. А. Алексеева, М. И. Одинцова, О. Ю. Васильевой, В. Н. Якунина, М. В. Шкаровского, В. В. Цыпина, И. В. Шкуратовой и др., написанные на основе нового, ставшего доступным архивного материала[273]. Указанные исследователи показали причины и ход поворота советского государства «навстречу» религии, характер и размеры патриотической помощи религиозных организаций фронту.

На некоторых особенностях работ некоторых из этих авторов кратко надо остановиться. В. А. Алексеев первый ввел в научный оборот в 1989 г. стенограмму записи встречи Сталина с тремя митрополитами 1943 г., ставшей началом «нового курса» в церковно-государственных отношений. Заслугой В. А. Алексеева в выпущенных им в 1991–1992 гг. двух монографиях является обнародование фактов патриотической работы РПЦ в годы войны[274]. Эта тема получила сильное развитие в монографии О. Ю. Васильевой «РПЦ в политике советского государства в 1943–1948 гг.», ее кандидатской и докторской диссертациях. Ученая рассмотрела такие аспекты, как роль воззваний иерархов и проповедей священников в защиту Родины, сборы пожертвований в фонд обороны, священники как бойцы в армии и партизанском движении, церковная миссия в оккупации, сбор средств на создание танковой колонны имени Дмитрия Донского[275]. Заслугой исследователя В. Н. Якунина, также масштабно рассмотревшего деятельность Церкви в помощи обороне Родины на расширенном круге источников, является особое изучение изменения правового положения РПЦ, юридических аспектов ее существования до и после 1943 г., возрождения духовного образования, издательской деятельности, финансового состояния, структуры органов управления[276]. Однако, называя правильно основные причины сталинского поворота навстречу религии в 1943 г., некоторые уважаемые исследователи допускают такой неверный, по моему убеждению, подход, как «чтение в сердцах» вождя. Так, у В. Н. Якунина встречается рассуждение о понимании Сталиным во время войны невозможности насильственной смены идеологии (с религиозной на атеистическую): «Сталин критически осознавал собственный опыт и отчетливо понимал, что невозможно насильственно вытравить старую и привить новую идеологию народам, чьи жизненные устои тесно связаны с религией»[277]. На самом деле несомненно только то, что Сталин действовал исключительно из прагматических, а не духовных мотивов, что признается большинством исследователей проблемы. В трудах О. Ю. Васильевой заметен лакировочный стиль, идеализация модели церковно-государственных отношений, сложившихся в 1943–1953 гг., которые она без достаточных оснований называет «золотым десятилетием» для Русской Церкви («И все же 1940-е гг. оказались очень хорошим, “золотым” десятилетием в жизни Русской Церкви»)[278]. По моим наблюдениям, такое отношение не корреспондирует с рядом трудностей и противоречий, возникших в те же годы при реализации «нового курса», с фактами ужесточения линии сталинского правительства в отношении религий и церквей с 1948 г. Принципиально иной подход к изучению этой темы показывают тверская исследовательница Т. Г. Леонтьева и я, автор этой статьи И. А. Курляндский. Выступая в декабре 2014 г. в Твери на конференции по истории сталинизма, Т. Г. Леонтьева, основываясь на изученных ею материалах тверских архивов, сделала следующий вывод: «Власть в очередной раз обманула народ, так как включила церковь как институт, а не сообщество верующих. Неправильно говорить о периоде 1943–53 гг. как о церковном возрождении и “новом курсе”»[279]. Я же считаю, что понятие «новый курс» использовать можно, но, изучая тему открытия и закрытия церквей при Сталине, другие аспекты церковно-государственных отношений в годы войны, пришел к выводу, что эта политика являлась весьма сложным и противоречивым явлением, заниматься апологетикой которого, как это делают теперь и некоторые историки, некорректно. Это было ограниченное развитие в рамках дозволенного, но не церковное возрождение, если понимать под ним восстановление былого могущества и влияния Церкви, как это было в прошлой истории. Священноцерковнослужители и миряне в рамках сталинского «нового курса» были опутаны многими стеснениями и ограничениями, продолжали находиться под подозрением властей как ненадежные элементы и под прицелом карательных органов. Настоящее церковное возрождение пришлось на годы правлений М. С. Горбачева и Б. Н. Ельцина.

М. В. Шкаровский в своем труде «Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве» (М., 1999) подходит к сталинскому церковному курсу объективистски, не допуская лакировки событий. Недостаток его содержательного труда в том, что целые вереницы фактов, бывает, не сопровождаются у него анализом, обобщениями, что придает повествованию часто вид хроники. Церковный историк, профессор Московской духовной академии В. В. Цыпин в своих трудах по истории РПЦ в советский период[280] проводит строго процерковную линию, избегая как сколь-либо критичного отношения к церковным деятелям и организациям, так и идеализации советского курса. Недостаток его работ – отсутствие критического отношения к используемым источникам.

Интересную эволюцию претерпели труды другого исследователя проблемы М. И. Одинцова. В прошлом чиновник Совета по делам религий, М. И. Одинцов стал известен многочисленными публикациями из ранее закрытого фонда созданного Сталиным Совета по делам РПЦ. Естественно, история этого учреждения и сталинского «нового курса» стала в центре его исторических работ. Заслуга исследователя в том, что он ввел в научный оборот много источников, установил много неизвестных ранее фактов. К сожалению, в работах данного историка содержится откровенная и поверхностная апологетика Совета по делам РПЦ, его руководителей и их трудов в сталинское время, защита «чести мундира» учреждения, в стенах преемника которого сам автор работал. Апологетика распространяется у него и на сам сталинский «новый курс» как явление. Недостатки связываются только с несознательностью отдельных проводников на местах безукоризненно правильной, с точки зрения автора, сталинской политики. О главе сталинского Совета чекисте Карпове Одинцов пишет в работах и говорит на конференциях так, как будто создает житие нового святого. Также прославляются им Совет по делам культов и его руководитель Полянский.

Гротескные формы указанные недостатки приняли в вышедшей недавно монографии М. И. Одинцова и его сотрудницы А. С. Кочетовой ««Конфессиональная политика в Советском Союзе в годы Великой Отечественной войны» (М., 2014), изданной в серии «История сталинизма». По моему убеждению, книга эта находится вне научного дискурса, так как состоит из лакировочных описаний, хотя там приводится многие факты, известные ранее по работам самого Одинцова и других историков. Но эти факты укладываются в тенденцию создания искусственно гладкой картины. Например, некоторые иерархи, известные теперь по документам как агенты НКВД, оправдываются авторами тем, что якобы все, чья позиция выглядела чекистам близкой, причислялись к агентам их органов[281] (что тоже не так), хотя в докладных записках Меркулова и Берии Сталину и Молотову речь несомненно шла об архиереях, считающихся штатными агентами соответствующих ведомств, на которых существовали персональные дела. Да, навязанное им годами террора сотрудничество могло быть неэффективным или формальным, но выглядит натяжкой – представлять это явление читателю так, будто оно вообще ничего не значило. Книга М. И. Одинцова и А. С. Кочетовой содержит и явно не соответствующее действительности положение, когда авторы пишут, что священники РПЦ якобы по решению властей были допущены проповедовать среди солдат и офицеров в действующую армию, распространяли и читали там воззвания иерархов, вели беседы о вере с воинами. В качестве подтверждения этого положения приводится ссылка только на одно воспоминание о неких беседах митрополита Николая (Ярушевича) с бойцами Красной армии[282].

Как показала проверка, речь в том воспоминании шла о беседах владыки Николая только в одной его поездке, относящейся к вполне конкретному поводу, – передаче фронту в марте 1944 г. построенной на средства, собранные духовенством и верующими, танковой колонны имени Дмитрия Донского[283]. В заключении монографии М. И. Одинцова и А. С. Кочетовой имеется неуместный для научного труда публицистический текст в виде эмоциональной агитки вместо выводов: «И сегодня, приближаясь к 70-й годовщины Великой Победы советского народа в Великой Отечественной войне, мы отдаем дань уважения всем тем, кто, осознав необходимость изменения государственной религиозной политики и вопреки собственным воинствующим антирелигиозным взглядам, т. е. в покаяние своей предшествующей деятельности (? – И. К.), сделал все возможное в тех исторических условиях, чтобы дух и вера людей стали свободными (это суждение не соответствует историческим фактам, так как, при легализации религиозных общин в годы войны и дозволения им большей, чем раньше, свободы, слишком большие ограничения одновременно были наложены на их деятельность. – И. К.). Мы преклоняемся перед поколениями своих прадедов, которые смогли в тяжких обстоятельствах военного времени “простить” власть (что означают кавычки у авторов в этом контексте, непонятно. – И. К.) за совершенные по отношению к ним несправедливости (так М. И. Одинцов и А. С. Кочетова называют, в том числе, репрессии и террор. – И. К.), и встать выше нанесенных обид ради общего для всех и каждого – спасения Отечества! Честь и хвала верующим всех религий и церквей, религиозным лидерам и центрам, исполняющим святой патриотический долг во имя Родины, Веры и Народа!»[284]

В 2006 г. вышел вторым изданием парадный, помпезный двухтомник «Стратегия духа армии: армия и Церковь в русской истории, 988–2005». 2-й том труда посвящен советскому и постсоветскому периодам. Даты 1917–2005. Книга выпущена в рамках и с грифом государственной программы «Патриотическое воспитание граждан Российской Федерации на 2006–2010 годы». Автор двухтомника – Олег Валентинович Золотарев, генерал-лейтенант, доктор исторических наук, профессор Военной академии Генерального штаба, награжденный и светскими и церковными орденами и медалями. За открытие храма в высшем командном заведении он был награжден патриархом Алексием II орденом св. князя Даниила Московского третьей степени. Жанр двухтомника обозначен как «антология», но на самом деле это многостраничное авторское повествование, с вкраплениями, для иллюстрации изложения, обширных цитат из разных книг, иногда из документов, – и подлинных, и мнимых, притом все цитируемые в книге источники даются без архивных ссылок. Значительное место труда посвящено теме Церкви в годы Великой Отечественной войны. Но приходится констатировать отсутствие в этой книге исторического подхода. Наряду с пересказом ряда достоверных фактов, перед читателем – добросовестное воспроизведение самых разных публицистических басен конца XX – начала XXI в.: о искреннем расположении Сталина, а также его подчиненных, к Церкви и верующим, о деятельном присутствии в армии церковного влияния. Тут и православные убеждения сталинских маршалов, с зашитыми у них иконками, и молебны в войсках, и благотворные обнесения чудотворными иконами по приказу Кремля Москвы, Ленинграда, Сталинграда, сыгравшие, по мысли автора, одну из главных ролей в их освобождении. Не обходится повествование и без легенды о донесенном Сталину (и воспринятое им близко к сердцу) видении митрополита гор Ливанских Илии (Карама) об открытии храмов, освобождении священников, крестном ходе с иконой Казанском Божией матери. Якобы эти указания Богородицы Сталин выполнил, встретившись с митрополитами в 1943 г. и после. «Владыка связался с предстоятелями Русской Церкви, с Советским Правительством и передал им все, что определено. Все это теперь хранится в архивах»[285]. Неправду написал автор, – нет этого в архивах. Вот еще пример небылицы в книге статусного историка О. В. Золотарева: «Нередко посылались с фронтов в Москву срочные телеграммы с настойчивыми просьбами направить в действующую армию материалы с проповедями духовенства Русской Православной Церкви. Так, 2 ноября 1944 г. в ГлавПУ РККА с 4-го Украинского фронта поступила телеграмма с просьбой “по встретившейся надобности в самом срочном порядке выслать материалы Синода для произнесения проповедей в день празднования годовщины Октября, а также ряд других руководящих материалов Православной Церкви”».[286] Архивной сноски у этой странной телеграммы в книге нет. Равно нет примеров и аналогичных телеграмм, о существовании которых пишет выше Золотарев. Поскольку никаких штатных проповедников во все годы войны в армии, повторюсь, не было, приведенный выше текст является грубо сделанной фальшивкой. Но вывод автора широк: «Видимо, армейское начальство в данном случае выразило настроение большинства солдат, чью веру не смогли заглушить два десятилетия антирелигиозной пропаганды. В то же время такие документы красноречиво говорили о новых общественных потребностях, мнениях и настроениях, сложившихся в военные годы, а также о возрождении национального самосознания русского народа, бережной хранительницей которого на протяжении 1000 лет выступала Русская Православная Церковь»[287]. Среди солдат той войны, несомненно, было много верующих (известны данные переписи 1937 г., показавшей очень высокий процент верующих среди населения перед войной, несмотря на все усилия атеистической пропаганды), но нуждается ли история в таких гротескных подтасовках, в таких искусственных лубках? Некорректно делать сильное ударение на «самосознании русского народа», потому что Красная армия была интернациональной, советской.

Так на наборе подобного антиисторического собрания легенд и слухов, освященного иногда именами статусных историков, случается, воспитываются теперь в рамках государственных программ новые поколения граждан России.

Такой литературной продукции традиционно много, уже 15 лет она господствует на книгоиздательском рынке, заполняет прилавки книжных магазинов и во многом определяет общественное сознание.

У зарубежных исследователей темы сталинского «нового курса» получили освещение в трудах У. Флетчера, Д. В. Поспеловского, С. Майнера, М. Спинки, У. Колларза[288]. Из этих работ наибольший интерес представляет недавно вышедшая в серии «История сталинизма» книга американского историка Стивена Майнера «Сталинская священная война: религия, национализм и союзническая политика, 1941–1945» (М., 2010).

В книге С. Майнера показывается, что сталинское церковное возрождение «сверху» носило догоняющий характер и шло за церковным возрождением «снизу», вызванном чудовищными тяготами и лишениями войны. Метод Майнера можно определить как отстраненный объективизм, он не занимается прославлением никакой политической линии, а сводит воедино причины и следствия. Автор убедительно показывает, как сталинское «потепление» в отношении Церкви и религии, помимо его явной вынужденности реалиями войны, соображениями выживаемости самой власти Сталина и его элиты, режима, имела еще корни в великодержавном крене сталинской политики 1930-х годов, ее обращения к прежним имперским символам.

Несомненной заслугой труда С. Майнера является то, что он на обширном источниковом материале впервые изучил размеры, сущностные черты реакции общественного мнения западных держав на активную антифашистскую и просоветскую дипломатию кругов РПЦ, инспирированную советскими властями в годы войны, в том числе, в целях пропагандистского воздействия на союзников.

С. Майнер показывает, что деятельность представителей РПЦ была очень успешной и вызвала тот самый резонанс, на который советские круги и рассчитывали.

Изучались особо государственные институты, ответственные за конфессиональную политику. Т. А. Чумаченко и Шин Донг Хёк изучили деятельность Совета по делам религий при СНК СССР за указанный период[289], – учреждения, созданного правительством для отношений с РПЦ. М. И. Одинцов и А. С. Кочетова исследовали деятельность Совета по делам религиозных культов при СНК СССР[290], проводившего политику государства среди конфессий, отличных от православия. П. Н. Кнышевский затронул тему использования религиозных организаций советской разведкой[291]. Между тем, практически отсутствуют работы, специально рассматривающие деятельность сталинских спецслужб НКВД-НКГБ в конфессиональном вопросе в 1941–1945 гг., – на фронте, в тылу, среди заключенных ГУЛАГа, о роли церковной агентуры чекистов. Это явление обусловлено фактором закрытости соответствующих архивов по данной тематике.

Использование религиозного фактора во внешней политике советского государства – отдельная тема исследований. В. Н. Якунин наиболее фундаментально рассматривает тему внешних связей Московской Патриархии, открытых для нее «новым курсом»[292]. О. Ю. Васильева раскрывает амбициозные планы Сталина по использованию РПЦ в трансляции советского влияния в Европе с перспективой создания своего рода «православного Ватикана»[293]. В том же русле – труд современного исследователя С. В. Болотова[294]. Коллективный труд Т. В. Волокитиной, Г. П. Мурашко, А. Ф. Носковой и одна из работ М. И. Одинцова посвящены советской религиозной политике в странах Восточной Европы в годы войны и в первое послевоенное десятилетие, различным аспектам ее проведения[295].

Распространение и роль религиозности в 1941–1945 гг. среди различных слоев российского общества исследованы непропорционально. Так, в ряде работ рассматривается религиозность крестьянства в годы войны (М. А. Вылцан, Т. А. Чумаченко, А. В. Сперанский, А. Н. Потапова)[296], но нет аналогичных исследований о религиозности рабочих и интеллигенции, степени влияния религии на солдат на фронте. Не изучена роль Церкви и других религиозных организаций в общественной жизни СССР в целом.

Увеличение доступности архивов привело к созданию исследований, раскрывающих вопросы церковно-государственных отношений, роли РПЦ и других религиозных организаций на региональном уровне[297]. Однако регионы охвачены исследованиями неравномерно. Так, ряд значительных работ посвящен религиозной жизни Ленинграда и Ленинградской области, деятельности РПЦ в блокаду[298]. Но нет такого же изучения деятельности религиозных организаций во многих других областях СССР. В итоге невозможно пока создать полноценную картину патриотического вклада РПЦ и других конфессий в победу на местах.

Слабо изучена внутренняя жизнь Церкви в 1941–1945 гг., – и на уровне епархий, и на уровне приходов, чему способствует закрытость архивов самой Московской Патриархии. Исключение составляют биографии отдельных архиереев и священнослужителей – Сергия (Страгородского), Николая (Ярушевича) и других[299]. Заслуживает внимания для будущего изучения: особенности возрождения церковных структур и их функционирование на местах, отношения духовенства с религиозными общинами, организация духовного просвещения и т. д.

В труде А. Л. Беглова по истории церковного подполья, в том числе, рассматриваются вопросы легализации в годы войны церковного катакомбного движения[300].

Значительный корпус работ как российских, так и зарубежных исследователей посвящен деятельности РПЦ и других религиозных организаций на оккупированных территориях, а также германской конфессиональной политике на Востоке. Здесь следует назвать труды М. В. Шкаровского, Д. В. Поспеловского, В. Н. Якунина, Х. Файерсайда, А. Даллина, А. А. Корнилова[301]. Особый интерес ученых вызывала деятельность Псковской духовной миссии (труды З. В. Балевица и Я. Я. Веверса[302], В. И. Алексеева и Ф. Г. Ставру[303], К. П. Обозного[304]). Следует особо выделить недавно вышедшую насыщенную новым материалом книгу, написанную М. В. Шкаровским совместно с протоиереем Ильей Соловьевым, в центре которой также находится личность и деятельность митрополита Сергия (Воскресенского)[305]. Можно отметить эволюцию в освещении отечественными учеными деятельности РПЦ в оккупации – от одномерного представления о ней как коллаборационистской и предательской до понимания более сложного характера этого явления.

А. В. Голубев. «Что сулит будущее?»: Союзники и послевоенная жизнь в представлении советского общества

Втечение XX в. Россия дважды в ходе мировых войн выступала в составе могущественной коалиции. Неудивительно поэтому, что образ врага и образ союзника в годы войны (как, впрочем, и в межвоенный период) играли в сознании российского общества важную роль[306].

Если говорить о Великой Отечественной войне, то в первое время особое внимание советских людей привлекали такие вопросы, как сама возможность эффективного функционирования столь разнородной коалиции, цели сторон, потенциальный вклад союзников в общую победу. С осени 1941 г. и особенно в 1942 г. на первый план вышли ожидания, связанные с открытием второго фронта. Начиная со второй половины 1942 г. и до конца войны и частью военной повседневности, и частой темой для разговоров становится ленд-лиз, точнее, весьма значительная помощь союзников. И, наконец, на протяжении всей войны вставал (особенно с 1943 г.) вопрос о параметрах новой, послевоенной жизни.

Уже в 1944 г. в ходе различных собраний и лекций на смену вопросам о втором фронте приходят такие: оккупирует ли Красная Армия Германию, какой будет послевоенная Европа, есть ли противоречия между Советским Союзом, Англией и США по вопросу о западных границах СССР, что ждет послевоенную Польшу…[307] И, может быть, самое важное: «Не будут ли решены послевоенные вопросы мира без нашего равноправного участия?»[308]

Постепенно нарастает ожидание позитивных изменений, и в значительной степени это было связано как раз с надеждами на союзников. Предполагалось, что под влиянием, а то и прямым давлением США и Великобритании произойдет хотя бы частичная демократизация советского общества, тем более что продолжение союза с западными странами казалось многим необходимым для послевоенного восстановления СССР.

Выражая подобные взгляды, Г. Эфрон 9 июня 1943 г. записал в дневнике: «Не то чтобы я верил в особую прочность объединения “свободолюбивых народов”; но на данном этапе военного пути, и вообще во время войны это объединение, этот союз крайне необходимы для победы и особенно насущны для СССР после заключения мира… наш союз с Западом будет длиться до тех пор, пока мы не почувствуем себя достаточно сильными, чтобы вновь идти самостоятельным экономическим и политическим путем»[309].

Надо сказать, что в современной литературе порой преувеличиваются позитивные ожидания, связанные с влиянием союзников, а особенно их распространенность в обществе. Так, по утверждению В. Ф. Зимы, «чаяния рабочих, крестьян и интеллигенции сводились к отмене большевистского правления (курсив мой. – А. Г.) и обретению элементарных свобод и прав человека. Горожанам нужна была гарантированная оплата труда, обеспечивавшая прожиточный минимум семьи, 8-ми часовой рабочий день и ежегодный отпуск. Сельчане страдали и бедствовали от навязанной им государством колхозной системы… Интеллигенция требовала ликвидировать экономический и культурный барьер, отделявший СССР от западных стран»[310].

Само наличие подобных ожиданий в разных социальных слоях советского общества сомнений не вызывает; очевидно, однако, что «отмены большевистского правления», например, не только ожидали, но и желали далеко не все; горожанам вышеупомянутые права до войны не только гарантировались, но и, как правило, предоставлялись, – речь, таким образом, могла идти лишь о возвращении к условиям мирного времени без ограничений, введенных в предвоенные годы и тем более в годы войны. Нет оснований говорить о «требованиях» (а не надеждах или прогнозах) интеллигенции. По крайней мере, подобные требования никем вслух не высказывались и даже не формулировались. Но надежды на ликвидацию барьера между СССР и остальным миром, конечно, были.

Впрочем, оговаривается цитируемый автор, «никто не думал о радикальных путях решения давно наболевших проблем» (курсив мой. – А. Г.). На самом деле и об этом, несомненно, думали, хотя, видимо, немногие. И далее: «Люди считали, что Правительство СССР, возглавляемое И. В. Сталиным, само убедилось в бесперспективности дальнейшего существования государственного устройства в довоенном виде. Одни рассчитывали на прозорливость Сталина, другие на содействие Запада. Распространялись нелепые слухи о том, что США и Великобритания якобы способны заставить Сталина отказаться от большевизма»[311]. Опять-таки, подобные настроения существовали, но были отнюдь не всеобщими.

Уже в сентябре 1941 г. в Москве были зафиксированы высказывания, скептически оценивающие перспективы послевоенного урегулирования: «Эту войну мы выиграем, но за ней будет вторая. Кончится первая война, сядут за стол сто дипломатов, в том числе пять наших. И сто будут диктовать условия пяти. Вот тогда и решится вопрос – кто кого… Мы можем, конечно, и победить, но что это будет нам стоить? Дело идет к тому, что нам придется валяться в ногах у Англии и Америки…»[312]

Одновременно представители московской интеллигенции высказывали опасения (которые, возможно, были одновременно и надеждами) на изменение как внешней, так и внутренней политики СССР после войны. Как уверяла собеседников артистка Х., «у нас должны произойти перемены в области политики». Артист оркестра И. был еще более безапелляционен: «В настоящей войне возможно поражение Германии, но в СССР все равно будет изменена форма правления под давлением Америки и Англии в сторону создания демократической республики по их образцу. Для этого будут использованы их войска, которые Америка и Англия ввели в пределы СССР»[313].

О том же говорили и в блокадном Ленинграде. Так, режиссер «Ленфильма» Б. в ноябре 1941 г. утверждал, что «войну Россия, как национальное государство, выиграет, но советскую власть проиграет (здесь и далее курсив документа. – А. Г.)… После окончания войны, которая закончится поражением Германии, благодаря усилиям Америки и Англии, несомненно будет установлена какая-то форма буржуазной демократии. О социализме придется забыть надолго»[314].

Впрочем, более распространены были ожидания лишь некоторого смягчения советского режима в результате союза с демократическими государствами. Академик В. И. Вернадский 15–16 ноября 1941 г. записал в дневнике: «Невольно думаешь о ближайшем будущем. Сейчас совершается сдвиг, и, вижу, многим тоже кажется – огромного значения… Союз с англосаксонскими государствами-демократиями, в которых в жизнь вошли глубоким образом идеи свободы мысли, свободы веры и формы больших экономических изменений с принципами свободы… Впереди неизбежны коренные изменения – особенно на фоне победы нашей и англосаксонских демократий…»[315] Позднее, уже в 1942 г., он добавил (редактируя дневниковые записи 1934 г.): «ясно и то, что 1944 год будет годом огромных изменений. Советский Союз – не сомневаюсь – победит и выйдет из испытаний усиленным. Союз с демократиями усилит у нас свободу мысли, свободу веры, свободу научных исканий. Полицейский режим ослабнет, а м. б. наконец уйдет в историю. После разорения – реконструкция»[316].

Появление в советской прессе большого количества позитивных, даже хотя бы чисто информационных, нейтральных по тону сообщений о жизни стран-союзниц, конечно, не могли не найти отклика в сознании советских людей. Вряд ли соответствующие инстанции не понимали этого (отсюда многочисленные ограничения, например, на распространение журнала «Британский союзник»), но в данном случае сделать ничего не могли.

Весной 1943 г. в Институт экономики АН СССР была представлена докторская диссертация Н. И. Сазонова[317] «Введение в теорию экономической политики». По мнению автора диссертации, соглашения и договоры с Англией и США «открывают широчайшие перспективы международного экономического сотрудничества»[318]. Диссертант выступал за отказ от монополии внешней торговли и привлечение в экономику страны иностранных капиталов. Вывод рецензента: «автор пытается теоретически обосновать необходимость возвращения России в систему капиталистических государств. Обстановка, созданная войной, как видно, начинает формировать определенную идеологию и с этой стороны работа заслуживает внимания» (курсив мой. – А. Г.)[319].

Материалы диссертации, равно как и рецензии на нее, попали в Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП (б) (УПА ЦК ВКП (б)), и там предложениям Сазонова была дана весьма жесткая политическая оценка: «Автор представляет собой певца капиталистического строя и проповедника реставрации капитализма в СССР… является мракобесом, восхваляющим реакционный, в том числе и колониальный империализм»[320]. В результате автор признал свои «ошибки», а диссертация была снята с защиты. Тем не менее, через год в развернутом письме на имя секретаря ЦК А. С. Щербакова глава УПА ЦК ВКП (б) Г. Ф. Александров в разделе, посвященном развитию экономических наук, еще раз вспомнил о диссертации Сазонова, «в которой проводится идея реставрации капитализма в СССР»[321].

В справке ЦК ВКП (б) о настроениях интеллигенции в только что освобожденном Харькове (весна 1943 г.) содержатся любопытные высказывания. По мнению профессора Харьковского университета Терещенко, «в политической жизни страны должны произойти, да, собственно, уже происходят, серьезные изменения». Он считал, что «изменения должны будут пойти дальше, в частности, в сторону демократизации жизни страны…». Доцент Селигеев в какой-то степени предвосхитил столь популярную впоследствии теорию конвергенции: «В процессе грядущего восстановления будет происходить то, что можно было бы назвать диффузией: лучшие мысли, идеи западной культуры не только в сфере науки и техники, но и в области морали и политики, в области мировоззрения неизбежно начнут проникать к нам и наложат свою печать на всю нашу жизнь». Любопытен вывод, который сделал автор справки: «Целый ряд ученых, в прошлом преклонявшихся перед западноевропейскими порядками и культурой, не понимая характера антигитлеровской коалиции, впадают в апологетику буржуазно-демократической политики и культуры»[322].

Любопытно, что военный корреспондент Д. В. Фибих чуть раньше, в январе 1943 г., с употреблением того же термина «диффузия», писал в своем дневнике: «Рассуждения (в редакции армейской газеты. – А. Г.) о будущем устройстве Европы. Возможна ли социальная революция? Я первый высказал предположение, что сейчас не исключена возможность своеобразной диффузии – каких-то новых форм государственного устройства, постепенного перерастания западноевропейской демократии в советские республики. Два года назад эта точка зрения была бы расценена как контрреволюционная ересь. Сейчас наши редакционные политики вполне согласились со мной»[323]. Очевидно, что Фибих имел в виду скорее обратный процесс, чем вышеупомянутый доцент Селигеев, – влияние советского строя на западноевропейскую демократию. Но в обоих случаях речь шла о сближении двух систем – перспективе, которая была исключена с началом «холодной войны».

И не случайно в справке с многозначительным заглавием «О некоторых фактах нездоровых явлений и вывихов в области идеологии», подготовленной в феврале 1944 г. для А. С. Щербакова, утверждалось, что партийные органы занимались в годы войны преимущественно промышленными предприятиями, «упустив из поля зрения многочисленные кадры интеллигенции, работающие в столице на самых разнообразных участках идеологического фронта… в результате запущенности работы с интеллигенцией мы имеем большое количество фактов, говорящих о том, что за последнее время имеется ряд идеологических выводов и извращений»[324].

По большей части представители интеллигенции надеялись на эволюционные изменения к лучшему в результате политического взаимодействия СССР со своими союзниками; но встречались и более радикальные предположения. Уже в 1943 г. в материалах НКВД и НКГБ появляются утверждения о том, что «внутренняя оппозиция» переориентировалась в борьбе с советской властью с Германии на Англию и Америку. Арестованный (и впоследствии расстрелянный) директор ремонтно-строительной конторы ленинградец В. С. Карев говорил на допросах: «в результате войны СССР и Германия будут настолько обессилены, что им придется полностью капитулировать перед англо-американским блоком. Тогда с помощью Англии и Америки внутренние силы контрреволюции поднимут восстание… если убить Сталина, в правительстве будет замешательство и народ восстанет против советской власти, а в это время нам помогут Англия и Америка». Заместитель начальника Ленгорпромстроя Л. Г. Юзбашев утверждал: «Мы в основном должны надеяться на вмешательство извне, потому что США и Англия при их могуществе не будут долго нас терпеть, они либо постараются уничтожить этот порядок, либо нас совершенно изолируют»[325].

В феврале 1945 г., рассуждая о последствиях войны, Л. В. Шапорина высказала убеждение, что «военная интеллигенция, ведущая так блестяще войну, должна сказать свое слово, народ, проливающий свою кровь, должен выйти из рабства. И кроме того, западному миру нужен наш рынок»[326].

Конечно, подобные мнения вряд ли преобладали. Существовали (и, возможно, были более распространены, но реже попадали в материалы НКГБ) гораздо более лояльные с точки зрения власти настроения. Так, писатель Вс. Вишневский 28 января 1943 г. записал в дневнике: «Непрерывное обсуждение проектов послевоенного устройства мира. Существует ряд конкретно разработанных планов… СССР должен прийти к “круглому столу”, имея максимальные ресурсы и наиболее выгодные военные и политические позиции. Воля СССР должна быть осуществлена!»[327] 16 марта 1943 г. в блокадном дневнике Г. А. Князева появилась такая запись: «идет смертная борьба между “новым по рядком” Гитлера и коммунизмом Ленина – Сталина. Третьи – буржуазные демократы Англии и Америки – покуда поддерживают противников Гитлера (но отнюдь не коммунистов). Борьба между первыми двумя системами идет смертельная, тотальная, на взаимоуничтожение. По-видимому, этого и ожидают втайне третьи… я твердо уверен, что трудным путем, но человечество идет к единой мировой трудовой федерации – Союзу Советских социалистических республик всего мира»[328]. О том же размышлял и М. М. Пришвин в августе 1944 г.: «Начинает мелькать перспектива на будущее: наши по беды за границей будут сопровождаться формированием новых членов СССР: Польши, Чехии, Румынии, Югославии и самой Германии». Через год, уже в августе 1945 г., он был еще более категоричен: «Если понимать большевизм в России как силу возмездия за нарушенную правду жизни в Первой мировой войне, то из Второй мировой войны неминуемо должен выйти во всем мире социализм»[329].

И, как бы предвосхищая будущую «холодную войну», физик В. С. Сорокин писал в частном письме в январе 1944 г.: «Насчет того, что планируют союзники, прочти в № 10–11 “Мирового хозяйства” о том, что они собираются сделать в Европе после войны. Вот уж кто мерзавцы, так это они. Ханжи и бандиты, каких больше не найдешь нигде. Не далее как в 1947 г. мы будем иметь с ними дело»[330]. Подобные прогнозы встречаются, впрочем, не только у него[331].

Но наиболее трезвый вывод сделал в своем блокадном дневнике в январе 1942 г. И. И. Жилинский, начальник отделения Управления дорожного строительства Октябрьской железной дороги: союзники «имеют попытку повлиять на внутренний режим в нашей стране в смысле свободы слова и вероисповедания в полном смысле этих терминов на демократических началах. Однако наши в этом, конечно, проявят достаточно увертливости, а Америка и Англия отступят и разрешат нам вариться в собственном соку»[332].

Изменения политического строя под давлением союзников ожидала не только интеллигенция. Подобные настроения существовали и в городах, и в деревне.

Еще в ноябре 1942 г. красноармеец Евстегнеев (вскоре арестованный) уверенно заявлял: «Наше правительство и партия продались англичанам, если даже будет наша победа, то после войны у нас будет власть англичан, а не советская. В нашей стране создалось такое затруднительное положение, что приходится идти на все уступки англичанам. Теперь Советский Союз не сам руководит, а ему диктуют Англия и Америка»[333].

Постепенно ситуация на фронтах менялась к лучшему, но представления об определяющем влиянии союзников фиксировались все чаще, и трудно сказать, чего в них было больше – опасений или надежд.

«Усиленно распространяются слухи о том, что скоро будет у нас введена свобода различных политических партий, а также свобода частной торговли, что будет выбран новый царь, что после войны миром будут руководить Америка и Англия и т. д.», – утверждалось в справке о политических настроениях в Свердловске в 1943 г.[334] Жители только что освобожденных территорий в декабре 1943 г. спрашивали пропагандистов ЦК ВКП (б): «Будет ли существовать советская власть после войны или же будет такая же власть, как в Америке и Англии?.. Зачем США укрепляют свои военные базы на Аляске, не направлено ли это против СССР?.. Смогут ли мирно ужиться СССР с капиталистическими странами после разгрома Германии? Как долго Советский Союз может быть в капиталистическом окружении?»[335]

По свидетельству историка Г. И. Мирского, московские рабочие уверенно утверждали, что союзники в обмен на оказанную помощь поставили условие: «Разрешить после войны свободную торговлю и вольный труд. Многие верили в это и мечтали о грядущих переменах, возлагая надежды именно на Америку и Англию. Пусть останется Сталин, пусть останется партия, но главное – вот это: свободная торговля и вольный труд»[336]. Зато крестьяне Тихвинского района Ленинградской области в 1944 г. хотели большего: «После войны у нас коммунистов не будет. Партия большевиков должна отмереть и отомрет, потому что наши союзники Англия и Америка капиталисты, поставят дело так, как им нужно»[337].

Среди вопросов, заданных весной 1943 г. в Башкирской области, есть и такой: «Правда ли, что при заключении договора союзники ставили три вопроса – открытие церквей, введение погон, роспуск колхозов?»[338] Подобный вопрос задавали и в Удмуртии: «Правда ли, что Америка требует от нас роспуска колхозов и восстановления церкви?»[339] А в Пензенской области в 1942 г. был зафиксирован слух, что «26 государств якобы предъявили ультиматум Советскому правительству о роспуске колхозов и об открытии всех закрытых церквей»[340].

Ликвидация колхозов представлялась особенно вероятной. Вот примеры подобных высказываний: «Некоторые говорят, что колхозов не будет, ибо Америка и Англия оказали свое влияние»[341]. И далее: «Они требуют, чтобы не было больше колхозов, а наши не соглашаются. Возникнет новая война и нам тоже уж не справиться, заберут нас англичане и не будет больше колхозов… Скоро дождемся того момента, когда будем работать на себя и жить самостоятельно, без палки. Так хотят наши союзники Англия и Америка»[342].

Характерно, что в межсоюзнической полемике (в частности, в западных средствах массовой информации) на первый план выступали требования свободы вероисповедания в СССР, а отнюдь не ликвидации колхозов. И этот сюжет нашел отражение в массовом сознании. Некоторое изменение политики в отношении православной церкви в годы войны комментировалось порой следующим образом: «Наше отношение к духовенству диктуется требованиями союзников – Америки и Англии… Двадцать восемь лет не говорили о попах, а тут заговорили, когда мы стали союзниками Англии… Англия и Америка повернут нас на старый лад…»[343]

Даже гораздо менее значительные и на первый взгляд мало связанные с межсоюзническими отношениями мероприятия власти, в частности, введение погон в Красной Армии, вызывали подобные высказывания. Так, красноармеец Павлушин уверял своих товарищей, что «Англия и Америка предложили Советскому Союзу открыть церкви, ввести погоны и эти мероприятия проводятся в жизнь». К еще более радикальным выводам пришел сержант Панасенко. Он расценил введение погон как начало изменения государственного строя СССР: «Я думаю, что у нас государственный строй будет таким же, как в Англии и Америке, потому что Советская страна среди капиталистических стран одна существовать не сможет»[344].

Подобные ожидания, казалось бы, подкреплял роспуск Коминтерна в 1943 г. Независимо от общей – позитивной или негативной – оценки этого решения, причину его практически единогласно видели в стремлении СССР сделать шаг навстречу союзникам: «Это очень тонкое, продуманное и дипломатическое решение, которое безусловно способствует укреплению связи между СССР и союзниками… Нам начинают диктовать и вообще сейчас мы во многом зависим от союзников… Роспуском Коминтерна мировую революцию похоронили навечно… Компартии на западе влачили жалкое существование, а теперь и эта система рухнула под нажимом Америки и Англии». И вполне логичным казался следующий вывод: «Коминтерн как неугодная нашим союзникам организация уже распущена и роспуск этот совпал с пребыванием у нас серьезных представителей от союзников. Надо полагать, что это сделано по их предложению, теперь надо ждать дальнейших изменений в государственном строе в СССР»[345]. Приведенные здесь высказывания зафиксированы в Ленинграде, но сохранились справки об отношении к роспуску Коминтерна в Москве, Ульяновской и Свердловской областях, которые дают практически идентичную (хотя и менее подробную) картину[346].

Роспуск Коминтерна многих приводил к далеко идущим выводам. Так, на Краснохолмском комбинате в Москве работницы рассуждали, что данное решение «является уступкой Англии и Америке – вначале делали уступку религии, сейчас распустили Коминтерн, теперь проходит конференция в Америке по продовольствию, следующий вопрос встанет о колхозах»[347]. А в Удмуртии даже высказывалось предположение, что роспуск Коминтерна приведет и к роспуску коммунистической партии в СССР[348].

Были, впрочем, и не столь радикальные, но не менее интересные комментарии. Так, Д. В. Фибих в мае 1943 г. записал в дневнике: «Роспуск Коминтерна – устранение последней преграды, мешающей от крытию второго фронта. Черчилль и Рузвельт могут теперь спать спокойно»[349].

Партийными органами наличие подобных настроений рассматривалось как результат плохой пропагандистской работы; в частности, в одной из справок на эту тему, составленной в Свердловске в мае 1943 г., именно в разделе о недостатках подчеркивалось, что инженерно-технические сотрудники оборонного завода «не могли дать вразумительных ответов на вопросы. Так например: причины роспуска Коминтерна объясняют давлением со стороны союзников на Советский Союз»[350].

Иногда в массовом сознании на союзников возлагались совсем уже невероятные надежды. На освобожденных территориях лекторам ЦК ВКП (б) задавали вопрос: «Будут ли после войны английские лавки?»[351] В Ленинграде еще летом 1941 г. появились слухи о том, что по требованию союзников город будет объявлен «открытым» и с «вольной торговлей»[352]. В 1942 г., в самый тяжелый блокадный период, эти ожидания конкретизировались: «скоро будет изобилие продуктов и разных товаров, так как город сдают в аренду англичанам и американцам»[353]. Одновременно среди офицерского состава Ленинградского фронта «распространялись слухи о том, что в Москве ведутся переговоры между СССР, США, Англией и Германией об объявлении Ленинграда открытым городом и превращении его в международный порт»[354].

Впрочем, о судьбе Ленинграда в других частях страны высказывались в связи с союзниками еще более неожиданные предположения. Так, в Удмуртии лектору был задан вопрос: «Правда ли, что Рузвельт предъявил т. Сталину, чтобы отдали Ленинград немцам, тогда будем помогать»[355].

Конечно, не только Ленинград фигурировал в качестве своеобразной разменной монеты в отношениях с союзниками. Жители освобожденных территорий в декабре 1943 г. интересовались, действительно ли Баку и Грозный сданы в аренду англичанам на 99 лет?[356] В июне 1944 г. подобные слухи были зафиксированы в Архангельске, где трудящихся волновал среди прочего такой вопрос: «Правда ли, что благоустраивают города Архангельск и Молотовск (ныне Северодвинск. – А. Г.) в связи с передачей их в аренду Англии», а в мае 1945 г. – в Литве: «“весь Вильнюс” говорил о том, что Америка забирает весь прибалтийский край сроком на пять лет в счет долгов Советского Союза Америке за оказанную помощь в период войны»[357]. Характерен такой пример: отнюдь не «буржуазный интеллигент», а литовский коммунист, бывший подпольщик, участник войны в Испании, после войны занимавший пост заместителя министра здравоохранения Литовской ССР, В. Г. Мицельмахерис в 1943 г., будучи в эвакуации, предсказывал: «В будущем вся Европа, в том числе Польша и Прибалтика будут находится под английским влиянием и поэтому английский язык следует изучать как родной язык»[358].

Однако по мере продвижения советских войск на Запад все чаще и увереннее звучали голоса тех, кто рассчитывал на рост советского влияния после войны. Это проявилось и в недовольстве «слишком мягкими» условиями перемирия с Румынией[359] (хотя встречались другие мнения), и постоянно возникавшими вопросами, например: советские войска освободили Румынию, а «кому отойдет освобожденная земля?.. Какая будет власть в Румынии после изгнания оттуда немцев?.. будет ли Румыния наша после войны?.. Будут ли нам платить поляки, если наша армия освободит их территорию?.. Будет ли Польша существовать после войны, или сделают там Советскую власть?.. Какой будет установлен строй в Чехословакии?»[360] И уже по поводу Крымской конференции было зафиксировано такое высказывание: «Польшу освобождали мы и значит наше влияние в Польше будет главным»[361].

Но по-прежнему без ответа оставался вопрос, который встречается во многих сводках и дневниках и был удачно сформулирован Г. А. Князевым в декабре 1943 г.: «Что сулит будущее? Как соединить наши стремления к социальному переустройству мира через социалистическую революцию и американскую и английскую буржуазную капиталистическую цивилизацию? Как соединить коммунизм и капитализм?»[362]

Интересно сравнить ситуацию в российском (советском) обществе в период Первой и Второй мировых войн[363]. И в 1914–1918, и в 1941–1944 гг. сам факт создания и сравнительно успешного функционирования коалиции с западными демократиями позитивно расценивался обществом не только с точки зрения более успешного ведения войны, но и как предпосылка дальнейшей демократизации внутренней жизни в Российской империи или СССР и одновременно – как подтверждение высокого международного статуса страны.

Раздел 3. Историческая память о Великой Отечественной войне. Материалы Комиссии И. И. Минца

Чжан Хайпэн. Размышления историка о Второй мировой войне: К 70-летию разгрома фашистской Германии и милитаристской Японии

Сопоставляя Первую мировую войну столетней давности со Второй, 70-летие окончания которой отмечается в 2015 г., невольно приходишь к выводу, что в истории человечества именно Вторая явилась подлинно мировой. Участниками Первой мировой войны выступили преимущественно европейские государства, на территории которых шли основные боевые действия. Германии объявила войну и Япония, которая атаковала Шаньдун – китайскую территорию, взятую Германией в аренду. Китай также вступил в войну, однако свои войска в Европу не посылал; мало того, он сам явился объектом японской экспансии. На завершающем этапе войны в нее вступили и США. В первое время участие американцев ограничивалось военными поставками союзникам по Антанте и лишь за несколько месяцев до окончания войны их войска высадились в Европе. Хотя в мировой вооруженный конфликт оказались втянуты и страны Африки, боевые действия на этом континенте велись за колониальные владения и в целом имели ограниченный масштаб. Британские Австралия, Канада, Индия, Новая Зеландия и Южная Африка воевали, как колонии Великобритании.

Таким образом, ключевыми участниками Первой мировой войны выступили государства Европы. Россию выйти из войны заставила Октябрьская революция. Германия капитулировала по причине роста антивоенного движения в своих пределах. Пятилетняя кровавая бойня завершилась в 1919 г. В Китае ее резонно называли «европейской войной».

Совсем иначе выглядит Вторая мировая война. Ее непосредственными участниками стали 60 государств с совокупным населением в 2 млрд чел., что составляло 80 % тогдашней численности всего человечества. Война продолжалась восемь лет и унесла десятки миллионов жизней. Причины войны были сложны, их невозможно свести к однолинейным противоречиям, боевые столкновения происходили почти по всей планете. Однако в истории этой войны можно вычленить два ее источника и два основных театра с двумя различными финалами. Поговорим подробнее о каждом.

Первая мировая война была войной империалистической. Ее участники стремились к захвату колоний и глобальных ресурсов. У этой войны был один исток. Наиболее активно к ней готовилась Германия по причине своей исторически сложившейся, затаенной ненависти к России и Франции. Таким образом, именно она явилась главным виновником войны. Иное дело – Вторая мировая война, источников которой было два: Япония на востоке и Германия на западе. Хотя в Европе сложилась ось Берлин – Рим, главным игроком здесь снова выступала Германия. В ноябре 1936 г. она заключила с Японией Антикоминтерновский пакт, к которому год спустя присоединилась и фашистская Италия. Так два источника войны объединились на базе антикоммунизма. В сентябре 1940 г. Германия, Италия и Япония подписали Пакт трех держав, опираясь на который Германия и Япония попытались поработить весь мир. За первой закреплялось главенство в Европе, за второй – в Азии. Одновременно были определены и страны, по которым предстояло нанести главный удар. Ими стали США и СССР. Таким образом, главным поджигателем Второй мировой войны выступил союз двух европейских держав с одной азиатской. Это общепринятое положение необходимо наложить на реальную картину начала войны. До сих пор в академических кругах идут споры о том, где именно – на Западе или на Востоке – началась Вторая мировая война.

Большинство европейских и китайских исследователей считали и считают, что война началась нападением Германии на Польшу 1 сентября 1939 г. Вместе с тем, есть и такие китайские ученые, которые в стремлении подчеркнуть роль и место Китая в событиях Второй мировой войны, относят ее начало к стычке китайских солдат с японскими на мосту Лугоуцяо (тогда он назывался мостом Марко Поло) близ Пекина в июле 1937 г. или даже к «мукденскому инциденту» сентября 1931 г. – провокационному подрыву железнодорожного полотна около Мукдена (ныне Шэньяна), который явился сигналом к началу наступления японской Квантунской армии на китайские позиции.

В обоснование этой и подобных точек зрения приводятся разные аргументы, однако все они, на наш взгляд, недостаточно убедительны. В первом («польском») случае преуменьшается значение военных событий на Дальнем Востоке, во втором («китайском») – войны на Западе. Не следует к тому же забывать и о ряде последовательных актов агрессии в Азии и Европе со стороны фашистских и милитаристских государств еще до начала мировой войны. Так, в 1931 г. Япония оккупировала северо-восток Китая, Италия вторглась в Эфиопию, а в 1936–1939 гг. Италия и Германия вмешались в гражданскую войну в Испании. Все это были империалистические, захватнические акции, которые породили массовое сопротивление населения захваченных территорий. Одновременно все они явились прелюдией Второй мировой войны.

Если согласиться с тем, что одной из базовых характеристик войны явился ее мировой охват, нельзя не признать, что таковой она могла стать лишь постепенно, а значит у нее в принципе не может быть одной точки отсчета. Иными словами, ни одно из перечисленных событий не обнимает это явление во всей полноте. С высоты прошедших с тех пор 70-ти лет мы можем констатировать, что каждый из двух выделенных нами выше очагов напряженности породил собственную точку отсчета войны. Инцидент на мосту Марко Поло положил начало Второй мировой войне на ее дальневосточном театре, а события 1 сентября 1939 г. в Польше – на западном. Такой подход позволяет изучать войну более объективно, исторично и взвешенно.

Спросим себя: когда же, с какого момента война превратилась в действительно мировую? Мы полагаем, что с 1941 г., когда страны-агрессоры напали на великие мировые державы: Германия – на СССР, а Япония – на США. В известном смысле вовлечение в войну двух этих великих держав предрешило ее финал.

Соответственно двум ареалам предвоенной напряженности мировая война проходила на двух основных театрах – западном (европейском) и дальневосточном. Главным событием на дальневосточном театре явилась попытка Японии оккупировать Китай. Если ввод японского гарнизона в Тяньцзинь еще соответствовал условиям «боксерского протокола» 1901 г. между Китаем и 11-ю державами, то высадка японского десанта в Шанхае в январе 1932 г., попытки Японии отторгнуть территории, примыкающие к Великой стене, и другие ее захватнические акции начала 1930-х годов на китайской земле являлись вопиющим нарушением норм международного права. Они были призваны подготовить почву для упомянутого «инцидента» на мосту Марко Поло и оправдать последующие попытки Японии захватить весь Китай. В течение трех следующих лет, с 1937 по 1940 г., Китай в одиночку боролся с японской агрессией, и лишь СССР оказал ему поддержку. Китайскому правительству был предоставлен льготный кредит в 250 млн долларов, в помощь ему направлено большое количество советских добровольцев, многие из которых, как летчик капитан Г. А. Кулишенко, погибли в боях с японскими оккупантами.

Великобритания и США поначалу проводили политику «умиротворения» японского агрессора, и лишь объявление Токио в 1938 г. курса на установление «нового порядка» в Восточной Азии привело к обострению японо-американских отношений; действия Японии стали рассматриваться как угроза всей международной безопасности. И хотя в 1940–1941 гг. США в общей сложности предоставили Китаю в виде займа 200 млн долларов, широкомасштабные заокеанские военные поставки Японии во многом обеспечили ей возможность продолжать свою агрессию на материке. Фактическая помощь стран Запада Китаю началась лишь после сражения у Перл-Харбор в декабре 1941 г.

Китай в то время оставался экономически отсталым, полуколониальным и полуфеодальным государством, которому было трудно тягаться с высокоразвитой Японией. Японцы сумели вытеснить из Китая западных конкурентов, фактически монополизировали его хозяйственную и внутриполитическую жизнь. Несмотря на свою отсталость, в годы войны Китай сковал до 80 % вооруженных сил Японии. В ходе кампании 1938 г. Япония направила в Китай 24 дивизии, оставив на своих островах лишь одну. В результате на тихоокеанском театре Япония могла использовать не более 20 % своего военного потенциала. По планам Токио, главной целью кампании 1944 г. явилась попытка Японии вторгнуться через территорию Китая в Южную Азию, а затем и на Средний Восток, дабы соединиться с армией своего союзника – фашистской Германии. Однако сопротивление, встреченное в Китае, не позволило Японии реализовать эти стратегические намерения.

В первые годы войны США действовали по принципу: «сначала – Европа, а Азия – потом», который предполагал первоочередную помощь своим европейским союзникам, фактически оставляя Китай один на один с японским агрессором. Лишь в 1943 г. американцам удалось достичь решающего превосходства над японским флотом в западной части Тихого океана. С этого момента помощь союзных держав пошла в Китай широким потоком. Однако не следует забывать и об огромном вкладе Китая в дело борьбы с фашизмом своим длительным сопротивлением японскому агрессору.

Уникальность дальневосточного театра Второй мировой войны состояла главным образом в том, что борьбу с японскими оккупантами здесь вели вооруженные силы двух политических сил – Гоминьдана и компартии Китая, сумевших объединиться в единый общенациональный антияпонский фронт. Их борьба растянулась на долгие восемь лет, и если бы не помощь извне, могла продлиться еще дольше.

Как было отмечено выше, основными участниками западного театра войны являлись европейские государства, которые действовали в союзе с СССР и США. После того, как Германия напала на Польшу, войну ей объявили Великобритания и Франция, но первоначально военных успехов они не достигли, попустительствуя военным амбициям Гитлера. В результате ряд европейских стран Германия оккупировала, Франция сдалась, британская армия вернулась на свои острова, а Лондон подвергся сумасшедшей атаке немецкой авиации. После этого нанести ответный удар по Германии европейские союзники были уже не в состоянии. В июне 1941 г. Германия напала на Советский Союз, нанеся ему страшный урон. Уже к ноябрю этого года немецко-фашистские войска углубились на 600–1200 км, оккупировав территорию в 1,5 млн кв. км. Русские сражались отчаянно, и после битв за Москву и Сталинград германская армия, потеряв 1,5 млн солдат, утратила наступательный порыв. Фронт был отодвинут на 400 км на запад. Перехватив стратегическую инициативу, советская армия перешла в контрнаступление. Русский фронт превратился в главный фронт европейского театра войны.

Сражение советской армии за Сталинград и крупный успех американцев в западной части Тихого океана стали поворотной точкой всей мировой войны. На фоне этих военных успехов в 1943 г. состоялись две межсоюзнические конференции – в Каире и Тегеране. После открытия «второго фронта» в 1944 г. военные действия перешли уже на территорию Германии. Советская армия атаковала Берлин и соединилась с американской на Эльбе. В битве за Берлин немецко-фашистская армия нашла свой бесславный конец.

Тем временем в Азии китайские войска продолжали связывать основные силы японцев. Если не считать событий на китайско-бирманской границе и успешных действий во вражеском тылу 8-й коммунистической армии Китая, стратегическая обстановка в целом не предполагала проведения крупных наступательных операций. Американцы атаковали территорию японской метрополии непосредственно, куда постепенно передвинулся и сам центр борьбы на всем азиатском театре. Американцы сбросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки. На северо-востоке Китая советская армия разгромила японскую Квантунскую армию. В такой ситуации микадо оказался вынужден принять условия Потсдамской декларации союзников о безоговорочной капитуляции и приказать своим войскам сложить оружие и сдаться.

Будучи великой страной, Китай оставался слаб. Его вооруженные силы связывали японскую армию, втягивая ее вглубь своей страны ценой территориальных потерь и огромных человеческих жертв. В этом заключалась помощь Китая Советскому Союзу и США.

Хотя Германия и милитаристская Япония начинали Вторую мировую войну под антикоммунистическими лозунгами, их действительная цель заключалась в установлении мирового господства. Не случайно, что первыми объектами своего нападения они избрали не Советский Союз, а такие некоммунистические государства, как Китай, Франция и Англия. Необходимость разрушить эти гегемонистские планы объединила людей разных стран и национальностей – русских, китайцев, американцев, англичан, французов, итальянцев. Наибольшие жертвы на алтарь общей победы принесли народы Китая и СССР. Сильно пострадали и государства-агрессоры, Германия и Япония, проигравшие в итоге войну.

По итогам войны наибольшие приобретения достались великим державам – СССР и США. Китай выиграл мало, хотя и получил постоянное членство в ООН. Тайвань был ему возвращен, но территориальная целостность при этом не была гарантирована. Исконно китайские острова Дяоюй (Сенкаку) оказались под американской юрисдикцией, острова Рюкю, тесно связанные с Китаем в культурно-историческом отношении, были оставлены под оккупационным контролем США. Впоследствии американцы необоснованно вернули их Японии – территориальные пределы последней были определены Каирской и Потсдамской декларациями союзников по антигитлеровской коалиции.

Судебные разбирательства в отношении германских и японских военных преступников проходили по сходной схеме. Как известно, Гитлер покончил с собой в ходе штурма Берлина советскими войсками. 18 его ближайших соратников на Нюрнбергском процессе были признаны военными преступниками, 11 из них получили смертные приговоры. Нюрнбергский процесс явился своего рода демаркационной линией между старой, гитлеровской, и новой Германией. Немцы начали рефлексировать по поводу своего недавнего прошлого. Ситуация в Японии была иной. Международный военный трибунал для Дальнего Востока приговорил 7 японских военных преступников категории «А» к повешению, а еще 16 – к пожизненному заключению. Микадо Хирохито (Сёва), безусловно, виновный в военных преступлениях, не понес никакого наказания, а кое-кто из японских военных преступников той же «высшей» категории в дальнейшем занял пост премьер-министра своего государства.

Японию временно оккупировали американцы, которые провели в стране серьезные реформы и подготовили проект «пацифистской» Конституции, вступившей в силу в мае 1947 г. Но этим способом милитаристский дух японского общества истребить не удалось. Поэтому в Японии мало кто искренне осуждает былые военные преступления своих соотечественников. В современной Германии желающие восхвалять Гитлера и нацистов попадут на скамью подсудимых. В Японии же можно безнаказанно и открыто славить императора Сёва. Отсюда и более напряженный, чем в Европе, характер межгосударственных отношений в послевоенной Азии, и озабоченность азиатских народов относительно возрождения японского милитаризма как прямой результат двойных стандартов в отношении военных преступников.

Вскоре после окончания Второй мировой войны человечество вступило в эпоху «холодной» войны. Мир оказался разделен на лагерь капитализма во главе с США и социалистический лагерь, ведомый СССР. Нацистский флаг антикоммунизма оказался, таким образом, подхвачен США, которые исходили из идеологических соображений, не особенно ценя ту систему мироустройства, которая сложилась по итогам Второй мировой войны. Находясь долгое время под опекой американцев, японцы привыкли не слишком осуждать своих военных преступников. Это одна из причин напряженности в современной Азии. Хорошо ли это для самих США?

Сегодня нам необходимо извлечь уроки из опыта Второй мировой войны, дабы не повторять ошибок прошлого. Все страны, большие и малые, имеют равное право на существование. Сегодня никто не вправе угрожать малым народам или запугивать их. Земля одна для всех. Государства должны жить в мире, сотрудничестве и согласии. Только тогда человечеству обеспечено прекрасное будущее на прекрасной Земле.

Р. Г. Пихоя. Великая Отечественная война: взгляд через 70 лет

1. Актуальность анализа целей и характера 2-й Мировой и Великой Отечественной войны

70-летний юбилей разгрома германского фашизма стал поводом для начала в Европе и мире идеологической кампании, преследующей своей целью пересмотреть роль СССР в разгроме вооруженных сил фашистской Германии.

Причины этого понятны. Тегеранско-Ялтинская конструкция мира, сформировавшаяся к концу Отечественной войны, была разрушена поражением СССР в войне холодной. Хельсинкские соглашения 1975 г., преследовавшие своей целью сохранить нерушимость границ, перестали действовать. На территории Восточной и Центральной Европы образовались новые государства, радикально изменились политические режимы в странах, прежде входивших в СЭВ и участвовавших в Варшавском договоре. Политической реальностью стало то, что существенной частью формирующейся государственной идеологии этих государств стала переоценка причин и итогов войны.

Мы столкнулись с беспрецедентной по своим масштабам попыткой отнять у России – наследницы Советского Союза – право быть победителем или, как минимум, обесценить роль нашей страны в Победе во Второй мировой войне. Более того – влиятельные политические силы в странах Запада пытаются возложить на Советский Союз и Германию равную ответственность за начало войны, а Победа интерпретируется как продолжение Советским Союзом оккупации иными средствами, как замена фашистского режима на советский тоталитарный.

Не стихают утверждения, в том числе и в отечественной историографии, что СССР готовился напасть на Германию и гитлеровская агрессия – не более, чем превентивная мера.

Можно утверждать, что подобные тенденции будут только усиливаться в ближайшие десятилетия. Существенно и то, что споры о характере и последствиях войны уже давно перешагнули академические пороги и приобрели актуальное политическое измерение. Напомню хотя бы о том, что дискуссии о пакте Риббентропа – Молотова на Съезде народных депутатов СССР и Верховном Совете СССР стали частью подготовки к выходу из СССР Литвы, Латвии, Эстонии, Молдавии, а претензии к России – как наследнику СССР – переросли в попытки ряда стран требовать у нашей страны компенсаций за оккупацию.

Таким образом, необходимость в новом научном осмыслении характера Второй мировой и Великой Отечественной войны приобретает для отечественной историографии не только собственно научный, но и очевидный политический смысл.

2. Пакт Риббентропа – Молотова

Ключевым звеном в такой интерпретации истории войны стал договор о ненападении Германии и СССР и секретные протоколы к этому договору, подписанные 23 августа 1939 г. Напомню предысторию появления этого документа. В условиях постоянно возраставшей угрозы новой войны, развала Версальской системы устройства мира, нараставшего военного потенциала нацистской Германии руководство СССР пыталось обзавестись союзниками в составе так называемого «Восточного пакта». Советский Союз был готов, вместе с Францией и Англией, защитить Чехословакию осенью 1938 г. То, что заявление СССР не было пустыми словами, свидетельствовали серьезные военные приготовления, которые начали проводиться с лета 1938 г. в Киевском особом военном округе. Однако неожиданные соглашения Англии, Франции и Италии с гитлеровской Германией 29 сентября 1938 г. не только выдали Чехословакию Германии, но и серьезно подорвали доверие советского руководства в возможность совместных действий против возможной германской агрессией.

Новый затяжной тур переговоров между Францией, Англией и СССР о возможности заключения советско-англо-французского пакта о взаимной помощи напоролся не только на подозрительность и недоверие несостоявшихся союзников, но и на техническую невозможность непосредственного участия Красной Армии в совместных военных действиях, так как СССР не имел общей границы с Германией. Польское руководство категорически и последовательно отказалось от участия в системе коллективных усилий по обеспечению безопасности в Европе.

Польша была связана с Германией договором о ненападении, заключенным в 1934 г. В ходе переговоров, которые польский министр иностранных дел Ю. Бек вел в январе 1939 г. в Берлине с Гитлером и Риббентропом, стороны заверяли друг друга в необходимости союза Германии и Польши против России. «Германия, – заверял Гитлер, – будет заинтересована в сохранении сильной независимой Польши, совершенно независимо от положения дел в России. Безразлично, идет ли речь о большевистской, царской или какой-либо иной России, Германия всегда будет относиться к этой стране с предельной осторожностью, и поэтому Германия крайне заинтересована в сохранении Польшей своих позиций. С чисто военной точки зрения наличие сильной польской армии снимает с Германии значительное бремя…». Ему вторил Ю. Бек: «Господин Бек, – записал чиновник германского МИДа, – не скрывал, что Польша претендует на Советскую Украину и на выход к Черному морю».

Фашистская Германия допустила Польшу к разделу Чехословакии в марте 1939 г., когда она заняла часть территории Чехословакии – Тешинскую Силезию и небольшие области на севере Словакии.

Всю весну и лето 1939 г. переговоры СССР с Англией и Францией проходили по формуле: СССР настаивал на гарантиях прохода своих войск через территорию Польши, эти требования последовательно отклонялись польским руководством. По мере этих переговоров требования к Англии и Франции как потенциальным союзникам были повышены. От них требовали гарантий непосредственного участия в военных действиях против возможного агрессора – Германии, настаивали, чтобы Англия и Франция оказали нажим на Польшу и Румынию с тем, чтобы советские войска в случае возникновения конфликта могли воспользоваться их территорией, был даже изменен тон дипломатической переписки. Гораздо сильнее стали звучать призывы включить в систему взаимной безопасности не только Польшу и Румынию, но и страны Прибалтики и Финляндию.

Однако в Кремле нарастало недоверие в возможности трехстороннего соглашения. Польское правительство последовательно отказывалась участвовать во франко-советско-британском альянсе, Гитлер дал знать, что он готов и дальше рассматривать ряд территорий Словакии как объект торга с Польшей, сохранялось подозрение, что потенциальные союзники – Англия и Франция – вновь заключат с Гитлером новое соглашение по образцу мюнхенского, и оставят СССР один на один с явно усиливавшейся Германией, имевшей в качестве стратегического союзника Японию, не скрывавшей своих претензий к территории советского Дальнего Востока.

Основания для таких подозрений подогревались тем фактом, что английская дипломатия, параллельно с переговорами с СССР об антигерманском пакте, вела в Берлине в июле – августе 1939 г. консультации о возможности заключения англо-германского соглашения, «включающего, – по словам Хораса Вилсона, главного советника правительства Великобритании по вопросам промышленности, – отказ от нападения на третьи державы, начисто освободило бы британское правительство от принятых им на себя в настоящее время гарантийных обязательств в отношении Польши, Турции и т. д…».

Однако обращение Х. Вильсона было воспринято в высшем руководстве Германии «как дальнейшее свидетельство слабости Англии», а министр иностранных дел Риббентроп был убежден, что «в случае германо-польской войны Англия не выступит на стороне Польши».

Разочарование в невозможности заключения действенного соглашения с Англией и Францией, подозрения, что СССР сам может стать объектом сделки по образу и подобию мюнхенской, подтолкнул советское руководство к переговорам с Германией. 3 августа 1939 г. нарком иностранных дел Молотов услышал от германского посла в Москве Ф. Шуленбурга официальное заявление, что «Германия намерена уважать интересы СССР в Балтийском море и не имеет намерений, противоречащих СССР в Балтийских странах… Что касается германской позиции в отношении Польши, то Германия не намерена предпринимать что-либо, противоречащее интересам СССР».

23 августа 1939 г. состоялось подписание договора о ненападении между Германией и СССР и секретных протоколов к нему (пакта Риббентропа – Молотова), означавших раздел сфер влияния этих стран в Европе и предусматривавших четвертый раздел Польши и ликвидацию польской государственности.

Мне удалось в 1992 г. обнаружить подлинники пакта и секретных приложений к нему в архиве Политбюро ЦК КПСС.

Оценивая этот пакт, следует, по моему мнению, отметить, что:

– он отражал реалии тогдашней расстановки политических сил в Европе, атмосферу, приемы, мораль тогдашней европейской политики, и в этом смысле он не лучше и не хуже заключенного годом раньше Мюнхенского соглашения;

– он был и остается, несмотря на все идеологические оценки и политические осуждения, частью сегодняшней политической реальности, определяя границы Литвы, Польши, Молдавии, Румынии, Финляндии;

– он преследовал задачу укрепления международного положения и безопасности СССР;

– он восходил к концепции распространения советского влияния на все территории, прежде входившие в Российскую империю;

– несомненно, что заключение пакта Риббентропа – Молотова развязало руки Германии для нападения на Польшу, так же, как и то, что Мюнхенские соглашения способствовали укреплению военного потенциала нацистской Германии и ликвидации Чехословакии как государства.

Отмечу, что участие в ликвидации славянского государства – Польши, несправедливое отождествление позиций польского руководства и польской государственности стало, по сути, стратегическим просчетом Сталина. Оно привело к приближению границ Германии к СССР, что, в конечном счете, ослабило западные рубежи обороны страны и создало на многие десятилетия вперед проблемы в отношениях нашей страны и Польши.

Геополитические приоритеты страны были сформулированы советской внешней политикой уже в 1939 г. Они оставались практически неизменными многие десятилетия. Замечу, что они практически полностью были воспроизведены и в безрезультатных переговорах с Англией и Францией в первой половине 1939 г., и в пакте с Германией, и в договорах, достигнутых в Тегеране и Ялте в ходе соглашений «большой тройки», и в советской политике более позднего времени.

Важнейший вопрос – проблема ответственности за такое развитие европейской политики в 1939 г. Выскажу свое личное мнение – она была слишком прагматичной, эгоистичной, замешанной на недоверии к партнерам и противникам (с легкостью менявшихся местами). В этом смысле народы Европы стали жертвами этой политики.

3. Неспровоцированный характер Великой Отечественной войны

Нападение Германии на СССР в корне изменило характер Второй мировой войны для нашей страны.

Прежде всего, оно было неспровоцированным.

Нет никаких оснований полагать, что советское политическое руководство вынашивало планы нападения на Германию. Считаю необходимым отмести спекуляции по поводу так называемого протокола заседания Политбюро от 19 августа 1939 г., обнаруженного в фондах 2 бюро – французской разведки[364]. Внимательный анализ этого документа свидетельствует о том, что это – фальшивка, изготовленная германской разведкой и запущенная во Франции с единственной целью – оправдать будущую германскую агрессию против СССР. Доказательствами для такого утверждения служит, прежде всего, тот бесспорный факт, что 19 апреля 1939 г. попросту не было заседания Политбюро, как не было и никаких совещаний, где бы Сталин мог выступить с заявлением о будущей политике в отношении Германии. Я уже не говорю об абсолютном несоответствии оформления, содержания этого текста правилам, принятым в делопроизводстве Политбюро.

Нельзя считать доказательством превентивных планов нападения на Германию «Соображения по плану стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками», разработанных Генштабом Красной Армии и представленных Сталину в мае 1941 г. Этот документ, вызвавший взрыв обвинений в агрессивных умыслах Советского Союза[365], – не более, чем штабная разработка, проект, кстати, не получивший одобрения и не утвержденный Сталиным.

Финская война ясно указала политическому и военному руководству страны на хроническую нехватку командного состава, на низкое качество обучения войск.

О каких агрессивных, наступательных планах Советского Союза можно говорить, когда в Прибалтийском военном округе командиры танковых дивизий 9 июня 1941 г. сообщали, что дивизии обеспечены горюче-смазочными материалами на 6 %, автобензином – на 2 %. Начальник штаба Киевского особого военного округа генерал-лейтенант М. А. Пуркаев писал начальнику Генерального штаба Красной Армии Г. К. Жукову 19 мая 1941 г., что «…выполнение плана завоза вооружения и боевой техники по плану снабжения КОВО в 1941 г. до настоящего времени идет крайне медленно. По целому ряду предметов вооружения и боевой техники за истекшие 5 месяцев до 1.5.41 г. не завезено даже половины запланированного к завозу в первой половине 1941 г. планом вооружения войск КОВО в 1941 г.». Следует признать, что к лету 1941 г. Красная Армия не была в сколько-нибудь достаточной степени готова к ведению боевых действий.

Понимание реальной слабости, неготовности армии к войне вынуждала Сталина цепляться за пакт Риббентропа – Молотова, стремиться избегать любых возможных провокаций. Полагаю, что именно этим объясняется кажущееся странным стремление Сталина игнорировать данные разведки о готовившемся нападении Германии на СССР. 13 июня 1941 г. Тимошенко и Жуков обратились к Сталину с предложением о приведении войск приграничных округов в боевую готовность. Сталин уклонился от ответа: «Подумаем». На следующий день Тимошенко и Жуков вновь настаивали на приведении войск в полную боевую готовность. На этот раз Сталин раздраженно возразил: «Вы предлагаете провести в стране мобилизацию, поднять сейчас войска и придвинуть их к западным границам? Это же война! Понимаете вы это оба или нет?!» Более того – 13 июня было подготовлено, а 14-го – опубликовано знаменитое «Сообщение ТАСС», излагавшее официальную точку зрения на состояние советско-германских отношений.

Мученический подвиг народа. С первых часов, дней и недель война стала мученическим подвигом народа. В Красную Армию было призвано 34 млн. человек – при том, что, по данным переписи 1939 г., в стране насчитывалось около 70 млн. мужчин, включая детей и стариков. Подобной мобилизации – и в прямом, и переносном смысле – не знала человеческая история. Разве не чудо, что в условиях фактического развала Западного фронта, растерянности и замешательства высшего руководства страны в первую неделю войны, громадных потерь – удалось обороняться в районе Смоленска, сдержать там танковые колонны Гудериана. Германское наступление, казавшееся непреодолимым нашествием, запнулось. Как и в первую Отечественную войну 1812 г. с Наполеоном, захватчики встретили упорнейшее сопротивление в районе Смоленска, позволившее выиграть драгоценное время и организовать оборону.

Война стала поистине народной, где высокий патриотизм сочетался с бесчисленными (в горьком и точном смысле этого слова!) потерями. Работа на заводах по 11 часов, практически без выходных, жизнь в тылу на грани голода, эвакуация, утрата жилья, имущества – это одна из многих граней мученического подвига народа.

В эти часы, дни и недели стали закладываться зерна будущих побед Красной Армии.

Война выявила достоинства так называемого мобилизационного типа советской экономики, которая, функционируя в рамках жестко политически организованного общества, была способна на некоторое время до минимума сократить все потребности и переключить ресурсы страны на нужды фронта.

Экономический потенциал Германии существенно превосходил советский. Уже в 1940 г. в Германии было в 2,5 раза больше станков, производилось больше стали, алюминия, угля, чем в СССР. К началу агрессии против СССР в распоряжении Германии оказалась промышленность и ресурсы Франции, Австрии, Бельгии, Чехословакии, Голландии, Дании, а также стран-сателлитов – румынская нефть, венгерские бокситы, финский лес. На германскую армию работали заводы этих стран.

Этому мощному потенциалу противостояла советская экономика, пережившая катастрофу 1941 г., потерю трети промышленности, расположенной в западной части СССР.

Людские ресурсы, транспорт, запасы сырья, энергетика, наука – все было переключено на обеспечение армии. Лозунг «Все для фронта, все для победы» был не пропагандистским штампом, а реальностью всех сторон жизни страны. Если в 1940 г. военная продукция составляла 22 % в общем промышленном производстве, то в 1942 г. – уже 66 %. Заметим, что рост объемов военного производства происходил в условиях сокращения производства электроэнергии, чугуна, стали, проката, то есть в значительно более сложной экономической ситуации. Эта мобилизация подкреплялась высочайшим уровнем централизации власти и управления, последовательным осуществлением единоначалия в его политическом смысле. Государственный комитет обороны сконцентрировал всю полноту власти – партийной, подменив Политбюро и съезды партии, государственной – дублируя СНК СССР, законодательной и даже судебной.

Благодаря этому удалось практически заново восстановить оборонный потенциал страны и армии, у которой в 1941 г. не хватало даже винтовок.

В 1942 г. положение решительно изменилось. В этом году было произведено, по отношению к 1941 г., танков – на 274 %, самолетов – на 62 %, артиллерийских орудий – на 213 %, боеприпасов – на 60 %. Всего в 1942 г. советская промышленность произвела 21,7 тыс. самолетов, более 24 тыс. танков, 127,1 тыс. орудий, 230 тыс. минометов. К ноябрю 1942 г. СССР ликвидировал свое военно-техническое отставание от Германии.

Новым фактором, ворвавшимся в жизнь страны, стало возрождение религии. Страшный удар, нанесенный большевиками всем религиозным конфессиям и в особенности Русской православной церкви в 20–30-е годы, закрытие и уничтожение церквей и монастырей, аресты и казни духовенства, воинствующий (в прямом смысле этого слова) атеизм, казалось, устранили церковь из политической жизни советского общества. Однако война вынудила власти поступиться своими атеистическими принципами. К церкви, как источнику надежды и утешения, обратились в тяжкие дни и годы войны миллионы русских, украинцев и белорусов – тех народов, которые несли основное бремя войны с фашизмом. Русская православная церковь, с первых часов войны занявшая последовательно патриотические позиции, стала одним из факторов государственной идентификации этих народов. Уже в первый день войны, 22 июня 1941 г. митрополит Сергий обратился с посланием, которое читалось во всех православных храмах. «Отечество защищается оружием и общим народным подвигом, общей готовностью послужить отечеству в тяжкий час испытания всем, чем каждый может. …Вспомним святых вождей русского народа, например Александра Невского, Димитрия Донского, полагавших свои души за народ и родину». Нетрудно увидеть здесь прямое влияние на речь Сталина 7 ноября 1941 г., на параде на Красной площади.

Власти были вынуждены в условиях войны если не изменить прежнее отношение к религии и церкви (что было просто невозможно, учитывая господство коммунистической идеологии), то, по крайней мере, несколько смягчить прежний курс, разрешить выборы патриарха. Одновременно с этим церковь была «встроена» в советскую бюрократическую машину.

С начала войны важнейшим фактором отпора германской агрессии стал русский патриотизм. Сталин призывал вспомнить о славе великих военачальников – Александра Невского, Дмитрия Донского, Козьмы Минина и Дмитрия Пожарского, Суворова и Кутузова. В армию вернулись георгиевские ленты, появились гвардейские полки и дивизии, внедрялась идея славянского братства, солдатский орден Славы заставлял вспомнить о солдатском Георгии, о традициях русской армии, сражавшейся с немцами в XVIII в. и в начале XX в. Самому А. С. Щербакову, начальнику Главного политического управления Красной Армии, приписывалось выражение, что сегодняшним «фронтовикам Бородино теперь ближе, чем Парижская Коммуна»[366].

Однако ставка только на российский патриотизм имела и свои границы. Прежде всего, обращение к историческому прошлому было политически небезопасно. Историческая легитимность[367] большевизма была, мягко говоря, сомнительной. Революции нелегитимны по своей сути. Воссоздание прошлого создавало предпосылки для возрождения национальных идей как альтернативы коммунистическому интернационализму и самой компартии. Кто-кто, а Сталин, прекрасно знавший историю России, в полной мере понимал политически положительные и опасные стороны русского патриотизма. Именно он использовал ресурс русского патриотизма на начальном этапе войны. Но он лучше, чем кто-нибудь из тогдашней власти, осознавал опасность использования «русского фактора» против партийной политики. Поэтому уже в 1944 г. возрождаются обвинения в «великодержавном шовинизме», адресованные крупнейшим историкам.

Свидетельством ограниченной деидеологизации Советского Союза стало отмежевание советского руководства от идеи мировой революции и упразднение Коминтерна. 15 мая 1943 г. Сталин распустил эту организацию, которая, как он объяснил, «выполнила свою миссию». Это решение должно было стать для западных союзников свидетельством отказа Москвы от планов «мировой революции». Следом за этим утратил роль государственного гимна «Интернационал», оставшийся партийным гимном. В конце 1943 г. были опубликованы слова нового гимна СССР, написанные С. Михалковым и Г. Эль-Регистаном – «Союз нерушимый».

Союзники. Война стала вынужденным, но от этого не менее важным опытом сотрудничества государств с различными политическими системами. СССР получил от союзников – США и Великобритании большое количество вооружения, боеприпасов, стратегических материалов, продовольствия, в котором крайне нуждалась Красная Армия. В СССР было отгружено продукции на сумму более 9 миллиардов долларов, в том числе 11 тыс. самолетов, 7 тыс. танков и самоходных орудий, более 350 тыс. грузовых автомобилей, паровозы, различные боеприпасы, подшипники, продовольствие, тысячи тонн цветных металлов, ферросплавов, авиабензин и многое другое.

В годы войны союзниками – политическим руководством СССР, Великобритании и США были достигнуты важные договоренности о послевоенном устройстве мира, о создании Организации Объединенных Наций, обеспечившие мир в Европе во второй половине XX в., была создана та тегеранско-ялтинская конструкция мира, которая позволила Европе прожить 50 с лишним лет без войны. Этот мир не был слишком комфортабелен, но предсказуем. С развалом этой системы континент вновь вспомнил о военных конфликтах на Балканах, о религиозных войнах.

Победа народа и послевоенный СССР. СССР заплатил за победу страшную плату – погибло почти 27 миллионов человек. Пожалуй, более всего от войны пострадала деревня. 11 с лишним миллионов крестьян, ушедших на войну, погибли на полях сражений. Женщины, дети и старики были основными кормильцами страны. Их положение было едва ли не хуже, чем рабочих на заводах, работавших по 11 часов в день. Тем хоть полагались хлеб по карточкам, определенные государственные гарантии. У колхозников ничего этого не было. Крестьянство, еще недавно пережившие коллективизацию с ее лишениями, стало основой сухопутных войск, мужественно сражавшихся за Отечество. Солдаты и офицеры армии-победительницы не могли не задумываться – а как же будет устроена жизнь после войны? Многие из них были убеждены, что Сталин после войны колхозы отменит, что это станет выражением благодарности крестьянам-солдатам за героизм в войне. В ЦК ВКП (б) поступали многочисленные сведения, что «слухи о ликвидации колхозов… сейчас широко распространяются среди колхозников» (Курская область), крестьяне в Псковском районе спрашивали партийных работников: «Скоро ли распустят колхозы?», «Все ждут, что распустят армию по домам – колхозы отменят» (Пензенская область)[368]. По всей стране – от Пскова и Воронежа до Забайкалья распространялись слухи, что «в Америке, говорят, уже решили распустить все колхозы в СССР, Молотов потому и покинул конференцию в Сан-Франциско»; «Америка и Англия предъявили нашему правительству ультиматум – или распустите колхозы, или пойдем на Россию войной»[369]. Слухи эти имели удивительно устойчивый характер, став важной социально-психологической характеристикой настроений демобилизующихся солдат и колхозников. Похожие антиколхозные ожидания встречались и среди генералитета[370].

Для Сталина уже в конце войны была ясна необходимость восстановления в полной мере прежней системы управления. Сохранение военных порядков подрывало основу номенклатурной – читай – советской системы управления. Поэтому не случайно, что уже в 1946 г. день Победы перестали отмечать как государственный праздник. В 1946–1947 гг. обрушились репрессии на генералитет Советской армии во главе с Жуковым, на директоров многих промышленных предприятий – директоров-генералов, связанных с армией, а позже, в 1948–1950 гг. – и на значительную часть секретарей обкомов военных лет (так называемое «Ленинградское дело»).

Но прежде всего Победа сохранила отечественную государственность. Она спасла существование и избавила от геноцида народы нашей страны. Она означала разгром политической системы, провозглашавшей право на уничтожение по расовому признаку.

И, наконец, она стала нашей Победой. Победой наших отцов и матерей, смертию смерть поправших, жизнь и здоровье положивших для избавления Отечества от «проклятой орды» завоевателей. Победой, ставшей, пожалуй, главным событием отечественной истории XX в.

Й. Хелльбек. Новые ответы на старые вопросы: Сталинградские записи Комиссии по истории Великой Отечественной войны

В конце декабря 1942 г. группа московских историков отправилась в Сталинград, чтобы вблизи наблюдать грандиозную схватку Красной армии и германского вермахта. Месяцем раньше советскому командованию удалось окружить вражескую группировку, в которую входило больше 300 000 человек – немцев и их союзников. Шедшую с лета битву, за которой мировая общественность следила, затаив дыхание, историки из Москвы хотели зафиксировать для будущих поколений. Они посетили различные участки фронта в штурмуемом городе, сталеплавильный комбинат «Красный Октябрь» с севера, командный пункт генерала Чуйкова на крутом берегу Волги и район Бекетовка у южной окраины города. В окопах и блиндажах они разговаривали с командирами, офицерами и солдатами Красной Армии. Стенографистка, ездившая с ними, протоколировала эти беседы.

Еще в то время, когда проводились интервью, советское командование направило командующему окруженной 6-й армии генерал-полковнику Паулюсу предложение о капитуляции. По указанию Гитлера Паулюс это предложение отверг. Утром 10 января 1943 г. началось решающее наступление советских войск – операция «Кольцо». Накануне историки уехали. В феврале, через несколько дней после конца битвы и капитуляции оставшихся в живых вражеских солдат, они вернулись, чтобы продолжить беседы. В течение следующих недель и месяцев они провели многочисленные интервью и запротоколировали разговоры с 215 участниками и очевидцами Сталинградской битвы: генералами, штабными офицерами, командирами и простыми красноармейцами, комиссарами и коммунистическими агитаторами, матросами Волжской флотилии и санитарками, а также с рядом гражданских лиц – инженерами, рабочими и одной работницей кухни, которые в разбомбленном городе выполняли свою работу или боролись за выживание.

Эти отчеты в большей степени, чем какой бы то ни было другой известный источник, позволяют читателю приблизиться к событиям Сталинградской битвы и представляют ему более объемную и рельефную картину поступков, мыслей и чувств советских людей – участников войны. Солдаты рассказывают о своем происхождении, о том, как попали на войну, о своих солдатских задачах. Открыто, по свежим следам боевых действий они описывают как моменты ужаса, так и возвышающие боевые действия; они обсуждают сильные и слабые стороны советского способа ведения войны, говорят о полученных наградах и рассказывают о поступках «героев» и «трусов», служащих в их воинской части.

Историки, которые входили в состав «Комиссии по истории Великой Отечественной войны» под руководством московского профессора истории Исаака Израилевича Минца[371], проводили беседы по определенной системе. В нескольких случаях были опрошены десятки военнослужащих из одной дивизии: командир, его заместитель по политической части, штабные офицеры, командиры полков и рот, а также рядовые красноармейцы. Например, более 20 солдат из 38-й мотострелковой бригады (64-я армия) рассказывают о том, как они выследили и захватили в плен генерала-фельдмаршала Паулюса и штаб 6-й армии вермахта. Каждый рассказчик рисует часть общей картины событий, и каждый – со своей субъективной точки зрения. Так из совокупности отдельных рассказов складывается многомерное и очень подробное изображение солдат в бою. Изображение это впечатляет не только своей пластичностью: оно также показывает общие пространства опыта и наглядно демонстрирует функционирование Красной армии как военной организации.

Как и многих других свидетелей великой битвы у Волги, историков группы И. И. Минца волновал вопрос, каким образом Красной армии удалось одолеть противника, который – по всеобщему мнению – превосходил ее по уровню тактических навыков, дисциплины и военной подготовки. Именно с целью выяснить, какие средства позволили защитникам Сталинграда остановить непобедимую Германию, поставившую на колени всю Европу, историки говорили с защитниками города. Эта проблема занимает исследователей и по сей день. Пожалуй, больше всего дискуссий вызывает вопрос мотивации советских солдат в Сталинградской битве. Действовали ли они по своей собственной воле или их заставляли сражаться под дулом пулеметов? Черпали ли они силы в традиционных русских ценностях или вдохновлялись исключительно советскими идеологемами? Какую роль сыграла любовь к Родине, ненависть к захватчикам и преданность Сталину в их готовности сражаться и умирать? Интервью военного времени подсказывают разнообразные и порой совершенно неожиданные ответы на эти вопросы.

Откровенность и неоднозначность сталинградских записей негативно сказалась на их дальнейшей судьбе: историкам так и не удалось получить от военных цензоров разрешение на их публикацию, и документы затерялись в архивах. С 2009 г. интервью были подготовлены для публикации в ходе совместной работы Института российской истории Российской академии наук (ИРИ РАН) и Германского исторического института в Москве (ГИИМ). Результаты работы – немецкое издание, вышедшее в октябре 2012 г., и русское издание, которые появилось в апреле 2015 г.[372] Документальная монография содержит лишь подборку из массива бесед, проведенных с участниками и очевидцами Сталинградской битвы. Планируется научная презентация всех интервью на отдельном интернет-сайте.

Возможность обращения к этим беседам несомненно повлияет на историографию битвы, в первую очередь потому, что историки битвы продолжают иметь очень ограниченный доступ к личным документам времен войны. Публикации источников, которые показывают советских солдат как активных участников и, более того, победителей в этой войне, долгие годы мешала боязнь советских вождей проявлений «бонапартизма». В эпоху Сталина единственный, кто мог претендовать на звание победителя, был советский Вождь, носивший звание «генералиссимуса» Советской армии, а после смерти Сталина его роль была переформатирована в коллективный и анонимный «Советский народ под руководством Коммунистической партии». В этом контексте инициативы вроде идеи Константина Симонова, который призывал государственные архивы к соучастию в создании архива солдатских писем, были обречены на неудачу[373].

Есть и структурные объяснения, почему картина настроений и мироощущения советских граждан в военные годы до сих пор остается фрагментарной. Одно из них заключается в ограничениях советской цензуры, следившей за тем, чтобы в письмах (за редкими исключениями) не содержалось точных географических названий, подробного изложения хода событий и их оценки[374]. Военная цензура, которая подчинялась особым отделам НКВД, просматривала всю корреспонденцию РККА[375]. Письма, которые писались на бланках и складывались треугольником, не заклеивались, и на них ставился штамп цензурного ведомства[376]. Такая претензия на тотальный охват контрастирует с практикой цензурных отделов полевой почты вермахта, которые проводили лишь выборочный контроль, чтобы проверить, соблюдают ли солдаты требования военной цензуры. Неудивительно, что немецкие письма намного более объемные и содержательные и больше привлекают внимание историков, изучающих обе воюющие стороны в Сталинградской битве. Этому дисбалансу и способствует встречающее западное представление о советском солдате как о существе без индивидуальных черт. Мемуары немецких солдат рисуют красноармейцев в виде единой массы: это были орды фигурок землистого цвета, которые с криком «Ура!» бежали на немецкие позиции, подгоняемые размахивающими пистолетами комиссарами. Противником были и необъятное пространство, и холод, вызывающий мысли о Сибири. Эти образы и представления, подпитываемые пропагандистами Третьего рейха, вошли во многие западные исторические исследования послевоенного времени. Удивляться этому не приходится, ведь теперь поведение «русского солдата» американцам объясняли такие люди, как начальник гитлеровского Генштаба Франц Гальдер, которые, сделавшись военными историками, остались верны своему антикоммунизму, замешенному на расизме[377]. Убежденные в низком духовном развитии советского солдата и в том, что все его отличающие черты запечатлены на его теле, немецкие пропагандисты уделяли больше усилий на внешнее описание (фотографирование) противника, чем на запись его слов. Это контрастирует с советской практикой, которая исходила из понимания любого человека (своего и противника) как вервального субъекта и носителя Просвещения[378].

И по этой причине до сегодняшнего дня остается неясным, как именно воевали те, кто сражались на советской стороне, какие культурные и социальные механизмы приводили красноармейцев и других советских граждан на войну, что заставляло их биться против немцев, казавшихся неизмеримо сильнее, и что значил для них Сталинград. Советские исследования в этом плане малоинформативны, если только не принимать за чистую монету содержащиеся в них славословия по поводу этой битвы. Хотя в советских работах фигурируют несколько героев-солдат, названных по именам, и описываются их подвиги, все же индивидуальные черты этих людей и контекст их действий не освещены. Это также характеризует лучшее советское исследование Сталинградской битвы, принадлежащее перу ветерана войны Александра Самсонова[379]. Как и другие советские историки, Самсонов придерживается мнения, что массовый героизм советских граждан решил исход битвы. Примечательно, что для работы над своей монографией, Самсонов имел доступ к интервью Комиссии Минца. Но удивляет, насколько мало исследователь использовал эти документы для воссоздания образа защитников Сталинграда. Как и другие военные историки, Самсонов наверное думал, что таким «субъективным» штрихам нет места в научном исследовании, продиктованном «объективным» изложением событий, то есть, без обращений к мыслям и эмоциям рядовых людей и скорее с перспективы колокольни, чем снизу вверх[380]. Исключение составил эпизод из архива комиссии Минца, выбранный Самсоновым и в подробностях развернутый и посвященный комсомольцу Илье Воронову, который в манере сверхчеловека жертвовал собой на поле боя. В медсанбате Воронов сказал: «Вот теперь я тот боец-комсомолец, который был у Островского», имея в виду Павла Корчагина из романа Н. А. Островского «Как закалялась сталь»[381]. Видимо, Самсонову мешала неоднозначность изложенных мыслей и менее героический лад большей части собеседников комиссии, хотя в общем и целом они подтверждают его тезис о массовом героизме советских защитников Сталинграда. Так или иначе, ни один советский историк не исследовал человеческие (в отличие от сверхчеловеческих) измерения войны, измерял ту «окопную правду», которая осталась территорией выдающихся писателей войны: Виктора Некрасова, Василия Гроссмана, Светланы Алексеевич и других.

Многие западные историки занимают позицию, прямо противоположную тезису Самсонова. По их мнению, советская победа под Сталинградом была результатом не массового героизма советских солдат, но массового террора советского государства[382]. Энтони Бивор в частности клеймит «почти невероятное пренебрежение советской системы к людям». Британский историк изображает боевые действия в Сталинграде не только как столкновение между немцами и русскими, но и как войну, которую советское руководство вело против своего собственного населения. С точки зрения Бивора, одна цифра особенно ярко иллюстрирует презрение сталинского режима к человеку: «около 13 500» смертных приговоров в отношении красноармейцев, не желавших воевать, были приведены в исполнение в одной только 62-й армии генерала Чуйкова. Бивор упоминает эти казни уже в предисловии к своей книге, а завершает он ее размышлениями о безвестных могилах многих тысяч советских солдат, расстрелянных в Сталинграде по приказу Чуйкова[383]. Правда, привести убедительных доказательств этому он не может. Военный историк Джон Эриксон, на которого Бивор ссылается, говорит без указания источника о «якобы» расстрелянных 13 500 солдатах[384].

Без проверки воспроизводимые Бивором и другими исследователями слухи о массовых расстрелах, якобы шедших на советской стороне Сталинградского фронта, сформировали представления о битве на Волге, господствующие сегодня на Западе. Достаточно вспомнить, например, кинофильм «Враг у ворот» (“Enemy at the Gates”, 2001), в первых кадрах которого прибывающих в Сталинград солдат 284-й стрелковой дивизии без достаточного вооружения и боеприпасов бросают на передний край. Когда атака захлебывается и солдаты бегут назад, их косит пулеметным огнем заградительный отряд НКВД. Насколько далека эта картина от действительности, показывают многочисленные интервью, собранные в этой книге, в том числе две беседы с военнослужащими той самой 284-й стрелковой дивизии – майором Николаем Аксёновым и известным снайпером Василием Зайцевым, который и стал главным героем фильма «Враг у ворот»[385]. По их словам, дивизия была хорошо снабжена оружием; переправу через Волгу она осуществила ночью, а не днем, как утверждает фильм, и имела при этом небольшие потери – в отличие от фильма, который показывает акт переправы как страшную и бессмысленную резню. Ни один из собеседников из 284-й стрелковой дивизии не упоминает массовую расправу со стороны особистов НКВД, хотя карательные акции особых отделов на фронте отнюдь не являются табу в сталинградских интервью.

Высказывания очевидцев совпадают с опубликованными сведениями из секретных архивов о деятельности заградотрядов в районе Сталинграда. В соответствии с Приказом № 227 1 августа 1942 г. на Сталинградском и Донском фронтах был образован 41 заградительный отряд. К концу сентября они задержали 45 465 бегущих солдат. 699 были арестованы, из них 664 «труса, паникера и самострела» расстреляны на месте. Еще 1292 направлены в штрафные роты и батальоны. Подавляющее большинство дезертиров, 41 472 рядовых, были возвращены в свои части[386]. Эти цифры указывают на огромные проблемы с дисциплиной в Красной армии, стоявшие особенно остро во время первой, оборонительной фазы Сталинградской кампании. Кроме того, из этих источников становится ясно, что перед частями НКВД, работавшими за линией фронта с целью предотвращения дезертирства, стояли две различные задачи.

Во-первых, они должны были задерживать солдат, самовольно покинувших поле боя, и предотвращать распространение подобного рода поведения на другие части: «Сегодня во время наступательного прорыва противника две роты 13-й Гв. с.д. дрогнули и начали отступать», – говорится во внутренней сводке НКВД от 23 сентября 1942 г. «Командир одной из этих рот, лейтенант Миролюбов, также в панике бежал с поля боя, оставив роту. Заградительный отряд 62-й армии задержал отступление подразделений и восстановил положение». Еще в одном донесении сообщается о том, как заградотряд открыл огонь по отступавшим частям, а в третьем уточняется, что сотрудники НКВД целились поверх голов[387].

Вторая задача состояла в разделении задержанных на благонадежных и неблагонадежных. В результате допросов офицеры НКВД должны были выявить «явного врага»: неисправимых трусов и «антисоветские элементы». С ними надлежало «расправляться железной рукой». С другой стороны, на допросе могло обнаружиться, что солдаты поддались «минутной слабости – чаще всего являющейся следствием непривычки к боевой обстановке, – и будут действовать в дальнейшем мужественно, энергично, достойно»[388]. Подобное политическое «прочтение» личности точно вписывалось в систему преследования «врагов народа» во время сталинского террора довоенных лет с одной лишь поправкой на то, что до войны репрессии носили более суровый характер: лишь немногим из попавших в руки к НКВД удавалось избежать отправки в ГУЛАГ[389]. По мере эскалации военных действий росла потребность режима в солдатах: для пополнения армии он был вынужден даже выпускать узников ГУЛАГа[390].

Если Бивор и другие ссылаются на «тоталитарный» террор советской военной машины и поглощение индивидуального солдата, то сходный, но более утонченный либеральный тезис ряда российских и западных исследователей гласит о том, что хотя партия и советское общество противостояли друг другу, в военные годы произошло временное освобождение последнего от оков сталинского режима. Российский литературовед Лазарь Лазарев, сам прошедший войну, говорит о «спонтанной десталинизации»; он и другие авторы указывают на послабления в интеллектуальной сфере и на то, что даже партийная газета «Правда» после начала войны стала правдивее в своих репортажах[391]. Василий Гроссман известен как главный сторонник этого взгляда: в качестве военного корреспондента осенью 1942 г. он провел в охваченном боями городе на правом берегу Волги больше времени, чем все остальные из посланных туда корреспондентов. Своим великим документальным романом «Жизнь и судьба» (1950–1959)[392] Гроссман воздвиг памятник красноармейцам – участникам Сталинградской битвы. Разрушенный город предстает в романе парадоксальным образом – как место свободы: партийный аппарат, который размещается в штабе армии, на безопасном расстоянии от зоны боев, утратил контроль над городом. Там, среди руин, распались крепостные узы, возникли анархистские кружки. Таким образом, в романе Гроссмана рассказывается, как в осажденном Сталинграде на короткое время вспыхивает пламя человеческой свободы, а затем снова угасает, когда после победы над немцами сталинское государство возвращает общество под свой контроль.

Эти мысли, правда, не встречаются в текстах Гроссмана, написанных в военные годы, в том числе и в его записных книжках, которые отличаются весьма откровенной и критичной направленностью. Тогда Гроссман, как раз наоборот, восхищенно писал о коммунистах, которые своим моральным авторитетом поднимали боевой дух оробевших красноармейцев (в то же время он критиковал тех начальников и политруков, которые не выполнили своего морального долга)[393]. Гроссману казалось, что война сулит моральное обновление партии, после которого ей и обществу будет по пути друг с другом. И только годы спустя писатель осознал, что его надежда была иллюзорна, и тогда он переписал свой опыт наново[394]. Так в «Жизни и судьбе» прежнее восхищение автора советскими людьми – героями войны превратилось в гимн индивидуальной свободе, противопоставляемой сталинскому режиму.

Но Гроссман не заблуждался: политическое давление в годы войны действительно смягчилось. Во многом – и это тоже видно по сталинградским интервью – инициатором изменений стала партия, которая в условиях военного времени начала открываться навстречу обществу. С 1941 по 1944 г. количество членов ВКП (б) в армии непрерывно возрастало. Изменились и критерии приема в партию. Если прежде решающую роль играли знание теории и пролетарское происхождение, то теперь достойным вступления в партию считался всякий, кто показал себя хорошим солдатом и мог доказать, что уничтожил много немцев. Так многие из лучших военнослужащих вступили в ВКП (б); среди командиров к концу войны едва ли нашелся бы хоть один беспартийный. В ходе этого процесса изменился не только состав партии, но и значение самого членства в ней; изменилась партия в целом, она стала более солдатской и благодаря этому – более близкой к народу[395].

В военных условиях представления о хорошем члене партии были очень простые. Чтобы быть принятым, кандидат должен был доказать, что он убивал солдат, подбивал танки и сбивал самолеты немцев. Армейское руководство распространяло среди солдат бланки, называвшиеся «лицевыми счетами», или «счетами мести», на которых они должны были записывать число убитых ими вражеских солдат или уничтоженных единиц вооружения. Солдат с пустым счетом не мог надеяться на прием в партию. Другие же, как, например, снайпер Василий Зайцев, немедленно становились коммунистами: число убитых им немцев было хорошей рекомендацией. «Я думаю, – говорил Зайцев в интервью историкам, – как же в партию вступать, я еще программы не знаю. Прочитал программу, написал заявление прямо в окопах. Дня через два вызвали меня на партийную комиссию. У меня было тогда 60 убитых немцев, были награждения»[396].

Партия сумела в течение войны углубить свое влияние в армии, так как ее политическая работа приспосабливалась к обстоятельствам солдатской жизни, становилась реалистичнее. Стремление к возмездию за причиненное врагом горе и воля к победе образовывали общий знаменатель. «Мы коммунисты, мы отомстим немцам за убийство наших бойцов, командиров и политработников», – таково было, на взгляд Ивана Васильева, комиссара 62-й армии, преобладающее настроение в его части во время Сталинградской битвы. Генерал Чуйков в беседе с Василием Гроссманом описывал практическую ориентированность политической агитации в армии: «Политработа – все только нацелено на задачу, и все вместе с бойцами. “Измы” – коммунизм, национализм – мы этим не занимались». Тем не менее, отмечал Чуйков в беседе с историками, советские солдаты продемонстрировали в Сталинграде высокую политическую сознательность[397]. Он имел в виду, что красноармейцы усвоили слова партии о патриотическом долге – удержать Сталинград любой ценой – и сражались не только по велению долга, но и сердца. В этом, по мнению Чуйкова, была одна из основных причин победы.

Посредством неустанной политической учебы и опеки партийный аппарат добился того, что представления красноармейцев о мире были приведены в стройную и замкнутую идеологическую систему. Вездесущность и эффективность политической пропаганды в военных частях отличали Красную армию от армий других стран. Исторические исследования последнего времени, посвященные вопросу о том, ради чего и как воюют солдаты, часто указывают на важную роль доверительных связей на самом низком, «первичном» уровне иерархии – в ротах и взводах. В этих работах ключевое и даже универсальное значение приписывается представлению о «товариществе» и «братской поруке». Тем не менее в Красной армии эти факторы играли второстепенную роль. Достаточно отметить, что чудовищный процент человеческих потерь с советской стороны часто приводил к гибели целых подразделений в течение несколько дней, из-за чего солдаты просто не успевали установить друг с другом устойчивые отношения. Кроме того, идеологические работники всячески препятствовали образованию подобных связей, опасаясь того, что личные чувства и упования солдат размоют их советскую идентичность. Если части германской армии комплектовались преимущественно из числа земляков, что способствовало поддержанию региональной идентичности (Landsmannschaft), советское командование, опасаясь вспышек национализма, старалось объединить в строю новобранцев разного этнического происхождения[398]. Инструментом, призванным скрепить и мотивировать эту разношерстную массу, служила идеология. Постоянная пропагандистская работа, проводимая лично с каждым новым солдатом, опиралась на доступные идеи, обладавшие огромным эмоциональным зарядом: любовь к Родине и ненависть к врагу. Некоторые немецкие наблюдатели были впечатлены советским примером, и после Сталинградской битвы они настаивали на необходимости радикально усовершенствовать политучебу в вермахте. Этой учебой, говорили они, закладывается важнейший зародыш, из которого произрастает боевой дух солдат. В декабре 1943 г. Гитлер учредил должность «национал-социалистического офицера-руководителя» (NSFO), которую – в отличие от комиссаров – занимали кадровые военные, но утверждать их кандидатуры должны были высшие органы партии. Однако в силу того, что солдаты и офицеры вермахта свою идентичность как военнослужащих с политикой не связывали, реформа не прижилась. По поводу NSFO шутили, что это значит «NSF-ноль». В Красной армии политические вопросы обладали совершенно иной значимостью: уже одно ее название говорит об этом[399].

Историки в Сталинграде не только документировали работу и достижения идеологического аппарата, но и сами были его частью. Как советские граждане, они, разумеется, считали своим долгом трудиться ради победы над гитлеровской Германией, и поэтому свой проект они рассматривали в огромной мере и как вклад в воспитанием мобилизацию советского общества. Выбор вопросов в интервью и их концептуальный язык (например, вопросы о «героизме» и о «трусости») влияли на беседы: в какой-то мере они структурировал изложение респондентов. Более того, Исаак Минц был учеником Максима Горького и освоил предположение, которое лежало в основе документальных проектов Горького, что каждый человек должен раскрыть свою героическую природу, только нужно помочь ему в этом. Образ героя для Горького имел важное педагогическое значение. Это был «Человек с большой буквы», который указывал дорогу остальным, показывая им, как возвыситься над своей прежней природой, раскрыть свой полный человеческий потенциал. Именно автобиографические рассказы образцовых советских людей – героев труда в мирное время и солдат-героев на войне – должны были побудить читателей на подобные героические подвиги[400]. Поэтому и историки в Сталинграде хотели в первую очередь беседовать с красноармейцами, которые себя героически вели на поле боя, а только затем с другими, менее героическими людьми. Этот подход был сходен с методикой романа Николая Островского «Как закалялась сталь», и мы помним, как эта книга служила моделью поведения для комсомольца Ильи Воронова, чьей образ сохраняется благодаря работе комиссии в Сталинграде. Но в отличие от писателя Островского, историки соблюдали правила научной этики, которые их обязали зафиксировать каждое слово собеседника, и не только те, которые хотел услышать «социальный заказчик» произведений социалистического реализма[401].

В итоге работа политического аппарата на Сталинградском фронте и документальная работа историков в Сталинграде имели сходный эффект. Обе практики прививали бойцам специфически советские способы говорить о самих себе и о противнике. В силу этой работы был создан единый язык сотен военнослужащих, с совпадающими понятиями и горизонтами опыта, который читатель встречает на сотнях страницах сталинградских записей. Таким образом, задокументированный в интервью язык зачастую одновременно представляет собой и описание боев за Сталинград, и свидетельство идеологической обработки говорящих[402].

Сталинградские записи впервые были опубликованы в Германии в октябре 2012 г., к 70-й годовщине битвы. Общественный резонанс был большим. Еженедельник «Дер Шпигель» посвятил книге рецензию на три страницы, книга обсуждалась в других газетах, на телевидении и радио. С момента первой публикации книга была переиздана пять раз, один вариант вышел под эгидой германского «федерального центра по политическому образованию». Центр курирует библиотеку художественной и научной литературы, которую он бесплатно предоставляет немецким школам для преподавания. Таким образом, рассказы советских участников и очевидцев Сталинградской битвы прямолинейно переходили в педагогические программы послевоенной Германии.

Большинство рецензентов книги высоко оценивают ее за представление до сих пор неизвестных реалий о Сталинграде. Германские читатели хорошо знакомы с историей Сталинграда, как трагедией германской Шестой армии. Что эта битва значила для советских участников, они не имели ни малейшего представления. Высоко оценивается и то, что книга уделяет внимание не только мыслям и ощущениям солдат, но и проливает свет на судьбу мирного населения Сталинграда. На этом, кстати, была также сфокусирована выставка о Сталинградской битве, которая открылась в Германском военно-историческом музее в Дрездене в декабре 2012 г.[403]

Сегодняшнее восприятие немцами Сталинграда явно пацифистское, в отличие от публикаций 1950-х и 1960-х годов, в которых отмечались военные качества, в частности храбрость и готовность к жертвенности немецкого солдата. «Шпигель-Онлайн» представил выдержки из книги под заглавием, взятым из одной беседы, – «Из-за своей трусости растерялся»[404]. Заглавие неуклюже смотрелось рядом с фотографией главных протагонистов в пленении генерал-фельдмаршала Паулюса – гордыми лицами комиссара Ивана Бурмакова (38-я мотострелковая бригада) и его замполита Леонида Винокура. И цитата показана вне контекста – она была взята из беседы с Александром Пархоменко, рядовым красноармейцем той бригады. Пархоменко недвусмысленно говорил, что не был героем. Но не говорил, что был трусом. Он лишь упомянул один боевой эпизод, в котором струсил. Это был эпизод прошлого лета (1942 г.), и вся беседа показывает, насколько Пархоменко сумел преодолеть свою прошлую, моментальную трусость. Но немецкие редакторы сочли факт признания такой трусости как доказательство документальной правды беседы. Раз красноармеец признал, что он был трусом, беседа не могла считаться продуктом «пропагандистской лжи». Такова логика прочтения документа пацифистом[405].

Немецкое издание широко обсуждалось и за пределами Германии – в газетах в Англии, Восточной Европе и России, даже в Новой Зеландии, Китае и Латинской Америке. Британская бульварная газета «Дейли Мейл» поместила статью под громким заглавием, которое опять сильно деконтекстировало оригинальный документ. Беседа, на которую ссылалась газета, была с майором Анатолием Гавриловичем Солдатовым, заместителем начальника политотдела 38-й мотострелковой бригады. В беседе он говорил о том, что́ он видел в подвале Сталинградского универмага, где был пленен Паулюс: «…неимоверная грязь была, пройти нельзя было как по черному ходу, так и по парадному, по грудь грязь была – и человеческий кал, и что хотите. Вонь неимоверная». Из этого высказывания «Дейли Мейл» построил заглавие: «По грудь был человеческий кал»[406]. Это был, конечно, удар против немцев (времен нацистской Германии), к которым британцы испытывают «сердечную вражду». Но эпизод, в сочетании с заглавием, выбранным для «Шпигель-Онлайн», показывает работу механизма теории восприятия. Это установленный термин в литературоведении, который означает, что смысл и, в какой-то степени, правда документа выстраиваются его читателем, и что каждый читатель по-другому толкует один и тот же текст. Поэтому можно с любопытством ждать реакций СМИ и читателей в США и в России, где книга вышла на днях.

На вопрос о мотивации советских солдат в Сталинградской битве, конечно, сталинградские записи Комиссии Минца не могут дать полный ответ. Своеобразным «черным ящиком» остается вопрос о применении экстренной силы внутри Красной Армии. Поэтому для будущего важная задача заключается в том, чтобы обеспечить исследователям доступ к архивам, которые могут пролить больше света на эту проблему. В частности, архивы Военной Прокуратуры должны дать поучительную информацию. По поводу обращения к дезертирам или, пользуясь языком того времени, к «паникерам и трусам», остается неясным, учитывались ли в статистике НКВД расстрелы солдат-нарушителей, осуществлявшиеся командирами на поле боя. Правом на применение подобных мер обладали, в том числе, военные суды, СМЕРШ и особые совещания, поэтому точные данные о количестве расстрелов в целом до сих пор недоступны.

Пользуясь публикацией Сталинградских записей, нужно общими усилиями исследователей разных стран восстановить и широко представить горизонты военного времени и представить советскую военную культуру в глобальном контексте. Плодотворной кажется и идея сравнения и диалога между воюющими сторонами: как немецкие и советские наблюдатели видели или читали друг друга, какие ресурсы они создали для знания о другом, и насколько эти образы о другом были проекциями собственных культурных ценностей. Ясно, что эти и другие вопросы требуют совместных усилий партнеров в разных странах. Такое совместное сотрудничество обещает быть не только продуктивным в научном смысле; в свете ухудшения политического климата между Западом и Россией и особенно на фоне страшной прошлой войны, нужно его также воспринимать как общий моральный долг.

В. В. Тихонов. Отечественная история как оружие пропаганды в условиях войны[407]

Исторические образы занимают важное место в пропаганде патриотизма. Поэтому не случайно, что в годы Великой Отечественной войны апелляция к прошлому как к героическому примеру для подражания, жизненному уроку, инструменту создания образа врага и др. становится чрезвычайно популярной. Давно замечено, что в критические моменты, когда создается угроза существованию нации или социальной группы, происходит мобилизация исторической памяти.

В силу ряда причин в 1930-е годы[408] Советский Союз перестал рассматриваться как исключительно авангард мировой революции. В оценке прошлого ныне не столько звучали отрицательные нотки, сколько подчеркивался положительный характер многих событий, явлений и лиц русской истории[409]. Даже военные теоретики и пропагандисты призывали к изучению опыта русской императорской армии и ее полководцев[410].

Начавшаяся война многократно усилила данную тенденцию. Идеология Третье го рейха в значительной степени строилась на мифологизированном историческом фундаменте. Поэтому ее деконструкция, противопоставление ей собственной версии прошлого, хотя зачастую и не менее мифологизированной, неизбежно становилось в центре пропагандистских усилий советских специалистов[411].

Тон задавали первые лица страны. 7 ноября 1941 г. И. В. Сталин, обращаясь к красноармейцам, призвал: «Пусть вдохновляет нас в этой войне мужественный образ наших великих предков – Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова!»[412] Таким образом, война приобрела историко-патриотический контекст, подчеркивался ее отечественный характер.

Были и определенные промахи. Так, в первых же речах советских лидеров прозвучало сравнение нападения Германии с нашествием Наполеона в 1812 г. Не всем оно пришлось по душе. Историк М. В. Нечкина была категорически не согласна с такой аналогией: «Я решительно против сравнения с Наполеоном. Глубочайшая и всесторонняя его неправильность по существу. Кроме того, воспринимается как неполное знание истории. Особенно неприятно то, что в самом факте сравнения – в эмбрионе – план отступления. Я не хочу и говорить про Москву. Неудачное, опасное, ошибочное сравнение. Я, конечно, понимаю его политический смысл (отечественная война), особенно для заграницы. Но это недопустимо – особенно в первый день войны»[413]. Знала ли тогда Милица Васильевна, что эти ее недобрые предчувствия окажутся реальностью?

Исторический компонент занимал важнейшие позиции в советской военной пропаганде, поэтому для работы лекторами было мобилизовано большое количество профессиональных историков. В 1941 г. было создано Бюро научной пропаганды Академии наук СССР. 14 апреля 1941 г. в Управлении пропаганды и агитации ЦК ВКП (б) прошло совещание, посвященное задачам исторической науки, на котором подчеркивалось, что главная задача советских историков – разоблачение фашизма, показ исторического значения отечественной войны. В центре внимания историков должна была оказаться агитационная работа, направленная на формирование образа непобедимой советской армии и развенчание мифа о непобедимости немцев[414]. В июле 1941 г. ЦК ВКП (б) была поставлена задача разъяснять населению, что «гитлеризм стремится истребить и поработить наш народ, уничтожить наше государство, нашу культуру»[415].

Напомним, что в советское время отношения власти и интеллигенции были полны драматических эпизодов, когда многие видные интеллектуалы подвергались репрессиям. Историки не были исключением. Тем не менее, экономические достижения Советского Союза и в особенности общая опасность, а затем и победы в Великой Отечественной войне многих примирили с властью. В данном случае ярко проявился феномен «национального согласия»[416], когда внутренние социальные и мировоззренческие антагонизмы отошли на задний план перед внешней угрозой.

Перестройка на «военные рельсы» исторической науки наглядно демонстрирует деятельность Института истории Академии наук СССР. В 1941 г. как приоритетные были намечены две задачи: концентрация усилий на разгроме врага и воспитание советского патриотизма[417]. Исследования предполагалось вести по следующим приоритетным направлениям: «1. Проблемы, связанные с разоблачением фашизма. 2. Проблемы, посвященные героическому прошлому нашей страны. 3. Проблемы, посвященные истории русской культуры. 4. Проблемы, посвященные истории славянских стран. 5. Проблемы, связанные с разъяснением роли антигитлеровской коалиции и отдельных ее участников, как наших союзников и друзей по осуществлению исторической задачи разгрома гитлеровской Германии»[418]. Предлагаемая проблематика, милитаризированная по своей сути, отражала идеологические приоритеты текущего момента.

Отметим, центральное место в лекциях играла военно-патриотическая тематика, целью которой было поднятие боевого духа. Интенсивность применения образов прошлого в военной пропаганде варьировалась по периодам войны. Они оказались особенно востребованны в первые месяцы войны, когда у советской армии еще не было крупных успехов, поэтому приходилось обращаться к прошлому. Как отметил современный историк А. М. Дубровский: «…На лето 1942 г. (на период наступления фашистских войск на юге страны и канун Сталинградской битвы) пришелся пик военно-исторической пропаганды»[419].

Первые два года войны усиленно велась лекторская работа историков. Только в 1943 г. было прочитано 6100 лекций. Кроме лекционной работы важнейшим направлением была публикация брошюр. По подсчетам Г. Д. Алексеевой, за 16 месяцев с начала войны Институт истории выпустил более 50 брошюр по отечественной и всемирной тематике. Часто они носили специальный подзаголовок «В помощь политруку»[420].

4 августа 1943 г. состоялось заседание Лекционного бюро при Комитете по делам высшей школы, посвященное научной пропаганде, на котором председательствовал А. Я. Вышинский[421]. На этом заседании известные историки (Б. Д. Греков, В. И. Пичета, С. Г. Струмилин и др.) предложили наиболее актуальные, с их точки зрения, исторические темы: история славянства, становление русского государства, история развития русской промышленности и т. д. А. Я. Вышинский призвал усилить плановый характер пропагандистской работы.

Крупнейшие специалисты-историки отправлялись на фронт для чтения лекций по исторической тематике, вели занятия в тылу, писали историко-патриотические книги и статьи. Работа была трудной. Приходилось читать лекции на разные темы, причем нередко по несколько за день. Например, историк Виктор Иванович Шунков, лектор политотдела 40-й армии 2-го Украинского фронта, писал в своем письме с фронта: «Сам я последнее время много читал: на партийных собраниях и активах о годовщине со дня смерти Владимира Ильича, о X сессии Верховного совета, о 26-й годовщине Кр[асной] армии, о приказе т. Сталина № 16; на офицерских собраниях о Суворове, Кутузове, Хмельницком. Сегодня закончил статью о Хмельницком. Последние полтора месяца целиком выполнял лекторскую работу и был все время в разъездах»[422].

Не менее напряженным был график Милицы Васильевны Нечкиной. Вот только некоторые темы ее выступлений: «Разгром Наполеона», «Разгром Наполеона и Михаил Кутузов», «Отечественная война», «1812 год», «Крах замыслов мирового господства в истории человечества», «Дмитрий Донской и Куликовская битва», «Минин и Пожарский» и др.[423] Лекций читались и на фронте, и в госпиталях, и на пограничных заставах, на флоте, в детских лагерях, на курсах подготовки секретарей, даже в прачечной. По ее воспоминаниям: «В годы войны огромный интерес вызывала военно-патриотическая тематика. Читались лекции и о знаменитых битвах в давние эпохи – Ледовом побоище, Куликовской битве, Бородинском сражении, и о великих полководцах – Суворове, Кутузове, и на обобщающие темы, например “Мужественный образ наших великих предков”. Привлекала большое внимание и лекция “Крах замыслов мирового господства в истории человечества”. Я часто ее читала»[424]. Всего, по ее собственным приблизительным подсчетам, она прочитала солдатам Красной армии свыше 300 докладов и лекций[425]. Находясь в эвакуации, Милица Васильевна вынашивала планы написания монографии «Русский солдат в художественной литературе»[426]. Спустя много лет академик Нечкина подчеркивала: «Лекции тоже воюют»[427].

Академик Евгений Викторович Тарле, всемирно известный историк и великолепный оратор, даже получил специальный поезд-вагон для поездки по разным районам СССР. Историк читал лекции в самых разных аудиториях: перед агитаторами, нефтяниками, металлургами, учеными и др.[428]

Выступал Е. В. Тарле и в роли научного консультанта советского правительства по вопросам внешней политики и культуры. Так, известна его записка «О “завещании” Петра I», подготовленная в декабре 1941 г. в ответ на запрос вице-президента АН СССР О. Ю. Шмидта. В записке показывается, что данный документ является пропагандистской фальшивкой[429]. Историк был членом Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и Комиссии по вопросам мирных договоров и послевоенного устройства при Наркомате иностранных дел СССР, возглавляемой М. М. Литвиновым. Аналитические записки историка, посвященные послевоенному устройству мира, обосновывали укрепление статуса СССР как ведущей мировой державы[430].

Не забывалась и советская история. Тем более, что образцы для подражания были многим хорошо известны, в том числе и по причине их небольшой временной отдаленности, и пользовались огромной популярностью. Активно обращались к фигуре Василия Чапаева, чему немало способствовал фильм режиссеров братьев Васильевых. В интервью, взятых у бойцов в Сталинграде, имя легендарного командира упоминается неоднократно[431]. Среди своих героев Чапаева называл и ас А. И. Покрышкин[432].

Во время Сталинградских боев особое значение имела аллюзия обороны Сталинграда с обороной Царицына от белой армии в 1918 г. Причем советская пропаганда была построена таким образом, что возникало ощущение, что вместо белых армий город в 1918 г. пытались взять немцы. Самое активное участие в обороне 1918 г. принимал Сталин, что значительно усиливало символический эффект, поскольку город оказался неразрывно связан с именем генералиссимуса. Связь времен всячески подчеркивалась пропагандой. В октябре 1942 г. было опубликовано письмо защитников Царицына к бойцам, воевавшим в Сталинграде теперь[433].

Важнейшую роль в трансляции героических образов прошлого сыграли сотрудники политотделов советской армии, отвечавшие за партийно-пропагандистскую работу. РККА являлась первой в мире «политической» армией[434]. Политическое воспитание рассматривалось как элемент подготовки солдат и командиров не менее важный, чем собственно военное обучение. Опубликованные стенограммы Комиссии по истории Великой Отечественной войны под руководством И. И. Минца дают наглядный пример того, как политруки настойчиво вовлекали бойцов в процесс политического воспитания, формируя из них «правильно мыслящих советских солдат».

Так, стенограммы бесед с воинами 9-й гвардейской истребительной авиационной дивизии, где воевал А. И. Покрышкин, показывают, как легендарный ас, поначалу прохладно относившийся к политзанятиям, постепенно начинает принимать в них самое активное участие, читать рекомендуемую ему политическую, историческую и художественную литературу[435]. Перед нами пример настойчивого целенаправленного формирования партийного мышления, воспитания советского героя, не имеющего себе равных не только в бою, но и на трибуне.

Неслучайно, что именно в военные годы резко увеличивается количество вступивших в партию. Таким образом, можно отметить, что во время войны проходил очередной, один из самых обширных и эффективных, виток формирования партийного мышления и советизации жителей СССР.

В распространении исторической пропаганды, несомненно, сыграли роль выпускники исторических факультетов, которых часто использовали именно как лекторов или политработников. Академик М. В. Нечкина вспоминала, что защитники Сталинграда использовали лозунги из ее брошюры «Исторические традиции русского военного героизма» и вывешивали их в землянках[436]. Ясно, что такую работу сделали работники политорганов, среди которых было немало бывших историков и преподавателей вузов. Они выполняли функцию своеобразного передаточного звена между пропагандой, шедшей от маститых ученых, и доводили ее до простых солдат, в том числе и в виде лозунгов.

В годы войны усилиями историков-профессионалов были мобилизованы многие образы героического прошлого. Одной из самых популярных исторических тем в антифашистской пропаганде стала история войны 1812 г. и борьба с Наполеоном. Пропагандистов привлекало в этом историческом сюжете всенародное единение перед захватчиками, жертвенность, наличие ярких личностей, наконец, масштабность событий, приведших к победе над величайшей на тот момент военной машиной. Все это должно было вдохновить советских солдат, потомков героев Бородинской битвы.

Немаловажным было и то, что образ войны 1812 г. был хорошо знаком за границей, во многом благодаря роману Л. Н. Толстого «Война и мир». Поэтому сравнивая войну с Германией с наполеоновским нашествием, советская пропаганда давала понять зарубежным врагам и союзникам, что советский народ един перед лицом захватчиков и готов на любые жертвы ради победы.

Возникает естественный вопрос: насколько пропаганда оказалась эффективной в актуализации образов прошлого. Ответ на этот вопрос дают материалы, собранные Комиссией по истории Великой Отечественной войны. Материалы Комиссии на личностном уровне позволяют увидеть это явление. Так, среди самых читаемых книг, как командующим составом, так и рядовыми бойцами, неизменно оказывалась «Война и мир» Л. Н. Толстого. В интервью, данных членам Комиссии защитниками Сталинграда, роман упоминают генерал А. И. Родимцев[437], знаменитый снайпер В. Г. Зайцев[438], наконец, капитан П. А. Зайончковский. О последнем следует рассказать подробнее, поскольку в его судьбе отразились индивидуальные особенности «присвоения» (можно даже сказать, «переживания») исторических образов в годы войны.

Жизненный путь Петра Андреевича Зайончковского (1904–1983) простым назвать нельзя[439]. Родился он в городе Уральске в семье военного врача, дворянского происхождения. Среди его предков был адмирал П. С. Нахимов, прадед имел Георгиевский крест за Бородино. Мальчиком Зайончковский обучался в кадетском корпусе. Революция не позволила молодому человеку продолжить военную карьеру или получить высшее образование. По свидетельству, данному в 1943 г., его отец придерживался «кадетско-октябристских» взглядов[440]. Особое значение для семьи имел радикальный разрыв большевиков с дореволюционными военными традициями: «Традиции, честь русской армии, честь русского офицера оставили у меня большой след… Я считал, что если бы большевики оставили погоны, то можно было с ними помириться. Причем я помню, когда в ноябре однажды отец ругался, сказал, что нужно снять погоны, я заплакал, и мой маленький брат 11 лет тоже заплакал»[441]. Ясно, что новую власть в семье встретили негативно. Тем интереснее была дальнейшая адаптация будущего историка в советском обществе.

В новых условиях Зайончковский попал в категорию «бывших людей», что фактически закрывало перед ним военную карьеру и серьезно осложняло получение высшего образования. В 20-х годах работал пожарным, служащим на железной дороге, рабочим на машиностроительном заводе. В эти годы происходит интенсивная «советизация» его социального поведения и, очень возможно, мышления. Его племянник Б. С. Гудков вспоминает: «А в конце 1920-х гг., в дни знакомства с моими родителями, дядя Петя предстал перед ними уже искренним строителем социализма, убежденным атеистом, да не просто атеистом, а неистовым безбожником, участником начинавшейся кампании коллективизации и искоренения кулачества как класса»[442]. В 1931 г. вступил в партию. По мнение Й. Хелльбека, весьма вероятно, что Зайончковский фальсифицировал свою биографию, утаив свое дворянское происхождение[443]. В 1937 г. он сумел окончить экстерном исторический факультет Московского института философии, литературы и истории (МИФЛИ). В 1940 г. защитил диссертацию под руководством академика Ю. В. Готье на тему «Кирилло-Мефодиевское общество (1846–1847)».

В декабре 1941 г. Зайончковский добровольцем ушел в армию. Первое время работал лектором в Новосибирске, затем настоял на переводе на фронт, получил назначение в 66-ю армию, принимавшую участие в Сталинградской битве, инструктором по работе среди войск противника. Мотивируя свой поступок, в письме к родным историк проводит параллель с войной 1812 г.: «Буквально с детских лет я воспитывался на героике войны 1812 года, и теперь, когда 1812 г. повторился, я считаю необходимым быть там»[444]. Теперь Зайончковский стремился «драться, как говорили в старину, “за русский народ, за землю русскую”». Историк подготовил брошюру про войну с Наполеоном. В письме от 21 апреля 1942 г. он описывает, как читал лекцию, посвященную Отечественной войне 1812 г.: «Сегодня в одном из воинских подразделений читал лекцию на тему “Отечеств[енная] война 1812 г.” Несмотря на то, что эту лекцию я читал не менее десятков раз, я все же испытываю всегда радостное чувство. Это – героическая эпопея великого русского народа, оказавшая огромное влияние на весь дальнейший ход историч[еского] развития. Особенно актуальна она сейчас, когда снова идет борьба за русскую землю, за существование русского народа»[445].

Параллели с 1812 г. находим и в интервью историка, данном им Комиссии И. И. Минца. В этом интервью немецкий генерал-майор Эрнст Макс фон Ленски, при капитуляции прощавшийся со своими солдатами, сравнивается с Наполеоном, прощавшимся со старой гвардией[446].

Представляется, такое личностное отношение к войне 1812 г. имело под собой и глубокие социально-психологические основания. Образ 1812 г. для выходца из военной семьи, наследника, пусть и фактически отрекшегося, дореволюционных традиций, имел особое значение. Героика войны с Наполеоном являлась одним из важнейших элементов корпоративной памяти дореволюционной императорской армии. Ценности военной семьи, впитанные Зайончковским с детства, давали о себе знать. Поэтому актуализация героического образа борьбы с Наполеоном играла колоссальное символическое значение, причем не только для морального удовлетворения историка, увлекавшегося историей XIX в. Возрождение культа героев 1812 г. в определенной степени являлась своеобразной реабилитацией дореволюционной армии, т. е. той общественной корпорации, выходцем из которой был Зайончковский. Война, таким образом, становилась условием, которое позволяло ему не стыдиться своего прошлого. А к обретенной советской идентичности присовокупить еще и дореволюционную идентичность, пусть и не слишком акцентируемую. Теперь Зайончковский мог с удовлетворением заявить в интервью, что погоны, т. е. символ дореволюционной армии, вернули в 1943 г.[447] Более того, он теперь мог практически открыто признаваться в своем военно-дворянском происхождении, что и делается в интервью.

Конечно же, случай Зайончковского во многом уникален в силу комбинации ряда социальных и биографических факторов. Тем не менее, он ярко демонстрирует феномен «присвоения» («переживания») истории фронтовиком.

Итак, история стала мощным и действенным орудием пропаганды в годы Великой Отечественной войны. Образы прошлого были актуализированы в массовом сознании через различные каналы передачи информации: публичные лекции, школьные учебники, фильмы, радиопередачи, книги и брошюры. Особую роль сыграли работники политических управлений армии и тыла. Такая пропаганда оказалась действенной не только в поднятии боевого духа и формировании образа врага, но и в значительном повышении интереса фронтового поколения к истории, попыткам найти в ней ответы на насущные вопросы современности. Об этом свидетельствует и то, что в послевоенном СССР самыми популярными среди абитуриентов оказались именно исторические факультеты университетов и педагогических институтов[448], что еще раз продемонстрировало, какую огромную роль играет история в патриотическом сознании гражданина.

Д. Д. Лотарева. Комиссия по истории Великой Отечественной войны: история создания, основные этапы и результаты деятельности

Мы документы не собираем, мы должны брать только те, которые в архивах не откладываются. Мы записываем живых людей.

И. И. Минц

Из протокола редакционного совещания Комиссии 1945 г.

Огромную роль в сохранении памяти о событиях Великой Отечественной войны сыграла Комиссия по истории Великой Отечественной войны (далее Комиссия). Она была создана 10 декабря 1941 г. и работала по декабрь 1945 г. После этого была преобразована в Сектор истории СССР Советского периода Института истории Академии наук СССР (1946 г.), затем – в Сектор истории советского общества (12 марта 1947 г.). Руководителем Комиссии на всем протяжении ее работы был Исаак Израилевич Минц (1896–1991), из-за чего эта организация и тогда, и сейчас известна научному сообществу под названием «Комиссия Минца».

Инициатором создания Комиссии был И. И. Минц – к началу войны уже известный деятель исторической науки, член-корреспондент Академии наук СССР, заведующий кафедрами истории СССР в Московском институте философии, литературы и истории, Московском государственном университете и в Высшей партийной школе при ЦК ВКП (б). Кроме того, с 1931 г. Минц являлся ответственным секретарем Главной редакции «История гражданской войны» и в связи с этим постоянно контактировал с Отделом агитации и пропаганды ЦК ВКП (б).

Все это позволило И. И. Минцу наладить беспрецедентный в условиях войны систематический сбор сведений о событиях на фронте и в тылу. Конечной целью Минца было написание многотомной истории Великой Отечественной войны, для чего он планировал создать специальный институт[449]. Несмотря на то, что по многим причинам этих целей Минцу достичь не удалось, в архиве Комиссии отложилось около 16 тыс. единиц хранения, причем четверть из них – это стенограммы и записи бесед с непосредственными участниками событий[450].

В своей работе сотрудники Комиссии использовали базовые принципы и методы, сложившиеся в Главной редакции «История гражданской войны». Главный упор делался на свидетельства очевидцев, на создание интересных и живых книг по истории отдельных воинских частей или об участниках войны. Эти книги и брошюры должны были поднимать боевой дух, рассказывать о героических традициях и собственно о героях боевых действий. Одновременно планировались и капитальные научные исследования стратегии и тактики, роли военачальников и И. В. Сталина, как главнокомандующего. Предполагалось, что в этих исследованиях будут использоваться наработки военно-исторического отдела Генштаба.

Данные направления работы повлияли на структуру Комиссии, в которой постепенно сформировались следующие отделы:

– Отдел Летописи (хроника событий войны);

– Военный отдел;

– Отдел Героев Советского Союза;

– Отдел партизанского движения;

– Отдел Национальных республик;

– Оккупационный отдел;

– Отдел военной экономики;

– Библиографический отдел;

– Архив.

Каждый отдел отвечал за свое направление работы, вместе с тем они были тесно связаны между собой, постоянно обменивались материалами и опытом.

Базой деятельности Комиссии было составление Летописи, или хроники войны. Первоначально, в 1941 г., Летопись считалась практически единственной задачей Комиссии, причем составлять нужно было только Летопись событий битвы за Москву[451].

Тем не менее сотрудники Комиссии первоначально на основе газетных публикаций, а затем с использованием материалов, собранных на полях сражений, старались зафиксировать ход событий начиная с 22 июня 1941 г. и далее до конца войны. Причем сбор газетных вырезок продолжался и в 1950-е годы. Необходимо подчеркнуть, что сотрудники Комиссии очень часто первоначальную информацию о тех или иных событиях войны получали именно в группе Летописи, а затем продолжали сбор данных, пользуясь другими источниками, в том числе, и выезжая в командировки.

Дополнял работу «летописцев» Библиографический отдел, который собирал сведения о публикациях по истории войны и работал в тесной связи с Государственной библиотекой им. В. И. Ленина (ныне Российская государственная библиотека).

Военный отдел и Отдел партизанского движения начали работу практически одновременно, когда в самом начале 1942 г. сотрудники Комиссии во главе с И. И. Минцем стали выезжать под Москву в действующую армию и в освобожденные районы Московской области и опрашивать партизан, которые действовали против врага во время оккупации[452].

Бессменно руководил Военным отделом Аркадий Лаврович Сидоров, известный историк, будущий директор Института истории, который ушел на фронт в начале войны в качестве батальонного комиссара, был ранен и вернулся в Москву. По просьбе И. И. Минца его, как и многих других сотрудников, прикомандировали к Комиссии.

Военный отдел занимался сбором материалов по истории воинских частей (прежде всего, гвардейских) и боевых операций Красной армии, а также готовил публикацию соответствующих работ. Еще одним важнейшим направлением стала разработка инструкций по созданию историй для политработников или сотрудников редакций полковых и дивизионных газет, занимавшихся сбором сведений на местах (ибо сил Комиссии было явно недостаточно для того, чтобы охватить все части). «Надо во что бы то ни стало добиться того, чтобы все гвардейские части и каждая дивизия имели записанную боевую историю», – призывал И. И. Минц в 1942 г.[453]

Наибольшее внимание было уделено битве под Москвой. Создание ее истории началось с написания подробных очерков о дивизиях народного ополчения, которые были созданы в Москве в июле 1941 г. Сбор материалов продолжался несколько лет, до 1947 г. включительно.

Однако историей этой важнейшей битвы Комиссия не ограничилась. Вслед за ходом войны, расширялись и работы Военного отдела. Масштабные опросы были проведены в подразделениях, участвовавших в Сталинградской битве, в обороне и освобождении Крыма, форсировании Днепра, Восточно-Прусской операции и других. В архиве Комиссии материалы по 260 воинским частям и подразделениям сформированы в отдельные описи[454].

Воинские части состояли из отдельных солдат, героически сражавшихся на фронтах. Пропаганда их подвигов также входила в задачи Военного отдела, но особое внимание этому уделял Отдел Героев Советского Союза. Отдел также начал работу в начале 1942 г., когда были намечены сборники рассказов о Героях, которые должны были быть написаны в строгом соответствии с фактами живым доступным языком. Главной целью было показать, что героями не рождаются, а становятся. Кроме того, необходимо было показать доблесть героев разных национальностей, воевавших в разных родах войск.

Руководил Отделом Абрам Александрович Белкин, филолог, специалист по творчеству Достоевского. Постепенно оформилась главная идея – создать энциклопедию или галерею Героев. Для этого сотрудники Отдела собирали досье на всех, кто был удостоен этого высокого звания, получали копии наградных листов, производили стенографирование или запись рассказов Героев об их подвигах (помещение Комиссии находилось недалеко от приемной М. И. Калинина, где происходило вручение наград, и каждого Героя просили зайти в Комиссию для разговора)[455].

Осуществлялся также проект подготовки сборника о женщинах – Героях.

В результате было собрано семь тысяч досье на Героев, из них около тысячи – со стенограммами бесед с Героями. Особую ценность представляют те записи, которые были сделаны незадолго до их гибели.

Отделом партизанского движения руководил политрук, а затем капитан П. И. Белецкий. Стараясь отразить тезис о подлинно народной войне, который входил в идеологическое обеспечение боевых действий, И. И. Минц поставил задачу собрать сведения о партизанском движении в возможно большем количестве областей СССР. Важно было показать связь партизан и регулярных войск. В результате были собраны комплексы стенограмм рассказов участников партизанского движения под руководством Штаба партизанского движения Западного фронта – в Московской, Тульской, Орловской, Смоленской, Брянской, Тверской, Ленинградской областях, в Крыму, на Украине, в Карелии, Белоруссии, на Северном Кавказе, в Латвии, Эстонии, Словакии, Молдавии и даже в Западной Европе. Особо обращали внимание на партизан – Героев Советского Союза.

Для того, чтобы показать дружбу народов СССР, был создан Отдел национальных республик, который должен был собирать материал о том, как республики СССР помогают воевать (прежде всего, это касалось республик Средней Азии, Казахстана, которые не были оккупированы). На примере деятельности этого Отдела видно, как Комиссия старалась наладить сбор самого разнообразного материала на местах (работа промышленных предприятий, помощь фронту и т. п.), осуществляя только методическое руководство. По мнению Минца, сбором сведений о войне должны были заниматься все, кто мог, – соответствующие отделы республиканских обкомов и райкомов ВКП (б), национальные научно-исследовательские учреждения, музеи, вузы, писательские организации и даже школы.

Однако, судя по отчетам, в национальных республиках, кроме Белоруссии, наладить работу не удалось[456]. В связи с этим сотрудники Отдела национальных республик во главе с руководителем Э. Б. Генкиной стали заниматься последствиями оккупационного режима на территории СССР включая уничтожение коммунистов, красноармейцев, евреев и цыган, насильственный угон населения СССР в оккупированную Германией Европу, вывоз ценностей, разрушение объектов культурного наследия[457]. Так возник Отдел оккупационного режима, в работе которого принимали участие многие члены Комиссии, в том числе А. Л. Сидоров и А. А. Белкин, которые выезжали в Киев и в Харьков[458].

На этом примере видно, что члены Комиссии работали, не считаясь со временем и невзирая на должностные инструкции, старались успеть зафиксировать как можно больше фактов, опросить максимальное число очевидцев и участников событий, сохранить память о войне.

Отдел военной экономики отвечал за создание истории предприятий СССР, работавших в условиях войны, а также книг о Героях Социалистического Труда, работавших в тылу.

Комиссия завершила работу в 1948 г. фактически в принудительном порядке на фоне кампании по борьбе с космополитизмом. К сожалению, материалы, собранные Комиссией, за редким исключением, не были введены в научный оборот. Их время настало только десятилетия спустя. Память о войне, зафиксированная в документах, собранных и созданных Комиссией, еще ждет своего исследователя.

В настоящее время в Научном архиве Института российской истории РАН в фонде 2 хранятся документы Комиссии, сформированные в следующие разделы:

– I: «История воинских частей и подразделений»,

– II: «История партизанского движения»,

– III: «Оборона городов»,

– IV: «Стенограммы бесед с Героями Советского Союза и материалы о Героях Советского Союза»,

– V: «Тыл – военная экономика»,

– VI: «Оккупационный режим немецко-фашистских захватчиков»,

– VII: «Национальные республики в годы Великой Отечественной войны»,

– VIII: «Культура и быт в дни Великой Отечественной войны»,

– IX: «Материалы по истории обороны Москвы»,

– X: «Разные материалы»,

– XI: «Фотоматериалы»,

– XII: «Трофейные документы»,

– XIII: «Печатные материалы (бюллетени, плакаты, листовки и пр.»,

– XIV: документы, связанные с деятельностью самой Комиссии.

Помимо того, что перед нами свидетельства очевидцев, зафиксированные в непосредственной временной близости от событий, их ценность состоит в том, что они собирались систематически, по плану, имея в виду написание истории войны. В 1968 г. И. И. Минц, характеризуя их, писал, что «по сути, это записи боевых подвигов, составленные на второй день после их свершения, когда под руками были военные карты и другие данные, когда можно было пригласить на беседу начальника штаба соединения и проверить эти данные и т. п.»[459]. Кроме того, в стенограммах зачастую отражены (и это было главной целью Минца) сведения и факты, не фиксировавшиеся в официальных документах штабов подразделений, что расширяет источниковую базу о войне.

Этот принцип сбора материала зафиксирован в Инструкции, составленной Военным отделом к концу 1942 г. В ней говорилось:

«Необходимо записать живые рассказы отдельных командиров, политработников, бойцов об отдельных боевых эпизодах, целых периодах жизни, встречах, мыслях, чувствах и т. д.

а) Эту работу надо проводить по заранее намеченному плану. Рекомендуется сначала записать рассказ командира и нач[альника] штаба для получения канвы, основы всех действий части. Затем по определенному плану записать особо отличившихся героев, бойцов, командиров и политработников, стараясь избежать повторений.

б) При рассказах добиться возможно более полного и правдивого освещения фактов и событий с уточнением хронологических дат, названий мест.

в) Не забывать записать основные данные о каждом рассказчике: краткие данные с указанием даты и места рождения, имени, отчества, домашнего адреса, партийности и работы до войны. В отдельных случаях (в случае особого интереса) – биографию записать подробно.

Данную работу производить лучше всего с помощью стенографирования, а в случае отсутствия стенографистки, краткой записи от руки. Если позволит обстановка, следует запись прочитать рассказчику и подписаться ему. Надо указать, кто, когда и где произвел запись»[460].

Титанический труд как по непосредственному сбору материала, так и по организации этой работы в воинских частях, на предприятиях, в освобожденных районах проводили в сложнейших условиях сотрудники Комиссии, имена которых мы считаем уместным привести здесь: И. И. Минц (1886–1991), И. М. Разгон (1905–1987), А. Л. Сидоров (1900–1966), В. И. Шунков (1900–1967), П. М. Федосов (1897–1974), Э. Б. Генкина (1901–1978), Л. М. Зак (1917–2001), Г. Н. Анпилогов (1902–1987), М. Г. Седов (1912–1991), Н. С. Трусова (1905 – после 1973), Р. И. Кроль (1903 —?), Р. И. Голубева (1900–1990) Н. А. Сидорова (1910–1961), А. Я. Грунт (1915–1986), А. П. Серцова (1920–2009) и другие.

К. С. Дроздов. Подвиг панфиловцев: новые исторические свидетельства (по материалам Комиссии И. И. Минца)

В фонде Комиссии по истории Великой Отечественной войны Академии наук СССР[461] имеется уникальный комплекс стенограмм интервью с командирами, бойцами и политработниками 8-й гвардейской стрелковой дивизии имени генерала И. В. Панфилова (бывшая 316-я СД)[462]. Всего в фонде насчитывается 32 стенограммы: 13 стенограмм за 1942 г., две стенограммы за 1944 г. и 17 стенограмм за 1946–1947 гг.

Стенограммы бесед позволяют подробно реконструировать боевой путь дивизии под Москвой в октябре – декабре 1941 г., когда она на протяжении 60 дней вела тяжелейшие оборонительные бои от Волоколамска до станции Крюково, на направлении главного удара противника, с превосходящими ее по численности и боевому оснащению дивизиями вермахта.

На наш взгляд, эти интервью непосредственных участников боев под Моск вой, собранные, что называется, по горячим следам событий, по-новому позволяют взглянуть и на такую непростую, актуальную для сегодняшнего дня проблему, как подвиг 28-ми героев-панфиловцев у разъезда Дубосеково. Был ли это только вымысел, миф сталинской пропаганды и военных журналистов или же в основе подвига лежат реальные события, происходившие в течение 16 ноября на одном из участков, который обороняли бойцы 4-й и 5-й рот 2-го батальона 1075-го стрелкового полка полковника Капрова?

В наше время стало модно быть «мифоборцем», развенчивающим всякого рода мифы, в первую очередь, связанные с советской историей. Но увлекшись этим занятием, многие современные исследователи, что называется, вместе с водой выплеснули и ребенка. Это касается и подвига панфиловцев. Еще в начале 90-х годов появились первые критические публикации, в которых факт боя с немецкими танками 28-ми панфиловцев у разъезда Дубосеково 16 ноября 1941 г. признавался литературным вымыслом военных журналистов «Красной звезды». В результате такое переосмысление нашей истории привело к тому, что сегодня, по сути, отрицается не только этот конкретный бой, но и мужество, героизм, самопожертвование, проявленные бойцами и командирами панфиловской дивизии в кровопролитных боях на подступах к Москве в самый тяжелый период ее обороны – в октябре – декабре 1941 г. Дошло даже до того, что журналист В. А. Красиков, автор книги «История российских побед без ретуши», издеваясь над исторической памятью народа, счел возможным написать, что мемориальный комплекс, выстроенный близ Дубосеково в 1975 г., чем-то напоминает «варварское капище с ритуальными истуканами, величиной с многоэтажный дом». Оскорбляя честь оставшихся в живых Героев Советского Союза – Тимофеева, Шемякина, Шадрина, Васильева, которых называет «героями-панфиловцами» (в кавычках), он пишет: «В послевоенные годы они охотно выступали перед октябрятами и пионерами, рассказывая детишкам, как поджигали один за другим рвавшиеся к Москве германские танки». А произведения советских поэтов и писателей Николая Тихонова, Михаила Светлова, Александра Бека и других, посвященные подвигу панфиловцев, по мнению современного журналиста-«мифоборца», являются лишь продолжением сталинского «патриотически-воспитательного» мифа[463].

Но если не было никаких героев-панфиловцев, тогда почему «доблестные германские войска» так и не смогли захватить Москву? Почему Константин Симонов, прочитав книгу А. А. Бека «Волоколамское шоссе», «с удивлением и завистью почувствовал, что ее написал человек, который знает войну достоверней и точнее меня»?[464]

Чтобы ответить на эти справедливые вопросы, обратимся к архивным документам, в том числе и к стенограммам бесед с самими панфиловцами, тем более, что большинство опрошенных были прототипами литературных героев, действующих в повести «Волоколамское шоссе».

Благодаря газетным вырезкам, которые хранятся в фонде Комиссии в личных делах на Героев Советского Союза, нами было установлено, что впервые о героических действиях панфиловской дивизии под Москвой 16 ноября 1941 г. написали не В. Коротеев, В. Чернышев или А. Кривицкий, как утверждали в 1948 г. следователи военной прокуратуры, а корреспондент «Известий» Г. Иванов! В своей статье из действующей армии «8-я Гвардейская дивизия в боях» от 18 ноября, которая была помещена в номере газеты за 19 ноября 1941 г. (т. е. спустя всего лишь два дня после боя в районе Ширяево – Дубосеково – Петелино!), он сообщал о бое одной из рот воинской части командира Капрова. Приведем полностью отрывок из этой корреспонденции, касающийся боя, который вели подразделения 1075-го полка 16 ноября:

«Немецкое командование начало наступление на левом фланге части командира Капрова. Фашисты бросили в бой 60 танков и до одного полка пехоты. Противник намеревался вклиниться в расположение одного нашего подразделения, форсированным ударом пробить линию обороны и выйти в наш тыл.

Разгадав замыслы врага, тов. Капров произвел перегруппировку, обеспечивая надежное охранение флангов.

В 10 часов утра с опушки леса боевым порядком пошли в атаку неприятельские танки. Они двигались развернутой линией. Наши противотанковые подразделения открыли интенсивный огонь. Во взаимодействии с артиллерией начала действовать наша стрелковая рота. Подпустив фашистов на близкое расстояние, красноармейцы забросали их гранатами.

Группа немецких танков окружила подразделение советских бойцов, открыла кинжальный огонь.

Положение становилось угрожающим, но никто из красноармейцев не оставлял своего боевого места.

А немецкие танки продолжали двигаться вперед, сжимая кольцо, гремя стальными гусеницами.

Было два выхода из положения: или фашистские танки наскочат на наше минированное поле, и приостановят атаку, или… надо противотанковыми гранатами, бутылками с зажигательной жидкостью пробить путь вперед, выйти на соединение с основными силами.

Один немецкий танк взорвался на минированном поле, остальные начали обход этого участка.

И тогда совершилось то, о чем нельзя говорить без восторга. Бойцы спрятались в окопах и стали ждать. Оставалось либо выявить себя и быть уничтоженным пулеметным и артиллерийским огнем, либо зарыться в землю, подпустить неприятеля на близкое расстояние, забросать его танки гранатами.

Люди избрали второе и добились успеха.

Как только враг приблизился на 25–30 метров, группа героев обрушила на него шквал противотанкового огня.

В результате горячей схватки девять (здесь и далее в цитатах курсив мой. – К. Д.) танков противника были подбиты, три сожжены, а остальные, не выдержав упорного сопротивления смельчаков, повернули обратно.

Отбив атаку, наша стрелковая рота выдвинулась вперед и, пользуясь замешательством врага, соединилась со своей частью»[465].

Как видим, в статье Г. Иванова сообщается о стрелковой роте, и в помине нет еще никаких 28-ми героев и 18 подбитых ими немецких танков, которые появятся в позднейших публикациях Коротеева и Кривицкого. Более того, количество подбитых немецких танков – девять, причем сгоревших только три. И это число не сильно расходится с той цифрой, которую называют членам Комиссии по истории Великой Отечественной войны в своих воспоминаниях непосредственные участники этих событий. Например, «6 танков, подбитые 1-м батальоном», называет Александр Трефилов.

Вот как рассказывали сотрудникам Комиссии по истории Великой Отечественной войны АН СССР о боях 16 ноября 1941 г. Балтабек Джетпысбаев, на момент боев в ноябре 1941 г. помощник командира 5-й роты 2-го батальона, командир роты автоматчиков Малик Габдуллин и комиссар полка А. Л. Мухамедьяров.

Из стенограммы беседы с Джетпысбаевым Балтабеком, 1907 г.р., казах по национальности, майор, командир 3-го батальона 1075-го полка. Беседу проводит Голубева Р. И., стенографирует Пейсахзон Э. Я. в Алма-Ате 2 января 1947 г.

«…В ночь с 15 на 16 ноября сидели с Клочковым до 2-х часов ночи. Потом легли отдохнуть, готовиться к бою.

Моя рота стояла метрах в 500 от Клочкова. Клочков стоял со своей ротой у самой железной дороги, я стоял левее.

Малик Габдул[л]ин командовал ротой автоматчиков.

С утра 16 ноября начали бой. К нам подошли 4 немецких танка. Два из них подбили, два вырвались. Два раза атака была. Атака была отбита.

Большинство танков пошло в район разъезда Дубосекова, где Клочков погиб. Мы видели: поворачиваются, и туда идут танки. Там шел бой.

Командиром 2-го батальона в это время был майор Решетников, комиссаром батальона был Трофимов. В этот день с утра до позднего вечера не могли прорваться немцы. Много самолетов бомбило наши позиции, танки и пехота.

Перед заходом солнца подбегает один боец связной:

– Клочков погиб, туда просят помощь.

У нас людей мало осталось. Много убитых и раненых. Мы впереди отбиваем атаки, сзади, прямо к нам идет немецкий танк. Танки обошли и появились сзади. Я говорю:

– Метайте гранаты и бутылки горючей смеси, танки будем подбивать.

Но немцы голову поднять не дают, так стреляют. На танки посажены автоматчики. Из танков бьют пулеметы, и автоматы стреляют.

У нас окопы полного профиля.

Я взял одну гранату. Метров 10 до танка осталось. Нельзя голову поднять. Все равно убьет. Бросил гранату лежа. Танк продолжает идти. Я бросил вторую гранату. Получился взрыв.

Метров за 20 в окопе сидели бойцы, кричат:

– Танк горит.

Все подняли головы, начали стрелять. Я голову поднял. Открылся люк. Из люка хотел выскочить танкист. В другой танк бойцы тоже бросили гранаты. Второй танк тоже загорелся.

Автомат я потерял. Я взял винтовку убитого, выстрелил в танкиста, который хотел вылезть из люка танка. Убил его.

Это происходило днем 16 октября. У меня осталось 15 человек из 75-ти. Остальные были убиты и ранены. Два танка сожгли. Шли четыре танка. Два подбили, два повернули обратно.

Связной принес приказ оставить рубеж и отходить, но отходить нельзя было: немцы стреляют. Вылезли по одному из окопа. Перебежали, дальше ползком.

У меня за поясом пистолет и автомат. На опушку леса подполз с остальными людьми.

Вечером пришли в полк, доложили, сколько осталось, сколько убитых, раненых(…)»[466]

Из стенограммы беседы с Габдуллиным Маликом, 1915 г.р., казах по национальности, майор, Героем Советского Союза. В ноябре 1941 г. политрук и одновременно командир роты автоматчиков 1075-го полка. Беседу проводит Кроль, стенографирует Рослякова в Москве 15 февраля 1943 г.

«15-го ноября командир полка полковник Капров призвал меня и сказал так:

– Вы со своими автоматчиками идите в распоряжение командира 5-й стрелковой роты с задачей оказать им помощь. Если противник будет наступать, вы его танки пропустите, отсеките пехоту от танков и по пехоте сосредоточьте огонь. Когда у вас положение будет тугое, можете самостоятельно отойти, но об этом поставьте в известность командира 5-й роты младшего лейтенанта Аникина.

Я с группой автоматчиков прибыл к нему. На местности мы уточнили обстановку. Его рота расположилась в районе д. Ширяево. Мне дали такой кусок обороны: на западе – Ширяево, на юго-восток – Морозова. В Ширяеве 5-я рота, в Морозове – противник. Морозово от Ширяево находится примерно в полутора километрах. От Морозова до Ширяева идет дорога, по сторонам дороги – открытая местность. Восточнее Ширяево в кустиках я занял оборону. Этот кустик находился от дороги на расстоянии 200-х метров. За кустиком открытая поляна на восток, которая идет до самого Ширяева. Около этих маленьких кустиков протекает ручеек. Здесь мы заняли оборону. Если пойдут танки, мы пропустим, если за танками последует пехота, то по пехоте мы можем с этого места открыть ураганный огонь. У каждого автоматчика было по два заряженных диска автомата.

16-го ноября 1941 г. немцы начали второе генеральное наступление на Москву. В этот день немцы начали наступать на Ширяево. В 8 часов в Морозове был слышен гул моторов. В 8.30 вышли 5 танков противника по направлению Ширяева. За ними шел батальон пехоты. Мы танки пропустили. Танки открыли огонь по Ширяеву, по той роте, которая там была. Вдруг бойцы говорят:

– Товарищ политрук, немцы идут!

– Подождите, пускай идут.

Когда немецкая пехота была на расстоянии 300 метров, я не разрешил открывать огонь. Когда немцы подошли на расстояние 150 метров, я даю команду – огонь! По движущейся пехоте противника мы открыли огонь из всего оружия, которое у нас было. Немцы бросились в панике. Мы выпустили по одному диску и уложили не менее ста немцев ранеными и убитыми. Они начали отходить. В это время один из офицеров в нашем направлении выпустил вверх две ракеты. Как только ракета осветила, по этому кустарнику начала бить артиллерия и минометы. Еще одна ракета, и танки повернули в нашу сторону и начали бить тоже по этому кустарнику. В это время немецкая пехота приняла боевой порядок и начала ползком к нам подходить. Мы снова открываем огонь. Немцы быстро откатываются. Их было батальон, а нас всего 13 человек.

У нас троих легко ранило, у каждого осталось по 10–15 патронов. Положение критическое, очень критическое. Тут наступил психологический момент: во-первых, патронов мало, а у некоторых вышли совершенно, во-вторых, немцы нажимают, артиллерия долбит, мы сидим, как на иголках. Танки бьют, бьют из минометов, пехота стреляет из всех видов оружия: из пулеметов, автоматов и т. д. Немцы, очевидно, думали, что в этом кустарнике находятся не 13 человек, а рота, в крайнем случае. Все бойцы смотрят на меня, что делать? Правда, не спрашивают, что делать, но у всех такой вид, у всех на лицах вопрос – что делать?

Я обдумал положение. Обойти со стороны Ширяева невозможно, потому что там стоят танки и там открытая местность, обойти на восток от этого кустарника тоже нельзя, потому что открытая местность. Если идти вперед – там немцы. Очень тяжелое положение создалось для нас: так погибать, и так погибать. Я говорю, что погибать нельзя, надо драться. Но как драться? Тут надо людей спасти и противнику надо какой-то урон нанести. Я командую: «Автоматчики за мной!» И по этому ручейку ползком на брюхе к Морозово, в тыл противника. Это было в 10 часов утра. Мы вышли в огороды Морозова, а немцы бьют по этому кустарнику. Смотрим, в Ширяеве (на самом деле речь идет о д. Морозово. – К. Д.) две батареи минометные шестиствольные. Эти батареи по нас били. Я говорю:

– У кого патроны есть, открыть огонь по этой батарее!

Открыли. В батарее всех перебили. Неожиданно для нас появились автоматчики (противника). Тут мы у них панику создали. По этой лощинке спустились вниз, где был густой лес, зашли в этот лес. У нас с собою продукты были, водка была с собою. Покушали. Выпили, пошли дальше. Со мною идут Коваленко – старший сержант и Леднев – старший сержант.

– Давайте пойдем в Ширяево, посмотрим, что там такое?

Пошли в деревню. Смотрим, там немцы бегают, а наша рота отошла.

– Давай найдем штаб полка и командиру полка доложим.

Приходим в штаб полка, где он раньше находился. Там немецкие танки(…)

На третий день мы в одной деревне нашли своего командира полка и комиссара(…)»[467].

Из стенограммы беседы с Мухамедьяровым Ахмеджан Латыповичем, гвардии подполковником, комиссаром 1075 полка. Запись беседы сделана 17 октября 1944 года на станции Перхушково

«В середине ноября месяца они окончательно решили перейти в решительное наступление. Тут проявление массового героизма 28 героев панфиловцев. Эти 28 героев – особая группа, которая проявила исключительный героизм, но в эти самые дни было проявление героизма массового порядка и в других братских полках.

Про 28 героев я не хочу рассказывать, потому что это вам хорошо известно, могу рассказать о других товарищах, в частности о тов. Клочкове, политруке(…)

За боевые подвиги, проявленные в первых боях под Волоколамском, представлен к правительственной награде ордену Красного знамени. И он был награжден орденом Красного знамени. О нем мы были очень хорошего мнения. Считали 4-ю роту самой надежной, такой ротой, которая могла нести службу на самых ответственных участках. Не спроста она была поставлена на разъезде Дубосеки на левом фланге нашего полка…».

И далее: «Когда немцы повели наступление на участке второго батальона, в частности 4-й роты, они прорвать там не могли – двадцать восемь не пропустили. Тогда немцы взяли правее, повели наступление на 5-ю роту того же 2-го батальона. Наступление повели танками, автоматчики сидели на танках. 5-я рота приняла на себя всю тяжесть этого боя. Дралась стойко. Не было ни одного случая ухода с боя(…)»[468].

Довольно подробно о событиях 16–17 ноября рассказывали и панфиловцы соседнего 1073-го полка.

Из стенограммы беседы с Трефиловым Александром Степановичем, гвардии капитаном 1073 полка. Беседу осенью 1942 г. проводил А. А. Бек, стенографировала Уфлянд

«Наша дивизия, согласно разработанному плану, должна была наступать. Мы знали наличие сил противника. Против нас сконцентрировалось 6 дивизий. Противник воспользовался нашей медлительностью и упредил нас. Вместо нашего наступления противник большим количеством танков сам начал наступать, прорвался через 75-й полк, который был на левом фланге, оставил 6 танков, подбитые 1-м батальоном»[469].

Из стенограммы беседы с Сухановым Александром Александровичем, гвардии капитаном, командиром батальона 1073 полка. Беседу осенью 1942 г. проводил А. А. Бек, стенографировала Уфлянд

«16/XI немцы возобновили наступление и 17/XI прорвались из Волоколамска на Дубосеково, где стояла 4-я рота 75 полка, и где колонне танков преградила путь горстка храбрецов в 28 человек, стойко отражавшая атаку 50-ти немецких танков (Подвиг 28).

К 16/XI положение было таково. 2-й батальон обороняет Ядрово, 3-й батальон вовсе не существует, остатки его влились в 2-й батальон, так как большая часть погибла в боях за Волоколамск и на подступах к городу. 1-й батальон, находясь в резерве дивизии, обороняет ст. Матренино, Горюны, 2-я стрелковая рота находится в районе отметки 231,5.

Немцы в количестве 30 танков в районе Дубосеково прорывают оборону 75 полка и выходят на Ядрово, прямо к лесу по направлению к штабу полка. Мы принимаем короткий, непосильный бой и небольшая группа штабных работников и приштабных подразделений»[470].

Итак, с чем можно согласиться, в чем нет принципиальных расхождений у всех интервьюируемых панфиловцев. С тем, что противник, упредив наше наступление на Волоколамск 16 ноября, сам начал в этот день вести активные боевые действия (начало второго ноябрьского наступления на Москву) в полосе обороны 316-й стрелковой дивизии Панфилова, нанеся основной удар по ее левому флангу, где держал оборону 1075-й полк полковника Капрова. Причем первыми приняли на себя удар на левом фланге полка небольшие подразделения (до взвода) истребителей танков 4-й и 5-й рот в районе ж.д. разъезда Дубосеково и д. Ширяево, которые окапывались на танкоопасных направлениях, перекрывая в первую очередь шоссе и дороги, ведущие к Москве, а также рота автоматчиков (13 человек) под командованием М. Габдуллина, которая была придана для усиления 5-й роты.

Несмотря на героические действия бойцов и командиров 4-й и 5-й рот, которые смогли успешно отразить первые атаки противника, во второй половине дня немцам все же удалось прорвать линию обороны 1075-го полка и выйти в тыл соседнего 1073-го полка. При этом обе роты понесли довольно существенные потери в личном составе. Так, по словам Б. Джетпысбаева, из 75-ти человек 5-й роты в живых остались только 15 человек. Командир 1075-го стрелкового полка И. В. Капров в ходе допроса его следователями военной прокуратуры в 1948 г. показал, что «больше всего пострадала от атаки 4-я рота; во главе с командиром роты Гундиловичем уцелело человек 20–25, остальные все погибли», другие роты пострадали меньше[471].

А теперь, чтобы проверить объективность и достоверность информации, полученной нами из стенограмм бесед с панфиловцами, обратимся сначала к боевым донесениям и оперативным документам из 316-й стрелковой дивизии и 16-й армии Западного фронта, а затем к немецким документам – боевым донесениям 2-й немецкой танковой дивизии, которая наступала в эти дни в районе Ширяево – Дубосеково – Петелино.

Политдонесение начальника политотдела 316-й СД батальонного комиссара Галушко[472]начальнику политотдела 16-й армии полковому комиссару Масленову. Село Гусенево 17.11.41 г.

«15.11.41 г. вечером был получен боевой приказ о наступлении частей 316 СД. Все работники политотдела выехали в части, для мобилизации всего личного состава на выполнение боевого приказа.

Во всех частях 316 СД 15.11.41 г. вечером были проведены партийно-комсомольские собрания по ротам с вопросом: задачи коммунистов и комсомольцев в наступлении, провели совещания политработников части с вопросом: о задачах предстоящего наступления, в окопах со всеми бойцами были проведены беседы, всей работой руководили комиссары частей и работники политотдела, выехавшие в части.

Настроение личного состава частей после проведенной работы было исключительно боевое, люди рвались в бой, с нетерпением ждали наступления.

16.11.41 года утром в 8.00 противник раньше нас начал наступление на левом фланге нашей обороны в районе 1075 СП[473]. Несмотря на исключительное мужество и героизм, который был проявлен личным составом 1075 СП, все же задержать наступление противника в этом районе не удалось, противник занял Нелидово, Н. Никольское, вышел на Московское шоссе, занял Ядрово и Рождествено.

Линия нашей обороны проходит с Горюны – Шишкино[474].

Противник наступал в количестве 50–60 танков тяжелых и средних и довольно большое количество пехоты и автоматчиков.

1075 СП в борьбе против такого количества танков имел 2 взвода П. Т.Р.[475] и одну противотанковую пушку. Эффективность действия П. Т.Р. против тяжелых танков пр[отивни] ка невысокая, потому что задержать движение танков пр[отивни]ка не удалось, также нет сведений о том, какое количество танков пр[отивни]ка П. Т.Р. вывел из строя.

1075 СП понес большие потери, 2 роты потеряны полностью, данные о потерях уточняются, сообщим в следующем донесении.

1075 СП дрался до последней возможности, командование полка оставило командный пункт только тогда, когда в расположении командного пункта появились танки пр[отивни]ка, атака танков пр[отивни]ка на Шишкино была дважды отбита, и наступление пр[отивни]ка приостановлено, танки пр[отивни]ка 17.11.41 г. утром направились на Голубцово. По неуточненным данным в районе 1075 СП подбито не меньше 9 танков пр[отивни]ка.

1073 полк в результате наступления оказался разрезанным на две части, 2-й батальон отошел в расположение 69 °CП. 1-й батальон остался в районе Горюны.

В ночь с 16 на 17 690 и 1077 СП занимают прежние районы обороны.

Были приняты самые решительные меры к тому, чтобы не допустить беспорядочного отхода и ухода бойцов с позиций, для чего своевременно были выставлены группы заградотряда. И с самого начала беспорядочный отход кр[асноармей]цев был приостановлен.

Люди отходили организованно, а отдельные группы, пытавшиеся уйти подальше в тыл, были задержаны заградотрядом и направлены в свои части для занятия обороны»[476].

Как видно из политдонесения, 16 ноября на позиции, обороняемые 1075-м полком, наступало 50–60 танков противника и большое количество пехоты с автоматчиками. На весь полк имелось два взвода П. Т.Р. и одна противотанковая пушка. «Несмотря на исключительное мужество и героизм, который был проявлен личным составом 1075 СП, все же задержать наступление противника в этом районе не удалось», полк понес значительные потери: «2 роты потеряны полностью». При этом в ходе боя панфиловцам удалось подбить не меньше девяти немецких танков.

Если мы сопоставим это политдонесение со статьей Г. Иванова, в которой впервые было сообщено о героических действиях одной из рот полка Капрова, то мы увидим, что, скорее всего, основой для его публикации в газете «Известия» стали сведения, изложенные в данном политдонесении. Во-первых, это количество танков противника, наступавших на наше подразделение, – до 60, во-вторых, характеристика боя, когда «наши противотанковые подразделения открыли интенсивный огонь», когда «во взаимодействии с артиллерией начала действовать наша стрелковая рота», а затем «подпустив фашистов на близкое расстояние, красноармейцы забросали их гранатами». И наконец, девять немецких подбитых танков, три из которых были сожжены.

В Научном архиве Института российской истории РАН, в одном из разделов фонда Комиссии, находятся копии оперативных документов штаба 16-й армии, которые были сделаны сотрудниками архива Министерства обороны СССР (ныне ЦАМО РФ) после их рассекречивания в 1954 г. для Института истории АН СССР, готовившего тогда публикацию сборника документов о битве под Москвой. Приведем некоторые из этих документов.

Так, 16 ноября 1941 г. в 23 часа 16 минут начальнику штаба Западного фронта сообщали из штаба 16-й армии о ходе боя в полосе 316-й дивизии:

«…2) До пехотного полка с 24 танками противник перешел в наступление в стыке 316 СД и Доватора.

В 14.00 отбросили левый фланг 316 СД и вышли рубеж Ядрово, ст. Матренино, высота 231,5, на участке Доватора противник овладел Ширяево, Иванцево. Попытки овладеть Данилково и Сычи – отбиты…».

В 4 часа 25 минут 17 ноября из 16-й армии направили в штаб Западного фронта более подробную оперсводку № 50, которая отражала ситуацию к 17 часам 16 ноября. В ней, в частности, сообщалось следующее:

«1. Части армии в ночь с 15 на 16.11.41. произвели перегруппировку и в 10.00 16.11.41. перешли в общее наступление с задачей уничтожить Волоколамскую группировку противника (106, 25 ПД и 2 ТД) и овладеть рубежом Волоколамск, ст. Волоколамск.

Противник оказывает упорное сопротивление, ведя пулеметно-минометный и арт. огонь по боевым порядкам наступающих частей. Одновременно свыше двух полков пехоты противника с танками перешли в наступление в стык между 316 СД и Кав[алерийской] группой Доватора.

<…>

7. 316 СД с 9.00 левофланговым 1075 СП ведет упорный бой.

Противник силою до ПП[477] с танками при поддержке бомбардировочной авиации 9.00 перешел в наступление и к 17.00 овладел рубежом Мыканино, Горюны, Матренино.

Группа автоматчиков прорвалась – Шишкино(…)».

Как видим, из штаба К. К. Рокоссовского, командующего 16-й армии, в штаб Западного фронта Г. К. Жукову, командующему фронтом, поступала вполне объективная информация о состоянии и положении дел в полосе обороны 316-й дивизии по окончании боевых действий 16 ноября, в первый день немецкого наступления на левом фланге 16-й армии.

В 1948 г. бывший командир 1075-го полка И. В. Капров рассказывал следователям прокуратуры:

«С раннего утра 16 ноября немцы сделали большой авиационный налет, а затем сильную артиллерийскую подготовку, особенно сильно поразившую позицию 2-го батальона. Примерно около 11 часов на участке батальона появились мелкие группы танков противника. Всего было на участке батальона 10–12 танков противника. Сколько танков шло на участок 4-й роты, я не знаю, вернее, не могу определить. Средствами полка и усилиями 2-го батальона эта танковая атака немцев была отбита. В бою полк уничтожил 5–6 немецких танков, и немцы отошли…». И далее: «Около 14.00–15.00 немцы открыли сильный артиллерийский огонь по всем позициям полка, и вновь пошли в атаку немецкие танки. Причем шли они развернутым фронтом, волнами, примерно по 15–20 танков в группе. На участок полка наступало свыше 50 танков, причем главный удар был направлен на позиции 2-го батальона, т. к. этот участок был наиболее доступен танкам противника. В течение примерно 40–45 мин. танки противника смяли расположение 2-го батальона, в том числе и участок 4-й роты, и один танк вышел даже в расположение командного пункта полка и зажег сено и будку, так что я только случайно смог выбраться из блиндажа; меня спасла насыпь железной дороги. Когда я перебрался через железнодорожную насыпь, около меня стали собираться люди, уцелевшие после атаки немецких танков(…)»[478].

Интересно отметить, что писатель А. А. Бек, который в марте 1942 г. находился в панфиловской дивизии и занимался сбором материала для написания своей книги, просматривал также и дивизионную газету «За Родину». Вот какая запись была сделана им 30 марта 1942 г. в своей записной книжке:

«В жесточ[айших] боях у села Н[елидово] бойцы и командиры т. Капрова подбили 8 танков. Безотказно бьет сов. п[ротивотанковое] оружие»[479].

Но еще более откровенный характер носит запись, сделанная им после 19 февраля 1943 г.:

«Логвин[енко] признавал героями только мертвых.

(Нрзб). “Ах, почему я не погиб?” Это врезалось.

Смерть и жизнь в бою это случайное явл.

До сих пор это блестит и царств., бл[агодаря] нашим редакторам.

Живыми у нас пренебрегают. В 10 раз больше (сделал), чем убитый, тебя не признавали.

Из нагр[ажденных] всего 6 чел. жив., 46 мерт. Вся кор[респондентская] и писат[ельская] масса заражена этим политиканством.

Дали герою погибнуть. Погибшему герою прип[исали] то, чего не было. Этим оскорбили боевой коллектив. Дали ему погибнуть.

Боевая артель – выручили. Если герой погиб, печатают, жив – не печатают. Приписывают даже убитым то, что не было.

28 брошены на произвол судьбы. По мне 200 чел. Кому это делает честь? Все заражены этим. Оказывает ли это услугу? Оказывает, но медвежью.

Отвага призн[ается] независимо от того живой или мертвый (…)

Если тебя убили – это не твоя заслуга. Это заслуга немца (…)

Награды заслуживает лишь тот, кто выполнил с отличием, независимо ранен, убит.

А смотреть с отличием или без отличия.

Неуравновешенные люди шарахаются из стороны в сторону.

Это писал не я. Писала жизнь. Я сам нахожу там новое (…)»[480].

На наш взгляд, приведенные в этих документах факты в большинстве своем соответствуют тому, о чем рассказывали, спустя некоторое время, оставшиеся в живых панфиловцы, когда давали интервью сотрудникам Комиссии по истории Великой Отечественной войны.

А теперь обратимся к статье канадского историка Александра Статиева «“Гвардия умирает, но не сдается!”: еще раз о 28 панфиловских героях», которая была опубликована в 2012 г. в журнале «Критика»[481]. В ней автор впервые приводит документы 2-й немецкой танковой дивизии, которая вела наступательные бои против 316-й панфиловской дивизии в ноябре 1941 г.

16 ноября, за два дня до начала генерального наступления, 2-я танковая дивизия 46-го танкового корпуса должна была начать небольшое наступление, чтобы сохранить хорошие позиции для наступления 5-го армейского корпуса. В своем составе 2-я танковая дивизия имела один танковый полк, состоявший из двух батальонов, предположительно, в них имелся полный набор в 90 танков, т. е. по 45 танков на батальон. Архивные дела дивизии не показывают, сколько у них было танков на ходу к началу атаки. У них был полный комплект к началу октября, но дивизия прошла через период очень тяжелых октябрьских боев, и, возможно, что у них к середине ноября танков было меньше, чем полный боекомплект[482].

Позиции 1075 СП располагались вдоль фронта на 12 км от Волоколамского шоссе через д. Нелидово и ст. Дубосеково до д. Ширяево. 2-я танковая дивизия получила приказ организовать три боевых группы для небольшого наступления 16 ноября. 1-я боевая группа состояла из танкового батальона, а также пехоты и артиллерийских подразделений. И эта 1-я боевая группа должна была пробиться через левый фланг 1075 СП, затем пройти севернее вдоль железнодорожной линии. 2-я боевая группа состояла из танковой роты и пехоты и артиллерийских подразделений. И должна была пробиться через центр того же полка и двигаться параллельно первой боевой группе. К концу дня бое вые группы должны были достигнуть деревень Лысцево и Рождествено (8 км к северу от Дубосеково) И в следующие дни они должны были продвинуться еще на 10 км в том же направлении. 3-я боевая группа должна была развивать прорыв, достигнутый 1-й и 2-й группами[483].

Германское наступление началось в 6.30, за два часа до начала советского наступления, и стало, по мнению А. Статиева, полностью неожиданным для 316-й СД.

В связи с тем, что подробных докладов о боевых действиях за 16 ноября из 316-й СД нет, а есть более поздние, но и в них нигде не говорится о бое возле Дубосеково, это показывает, по мнению канадского историка, что командиры не выделяли этот бой среди других.

Немецкие документы дают возможность восстановить ход битвы 16 ноября.

2-я боевая группа легко прорвалась через центр 1075 СП в Нелидово в течение часа после начала атаки. Более сильная 1-я группа продвигалась вдоль линии железной дороги, но встретилась со свирепым противостоянием врага к северу от ст. Дубосеково и к северу от Ширяева, т. е. на позициях, занимаемых 2-м батальоном 1075 СП. Описание этого эпизода во всех немецких документах ограничивается тремя словами: «свирепое сопротивление врага». Эта ремарка оценивает сопротивление в Дубосеково, защищаемое ротой, в которой служили эти двадцать восемь, и в Ширяево, которое защищалось другой ротой, такой же сильной. Двумя строчками описаны события утра 16 ноября: «Враг был слаб, но сопротивлялся упорно, используя возможности рельефа местности»[484].

1-й боевой группе потребовалось несколько часов, чтобы сломить сопротивление батальона, после чего обе боевые группы быстро продвигались севернее без проблем до тех пор, пока не достигли своих дневных целей/рубежей и позиций 1073-го полка (также успешно к концу этого дня).

1-я боевая группа попыталась сделать нечто большее, чем было поставлено планом, и взять деревни Голубцово и Авдотьино. Командир 1073-го полка докладывал, что немцы атакуют 40 танками. Подсчет был, по-видимому, точный. Но полк удержал свои позиции, чему помогли сумерки.

Доклады 2-й танковой дивизии показывают, по мнению автора статьи, что она не столкнулась с какими-то серьезными проблемами в течение этого дня. В итоговом донесении, которое поступило вечером 16 ноября, говорилось, что враг был удивлен наступлением и показал недостаток силы духа[485].

Но позднее впечатление немцев о своем противнике менялось коренным образом на протяжении последующих дней.

Остатки 75-го полка отступили к Шишкино и получили дополнительную помощь из шести танков. На следующее утро 1-я боевая группа атаковала их позиции 17 танками, но не смогла взять их позиции до вечера, потому что сопротивление там возросло во много раз, по сравнению с 16 ноября. Часть 1-й и 3-й боевых групп, усиленных всеми танками 2-й боевой группы, атаковали позиции 73-го полка в Ченцах и Голубцово. Они планировали взять эти деревни ранним утром, но взяли их только поздним вечером после жестоких атак и не смогли продвинуться дальше за них[486].

В день X, 18 ноября, 5-й армейский корпус смог немного продвинуться, преодолевая невероятное сопротивление, оказанное 73-м и 75-м стрелковыми полками. А 1077-й и 690-й стрелковые полки удерживали свои позиции 16–17 ноября, они были полностью или частично окружены, но разбиты только 18 ноября[487]. Вечером 18 ноября 316-я СД отступила на 4 км восточнее на новые позиции, которые она удерживала 19–20 ноября против всех атак подразделений 5-го армейского корпуса и 46-го танкового корпуса. Только поздним вечером 20 ноября дивизия отступила еще на 18 км восточнее, но затем она удерживала эти позиции еще три дня, но опять же с жесточайшим сопротивлением[488].

По мнению А. Статиева, между 16 и 19 ноября два из трех полков 316-й СД были полностью разбиты: к 20 ноября 1077-й полк сократился до 700 человек, 1073-й имел 200 человек, а 1075-й – 120 человек. (В приданном дивизии 690-м СП осталось 180 человек.) Как утверждало в своем боевом донесении командование дивизии, в период между 16 и 18 ноября силами 1077-го полка было уничтожено девять немецких танков, силами 1073-го полка – пять танков, а 1075-й полк уничтожил четыре танка за эти же дни[489].

Несмотря на то, что 316-я стрелковая дивизия отступила 16 ноября, она избежала разгрома в последующие дни. Она уступила землю в тяжелых боях. В связи с ее ожесточенным сопротивлением 2-я танковая дивизия не дошла 25 км до той цели, которая была поставлена 18 ноября[490], к такому выводу приходит в своей статье Статиев. Красная Армия сконцентрировала свои силы против немецкого наступления. По мнению канадского историка, немцы были гораздо более впечатлены действиями 316 (8-й) СД между 17 и 23 ноября, чем 16 ноября. Это был единственный день, когда немецкое наступление развивалось в соответствии с планом[491].

Сопоставляя сведения немецких источников с документами Красной Армии и стенограммами бесед с панфиловцами, можно получить более объективную картину боя 16 ноября на левом фланге дивизии, в полосе обороны 1075-го полка. Как видно из немецких документов, 2-я немецкая танковая дивизия, насчитывавшая в своем составе около сотни боевых машин, наступала в этот день двумя боевыми группами. 2-я боевая группа, в составе которой была только рота немецких танков, нанесла удар в центр обороны полка, прорвав его оборону в районе Петелино. По всей видимости, именно здесь держала оборону 6-я рота, где политруком был П. Вихрев. На этом участке немцам удалось довольно быстро сломить нашу оборону и прорваться в тыл полка.

Более сильная 1-я боевая группа, насчитывавшая в своем составе около 40 боевых машин – танковый батальон, наносила удар в сторону д. Ширяево, где оборонялась наша 5-я рота, а затем должна была повернуть в сторону железнодорожной насыпи и продвигаться на север – на наши позиции в районе железнодорожного разъезда Дубосеково, где оборону держала 4-я рота. Если мы сопоставим эти сведения с рассказами М. Габдуллина и Б. Джетпысбаева, то увидим, что события развивались здесь именно так: часть немецких танков (по словам Габдуллина и Джетпысбаева, их было четыре или пять) вышли из д. Морозово и направились в сторону Ширяева. Получив отпор, они вынуждены были повернуть налево (от себя) и двинулись в сторону Дубосеково, на позиции, защищаемые 4-й ротой. Именно в этом районе Ширяево – Дубосеково атакующие немецкие танки 2-й танковой дивизии встретили ожесточенное сопротивление со стороны 4-й и 5-й рот 1075-го полка – «свирепое сопротивление врага», как отмечают немецкие источники. В итоге 1-й боевой группе потребовалось несколько часов, чтобы сломить ожесточенное сопротивление наших рот. Тем не менее, и здесь оборона 1075-го полка была прорвана, и обе боевые группы 2-й немецкой танковой дивизии начали стремительно продвигаться на север вдоль ж. д. линии и во второй половине дня вышли в тыл соседнего 1073-го полка, который держал оборону в районе Ядрово – ст. Матренино – Мыканино. Как мы знаем из политдонесения и рассказов панфиловцев, полк оказался разрезанным на две части: д. Ядрово была занята немцами, 2-й батальон во главе с комиссаром полка П. Логвиненко стал отступать в сторону 690-го полка, а 1-й батальон под командованием Баурджана Момыш-Улы находился в резерве в районе Горюнов. На какое-то время управление полками было нарушено: Капров и Елин[492] только на следующий день вышли к штабу 1-го батальона Момыш-Улы, а 2-й батальон 1073-го полка во главе с Логвиненко смог оторваться от противника благодаря заслону из «17-ти бесстрашных» во главе с лейтенантом Угрюмовым и политруком Георгиевым, которые остановили продвижение немецких танков ценой собственной жизни в районе д. Мыканино[493].

Чтобы быть объективным, надо признать, что 16 ноября, несмотря на героическое сопротивление панфиловцев, немецкое наступление успешно развивалось, и противник к концу дня достиг намеченных рубежей. Но, как об этом свидетельствуют даже немецкие документы, это был единственный день. В последующие дни сопротивление 316-й дивизии не ослабевало, а все нарастало и нарастало, несмотря на то, что она была вынуждена отступать все дальше на восток, на новые рубежи.

Немцы были вынуждены признать, что сопротивление дивизий Красной Армии на подступах к Москве с каждым днем становится все ожесточеннее, а продвижение вермахта – минимальным, при этом немецкие войска несут огромные потери в живой силе и технике.

Героизм, который проявили 16–17 ноября и последующие дни все полки 316-й (затем 8-й гвардейской) стрелковой дивизии, подтверждают почти все опрошенные сотрудниками Комиссии командиры, политработники и рядовые бойцы. Так, наряду с подвигом 28-ми панфиловцев у разъезда Дубосеково, они рассказывают о подвиге 17-ти бойцов из 1073-го полка в районе с. Мыканино и подвиге 11-ти саперов из 1077-го полка в районе с. Строково[494].

Однако многие факты, которые были установлены в ходе расследования военной прокуратурой в 1948 г., на наш взгляд, соответствовали действительности. И прежде всего, это касается расследования того факта, как и когда впервые появилось число 28 в истории боя у разъезда Дубосеково. Есть все основания полагать, что оно было придумано военным корреспондентом В. Коротеевым и главным редактором газеты «Красная Звезда» Д. Ортенбергом. Был ли здесь какой-то злой умысел? Думается, что нет. Просто журналисты хотели, чтобы обезличенный подвиг целой роты (5-й или 4-й, не важно) выглядел более человечно (и оттого более драматично). Но они не смогли предвидеть последствий такого своего вымысла. Что же произошло вскоре? Передовая статья в газете вызвала многочисленные отзывы, причем в первую очередь со стороны высшего партийного руководства страны. Предоставим слово Ортенбергу:

«Одним из первых позвонил мне Михаил Иванович Калинин и сказал:

Читал вашу передовую. Жаль людей – сердце болит. Правда войны тяжела, но без правды еще тяжелее. Хорошо написали о героях. Надо бы разузнать их имена. Постарайтесь. Нельзя, чтобы герои остались безымянными.

Затем мне сообщили, что передовую читал Сталин и тоже одобрительно отозвался о ней»[495].

Понятно, что в такой ситуации что-то менять было поздно. Единожды солгав, нужно было продолжать идти по этому пути, создавая, тем самым, легенду о 28-ми панфиловцах. Что можно сказать в оправдание Ортенберга, Коротеева и Кривицкого? На наш взгляд, самое главное это то, что в основе всех публикаций военных журналистов «Красной Звезды» лежат реальные события, происходившие 16 ноября 1941 г. в районе Ширяево – Дубосеко, где ожесточенное сопротивление наступавшим частям 2-й немецкой танковой дивизии оказали командиры, бойцы и политработники 4-й и 5-й рот 1075-го полка. К сожалению, литературный вымысел журналистов оказался сильнее правды, в какой-то момент он оттеснил на второй план историческую достоверность. Но в тех условиях, когда немцы рвались к Москве, когда народу нужно было показать подвиг и самопожертвование, вселить в него уверенность в то, что Красная Армия отстоит нашу столицу, такой подвиг оказался чрезвычайно востребованным и нужным.

В жестоких оборонительных боях на подступах к Москве 8-я гвардейская стрелковая дивизия имени генерала И. В. Панфилова нанесла противнику большой урон в живой силе и технике. Находясь на направлении главного удара на волоколамском направлении, она не пропустила немцев к Москве. Панфиловцы отдали свои жизни, но отстояли Москву![496]

Подвиг был, и был он не только 16 ноября 1941 г. у разъезда Дубосеково, и героев было не только двадцать восемь! В течение 60 дней 316-я (затем 8-я гвардейская) стрелковая дивизия самоотверженно оборонялась на всем протяжении от Волоколамска до станции Крюково. 316 СД не была разбита немецкими танковыми дивизиями, под их натиском не бежала, а медленно отступала на новые рубежи. И это заслуга всего боевого коллектива. Командование дивизии во главе с генералом И. В. Панфиловым всего за три месяца смогло превратить вчерашних ополченцев в настоящих солдат-гвардейцев, обучить их навыкам современного оборонительного боя, позволявшего наносить гитлеровским захватчикам непоправимый урон. Политработники своим примером на поле боя воодушевляли и поддерживали рядовых бойцов, вселяли в них уверенность в то, что немцев тоже можно бить[497]. А рядовые панфиловцы честно и до конца исполнили свой солдатский долг: большинство из них погибло, но врага они не пропустили.

Из стенограммы беседы с Поцелуевым-Снегиным Дмитрием Федоровичем, гвардии майором. Сначала командир батареи, командир дивизиона, позднее начальник штаба артиллерийского полка, начальник штаба артиллерии дивизии. Запись беседы сделана 20 декабря 1946 г. в г. Алма-Ате

«Два месяца, 60 ночей и дней, мы варились в этом котле. Когда мы пришли на станцию Нахабино и подвели свои итоги, то мы поняли, что уже теперь мы солдаты в самом хорошем, настоящем смысле этого слова(…) И когда мы попали в Москву со ст[анции] Нахабино, мы были поражены, что в Москве висели плакаты: “8-я гвардейская – защитница Москвы”, по радио передавали какую-то песню. И когда случайно знакомый встречал тебя, он всех своих знакомых останавливал: “Вот, из 8-й гвардейской”, и толпа возникала.

Почему? Должно быть, честно говоря, хорошо дрались. Под Москвой совсем не думали, что дрались хорошо, а просто мы не могли по иному»[498].

«Прошел небольшой отряд в строю – не поймешь, рота или взвод, – с командиром впереди. И опять в беспорядке тянутся отбившиеся от своих подразделений истомленные, вымотанные люди.

Вот кто-то повстречал, узнал однополчанина.

– Николай, ты?! А наши где?

Спрошенный махнул рукой. Жест сказал: пропали!

Я смотрел не отрываясь. Знал, что в нескольких километрах позади, в селе Покровском, развернут заградительный пункт – об этом сообщил мне Панфилов, – где уже останавливают, собирают, приводят в порядок бредущих бойцов (…)» (Бек А. А. Указ. соч. С. 500). В отличие от других подразделений, 316-я СД выполнила приказ Ставки об организации заградотрядов от 5 сентября 1941 г. Так, если 24 сентября заградотряд составлял 300 человек, то 18 ноября он был сокращен до 150 человек.

«– Помните, товарищ Момыш-Улы, лейтенанта Угрюмова?

Я кратко ответил:

– Да(…)

– Погиб… А политрука Георгиева знавали? Тоже погиб. Почти весь этот маленький отрядец сложил головы. Но не пропустил танков. Девять машин подорвали, остальные ушли» (Бек А. А. Указ. соч. С. 487). Вместе с тем, следует отметить тот немаловажный факт, что в книге «Волоколамское шоссе» ни разу писатель не упоминает о бое 28-ми панфиловцев у разъезда Дубосеково, уничтоживших 18 немецких танков!!!

Т. М. Жиркова. Проблемы коллаборационизма в преподавании школьного курса истории Великой Отечественной войны

Изучение коллаборационизма в школьном курсе истории является крайне непростой проблемой. Можно выделить несколько причин этого:

– Во-первых, в исторической науке этому вопросу уделяется мало внимания. В послевоенное десятилетие было принято больше говорить об истоках победы и героизме народа, чем о фактах сотрудничества с врагом. В период перестройки, когда стали активно изучаться «белые пятна» истории, предпринимались отдельные попытки оправдать коллаборационизм, в том числе и военный[499], что вызвало в обществе негативную реакцию.

– Во-вторых, у историков и педагогов нет единого взгляда на данное явление, что еще больше усложняет ситуацию.

– В-третьих, основные средства обучения, и прежде всего школьный учебник, дают учителю ограниченный набор методических приемов, с помощью которых можно было бы изучать такое непростое явление, раскрыть его причины и проанализировать последствия.

В июне 2011 г. директор Института всеобщей истории РАН, академик Александр Чубарьян заявил, что «говорить о коллаборационистах необходимо. Это миллион с лишним советского населения. Не только на Украине, но и в России, на Кавказе…»[500]. И это был, безусловно, шаг в верном направлении.

Так как же современная школа трактует проблему коллаборационизма, и с какими трудностями приходится сталкиваться учителю-историку при преподавании этого вопроса? Попробуем разобраться.

В марте 2015 г. на базе Московского государственного областного социально-гуманитарного института (МГОСГИ) проводился семинар для учителей истории по проблемам преподавания вопросов военной истории. На нем, кроме прочих, был затронут и вопрос коллаборационизма.

Слушатели семинара высказали две диаметрально противоположные точки зрения. Одна группа учителей считала, что изучать коллаборационизм необходимо. Это, по их мнению, позволит показать ученикам всю сложность и неоднозначность социальных процессов, вызванных войной. Многие педагоги отмечали, что сейчас у старшеклассников складываются достаточно схематичные представление о войне, основанное только на изучении крупных битв, и это не всегда находит у учеников эмоциональный отклик.

Другая группа учителей утверждала, что изучать проблему коллаборационизма в школе не нужно и даже вредно, потому что это «посеет еще больше сумятицу в неокрепшие детские умы». Как сказал один из педагогов, «если ты мыл пол в столовой врага – ты тоже враг. Остальное все либеральная болтовня». Несмотря на продолжительную дискуссию, выработать общую позицию нам так и не удалось. О чем это свидетельствует?

В учительской среде есть резкое неприятие подобных вопросов. А если сам учитель настроен столь категорично, его мнение, разумеется, будет влиять на отношение учеников к данной проблеме.

Тем не менее, мы уверены, что изучать коллаборационизм необходимо. Об этом же говорит современная концепция нового учебно-методического комплекса по отечественной истории. Ее авторы пишут: «следует обозначить также проблему коллаборационизма, показав принципиальные черты отличия этого явления в СССР от покоренных Гитлером стран Европы, а также причины его появления в советском обществе военной поры»[501]. Также предполагается, что ученики должны усвоить такие понятия, как «коллаборационизм» и «власовцы».

В нынешних учебниках истории, входящих в федеральный комплект, коллаборационизм изучается в рамках тем, показывающих положение общества в годы войны. С разной степенью подробности в учебниках можно найти информацию о причинах коллаборационизма, объединениях коллаборационистов и их деятельности, численности сотрудничавших с фашистами и оценках коллаборационизма. Порой авторы учебника заменяют термин «коллаборационизм» на термин «сотрудничество»[502]. Как следствие, многим старшеклассникам термин «коллаборационизм» оказывается незнаком.

Во многих учебниках не предпринимаются попытки объяснить причины коллаборационизма. Лишь иногда авторы перечисляют ряд факторов и обстоятельств, которые могли склонить граждан СССР к сотрудничеству с фашистами, тем самым показывая, что такое решение принималось людьми в чрезвычайных обстоятельствах, и для многих оно становилось личной трагедией[503].

Рассказывая о видах коллаборационизма, авторы учебников различают вынужденный и добровольный коллаборационизм. Среди объединений коллаборационистов выделяют такие объединения, как созданный в декабре 1942 г. Русский национальный комитет во главе с бывшим командующим 2-й Ударной армией генерал-лейтенантом А. А. Власовым, который осенью 1944 г. начал формировать Русскую освободительную армию (РОА)[504]. Также выделяют особый вид коллаборационистских объединений, состоящий из представителей Белого движения[505].

Кроме того, ряд учебников отмечают особенности коллаборационизм в национальных районах СССР. Авторы указывают, что германское руководство использовало русофобские настроения, а также межнациональные противоречия на территории Прибалтики и Северного Кавказа. Помимо них, национальные объединения коллаборационистов были созданы на территории Крыма и Калмыкии.

Особое внимание историки уделяют событиям, развернувшимся на территории Западной Украины, где действовала Организация украинских националистов (ОУН). В некоторых учебниках упоминается имя С. Бандеры, в большинстве – нет[506].

Что касается численности сотрудничавших с фашистами, то тут цифры, приводимые учебниками, существенно разнятся: от 400 тысяч до 1,5 млн и более[507]. Правда, объяснения такому разночтению в учебных пособиях мы не находим.

Также в большинстве учебников отсутствуют оценки коллаборационизма. Авторы стараются ограничиться лишь изложением фактического материала. Это можно было бы объяснить нежеланием навязывать свою точку зрения, но если учесть, что у старшеклассников нет ориентиров, связанных с коллаборационизмом, то такое самоустранение не кажется нам благом. И только определениями «предатели» и «пособники» здесь не обойтись. В доказательство нам бы хотелось привести результаты опроса среди школьников, проведенного историком, доцентом МГОСГИ О. И. Галкиной. Она задала ученикам вопрос: «Существуют ли какие-либо мотивы, по которым можно было бы оправдать людей, сотрудничавших с фашистами?». По мнению учеников, нельзя всех коллаборационистов оценивать одинаково. 81 ученик предположил, что существуют мотивы, по которым, в частности, можно оправдать представителей детского и женского коллаборационизма. 74 ученика написали в анкетах, что ни при каких обстоятельствах коллаборационизм не подлежит оправданию[508]. Согласитесь, что результаты опроса достаточно красноречивы.

Возможно, недостатки текста учебника смог бы устранить внетекстовый компонент учебника. Именно его чаще всего используют в школе для первичного закрепления и проверки домашнего задания. В каждом параграфе, посвященном проблеме коллаборационизма, есть свой методический аппарат – система вопросов и заданий. Некоторые из них носят проблемный характер. Например: «Как Вы думаете, в чем общие причины и в чем различия коллаборационизма в СССР и других странах, оккупированных Германией в годы Второй мировой войны?»[509]. Однако в процентном соотношении таких вопросов немного.

Не балуют учебники и подборками документов по этой теме. Их очень немного, и большинство из них носит фрагментарный характер[510]. Поэтому учителю приходится самостоятельно подыскивать документальный материал, способный оживить урок и вызвать конструктивную дискуссию.

К сожалению, учитель не может рассчитывать и на имеющийся в учебнике иллюстративный материал. Во-первых, его откровенно мало. Во-вторых, со своей задачей – формировать зрительный образ – он явно не справляется. Возникают вопросы и к качеству такого материала, и к критериям его подборки авторами.

На семинаре для учителей, о котором уже шла речь, мы задали вопрос: «Какие приемы вы используете при изучении данной темы?»

Восемь человек из 31 присутствующих на семинаре назвали проектные работы и доклады учеников. 18 человек назвали такую форму, как школьная лекция, объясняя свой выбор тем, что могут контролировать объем и содержание информации. Три человека признались, что они ограничиваются лишь чтением текста учебника. И только два человека сказали, что работают с подборкой документов, сделанной ими самостоятельно. Таким образом, выходит, что основная масса школьников получает свои знания по этому непростому вопросу из монологической формы изложения материала, что противоречит принципу проблемного обучения в старших классах.

Подводя итог, хотелось бы подчеркнуть, проблема коллаборационизма является сложной, но важной для изучения в рамках школьной программы. В настоящий момент учебник и иные средства обучения не являются для учителя полноценными помощниками при освещении этого вопроса. Педагогам приходится самим искать дополнительный материал и продумывать формы его подачи. Но самое главное, пока нет четкого видения на профессиональном уровне, каким образом должно идти преподавание проблемы коллаборационизма. Как показать подросткам ту тонкую грань, где кончается вынужденная необходимость и начинается преступление, все ли поступки можно оправдать, что важнее – нормы морали или права?

Будем надеяться, что в новом учебнике истории авторам удастся объективно, полно и интересно представить старшеклассникам эту неоднозначную проблему, что позволит ученикам сформировать свою осознанную позицию по данному вопросу.

С. Г. Веригин. Карелия в годы военных испытаний: региональная специфика исторической памяти

Великая Отечественная война – важнейшая составляющая Второй мировой войны, является знаменательным историческим событием в жизни не только нашей страны, но и всего земного шара. Она имеет всемирно-историческое значение: ее итогом был полный разгром нацистской Германии и ее союзников, повлекший за собой освобождение европейских стран от фашистского порабощения. Именно Великая Отечественная война закрепилась в народной памяти как самое главное событие XX в. Историческая народная память о Великой Отечественной войне – огромная ценность и духовный капитал России.

Весь послевоенный период, а особенно в начале XXI в. память о Великой Отечественной войне является областью идеологических столкновений и попыток переписать историю в угоду геополитическим интересам стран Запада, а также его союзников в лице восточноевропейских государств и некоторых стран – бывших союзных республик Советского Союза. Сознательно смещаются акценты в оценке ключевых событий войны, формируется отрицательное мнение в отношении нашей страны и армии-освободительницы Восточной Европы, создается негативный образ советского солдата, внедряемый в массовое сознание населения.

Как справедливо отмечает исследователь Ж. Т. Тощенко, в условиях ценностной и идейной дезориентации современного российского общества историческая память фактически остается одной из немногих опор национального самосознания, которое отторгло многочисленные попытки, предпринятые в 1990-е годы, по ревизии оценок и итогов этой войны[511]. В настоящее время историческая память о Великой Отечественной войне играет особую роль, выступая фактором сплочения и мобилизации моральных сил народов России для поступательного и позитивного развития страны в будущем.

Историческая память о Великой Отечественной войне имеет в Республике Карелия свою региональную специфику, связанную с особенностями боевых действий на северном участке фронта.

На севере СССР военные действия начались 29 июня 1941 г. наступлением немецкой армии «Норвегия» (позже – армия «Лапландия», а с июля 1942 г. – 20-я горная армия). Противник наносил главные удар по Мурманску, а также вел наступательные бои на севере Карелии (на кестеньгском и кандалакшском направлениях). В ночь с 30 июня на 1 июля 1941 г. финские войска вторглись на территорию СССР в приграничных районах Карелии и на Карельском перешейке. Финским войскам противостояли войска Северного, а с августа 1941 г. – Карельского фронта. К концу декабря 1941 г. противник был остановлен на рубеже от южного участка Беломорско-Балтийского канала до станции Масельгская и западнее Кировской железной дороги по линии Ругозеро – Ухта – Кестеньга – Алакурти – Мурманск. Эта линия Карельского фронта оставалась неизменной до июня 1944 г. Таким образом, к концу 1941 г. две трети всей территории Карело-Финской ССР, включая ее столицу г. Петрозаводск, оказались оккупированными немецкими (на севере) и финскими войсками.

Из всех советских фронтов Великой Отечественной войны Карельский фронт действовал самое продолжительное время (2 года 10 месяцев), на самом протяженном расстоянии (около 1600 км – от Ладожского озера до Баренцева моря) и в особо сложных северных природно-климатических условиях. Причем финские войска играли важную роль в планах Германии на северном участке советско-германского фронта. Они вели боевые действия от Ладожского озера и до северной части Карелии. В этой связи в исторической памяти народов Карелии сохранилось стойкое представление, что главным врагом для нашей страны в данном регионе являлись войска соседней Финляндии, союзницы Германии в период военных действий 1941–1944 гг.

Однако этот очевидный факт участия Финляндии на стороне нацистской Германии в войне против Советского Союза до сих пор отрицается в соседней стране. В исторической памяти Финляндии прочно утвердилось мнение, что в 1941–1944 гг. страна вела свою обособленную войну против Советского Союза, названную «война-продолжение», где нацисты выступали для финнов в качестве лишь «братьев по оружию».

Эта мифологизированная схема позволяет не раскрывать правду о планах подготовки Финляндии к агрессивной войне против СССР, не касаться того, какие делались конкретные указания со стороны Германии на реальные цели участия Финляндии в войне.

Попытки переписать историю, вопреки очевидным фактам, свойственны не только историкам и журналистам Финляндии, но и ее политическому руководству. 1 марта 2005 г. президент Финляндии Тарья Халонен, выступая во Французском институте международных отношений, изложила финский взгляд на Вторую мировую войну, в основе которого лежит тезис о том, что «для Финляндии мировая война означала отдельную войну против Советского Союза, в ходе которой финны сумели сохранить свою независимость и отстоять демократический строй». В этой связи МИД России вынужден был заявить протест, напомнив президенту Финляндии преамбулу Парижского мирного договора 1947 г., заключенного с Финляндией «Союзными и Соединенными Державами», в котором Финляндия отнесена вместе с некоторыми другими странами к союзникам фашисткой Германии[512].

На самом деле, Финляндии начала воевать с СССР по строго согласованному с германским командованием военному плану, а ее политика в оккупированной ею Карелии мало чем отличалась от установленного нацистами «нового порядка» на захваченной у СССР территории. Причем в действительности агрессивная политика Финляндии в 1941–1944 гг. простиралась значительно дальше возвращения утраченных в «зимнюю войну» территорий, предполагая захват обширных советских пространств, расположенных далеко за пределами старых, 1920–1939 гг. границ.

Тем не менее, устойчиво укоренившееся в исторической памяти Финляндии пропагандистское утверждение об «обособленной войне» против Советского Союза позволяло сформировать в соседней стране еще один миф – о некой «гуманной» политике Финляндии в отношении русских в период войны 1941–1944 гг.

Исторические факты опровергают данное утверждение. К концу 1941 г. оказалась оккупированной финскими войсками значительная часть территории Карело-Финской ССР. В декабре 1941 г. оккупационные власти провели перепись населения, оказавшегося в зоне оккупации. Общая численность составила 86 119 человек, в том числе «национальное» население (финно-угорское) – 35 919 человек, «ненациональное» (русские и другие нефинно-угорские народы) – 50 200 человек[513].

По приказу главнокомандующего финской армией Маннергейма для управления этой территорией еще 15 июля 1941 г. было создано Военное управление Восточной Карелии (ВУВК), которое разделило все оставшееся в зоне оккупации население по национальному принципу на две основные группы: коренное, «национальное», или привилегированное, население (карелы и другие финно-угорские народы) и некоренное, или непривилегированное, население (русские). Местное финно-угорское население рассматривалось в качестве будущих граждан Великой Финляндии. Ему предоставлялись различные льготы и привилегии.

Русские и другие нефинно-угорские народы, проживавшие на этой территории, по мнению военного и политического руководства Финляндии, были переселены сюда насильно. Исходя из этого присоединенную к Финляндии Восточную Карелию планировалось превратить в территорию, заселенную только финно-угорскими народами, а русских и представителей других этнических групп, считавшихся мигрантами, предполагали выселить из Карелии в захваченные немцами другие регионы Советского Союза.

По многим параметрам финские власти установили оккупационный режим значительно более жесткий, чем тот, который установила нацистская Германия на оккупированной части СССР. Сложно найти оккупированную территорию Советского Союза, где бы противник создал такое большое количество мест принудительного содержания, как в Карелии. Практически все ненациональное (русское) население во время оккупации Советской (Восточной) Карелии финскими войсками в 1941–1944 гг. находилось либо в концлагерях (переселенческих лагерях), либо в трудовых лагерях, либо в местах принудительного содержания.

Всего было создано 14 концлагерей, из них шесть – в г. Петрозаводске. Уже к концу 1941 г. в концлагерях было около 20 тыс. человек, в подавляющем большинстве русских. Наибольшее их количество пришлось на начало апреля 1942 г. (около 24 тыс. человек), или около 27 % от всего населения, находившегося в зоне оккупации. Это довольно высокий процент с точки зрения международного права. К концу 1942 г. численность заметно уменьшилась, как из-за большой смертности в лагерях, так и из-за того, что часть людей освободили или отправили в трудовые лагеря. После этого на протяжении всех оставшихся лет месяцев оккупации численность колебалась между 15 тыс. и 18 тыс. человек, или составляла около 20 % от всего попавшего в оккупацию населения[514].

До сих пор нет точных данных о том, сколько советских людей погибло в финских концлагерях для гражданского населения. Финский историк А. Лайне отмечает, что «за летние месяцы 1942 г. около 4500 человек из 22 000 умерло от недоедания и болезней. Осенью ситуация стабилизировалась и уже не ухудшалась»[515]. Другой финский исследователь Х. Сеппеля пишет: «На самом деле мы не знаем, сколько советских людей умерло в наших концлагерях, не знаем, сколько находящихся на свободе людей умерло во время войны, и не знаем, сколько карелов и вепсов, увезенных в Финляндию, осталось там по окончании войны. Надо признать, что списки умерших штабом Военного Управления составлены крайне небрежно. На основании их можно сделать лишь очень приблизительные выводы, если это вообще возможно»[516]. Анализ архивных материалов показывает, что в 1942 г. смертность в финских концлагерях была даже выше, чем в немецких.

Этой проблемой занимался карельский историк К. А. Морозов. По его данным, из-за тяжелого принудительного труда, плохого питания, голода, эпидемий, расстрелов погибло свыше 14 тыс. советских людей, или 1/5 часть оставшихся на оккупированной территории. Но в это число входят погибшие и умершие не только в лагерях, но и на всей захваченной территории Восточной Карелии[517].

Такое же жестокое отношение финского оккупационного режима было характерно и по отношению к советским военнопленным, оказавшихся в зоне оккупации. Смертность среди них была в процентном отношении даже выше, чем в нацистских лагерях Германии. В финских концлагерях в годы войны погибло 18 700 человек. Это более 29 % из всей численности военнопленных (64 188 человек), захваченных Финляндией в ходе проведения боевых операций[518].

Проблема концентрационных (с 1943 г. финские власти переименовали их в переселенческие) лагерей в Карелии в 1941–1944 гг. до сих пор является дискуссионной. Некоторые финляндские исследователи считают, что ставить знак равенства между финскими и немецкими концлагерями неверно. Конечной целью германских концлагерей являлось уничтожение людей на непосильных работах, в ходе медицинских экспериментов либо в газовых камерах. Задача финских концлагерей была принципиально иной – изоляция и последующее выселение некоренного населения (не националов), что не предполагало истребления заключенных[519]. Данные аргументы излагаются финляндскими исследователями, изучающим эту проблему. Однако с ними трудно согласиться тем, кто пережил страшных два с половиной года в концлагерях, кто потерял и оплакивает до сих пор своих родных, близких и знакомых, безвинно погибших от унижения, голода, болезней.

По мнению бывших малолетних узников финских концлагерей, в самый сложный период войны Финляндии на стороне Германии против СССР (1941–1942 гг.) финский режим на территории оккупированной Советской Карелии ничем не отличался по жестокости от режима немецко-фашистских захватчиков. Условия финских концлагерей были таковы, что русские люди погибали без специально поставленной задачи по их уничтожению.

В настоящее время люди с общей недетской судьбой объединены в общественную организацию «Карельский союз бывших малолетних узников фашистских концлагерей» (КСБМУ), которая осуществляет неформальную заботу о них, оказывает материальную и моральную поддержку. Одной из своих задач КСБМУ считает сохранение на долгие времена исторической памяти о далеком огненном детстве за колючей проволокой его членов, ныне уже достигших пенсионного возраста. Острота пережитого в военные годы сохраняется в сердцах убеленных сединой людей. Сборники воспоминаний бывших малолетних узников фашистских концлагерей: «Судьба», «Плененное детство», В. С. Лукьянова «Трагическое Заонежье» и другие[520], вышедшие в Петрозаводске в последние годы, – это нетускнеющие документы военного времени. Люди, чье детство омрачено воспоминаниями о войне, имеют право на память, и сами они не подлежат забвению поколений.

В исторической памяти о Второй мировой войне важное место занимают имена политических, государственных и военных деятелей. Однако и здесь не прекращаются попытки, с одной стороны, «обелить» тех деятелей, которые сотрудничали с фашистским режимом, с другой стороны, принижается роль и значение советских полководцев. Не выдерживает никакой критики тенденция героизации маршала Маннергейма в период военных действий Финляндии против Советского Союза в 1941–1944 гг., которая внедрена в историческую память не только в Финляндии, но и утверждается в многочисленных работах, изданных за последние годы в России. Особенно подчеркивается «историческая миссия» Маннергейма по «спасению» Ленинграда от захвата его немецкими войсками осенью 1941 г. Естественно, что Финляндия поэтому чуть ли вообще «не принимала участие» в блокаде Ленинграда, а только «держала фронт» на северных подступах к городу[521].

Острым и дискуссионным вопросом в российской и финляндской историографии является проблема партизанской войны на Севере. Следует отметить, что условия деятельности партизанских отрядов в Карелии и в Заполярье во многом отличались от других временно оккупированных регионов страны. Во-первых, это отсутствие поддержки со стороны местного населения. На оккупированной территории республики проживало около 86 тыс. человек, в основном женщин, стариков, детей, которые естественно, не могли участвовать в вооруженной борьбе. Практически половина этих жителей (в основном русские) находилась в концлагерях или местах принудительного содержания. В таких условиях нельзя было рассчитывать на создание, пополнение и снабжение партизанских отрядов с помощью жителей оккупированных районов. Во-вторых, большие трудности представлял для партизан и суровый северный климат – длинная снежная зима с сильными морозами, летом частые дожди, постоянная сырость, белые ночи, кроме того, бездорожье, леса и болота, многочисленные озера и реки.

Эти особенности определили специфические формы и методы партизанской войны в Карелии: постоянно действующие и основные базы партизанских отрядов находились в тыловых районах Карелии, а их деятельность носила характер периодических выходов в тыл противника на межоперационных разрывах, сроком на 15–20 дней[522]. Чтобы выполнить ту или иную задачу, приходилось дважды пересекать линию фронта, преодолевать расстояние от 300 до 500 км[523]. При этом партизанские отряды действовали не только на оккупированной территории Карелии, но и совершали походы на территорию Финляндии.

Именно этот последний аспект проблемы и изучается сейчас в Финляндии[524]. Прежде всего, исследуется деятельность советских партизан на территории Финляндии против гражданского населения в годы Второй мировой войны[525].

Актуальность данного вопроса усиливается тем, что с начала 90-х годов XX в. в Финляндии эти проблемы вышли за рамки академических дискуссий и стали широко обсуждаться в средствах массовой информации, в широких кругах финляндской общественности. Во многих публичных выступлениях советские партизаны характеризуются как террористы, воевавшие с мирным гражданским населением, совершавшие преступления против человечности и нарушавшие международные законы ведения войны. Даже высказывались предложения потребовать от России признания ветеранов партизанского движения военными преступниками со всеми вытекающими последствиями. Ряд финских организаций и политических деятелей считают, что действия советских партизан в Финляндии могут рассматриваться как военные преступления, подпадающие под положения Гаагской конвенции и не имеющие срока давности. Они обратились в МИД и прокуратуру Финляндии с требованием расследовать деятельность советских партизан против гражданского населения на территории Финляндии в 1941–1944 гг. Своей кульминации антипартизанская компания в Финляндии достигла к началу 2000-х годов.

В 1999 г. в Финляндии даже создали общественную организацию «Гражданское население – ветераны войны-продолжения» (Jatkosodan siviiliveteraanit ry), которую возглавила финская писательница Тююне Мартикайнен. Организация представляет интересы финского мирного гражданского населения, пострадавшего от советских партизан. Она стремится привлечь внимание общественности к рейдам советских партизан в тыл Финляндии, в результате чего, по ее оценкам, погибло 176 мирных граждан[526].

Большой общественный резонанс в Финляндии и в Карелии получила книга Вейкко Эрккиля «Замалчиваемая война: нападения советских партизан на финские деревни», вышедшая в Хельсинки в 1999 г.[527] Данная работа – результат расследования, проведенного автором в 1995–1998 гг. За это время В. Эрккиля совершил 34 поездки в Россию, встретился с 19 бывшими партизанами, участвовавшими в рейдах на территорию Финляндии, из которых наиболее важными свидетелями считал бойца отряда «Большевик» Валентина Смирнова, командира группы Николая Дмитриенко, руководителя разведки отряда «Большевик Заполярья» Анатолия Голубева и медсестер Валентину Дерябину и Хельгу Лобух, а также оставшихся в живых командиров карельских партизанских отрядов «Большевик Заполярья» и «Большевик» – Александра Смирнова и Георгия Калашникова.

В. Эрккиля утверждает в книге, что партизаны убили 147 мирных финляндских жителей. Основной причиной нападения партизан на гражданские объекты, по его мнению, был страх не выполнить задание[528]. При этом он цитирует слова командира отряда «Полярник» Д. Подоплекина: «Если бы мы вернулись, не выполнив задания, то пошли бы под трибунал» – и Александра Смирнова: «Наше правительство с утра до вечера требовало смерти врагу»[529].

Вторая возможная причина, по мнению В. Эрккиля, заключалась в том, что советское правительство стремилось запугать Финляндию и таким образом заставить ее выйти из войны[530].

В 2011 г. крупнейшее финское издательство «Otava» выпустило новую книгу этого автора – «Последнее утро: замолчанные следы советских партизан»[531]. В ней В. Эрккиля продолжает прежнюю тему, рассказывает о трагедии небольших приграничных поселений в Лапландии, которые подверглись нападениям советских партизанских отрядов в 1941–1944 гг. По словам автора, он впервые узнал о жестоких нападениях советских партизан на приграничные финские деревни еще в 70-е годы прошлого столетия, но тогда об этой трагической странице советско-финляндской истории предпочитали не говорить ни в СССР, ни в Финляндии. По его мнению, за годы войны от рук советских партизан погибло около 200 мирных жителей Финляндии[532].

Следует отметить, что представителями финляндской и российской общественности, учеными двух стран предпринимались попытки в более спокойной обстановке совместно обсудить данную проблему. Так, в сентябре 2002 г. в г. Соданкюля (Финляндия) прошел международный семинар-примирение по проблемам партизанской войны на Севере, в котором приняли участие историки, юристы, эксперты и общественные деятели Финляндии, России, Швеции, Польши. Участники семинара искали пути примирения в таком сложном вопросе, как результаты деятельности советских партизан на территории Финляндии в 1941–1944 гг.

Эта же проблема была в центре внимания на прошедшей в г. Петрозаводске в октябре 2009 г. международной научной конференции «Россия и Финляндия в многополярном мире, 1809–2009 гг.». Состоялась дискуссия российских и финляндских исследователей, в ходе которой коллегам из соседней страны была предоставлена трибуна для изложения своей позиции по данному вопросу. Выступила и руководитель общественной организации Финляндии «Гражданское население – ветераны войны-продолжения» Тююне Мартикайнен. Общее мнение склонилось к тому, что следует уходить от излишней политизированности данной проблемы и сделать вопрос о рейдах карельских партизан на территорию Финляндии в 1941–1944 гг., а также последствия этих рейдов для мирного гражданского населения объектом историко-правовых исследований.

В ноябре 2012 г. в Петрозаводском государственном университете состоялось обсуждение книги В. Эрккиля «Последнее утро: замолчанные следы советских партизан» с участие автора и других финских коллег. В ходе дискуссии российские историки и юристы изложили свою точку зрения на описываемые события. Они отметили, что в годы войны у финнов были созданы свои диверсионные формирования – так называемые «дальние разведчики», численность которых примерно равнялась численности карельских партизан – около 1,5 тыс. человек. Они уходили в рейды по глубоким советским тылам вплоть до Архангельской и Вологодской областей и совершали большое количество преступлений против советского гражданского населения. После окончания войны значительная часть этих «дальних разведчиков», боясь наказаний за свои преступления, вынуждена была перебраться в США.

Ни в какое сравнение не идут и цифры погибших мирных граждан двух государств. Если число жертв мирных граждан с финской стороны достигает 200 человек, то, как указывалось выше, в годы оккупации только в одном Петрозаводске в концентрационных лагерях содержалось около 22 тыс. советских граждан, и только за лето 1942 г. от голода и болезней умерло более 4 тыс. человек.

Понимая боль финских граждан, следует подчеркнуть, что в нашей стране в годы войны погибли не сотни, как в Финляндии, а миллионы мирных граждан. И в то же время вопрос о «виновности» советских партизан как военных преступников, на наш взгляд, не может ставиться в принципе. В международном праве дан четкий ответ – преступниками Второй мировой войны, совершивших в те годы преступления, является Германия и союзные с ней государства.

На наш взгляд, вопрос о партизанах – это исторический вопрос и не надо переводить его в плоскость политики. Это тупиковая проблема. Не следует идти по принципу око за око: жертвы финского мирного населения, злодеяние финнов в Карело-Финской ССР, концлагеря в Карелии, малолетние узники войны. Война – это всегда трагедия. Не оправдывая имевшие место действия советских партизан по уничтожению мирного населения, рискнем высказать следующее. Если поначалу партизаны, совершая рейды на территорию Финляндии, не применяли оружие против мирного населения, то вскоре они были вынуждены были это делать, чтобы спастись самим, так как местное население докладывало о партизанах военным властям, которые в свою очередь принимали меры по их уничтожению.

Одновременно следует отметить и противоположные примеры. Еще в 1941 г. бойцы партизанского отряда «Вперед» Карельского фронта отказывались уничтожить машины с раненными фашистами, аргументируя это тем, что это является нарушением международного права[533].

Поэтому этот вопрос, на наш взгляд, следует рассматривать в историко-правовой плоскости, с привлечением ученых – историков и юристов России, Финляндии и Германии, способствуя тем самым укреплению российско-финляндско-германских отношений. Представляется важной инициатива Исторического общества Финляндии исследовать силами историков и юристов России и Финляндии действия советских партизан в Финляндии в 1941–1944 гг. Планируется, что с финской стороны совместную исследовательскую работу мог бы возглавить известный финляндский профессор Охто Маннинен; с российской – карельские ученые, занимающиеся этой проблемой (С. Г. Веригин, Г. В. Чумаков). Хочется выразить надежду, что результаты совместных исследований позволят ответить на многие волнующие нас вопросы и будут способствовать укреплению и развитию двусторонних отношений.

Что касается действий финских разведывательно-диверсионных групп в тылу советских войск на Карельском фронте и их отношения к мирному гражданскому населению, то данная тема только сейчас начинает исследоваться российскими историками. Книга П. Ю. Репникова «Петровский ям: запланированная трагедия», вышедшая свет в ноябре 2012 г., является одной из первых в отечественной историографии работ, затрагивающих данную тему. Она посвящена одному из самых трагических событий советско-финляндского военного противостояния 1941–1944 гг. – нападению финского диверсионного отряда на тыловой гарнизон Карельского фронта в Петровском Яме, в ходе которого был уничтожен полевой подвижной госпиталь (ППГ) № 2212. Погибли медицинские работники и раненые, находившиеся на излечении, а также гражданское население поселка. Советская сторона заявила о том, что убийство 52 человек, защищенных международными конвенциями, является военным преступлением, а именно нарушением законов и обычаев войны. Однако финская сторона нарушений не признала, участники рейда были названы героями, командир сводного отряда лейтенант Илмари Хонканен был награжден Крестом Маннергейма, одним из самых почетных орденов Финляндии.

Таким образом, исследование проблемы региональной специфики исторической памяти о Великой Отечественной войне на примере Карелии и Карельского фронта остается актуальной задачей карельских историков. Необходимо объективно раскрывать самые сложные страницы войны на Севере на основе анализа новых архивных документов из фондов российских и финляндских архивов, давая отпор попыткам фальсификации истории, показывать реальный вклад воинов и партизан Карельского фронта, тружеников тыла Карелии в общую Победу над нацистской Германией и ее союзниками в Великой Отечественной войне.

С. В. Маркова. Особенности историографии Великой Отечественной войны в провинциальном краеведении

История развития воронежского краеведения, изучения региональных событий истории минувшей войны соответствует основным периодам становления отечественной исторической науки о Великой Отечественной войне, отвечает общепринятым историографическим этапам ее изучения. Однако региональная историография имеет и немало особенностей, которые сложились под влиянием целого комплекса местных факторов. Историография Великой Отечественной войны в воронежской краеведческой литературе довольно обширна, за семьдесят прошедших лет круг изученных вопросов истории военных лет Воронежской области значительно расширился. Это несомненное достижение воронежского краеведения. Но анализ историографии показывает, что одна из проблем краеведческой литературы – определение критериев достоверности знания о войне. Мифологических событий, героев и образов, преувеличений накоплено так много, что объяснение механизмов их появления становится самостоятельным направлением региональной историографии[534]. Ответ носит междисциплинарный характер и объединяет не только историю, но и социальную психологию, философию и социологию истории. Влияющие на историографию воронежского краеведения доминанты одновременно универсальны и с региональным компонентом. К ним относятся: убеждение в исторической несправедливости и заниженной оценки значимости событий Великой Отечественной войны на территории Воронежской области; уравнение или приоритет значения боев за Воронеж и Воронежскую область с крупнейшими битвами Великой Отечественной; уникальность; отторжение травмирующих фактов и событий военной истории края; преувеличения и возрастающее количество символических подвигов; повышенная эмоциональность. Задача статьи – попытаться раскрыть некоторые механизмы складывания мифологизированной памяти о войне в масштабе города, региона, автор и сам являлся свидетелем не только научных достижений региональной историографии, но и конструирования и манипулирования историческими легендами.

События Великой Отечественной войны, особенно боевые действия 1942–1943 гг. на территории Воронежской области, получали свое первое освещение в периодических изданиях и очерках периода войны[535]. Бои летом 1942 г. были неудачными для Красной Армии, большая историческая часть г. Воронежа и правобережье Дона в Воронежской области были оккупированы. Неудачные боевые действия с большими потерями в первый историографический период, как правило, не изучались. «Живая» память современников еще хранила воспоминания о трагедии отхода наших войск к Дону, бомбежках, поспешной и тяжелой эвакуации и т. д. Первое и единственное исследование этого периода – монография военного историка В. П. Морозова «Западнее Воронежа»[536], посвященная победоносным наступательным операциям Красной Армии в январе – марте 1943 г., впоследствии названным «Воронежско-Харьковская стратегическая наступательная операция». Монография становится основным источником для регионального краеведения на последующие три десятилетия.

Воронежская историография Великой Отечественной войны расширяет рамки исследований с 60-х годов XX в. После празднования юбилея Победы начинается широкое признание подвига народа в войне. Ряд городов СССР с 1965 г. получают почетное звание «Город-Герой». Воронежские краеведы подключаются к обоснованию справедливости и заслуженности сохранения памяти о подвиге воронежской земли в прошедшей войне. Начинается поиск незаслуженно обойденных битв и героев[537].

Слабая изученность истории региональных событий привела к компенсации недостатка знаний обращением к примерам героизма, проявленного солдатами – защитниками Воронежа. Многие забытые герои и их подвиги стали широко известны. Основой для большинства краеведческих изданий о войне стала официальная историография с идеологическими требованиями и четко определенной тематикой, а также индивидуальная память, нравственно-мировоззренческие ориентиры советского общества, коды национального менталитета, архетипы национального характера, способы коммуникации и т. д. Воронежское краеведение безусловно принимает достоверность воспоминаний ветеранов, особенно после их публикаций в периодической печати, газетно-журнальные статьи становятся историческим источником. Без доли сомнения в историческое краеведение включаются все опубликованные в газетах, журналах или книгах описания героических событий и подвигов. Яркий пример – воронежские матросовцы, особая гордость города, символы ратной славы Воронежа. Об их подвигах хорошо известно, их именами названы улицы, установлены мемориальные доски. Во всех изданиях о Воронеже приводятся сведения о героях-матросовцах. Воронеж стал единственным городом в истории Великой Отечественной войны, на улицах которого советские воины трижды бросались на амбразуру вражеских дзотов[538]. Но документально подтверждены подвиги только двух солдат, Героев Советского Союза – Чолпонбая Тулебердиева и Василия Прокатова. Они совершили свой бессмертный подвиг не в Воронеже, а южнее в Воронежской области на Дону. Закрыть телом амбразуру дзота случалось немногим, уничтожение вражеского дзота было более массовым и распространенным воинским подвигом, свидетельством воинского мастерства. Такие подвиги широко пропагандировались и популяризировались в годы Великой Отечественной войны. Но матросовцы в современном массовом сознании продолжают быть идеалом самоотверженности и самопожертвования во имя Родины. К 20-летию Победы были собраны сведения о 159 матросовцах, в 1980 г. – о 263-х, 1990 г. – о 341, 1993 г. – уже о 470 матросовцах[539]. При просмотре последних изданий о Великой Отечественной войне становится очевидно, что с момента окончания войны увеличивается количество и воронежских героев: матросовцев, гастелловцев – летчиков, которые совершили воздушные тараны. Количество матросовцев в воронежской литературе сейчас от 9 до 13 солдат[540], и цифры продолжают увеличиваться, несмотря на то, что обычная источниковая проверка обнаруживает их несостоятельность[541]. Последний воронежский пример – сенсация с подвигом Л. Дзотова, который в 2012 г. был объявлен четвертым «забытым» матросовцем Воронежа. Для краеведческой литературы увеличение числа символических героев обусловлено использованием идеала жертвенности для усиления эмоционального воздействия, подчеркивания значимости воронежских событий в истории Великой Отечественной войны посредством примеров жертвенного героизма. Не проверенное, но желаемое и востребованное социумом предположение – воспоминание становится достоверным историческим знанием, вымыслы становятся историческими фактами, переходят из одной публикации в другую.

Первые попытки сравнения боев за Воронеж со Сталинградом и Сталинградской битвой были предприняты еще в 70–80-е годы XX в.[542] Общественные организации ветеранов войны неоднократно выступали с инициативой о присуждении «незаслуженно забытому» г. Воронежу звания «Город-Герой». Подробное изучение и популяризация истории боевых действий Красной Армии на воронежской земле в современном воронежском краеведении (с середины 1990-х до настоящего времени) привело ряд авторов к полной убежденности о занижении роли Воронежа в истории Великой Отечественной войны. Даже отсутствие понятного для историка уточнения становится дополнительным толчком для преувеличений. Военный историк В. П. Морозов, изучая боевые операции советских войск на Верхнем и Среднем Дону, в том числе Острогожско-Россошанскую наступательную операцию Воронежского фронта, одним из первых отметил ее сходство в военном искусстве с контрнаступлением советских войск под Сталинградом. Это определение для Острогожско-Россошанской операции «Сталинград на Верхнем Дону» хорошо известно в воронежской литературе благодаря аналогичному названию популярной монографии известного воронежского историка профессора С. И. Филоненко[543]. Но не по масштабу, значению или по количеству уничтоженного врага, а по военному искусству произошло сравнение с наступательными операциями Сталинградской битвы: двойное окружение, расчленение вражеской группировки и уничтожение ее. Вот как пишет об этом В. П. Морозов: «Сталинградская наступательная операция, осуществленная силами трех взаимодействующих фронтов, стала своего рода эталоном для последующих наступательных операций Советских Вооруженных сил и в частности Острогожско-Россошанской»[544]. Несмотря на то, что в конце монографии С. И. Филоненко дает объяснение названию книги, для краеведения это дополнительное доказательство профессионального историка значения боев на воронежской земле в сравнении со Сталинградской битвой. Историки-краеведы пытаются разоблачить несправедливости и обосновать необходимость внесения в новейшую российскую историографию новой периодизации и нового понятия «Битва за Воронеж»[545]. В январе 2013 г. в дни юбилея освобождения Воронежа в программе РЕN TV «Военная тайна» И. Прокопенко уравнивает бои за Воронеж и область с величайшими битвами Великой Отечественной войны. В документальном фильме «Забытый город-герой. Подвиг Воронежа», по мнению создателей фильма, о подвиге воронежцев несправедливо забыли. Так формируется общественное мнение, которое заставляет в свою очередь краеведов и журналистов соответствовать и «творчески» отвечать на социальные вызовы. Кроме «Битвы за Ржев», «Орловской битвы», «Битвы за Воронеж» провинциальная историография будет предлагать и другие региональные варианты.

Пример иного характера связан с мемориализацией памяти о гражданском населении как жертве войны. Одна из трагических страниц истории Воронежа в годы Великой Отечественной войны – бомбежка в саду Пионеров 13 июня 1942 г. Известно, что погибли и были ранены сотни детей. Не забывать об этом событии и после окончания войны первой призвала воронежская писательница О. К. Кретова. В своих книжных и газетных публикациях она описала подробности бомбежки. Пока были живы свидетели событий, число погибших детей не уточнялось, да и советские городские власти в послевоенном городе не стремились к установлению памятного знака или памятника. Масштаб трагедии был несопоставим с жертвами оккупации, панической эвакуации, других бомбежек и т. п. С 80-х годов XX в. выросло общественное внимание к трагедии, цифра погибших при бомбежке остановилась на «более 300-х» детских смертях. Это время подготовки к 40-летию Победы и активной борьбы за присвоение Воронежу высшей степени отличия «Город-Герой». В многочисленных публикациях воспоминаний очевидцев появляются сведения о немецкой летчице, которая бомбила парк с детьми. У летчицы появилось и типичное немецкое имя – Эльза Кох. Самолет Эльзы Кох был сбит, сама она растерзана толпой, а остатки самолета выставлены на всеобщее обозрение в центре Воронежа[546]. 13 июня 1992 г., спустя 50 лет после бомбежки, по инициативе гражданских активистов при участии средств массовой информации состоялось открытие Памятного знака. Немецкая бомбежка города 13 июня 1942 г. включилась в систему знаний о прошедшей войне, вошла ярким историческим фактом в воронежское краеведение[547]. О том, что на Восточном фронте в действующей армии у немцев не было летчиц, уже забыто. Как появился образ летчицы, можно предположить – такая бомбежка детей должна была быть произведена жестоким нелюдем, тем более чудовищна она была бы от руки женщины. Имя летчицы заимствовано, вероятно, из истории Бухенвальда. Публикация подлинных документов о числе жертв бомбежки 13 июня 1942 г. – 30–45 погибших детей – не имеет, да и не будет иметь никакого значения. Завышенная в 10 раз цифра на памятном знаке – «эмоциональная реакция горожан, потрясенных гибелью детей»[548]. Здесь ментальная составляющая сохранения памяти о безвинных жертвах войны, о гражданском населении становится значимее подлинной достоверной истории.

Обращение к анализу историографии, перемещение познавательного интереса на глубинную причинность и взаимосвязанность помогает понять, каким образом могли появиться те или иные мифологизированные образы и события. Причем речь идет не о ревизии истории войны, а о том, как она транслируется и трансформируется. На этом этапе возникает этическая проблема для историка, осознающего свою ответственность за отображение прошлого и настоящего, которое он разделяет со своими современниками. Ведь помимо необходимости в объективной истине есть еще многое другое, что продиктовано человеческим фактором: эмоции и эмоциональная вовлеченность в прошлое, коллективная идентичность, отношение социума к тому или иному событию, политика и т. д. Однако и явная недобросовестность и манипулирование исторической памятью недопустимы, тем более возможности для проверки того или иного события на современном этапе не представляют ни технической, ни идеологической сложности.

Раздел 4. Освободительная миссия Красной Армии в Европе в 1944–1945 гг

А. И. Борозняк. Надписи на стенах рейхстага – памятник освободительной миссии Красной Армии в Европе[549]

Красная Армия идет по улицам Берлина… Возвысимся на минуту над событиями часа, задумаемся над значением происходящего… Если все свободолюбивые народы могут теперь за длинным столом Сан-Франциско говорить о международной безопасности, то это потому, что русский пехотинец, хлебнувший горя где-нибудь на Дону или у Великих Лук, углем пометил под укрощенной валькирией: «Я в Берлине. Сидоров»… Мы в Берлине: конец фашизму…

Илья Эренбург. 27 апреля 1945 г.[550]

Весной 1945 г., когда командование Красной Армии начало осуществление операции по захвату Берлина, рейхстаг был превращен в хорошо укрепленный очаг круговой обороны. Для советских солдат это здание стало ненавистным символом нацистской агрессии. Лозунг «Водрузить над рейхстагом Знамя Победы!» вел в бой войска 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов. Штурм рейхстага продолжался 30 апреля и 1 мая 1945 г. Над куполом полуразрушенного здания взвилось Знамя Победы.

Тогдашний командир огневого взвода 469-го полка 150-й стрелковой дивизии Герой Советского Союза Иван Клочков вспоминал о том, что происходило 2 мая: «Возле рейхстага царит оживление. Сюда поодиночке и группами тянутся пехотинцы, танкисты, артиллеристы, саперы, химики, медики. Они дошли до Берлина и стремятся засвидетельствовать это на стенах последнего оплота гитлеризма… В то время, как наши товарищи начали ставить автографы на рейхстаге, 301-я и 248-я стрелковые дивизии завершали последний трудный бой за имперскую канцелярию… Первая наша группа возвращалась из рейхстага полная впечатлений. Товарищи наперебой рассказывали о том, как они его осматривали, оставляли на стенах подписи… Надписи были сделаны всевозможными красками, углем, углем, штыком, гвоздем, походным ножом. Но чем бы ни писал воин, чувствовалось, что он вкладывает в это душу и сердце»[551].

На многочисленных фотоснимках и кадрах кинохроники мы видим: автографы советских солдат и офицеров покрыли закопченные, испещренные снарядами внешние стены рейхстага и его внутренние помещения. Среди этих надписей есть и знаменитая: «Мы пришли сюда, чтобы Германия к нам не ходила». Простые люди, выжившие в пламени войны, подписали – за себя и за павших товарищей – акт о безоговорочной капитуляции гитлеровского режима, еще до того, как его завизировали полководцы и политики. Всю мировую печать обошли фотографии стен рейхстага, сделанные фронтовыми корреспондентами Яковом Рюмкиным, Евгением Халдеем, Иваном Шагиным, Виктором Теминым, Олегом Кноррингом, Федором Кисловым, Анатолием Морозовым, Марком Редькиным и другими признанными мастерами.

Около 40 лет назад участник штурма Берлина поэт и журналист Евгений Долматовский в книге «Автографы Победы» бережно свел воедино многочисленные фотодокументы. Он не только воспроизвел надписи на стенах рейхстага, но, следуя примеру Сергея Сергеевича Смирнова и Константина Симонова, с помощью газеты «Красная звезда» и Центрального телевидения отыскал немалое число ветеранов войны, расписавшихся на стенах рейхстага[552].

* * *

Весна Победы над поверженным фашизмом быстро сменилась заморозками холодной войны. Здание рейхстага оказалось на территории британского сектора. Западный Берлин стал эпицентром ожесточенной европейской и глобальной конфронтации. Под видом ремонта происходило планомерное уничтожение всего, что напоминало о подвиге Красной Армии, о советских жертвах и о советских победах в войне. В 1954 г. был взорван купол, над которым было водружено Знамя Победы. Западноберлинские власти распорядились спешно «зачистить» закопченные до сплошной черноты стены рейхстага. С их поверхностей были тщательно соскоблены все надписи советских солдат. Финансирование осуществлялось из Бонна, где располагались парламент и правительство ФРГ. Многие тысячи автографов солдат Красной Армии были утрачены безвозвратно.

Но в ноябре 1963 г. в фонды, а затем и в экспозицию, Центрального музея Советской Армии (ныне Центральный музей Вооруженных сил) были включены прибывшие из Западного Берлина четыре плиты. Каково же происхождение этих уникальных экспонатов? Четыре фрагмента внешней облицовки здания рейхстага с четко различимыми русскими фамилиями можно и сегодня видеть в зале, где находится Знамя Победы. Как были спасены эти реликвии? Как они оказались в Москве? В 1965–1970 гг. в ведущих советских изданиях излагалась захватывающая версия о том, как западноберлинские антифашисты, действуя на свой страх и риск, сумели секретно переправить ценнейшие реликвии в нашу столицу[553]. Но все было куда прозаичнее: транспортировка специального груза осуществлялась вполне легальным путем – на основе финансовой договоренности первого секретаря посольства СССР в ГДР Виктора Белецкого с дирекцией строительной фирмы, осуществлявшей реконструкцию здания рейхстага. Микроавтобус посольства подъехал, как условились, к вагончику строителей, ящики, весом каждый в десятки килограмм, были погружены в микроавтобус и перевезены в здание советской дипломатической миссию на Унтер-ден-Линден, а затем уже переданы на хранение в Центральный музей Вооруженных сил[554].

Что касается внутренних помещений рейхстага, то стены и потолки наглухо (надеялись, навсегда!) облицевали панелями, под которыми скрыли следы боев, фрагменты первоначальной архитектуры, а главное – автографы советских солдат. От надписей, оставленных победителями, не осталось ни одного видимого следа. Так происходило вытеснение нежелательных остатков недавнего прошлого. Стерильно белые листы прочного гипсокартона обратились в белые пятна истории.

В 1990 г. произошло объединение Германии, и заседавший с 1949 г. в Бонне Бундестаг ФРГ принял решение о переносе столицы в Берлин и, соответственно, о переезде парламента в бывшее здание рейхстага. Для его реконструкции был объявлен международный конкурс, который выиграл всемирно знаменитый британский архитектор сэр Норман Фостер. Автор множества оригинальных сооружений на всех континентах, он именует себя последователем великого русского ученого Владимира Шухова, достигавшего, как и Фостер, неповторимой красоты своих новаторски-индустриальных проектов.

Одним из условий конкурса было сохранение следов истории в здании рейхстага. По распоряжению Фостера гипсокартонные панели были демонтированы, и удивленным взглядам рабочих, инженеров и архитекторов открылись «русские граффити» (так принято в нынешней Германии именовать надписи солдат и офицеров Красной Армии).

Началась – вопреки многочисленным требованиям ряда немецких политиков – научная реставрация автографов Победы. Норман Фостер был непреклонен: «Мы не можем скрыться от истории. Для нашего общества имеет решающее значение то, сможем ли мы, лицом к лицу с будущим, сохранить память о трагедиях и страданиях прошлого. Именно поэтому для меня важно сохранить эти надписи… Следы прошлого на стенах говорят об эпохе выразительней, чем любая историческая выставка»[555]. С аналогичным заявлением выступил главный хранитель исторического наследия Берлина профессор Гельмут Энгель: «Надписи – это лучшее доказательство того, что в германской истории был этап, когда один человек по имени Гитлер поставил под вопрос само существование немецкого народа. Надписи – это огненные письмена на стене, предупреждающие парламентариев, чтобы они никогда больше не допускали повторения этого»[556].

Профессор Рита Зюссмут, председатель (работавшего пока еще в Бонне) бундестага, была видным функционером партии христианских демократов. Но, в отличие от многих своих коллег по ХДС, она хорошо понимала значение открывшихся надписей. В 1995–1996 гг. Зюссмут установила прямой контакт с Фостером, с российским посольством в Берлине, с профессором Энгелем. Совместно с российским послом в ФРГ Сергеем Крыловым были определены участки надписей, которые предполагалось сделать доступными для обозрения.

Применяя новейшие реставрационные технологии, сотрудника Нормана Фостера сделали доступными советские надписи на трех уровнях здания: на первом этаже, в коридорах, ведущих в зал пленарных заседаний, и в парадном лестничном портале юго-западного крыла. Общая длина 25 участков с сохраненными надписями превысила 100 метров. Остальные, недоступные для обозрения, законсервированы, т. е. сохранены для потомства.

Спасение «русских граффити» в здании рейхстага произошло в полном соответствии с духом и буквой Договора о добрососедстве, партнерстве и сотрудничестве от 9 ноября 1990 г., а также Соглашения между правительством ФРГ и правительством РФ от 16 декабря 1992 г., которое прямо предусматривает ответственность германских властей за сохранение, уход и реставрацию советских военных памятников на территории Германии.

* * *

Разумеется, перед нами ничтожно малая часть былой гигантской панорамы надписей на стенах рейхстага, но их все же достаточно для того, чтобы прийти к выводам об эмоционально-психологическом настрое советских воинов в мае 1945 г.

Красноармейцы оставляли свои подписи на стенах рейхстага спонтанно, при полном отсутствии какого-либо приказного начала, писали от собственного имени, высоко неся обретенное в боях достоинство своего «я», причастного к Великой Победе. Около 95 процентов надписей составляют автографы сотен сынов и дочерей народов СССР – солдат и офицеров, штурмовавших вражескую столицу. Мы можем прочесть русские, украинские, белорусские, узбекские, армянские, грузинские, еврейские, татарские, башкирские фамилии: Касьянов, Чистяков, Попов, Габидулин, Мухин, Леонов, Душкова, Соколов, Шуман, Ерохин, Калинин, Моджитов, Павлов, Мезенцев, Сапожков, Юдичев, Бескровный, Иванов, Балабанов, Бойко, Зайцев, Дёмин, Гринберг, Варваров, Золотаревский, Небченко, Потоцкий, Антонова, Ванькевец, Нерсесян, Ахвециани, Мальченко, Читьян, Картавых, Буробина, Алиев, Колесников, Маргирут, Наджафов, Савельев, Машарипов, Борисенко, Радишевский, Ермоленко, Стрельцова, Переверзев, Жаркова, Носов, Афанасьева, Лаптев… На стенах внутренних помещений рейхстага воспроизведена вся карта Советского Союза: Москва, Сталинград, Ленинград, Курск, Калуга, Саратов, Орел, Тула, Ростов, Казань, Горький, Свердловск, Новосибирск, Омск, Хабаровск, Чита, Киев, Одесса, Харьков, Керчь, Кривой Рог, Полтава, Гомель, Грозный, Кисловодск, Ереван, Баку, Тбилиси, Алма-Ата, Мары… В надписях – летопись великой войны, гордость за достигнутую в кровавых боях Победу: «9 мая 1945 г. Сталинградцы в Берлине»; «1945. От Сталинграда до Берлина»; «Москва – Смоленск – Берлин»; «Москва – Берлин – пройденный путь». И бесшабашное: «Привет Москве! Берлину крышка!».

В сохранившихся надписях удивляет минимальное наличие пропагандистской лексики, характерной для официально-государственной идеологии. Всего дважды присутствует здравица Сталину – в виде фрагментов лозунгов в честь воинов Красной Армии: «Слава Сталину, его офицерам и солдатам!»; «Слава сталинским соколам – участникам штурма Берлина!». Это никак не соответствовало сталинской установке о «винтиках», равно как и предписанному свыше облику Победы как творения сталинского гения.

Мы ощущаем обжигающий заряд ненависти к врагу: «Осмотрели развалины Берлина, остались весьма довольны»; «За Ленинград расплатились полностью!». Рядом чрезвычайно поучительная цитата из Библии: «Посеешь ветер, пожнешь бурю»[557]. «Ярость благородная» трансформировалась в стремление извлечь уроки из прошлого и в ставшую вдруг реальностью, хоть и зыбкой, надежду на возвращение домой, на мирное будущее:

Когда война скатилась, как волна,

с людей, и души вышли из-под пены,

когда почувствовали постепенно,

что нынче мир, иные времена…[558]

* * *

Когда 19 апреля 1999 г. для Бундестага наступил первый рабочий день в Берлине, ошарашенные депутаты увидели русские надписи прямо у входа в зал пленарных заседаний. Тут же началась кампания за ликвидацию «русских граффити». Депутат от ХДС Дитмар Канзи возмущенно заявил, что парламент – это «не музей кириллических надписей»[559], а его коллега по фракции Вольфганг Цайтльман жаловался на то, что в помещениях парламента «не хватает места для германских сюжетов». Что же касалось русских граффити, то Цайтльман готов был отвести «два квадратных метра» и только при условии, что они будут «замазаны черной краской»[560]. Но обживать новую парламентскую резиденцию довелось уже новому председателю Бундестага социал-демократу Вольфгангу Тирзе, который призвал «сохранить в этом здании следы горьких страниц германской истории»[561].

Достойным ответом на требования противников «русских граффити» явилась опубликованная в газете «Berliner Zeitung» статья известного публициста Кристиана Эша по заголовком «Что означают русские надписи в рейхстаге и почему необходимо их сохранить». Эш убежден: «Удаление надписей осложнит отношения с Россией, ведь речь идет о рейхстаге, ставшем для русских национальным символом»[562].

В 2001 г. влиятельные депутаты фракции ХДС/ХСС Иоганнес Зингхаммер и Хорст Гюнтер, поддержанные 69 представителями своей фракции и одним депутатом от Свободной демократической партии, выступили с требованием уничтожить бо́льшую часть «русских граффити», а оставшиеся сконцентрировать в одном месте – якобы «в исторически оправданном объеме»[563].

14 марта 2002 г., во время обсуждения депутатского запроса на пленарном заседании Бундестага Зингхаммер пытался убедить парламентариев в том, что русские имена (95 процентов надписей) «лишены исторической ценности» и должны быть заменены гербами германских земель, портретами канцлеров ФРГ, председателей парламента, текстом конституции, договора о германском единстве и т. д. Все это якобы должно вернуть в здание рейхстага «исторический баланс», служить пропаганде «успешной демократии», преодолеть «дефицит позитивной интерпретации прошлого»[564]. Депутат от ХДС/ХСС Вера Ленгсфельд, выступившая в поддержку Зингхаммера, кощунственно уподобила «русские граффити» нацистским «руническим знакам», заявив, что и те, и другие в равной степени «не имеют ничего общего с демократическими традициями ФРГ и ее парламента». Возмущение в зале вызвали слова Ленгсфельд о том, что надписи советских солдат являются «частью тоталитарной истории Советского Союза»[565].

По справедливому мнению Экардта Бартеля (СДПГ) граффити являются «аутентичными свидетелями истории»: «не созданными по приказу властей героическими монументами, но – выражением триумфа и страданий простого человека». Надписи солдат Красной Армии «напоминают об ужасных последствиях нацистской диктатуры и об освобождении от диктатуры и войны». Подписавшие запрос депутаты стремятся не только очистить стены, но и «найти сомнительный повод для отказа от теневых сторон германской истории». В заключение Бартель выразил твердую уверенность в том, что предложение правых не найдет поддержки в парламенте. Бартеля активно поддержал коллега по фракции Хорст Кубачка: «Если мы уменьшим число надписей, мы сузим пространство нашей памяти… Но этот акт забвения недопустим. Имена должны быть сохранены, речь идет об отдельных судьбах, об истории снизу»[566].

Парламентарий от Партии зеленых, дипломированный историк Гельмут Липпельт спросил Зингхаммера и его единомышленников, в чем же состоит причина их обращения: «Может быть, это всего лишь стремление к чистоте, которое часто встречается среди наших сограждан?» Однако вслед за этим он указал на подлинный смысл запроса фракции ХДС/ХСС: «Может быть, для вас важен смысл этих надписей? Может быть, вы воспринимаете победные надписи советских солдат как напоминание о позоре?». Липпельт сослался на собственные впечатления от визитов в здание рейхстага парламентских делегаций Российской Федерации и стран СНГ, члены которых всегда были неизменно признательны немцам за спасение «русских граффити». Вывод Липпельта: «невозможно переписать историю», и именно поэтому необходимо сохранить память о солдатах, которые «пришли сюда, чтобы победить фашизм». Липпельт призвал депутатов-консерваторов, «запрос которых не имеет никаких шансов на успех», «выбросить документ в корзину для ненужных бумаг»[567]. Эмоциональным было выступление депутата от Партии демократического социализма (ныне Партия левых), активиста антифашистского движения Генриха Финка. Возникшие спонтанно надписи говорят нам о радости после окончания боевых действий: «Одна из надписей выражает это всего в двух словах: “Войне капут!”. Сказать короче о победе над режимом гитлеровского фашизма, наверное, нельзя». Что же касается русских и иных фамилий на стенах рейхстага, то «каждое имя – это сохраненная память о тысячах павших солдат Красной Армии»[568].

Запрос, уже изначально имевший мало шансов на успех (71 голос из общего числа 660 депутатов!), не был поддержан парламентариями. Со временем депутаты, в том числе и те, кто входит во фракцию ХДС/ХСС, были вынуждены примириться с надписями советских солдат на стенах германского парламента, но и начали извлекать из этого исторические уроки.

В газете «Frankfurter Rundschau» в мае 2005 г. была помещена статья авторитетной журналистки Веры Фрёлих, носившая приметное название «Vojne kaputt!: Надписи в рейхстаге: свидетельство позора или призыв к тому, чтобы задуматься?»[569]. По существу, здесь дана точная характеристика разнонаправленных тенденций германского исторического сознания, четко проявившихся в ходе парламентских дебатов. Прения в Бундестаге не случайно совпали с широкой дискуссией о преступлениях вермахта, когда немцы вновь оказались лицом к лицу с нежелательными и как будто давным-давно решенными «проклятыми» вопросами – о национальной вине и национальной ответственности за чудовищные деяния гитлеровцев[570]. После объединения страны произошло «формирование контуров нового самосознания»[571], которое невозможно оценить однозначно. С одной стороны, в общественном мнении ФРГ утвердился антинацистский консенсус. Но, с другой стороны, заметно выросло влияние течений, которые можно объединить в рамках понятия «новый немецкий национализм», которому присуща линия на «размывание» памяти о поражении третьего рейха, на причисление Германии к числу жертв Второй мировой войны.

Могли ли предположить бойцы и командиры Красной Армии, что несколько десятилетий спустя их автографы станут полем идеологического противостояния и будут приводить в смятение немецких консервативных политиков?

* * *

С весны 1999 г. открыты для посетителей купол, сооруженный по уникальному проекту Фостера, обширная площадка на крыше здания, а также (в дни, свободные от заседаний парламента) внутренние помещения, где расположены советские надписи. Ежегодно сюда приходят до 3 миллионов посетителей.

Поток экскурсантов – в этом может убедиться каждый, кто бывает в Берлине, – с каждым днем только нарастает. Непременным и желанным гидом по Бундестагу в течение многих лет является Карин Феликс, миловидная общительная женщина, свободно владеющая русским языком. Ее имя хорошо знают российские экскурсанты. Изучение и расшифровка надписей советских солдат стали для нее делом жизни.

С особой нежностью и сердечностью она относится к ветеранам Великой Отечественной войны. Она пожимает руку каждому из них, говорит им по-русски: «Спасибо Вам за то, что Вы сделали для нас. Спасибо, что мы можем мирно жить». В мае 2010 г. вещающая на немецком языке радиостанция «Голос России» провела передачу, специально посвященную тому, как Карин Феликс расшифровала ряд «русских т» и отыскала их авторов или их потомков и родственников. «Никто не знает надписи так, как их знаю я, – с полным правом утверждает она. – Подлинная жизнь автографов начинается тогда, когда нам удается узнать их авторов». Журналистка, ведущая радиопередачу, воскликнула: «Эта женщина действительно знает все! Каждую букву, каждую надпись и, во многих случаях, авторов этих надписей!»[572].

Первым из бывших солдат, штурмовавших Берлин, отыскал свою подпись в 2001 г. Борис Сапунов (1922–2013) – доктор исторических наук, профессор, научный сотрудник Государственного Эрмитажа. Председатель парламента Вольфганг Тирзе пригласил ветерана и его сына в Берлин. 16 мая 2002 г. состоялся торжественный прием в Бундестаге. Тирзе распорядился занести это событие в памятную книгу парламента ФРГ. Событие оказалось столь необычным, что еженедельник «Der Spiegel» не преминул опубликовать выразительный репортаж своего специального корреспондента Уве Бузе: «Сапунов поражен стеклянным куполом, он осматривает великолепные двери, соединяющие друг с другом залы и коридоры, и подходит к стене, оставленной такой, какой она была в последние дни Второй мировой войны. И здесь Сапунова настигает его первая жизнь. На высоте полутора метров он видит свое имя, написанное четкими буквами, хорошо читаемыми на поверхности камня. Почти 57 лет назад, 3 мая 1945 г. Сапунов стоял у этой стены, подтвердив своей подписью завоевание германской столицы. Тогда Сапунов носил звание сержанта Советской Армии, с самого начала войны был ее участником, сражался на многих фронтах, был ранен, был объявлен убитым, и, наконец, оказался среди тех, кто захватил Берлин. За несколько дней до капитуляции он осматривал рейхстаг, нашел на полу обломок древесного угля и написал на стене свое имя». Знаменателен вывод немецкого журналиста: «Немцы должны знать, кто одержал над ними победу»[573]. В благодарственном письме, которое Сапунов направил Вольфгангу Тирзе, было сказано: «Прошу передать глубокую благодарность сотруднице Бундестага Карин Феликс за исключительную помощь в организации и проведении моего визита»

С помощью Карин Феликс в апреле 2004 г. нашел свою подпись бывший старшина, радист штаба 1-го Белорусского фронта, ныне радиоинженер Борис Золотаревский. Обращаясь к фрау Феликс, он написал: «Недавнее посещение Бундестага произвело на меня столь сильное впечатление, что я не нашел тогда нужных слов для выражения своих чувств и мыслей. Я очень тронут тем тактом и эстетическим вкусом, с которым Германия сохранила автографы советских солдат на стенах Рейхстага в память о войне, ставшей трагедией для многих народов… Для меня была очень волнующей неожиданностью возможность увидеть свой автограф и автографы моих друзей Матяша, Шпакова, Фортеля и Кваши, с любовью сохраненные на закопченных стенах Рейхстага. С глубокой благодарностью и уважением Борис Золотаревский».

Людмила Носова из Запорожья побывала в Берлине в апреле 2005 г. с делегацией бывших узниц концентрационного лагеря Равенсбрюк, прибывшей в Германию к 60-й годовщине освобождения из неволи. Ей было уже за восемьдесят, она передвигалась на инвалидной коляске. Носова рассказала Карин Феликс, что ее покойный муж, Алексей Носов, с которым она познакомилась в 1946 г., расписался на стене рейхстага. После интенсивных поисков Карин Феликс смогла показать вдове его имя. Большими буквами, на стене написано: «Носов». Пожилая женщина расплакалась и только повторяла: «Боже мой, какое счастье!».

Учительница из Волгограда, которая привезла российских школьников на экскурсию в Берлин, просила найти автограф покойного ветерана войны Чистякова. Надпись была найдена: «9 мая 1945 г. Сталинградцы в Берлине!!! Капитан Чистяков. Капитан Рубцов». При помощи Карин Феликс студент одного из германских университетов гражданин Азербайджана Анар нашел в здании Бундестага автограф своего деда лейтенанта Мамеда Наджафова[574].

Как рассказывает известный российский режиссер Иосиф Райхельгауз, его покойный отец, участник штурма германской столицы кавалер двух орденов Славы гвардии сержант Леонид Райхельгауз, говорил о том, что он расписался на стене рейхстага. В первую же поездку в Берлин режиссер ходил вдоль колонн здания, искал надписи наших солдат, но найти не мог. Слово Иосифу Райхельгаузу: «Вскоре у нас были очередные гастроли в Берлине: нас отлично принимали, были долгие овации, потом был ужин с нашими немецкими коллегами, которые спросили, что нам хочется увидеть такого, чего мы еще в их городе не видели. И я им рассказал, что я много лет ищу автограф своего папы на рейхстаге. И тогда одна девушка-журналист говорит: “У меня подруга занимается исследованием граффити советских солдат!”. На следующий день мы отправились в Бундестаг и познакомились с госпожой Карин Феликс, которая сразу нам сказала: “Вы-то, наверное, на улице искали, а граффити внутри, у зала заседаний”… Со мной поехала родная сестра. И она увидела. Там стерта половина первой буквы, часть последней, но она узнала папин почерк… Конечно, теперь каждый раз, когда я бываю в Берлине, я прихожу к папиному автографу и стою там час-другой. И что поражает: мимо проходят десятки экскурсий, в основном немецких детей, и всем им говорят (я понимаю язык): “У нас был проклятый Гитлер, а русские солдаты нас освободили!”. Вот это называется: уроки войны. И я бы очень хотел, чтобы мы тоже усвоили эти уроки. И тогда я буду понимать, что жертвы были не напрасны»[575].

Любимая надпись Карин Феликс: «Анатолий плюс Галина», сделанная в мае 1945 г. Это – текст под рисунком сердца, пронзенного стрелой. Любовь во время жестокой войны… Карин Феликс говорит задумчиво: «Сюда, в рейхстаг, он пришел живым. Но я не знаю, выжил ли он»[576]. В письме к автору этой статьи Карин Феликс признает: «Надо было бы обладать каменным сердцем для того, чтобы не рассказать о встречах с людьми, которые могут поведать об этих надписях»[577].

Итогом 15-летней благородной работы этой удивительной женщины стала солидная книга «Когда оживает история: исторические граффити Красной Армии в здании рейхстага и их авторы»[578]. Книга с предисловием Риты Зюссмут вышла весной 2015 г. в издательстве «Anno» в городе Ален (земля Северный Рейн-Вестфалия). Обращаясь к читателям, Карин Феликс пишет: «Многие люди не могут приехать в Берлин и увидеть исторические стены, на которых, быть может, остались последние следы памяти их отцов и дедов – их автографы. Понимая значение этих надписей для последующих поколений, прежде всего в пространстве русского языка, я приняла решение рассказать о том, что я знаю и воспроизвести все надписи – как четкие, так и трудно читаемые, перевести их на немецкий язык». Эту книгу непременно следует перевести на русский язык.

Сохраненные советские надписи на стенах рейхстага, эти проникнутые неостывшим жаром войны спонтанные свидетельства торжествующей гордости победителей, ныне стали артефактами, отражающими освободительный характер Великой Отечественной войны, ее человеческое измерение.

Т. М. Братченко, А. С. Сенявский. Освободительная миссия Красной Армии во Второй мировой войне в исторической памяти современного российского социума[579]

Интриги западных союзников СССР, прежде всего, со стороны Великобритании, стремившейся сохранить империю, контролировать Средиземное море, сдержать рост советского геополитического влияния, прежде всего, в Центральной Европе, обусловили затягивание открытия второго фронта на Западе Европы до лета 1944 г. и недостаточность в координации военно-стратегического планирования союзников. Все это привело к отсрочке как минимум на полгода освободительного похода советских войск в Центральную Европу. Лишь в мае 1944 г. И. В. Сталин в своем приказе поставил задачу завершить освобождение советской земли и решить задачу освобождения Восточной и Центральной Европы: «Очистить от фашистских захватчиков всю нашу землю и восстановить государственные границы Советского Союза… Преследовать раненого немецкого зверя по пятам и добить его в собственной берлоге. Вызволить из немецкой неволи наших брать ев поляков, чехословаков и другие союзные с нами народы».

В ходе летне-осенней 1944 г. и зимне-весенней 1945 г. кампаний были реализованы главные цели советского политического руководства и военного командования на завершающем этапе войны: выведение союзников гитлеровской Германии из войны, окончательный разгром немецко-фашистких войск и их сателлитов на Восточном фронте, освобождение стран Восточной и Центральной Европы, завершение войны там, откуда она пришла – в столице III рейха Берлине.

Освобождены от немецкой оккупации были такие страны, как Польша, Чехословакия, Югославия, Албания, а также народы государств, чьи диктаторские режимы стали союзниками Гитлера (Австрия, Венгрия, Румыния, Болгария).

Восприятие Освободительной миссии Красной Армии зависело от характера участия конкретных стран в войне – являлись ли они союзниками Германии или жертвами ее агрессии. Из всех сателлитов Германии ожесточенное сопротивление оказывала только Венгрия, тогда как остальные предпочли выйти из войны, а Румыния и Болгария – перейти на сторону антигитлеровской коалиции. Несомненно, народы оккупированных нацистами стран воспринимали вступление войск Красной Армии как освобождение, тогда как у остальных отношение было более сложным.

Однако уже в ходе Второй мировой войны шла борьба за интерпретацию роли в ней каждой из великих держав в контексте жесткого геополитического соперничества. Так, Сталину пришлось прямо задавать вопрос, не сомневаются ли западные союзники в освободительном характере действий Красной Армии. Сегодня очевидно, что СССР добивался для себя обеспечения таких границ в Европе, которые бы надолго обезопасили его от новых попыток агрессии со стороны Запада, а для этого добивался и политического контроля над странами, попадавшими в сферу его влияния. Но к максимальному влиянию стремились и Великобритания, и США, для которых СССР хотя бы в силу географического положения не мог представлять военной угрозы. Причем Великобритания не гнушалась никакими методами для достижения своих целей, вплоть до использования на греческих островах немецких военнопленных для подавления прокоммунистических партизанских отрядов. Позднее западные оценки роли СССР в освобождении Европы «переосмыслялись» в рамках противостояния двух систем в «холодной войне», а после краха соцлагеря и распада СССР понятие «освобождение Европы» все чаще стало заменяться понятием «новая оккупация», особенно со стороны ряда постсоциалистических и постсоветских режимов (Польша, страны Прибалтики, Украина и др.).

Как же формировалась и эволюционировала память об Освободительной миссии Красной Армии в нашей стране? Для советских граждан Освободительную миссию Красной Армии в Европе в 1944–1945 гг. нельзя отделить от истории Великой Отечественной войны в целом: она являлась завершением смертельной схватки с германским фашизмом, подмявшим под себя почти всю Европу, на территории врага и оккупированных им государств, прямым продолжением освобождения советской земли освобождением народов других стран. Политические формулировки верховной власти СССР и восприятие советского народа освободительной сущности похода Красной Армии в Европу совпадали – «вызволить из немецкой неволи наших братьев…».

Формирование и динамика исторической памяти подчиняются ряду закономерностей. Во-первых, изначально она вырастает из «живой памяти» участников событий (но их всегда много меньше совокупности членов социума и это всегда лишь мозаика из многочисленных индивидуальных опытов). Во-вторых, обобщение, «генерализация» памяти происходит под влиянием политических оценок, официальных формулировок, проникающих в учебники истории, средства массовой информации, произведения литературы и искусства, прежде всего, самого массового – художественные кинофильмы. Память сначала вырастает из восприятия участников и свидетелей, но и для них генерализация всегда происходит опосредованно (например, для участников войн – из приказов командования, газет, радио, писем и т. д.).

Естественная смена поколений, и прежде всего, постепенный уход из жизни непосредственных участников событий, вытесняет из массового исторического сознания живую память и заменяет ее памятью опосредованной. Чем дальше от события – тем больше влияние социальных институтов на формирование образа и оценок. Поэтому историческая политика оказывается со временем все более влиятельной, все более значимой в формировании доминанты исторической памяти о тех или иных событиях и явлениях. Причем особенностью исторической памяти является ее упрощенный, «лаконичный», сжатый характер: не детальные исторические знания, а образы, символы, оценки, отношение, чувства при минимуме фактов составляют ее основное содержание. В историческом сознании «обычного» человека вмещается весьма ограниченное количество «единиц хранения» – исторических событий, дат, имен, фактов. Чем лично (и общественно) более значимо историческое событие, тем больше элементов отношения к нему, оценочности, хотя люди не всегда способны их четко сформулировать.

Всем этим закономерностям подчинялось и формирование памяти об Освободительной миссии Красной Армии в нашей стране. Следует еще раз подчеркнуть, что это явление составляло лишь часть истории Великой Отечественной войны – масштабного и значимого для абсолютного большинства советских (а затем и российских) граждан события, исход которого определял – быть или не быть не только СССР как государству, но и многим народам нашей страны, а если быть, то в каком качестве – в рабско-подчиненном «арийской расе господ» или в свободном. Очевидным было, что в случае победы германского нацизма тысячелетней российской цивилизации пришел бы конец. Огромное количество жертв, что коснулось практически каждой советской семьи, придало этому событию особый личностный смысл, который (хотя и затухая) передается поколениям и детей, и внуков фронтовиков. Однако для младших поколений – внуков и правнуков фронтовиков семья постепенно, но закономерно уходит из числа основных носителей «правды о войне»: по разным социологическим опросам более 90 % констатируют, что их родные в той или иной форме участвовали в войне, но многие уже не знали живых участников, не могли с ними общаться, не имели возможности напрямую получать сведения из прямого семейного источника. Память о войне становится все более абстрактной, безэмоциональной, душевно отстраненной.

Что касается собственно Освободительной миссии, то память о ней в массовом сознании, постепенно утрачивая живую конкретику, все больше сводится к оценочным моментам: справедливый ли характер носил поход Красной Армии в Европу, было ли это освобождение. Такие вопросы в широких слоях населения не могли даже возникать в первые послевоенные годы, да и до распада СССР внутренняя историческая политика давала однозначные формулировки и оценки по этому вопросу.

«Перестройка» с ее атаками на историческую память как инструментом политической борьбы за сознание масс не обошла и освобождение Европы. В страну стали все больше проникать негативные коннотации роли советского воина, порожденные западными пропагандистами, прежде всего, из стран германского блока, стремившихся оправдать или хотя бы смягчить вину фашистских агрессоров через попытки опорочить противника – жертву агрессии и освободителя своей земли и других народов. Черные мифы о миллионах изнасилованных немок, о советском солдате – мародере, насильнике и т. п. стали проникать в массовое сознание. К этим мифам (особенно в 1990-е годы) добавились попытки обвинить советское руководство в насильственном насаждении в Центральной Европе просоветских режимов, что стало основой для отрицая освободительного характера похода в Европу Красной Армии в 1944–1945 гг. и для обвинений со стороны определенных политических кругов постсоциалистических и новых постсоветских государств в советской оккупации, якобы пришедшей на смену германской. Либеральные средства массовой информации постсоветской России активно подхватывали эти обвинения, вливавшиеся в общий поток фальсификаций истории Великой Отечественной войны.

В действительности, нельзя отрицать, что СССР оказал влияние на формирование правительств в освобождаемых странах, однако в большинстве из них установившийся строй после вступления советских войск характеризовался намного большей свободой по сравнению с политическими режимами, существовавшими в этих странах до начала Второй мировой войны. За исключением Чехословакии и в какой-то степени Югославии, во всех странах Восточной Европы действовали авторитарные режимы фашистского типа. Однако в условиях изначально существовавших и действовавших в ходе войны противоречий интересов между великими державами союзников, жестким геополитическим и идеологическим соперничеством, вызревавшей и готовившейся Западом еще в рамках действовавшей антигитлеровской коалиции «холодной войны» не менее явные, но еще более циничные формы политического контроля в своих «зонах ответственности» реализовывали и США, и Великобритания. Однако западная историческая пропаганда лицемерно предъявляет обвинения во вмешательстве лишь советской стороне. СССР изначально не стремился к установлению коммунистических режимов в восточноевропейских странах, а лишь лояльных, дружественных, не представлявших для себя военной опасности. Реализованный сценарий оказался всего лишь результатом закономерной логики «холодной войны», навязанной Западом лежавшей в руинах советской стране, в надежде на то, что она надорвет свои силы в конфронтации, в условиях висящей дамокловым мечом военной угрозы и вызванной ею гонки вооружений. Тем не менее, на волне антикоммунизма и эти мифы, в контексте внедрения идеологемы «правого и левого тоталитаризма», стали внедряться в сознание россиян. Более того, активно стали продвигаться попытки приравнять советский и нацистский режимы, Сталина и Гитлера, коммунизм и фашизм. В 2009 г. ОБСЕ приняла «вильнюсскую» резолюцию, официально приравнявшую «сталинизм» и нацизм.

Все это происходило в сложном внутрироссийском контексте, оставлявшем российскую историческую память практически незащищенной перед массированным воздействием технологий, использовавшихся Западом в рамках ведущейся против России и никогда не прекращавшейся информационной войны. Длительное время, особенно в 1990-е годы, невнятность идеологической позиции российского руководства, стремление «дружить» и угодить Западу, готовности российской элиты «вписаться» в «европейские ценности» и структуры приводили к такой же невнятности в проведении исторической политики, в том числе в области трактовок истории Второй мировой войны.

Либеральные эксперименты в системе образования, в частности, допущение многовариантности трактовок, приводили к тому, что в ряде школьных учебников протаскивались откровенные фальсификации и антинациональные мифы об истории Великой Отечественной войны. Аналогичные процессы шли в киноискусстве, литературе, где свободой творчества оправдывались сюжеты и образы, в негативном ракурсе показывавшие советскую страну в той войне и не имевшие ничего общего с историческими реалиями. А ведь именно эти источники информации становились, особенно для младших и средних поколений, главными источниками знаний (а точнее, представлений) о событиях Великой Отечественной войны. Так, по данным репрезентативного социологического исследования «Великая Отечественная война в исторической памяти народа», проведенного Социологическим центром Российской академии государственной службы при Президенте Российской Федерации в ноябре 2004 г. в 18 субъектах Российской Федерации, если в среднем из обучения в различных учебных заведениях эти знания получали около 2/3, то в трех возрастных группах от 18 до 60 лет – до 4/5 опрошенных; из кинофильмов, театральных постановок – в среднем чуть менее 60 % (в возрастной когорте 40–49 лет – почти 70 %), из художественной литературы о войне – в среднем 48 % (от 30 до 59 лет – более 50 %). Все остальные источники информации и близко не приближались к этим показателям (даже СМИ – в среднем около 1/3 респондентов; посещение музеев – менее 1/3). Характерно, что место «живой памяти» в ряду источников информации о войне закономерно сокращается от старших к младшим поколениям. Так, если для лиц 60 лет и старше семейные архивы назвали таким источником 17,4 % респондентов, то в возрасте 18–24 лет – лишь 3,7 % (почти в 5 раз меньше!). Рассказы родителей, знакомых, друзей также среди источников такой информации занимали относительно небольшое место (в среднем около 40 %), а для младших возрастных категорий – немногим больше 20 %[580].

По данным опроса ВЦИОМ (2007 г.), при том, что большинство россиян (около 70 %) интересовалось отечественной историей и считают, что знают ее, лишь треть может более или менее верно назвать основные даты Великой Отечественной войны, и менее 50 % в возрасте до 24 лет могут назвать точную дату ее начала. При этом во всех возрастных категориях в оценке той войны россияне сходятся во мнении: Великая Отечественная война и величайшая трагедия, и величайший триумф в российской истории, событие, которое не оставляет равнодушными и заставляется интересоваться (хотя и по-разному) россиян во всех возрастных категориях[581].

Как же оценивают россияне действия Красной Армии в 1944–1945 гг. за границей, когда, освободив свою землю, она вступила на территорию сопредельных государств? В 2009 г. был проведен опрос сторонников различных партий по поводу их оценок этого события. «Скажите, с каким из двух представленных на карточке суждений и мнений Вы согласны в большей мере? Суждение 1: Разгромив фашистских агрессоров, Советский Союз не только отстоял свою свободу и независимость, но и сыграл решающую роль в избавлении народов Европы и Азии от угрозы фашистского порабощения; Суждение 2: Для народов Восточной Европы победа Советского Союза означала смену одной оккупации другой». В среднем по всем категориям опрошенных дали следующие ответы: 1. «Безусловно, больше согласен с первым суждением» – 49 %. 2. «Скорее с первым» – 21 %. 3. «В равной мере согласен с первым и со вторым» – 15 %. 4. «Скорее со вторым» – 5 %. 5. «Безусловно, больше согласен со вторым суждением» – 4 %. 6. «Затрудняюсь ответить» – 6 %. Таким образом, с тем, что Красная Армия осуществляла Освободительную миссию, сочли 70 % опрошенных (21 % из них – с некоторыми сомнениями), остальные либо колебались, занимая невнятную позицию (и освобождение, и оккупация), либо не знали, как оценить (6 %), а около 9 % расценивали как оккупацию. Интересно, что данные по сторонникам «Единой России» практически полностью совпали со средними показателями, тогда как левая и правая политическая поляризация четко проявилась и в тенденциях ответов по данному историческому вопросу: электорат КПРФ оценил как освобождение – 82 % (первый ответ – 69 %), Справедливой России – 84 % (первый ответ – 60 %), тогда как «демократы» («Правое дело» + «Яблоко») – 65 % (первый ответ – 24 %). Правые же дали и наибольший процент оценки действий СССР как оккупации (24 % – 4-й вариант ответа)[582].

18–19 апреля 2009 г. был проведен также инициативный всероссийский опрос ВЦИОМ (опрошено 1600 человек в 140 населенных пунктах в 42 областях, краях и республиках России; статистическая погрешность не превышает 3,4 %). Россияне вполне однозначно оценивают войны 1941–1945 гг., причем разброс мнений не очень большой по категориям респондентов из разных типов и размеров поселений, уровня образования и возраста. Большинство (77 %) считают, что Советская армия освободила страны Восточной Европы от фашистской оккупации и дала им возможность жить и развиваться (чаще так считают жители крупных и средних городов (79–80 %)). Только 11 % полагают, что, освободив эти государства, СССР насадил там прокоммунистические режимы, фактически лишив эти страны независимости (чаще такое мнение высказывают жители Москвы и Санкт-Петербурга – 16 %). Россияне старше 60 лет и имеющие начальное образование чаще других соглашаются с высказыванием о том, что Советская армия освободила страны Восточной Европы и дала им возможность спокойно жить и развиваться (84 % и 86 % соответственно). Молодые (18–24-летние) и высокообразованные респонденты больше остальных придерживаются мнения, что Красная Армия насадила в этих странах прокоммунистические диктаторские режимы и фактически лишили их независимости (по 14 %). Вероятно, высокое образование не является препятствием для воздействия «черных мифологем», активно внедряемых через СМИ, интернет и другие каналы информации, а уровня критичности и способности к системному анализу у данной категории недостаточно. Возможно, люди с более высоким уровнем образования более привержены либеральной идеологии и чаще готовы на веру принимать идущие с Запада «откровения». Однако во всех категориях адекватно оценили Освободительную миссию Красной Армии 3/4 или более респондентов[583].

В преддверии 70-летнего юбилея Победы, в 2014 г. произошли драматические события на Украине, которые вместили спровоцированный Западом государственный переворот, приход к власти разношерстных «революционеров майдана», в ряду которых влиятельное место заняли национал-радикалы, бандеровцы и откровенные нацисты. Следствием стало отделение Крыма от Украины и его воссоединение с Россией, восстание против узурпаторов власти населения Донецкой и Луганской областей, кровавые побоища в Одессе, массовые преследования, вплоть до многочисленных убийств, оппозиционных лидеров. На российское национальное сознание эта ситуация повлияла кардинально, вызвав подъем патриотизма, повлияв и на историческое сознание. Подавляющее большинство россиян понимают сегодня, что фашизм – не ушедшая в далекое прошлое абстракция, а активно реанимируемое сегодня опаснейшее явление, порождающее насилие, кровавые преследования по национальному признаку и за политические убеждения. Потому столь актуальной становится и историческая память о Великой Отечественной войне, в том числе ее триумфальное завершение. Именно Красная Армия принесла европейцам освобождение от фашизма, который, развязав мировую войну, установил режим тирании в большинстве стран Европы и в течение многих лет осуществлял политику геноцида по отношению к целому ряду народов, которые германские нацисты считали расово неполноценными. Русский народ и народы, исторически оказавшиеся в орбите его цивилизации, показали «сверхчеловекам», чего стоят их «превосходство» и их «новый порядок». 9 мая 1945 г. стало днем высшего триумфа не только Красной Армии, но и российской цивилизации в ее тысячелетней истории. Величие подвига советского народа и советского солдата заключается не только в том, что неимоверным напряжением всех своих сил они смогли защитить свою собственную свободу, но и ценой великих жертв подарили свободу другим народам Европы, а по сути – всему человечеству, ибо «западным демократиям» одолеть нацистскую Германию без СССР было не под силу. В этой Победе, в Освободительной миссии наши соотечественники еще многие поколения будут черпать моральные силы для выживания в сложном, все более непредсказуемом и недружественном мире. А значит, мы еще долго будем помнить Великую Отечественную войну, нашу Победу и роль СССР в освобождении Европы.

А то, как относятся к нашей Победе неблагодарная Европа, россияне все больше игнорируют. По данным опроса ВЦИОМ в апреле 2015 г., так Россия не отреагировали на объявленный США и их союзниками «бойкот» главами государств Парада Победы в Москве. На вопрос: «Как Вы считаете, это важно или не важно для России, чтобы главы стран-участниц Второй мировой войны приезжали 9 мая в Москву на Парад?» – «Скорее не важно» – ответили 52 %, а в Москве и Санкт-Петербурге – 61 % респондентов[584].

А. С. Сенявский. Красная Армия в Европе в 1944–1945 гг.: интерпретации истории как политический инструмент в современном мире[585]

С самого начала войны, как только гитлеровская Германия напала на СССР, и руководство, и народ Советской страны осознали ее особый характер – то, что это будет не обычная война, а схватка государств, народов, мировоззрений не на жизнь, а на смерть. Для СССР это была война на выживание в смертельной схватке цивилизаций – восточнославянской и евразийской с той частью западной цивилизации, которая была соблазнена и покорена праворадикальными силами германского нацизма и фашизма. СССР фактически пришлось воевать не с одной Германией, а с силами объединенной нацистами Европы. Неординарность, судьбоносность события и привели к осознанию войны как всенародной, Великой и Отечественной. Причем с первых дней войны властью были заявлены ее освободительные цели не только для советских народов. В речи И. В. Сталина 3 июля 1941 г. вопрос ставится шире: «Целью этой всенародной Отечественной войны против фашистских угнетателей является не только ликвидация опасности, нависшей над нашей страной, но и помощь всем народам Европы, стонущим под игом германского фашизма. …Наша война за свободу нашего Отечества сольется с борьбой народов Европы и Америки за их независимость, за демократические свободы. Это будет единый фронт народов, стоящих за свободу, против порабощения и угрозы порабощения со стороны фашистских армий Гитлера»[586]. В дальнейшем эти задачи были осознаны как Освободительная миссия Красной Армии по отношению не только к советским территориям, захваченным фашистским агрессором, но и к европейским странам и народам, однако лишь через долгих три года, в середине 1944 г., когда советские войска вышли на западную границу СССР, вторая ее часть получила практическое воплощение.

Советский Союз сыграл решающую роль в разгроме нацистской Германии, покорившей силой оружия или подчинившей себе всю Центральную и Южную, почти всю Западную Европу. Вынеся на себе основную тяжесть войны, наша страна, ее народ и армия внесли в Победу над фашизмом вклад, намного превосходящий совокупный вклад ее союзников – США, Англии и других стран, и понесли несопоставимо огромные жертвы. Испытав горечь отступлений и поражений начала войны, перемолов в оборонительных и наступательных боях сотни дивизий Вермахта и армий сателлитов III рейха, так и не дождавшись открытия Второго фронта в самые тяжелые для себя периоды, Красная Армия, освободив свои оккупированные территории, вышла на западные границы с другими государствами. Начались освободительный поход Красной Армии в Европу, ее великая Освободительная миссия – апогей Великой Отечественной войны. Она имеет глубокий гуманистический смысл, ибо советский солдат ценой колоссальных жертв принес народам свободу от германской оккупации, нацистского рабства, от профашистских диктаторских режимов, а вместе с тем – мир, обеспечивший миллионам людей право на жизнь – главное право, без которого все прочие права человека не имеют смысла.

Европе был подарен мир: враг побежден, разгромлен и принужден к миру, прекратилась ежедневная массовая гибель военных и мирных жителей, разрушение городов и сел, объектов производственной и социальной инфраструктуры, объектов и предметов культуры и т. д.

Огромную цену заплатил советский народ за освобождение Европы. Около 7 млн. советских солдат и офицеров воевали за ее освобождение. Свою жизнь отдали свыше 1 млн. советских воинов: за освобождение Польши более 600 тыс., Чехословакии – 140 тыс., Венгрии – свыше 140 тыс., Румынии – 69 тыс., Германии – 102 тыс., Австрии – 26 тыс. и т. д. Эти цифры не учитывают раненых и искалеченных, которых было много больше, а многие из них стали инвалидами, другие вскоре умерли от ран.

Гуманитарная сторона Освободительной миссии оказалась не менее значимой, чем военная: Красная Армия организовывала жизнеобеспечение освобожденных стран, создавала условия для выживания населения на разрушенных войной территориях, помогала в восстановлении наиболее значимых объектов инфраструктуры и т. д. После окончания войны было налажено сотрудничество освобожденных стран с СССР, и наша страна, сама лежавшая в руинах, оказывала огромную экономическую помощь.

Даже по отношению к побежденным странам и народам СССР проявил невиданные в истории, особенно после всех варварских преступлений, совершенных агрессорами и оккупантами на советской территории, гуманизм и великодушие. Немецкий народ заслуживал гораздо более сурового возмездия, но ему была сохранена даже государственность. Красная Армия не порабощала, а освобождала страны-агрессоры от диктаторских пронацистских режимов. Почти для всех стран, кроме Германии, репарации оказались скорее символическими, несоизмеримыми с нанесенным ими нашей стране ущербом. Причем даже странам – бывшим противникам советская страна не отказала в значительной экономической помощи.

Естественно, в сознании советских людей образ Освободительной миссии Красной Армии имел исключительно позитивный характер, включая осознание жертвенного подвига воина-освободителя, совершенного ради других народов. Мужество, стойкость, массовый героизм, великая жертвенность, проявленная народами СССР в борьбе за свою свободу и за освобождение других стран, вошли в историческую память наших соотечественников как великая ценность.

В других странах ситуация с памятью о войне была иной. На нее повлиял целый комплекс факторов. В той войне с одной стороны были агрессоры и их сателлиты, с другой – обороняющиеся и жертвы агрессии; с одной стороны – носители человеконенавистнической нацистской идеологии, нацеленной на мировое господство, утверждение «нового порядка», разделение людей на высшую расу господ и низшую расу рабов, с другой – сторонники свободы и равенства народов, наиболее последовательным из которых был СССР; с одной стороны – побежденные, с другой – победители. Естественно, восприятие окончания войны и отношение к ней у разных народов оказалось связанным как с характером участия в войне, так и тем, оказались ли они на стороне победителей или побежденных.

Народы побежденной Германии и ее сателлитов, естественно, болезненно воспринимали поражение, и лишь постепенно происходило осознание, что эти страны и народы тоже были освобождены от «коричневой чумы», которая не только проявилась в форме нацистских диктатур, но и проникла в сознание миллионов. Участие разных стран во Второй мировой войне на стороне гитлеровской Германии относится в современной Европе к категории событий, травмирующих национальное сознание, причем не только как у побежденных в любых войнах, но и как у оказавшихся ответственными за преступления против человечности. Естественно, и после войны, и до сих пор все еще срабатывают механизмы психологической защиты, стремление вытеснить неприятные для нации воспоминания, оправдаться, сослаться на «юстицию победителей», бросить тень на армию освободителей.

Освободительная миссия Красной Армии на заключительных этапах Второй мировой войны всегда вызывала особо яростную неприязнь у политической и околонаучной элиты Запада. И это не случайно: Западная Европа под предводительством нацистской Германии несла России порабощение, разрушения и смерть, а Красная Армия народам Европы – освобождение и спасение от нацистского рабства. Можно ли такое простить и оставить эту миссию незапачканной и неискаженной? Ведь большинство европейских стран было замарано либо прямым союзом с Гитлером, либо, из покоренных стран, массовым коллаборационизмом, особенно среди их элиты. Поэтому закономерны со стороны некоторых их политиков, журналистов, историков попытки приравнять агрессора и жертву агрессии, изобразить в негативном свете освободителей и обелить агрессоров и т. п.

Но и в странах, союзных в то время СССР, еще со времен «холодной войны» вплоть до сегодняшних дней предпочитают переставлять акценты, проводить инверсию с позитивного образа советского воина-освободителя на роль оккупанта, дикого варвара, насильника и т. д. На память о войне сильно повлиял послевоенный раскол мира на две противостоявшие друг другу системы. Все усугубилось и осложнилось практически немедленным новым противостоянием стран и народов в «холодной войне». А раскол произошел не только по линии победители-побежденные: часть и тех, и других оказались по одну сторону «баррикад», вместе с США (союзники Гитлера – в том числе Западная Германия, Италия, и жертвы агрессии – Бельгия, Франция, Норвегия, Дания и др.), а часть других – по другую, вместе с СССР (в том числе страны нацистского блока – Восточная Германия, Венгрия, Румыния и др., и жертвы агрессии – Польша, Чехословакия, Югославия). И все это – «в одном флаконе». Да еще и в контексте, с одной стороны, созданной по итогам войны Ялтинско-Потсдамской системы международных отношений, призванной предотвратить новый мировой конфликт, а с другой, реалий геополитического, идеологического, экономического и т. д. противоборства формировавшихся двух общественно-политических систем, военно-политических блоков, региональных и глобальных экономических организаций, в контексте жесткой конкуренции двух проектов мироустройства, условно обозначавшихся как мир капитализма и мир социализма.

Вот в этом сложнейшем контексте и формировалась память о Второй мировой войне, роли в ней СССР, и, в частности, апогея всей войны – освобождения Красной Армией целого ряда европейских стран. Конечно, в каждой из стран бытовала своя живая память участников и свидетелей событий (пока они были живы), но официальная память во многом подстраивалась под общую линию идеологии и политики, доминировавшей в каждом из военно-политических блоков. То есть, официальная политика памяти всех стран зависела от того, к какому военно-политическому блоку принадлежало конкретное государство.

Память о Второй мировой войне весь послевоенный период являлась областью идеологических столкновений и попыток переписать историю в угоду геополитическим и иным интересам стран Запада. США и Великобритания, несмотря на неоспоримые факты, изначально пытались приписать себе основную заслугу в победе над фашистской Германией и в целом во Второй мировой войне, а заодно не только принизить роль СССР, но и бросить тень на своего недавнего союзника.

Причина идейных столкновений вокруг этой войны заключается, наряду с прочими, в ее особой значимости для целого ряда военных и послевоенных поколений. Так, по данным социологического опроса 1985 г., среди наиболее важных событий за последние полвека на первом месте американцы назвали Вторую мировую войну (почти 30 %)[587]. Причем многие респонденты подчеркивали, что это было «большое мировое столкновение», «война справедливая, в которой мы сражались и победили», и война значимая, которая вызвала «создание новой мировой структуры»[588].

Еще более существенное место Вторая мировая война занимала и занимает в отечественном историческом сознании. Историческая память о Второй мировой войне, для нашей страны – о Великой Отечественной, имеет особое значение, поскольку в ней был сокрушен смертельный беспощадный враг, покоривший почти всю Европу и двинувший ее потенциал против СССР, грозивший уничтожением не только советского государства, но и российской цивилизации и многих народов нашей страны. Именно ход и итоги той войны на десятилетия предопределили авторитет и позиции СССР в системе международных отношений, соотношение сил в мире, да и сам его облик. Естественно, ключевое место в этой памяти занимает Освободительная миссия Красной Армии, апогей подвига советского солдата, принесшего народам Европы избавление от нацистского порабощения, массового истребления и эксплуатации.

Поэтому сражение за умы в этом принципиально важном вопросе носило не только абстрактный характер, но и всегда имело политическое значение. Официальный советский дискурс памяти о Второй мировой войне, конечно, имел определенные идеологические фильтры, но в целом, особенно в главном, достаточно объективно отражал реальную историю, роль СССР в достижении Победы и в освобождении мира от немецко-фашистской агрессии.

* * *

Атака на историческую память о Второй мировой войне, о роли в ней СССР, в том числе об Освободительной миссии Красной Армии, особенно усилилась в период демонтажа советской системы и геополитической катастрофы распада соцлагеря и Советского Союза. Однако фальсификации истории Второй мировой войны имели целью не только подрыв ценностной основы советского общества для его развала. Они продолжились и тогда, когда «победители» в «холодной войне» лихорадочно осваивали «советское наследство».

После распада «социалистического лагеря» и СССР исчез один из полюсов «холодной войны». И не произошло ничего удивительного: победители в ней стали формировать и навязывать всему миру свою версию истории. Кардинально логика формирования Западом памяти о войне не изменилась, но была дополнена некоторыми принципиально важными моментами.

Рухнула расстановка сил, обусловившая ялтинско-потсдамское мироустройство. США стремились прибрать к рукам все наследство (геополитическое, экономическое, но также и ценностно-символическое) побежденных, то есть в первую очередь СССР. США, стремившиеся сформировать и закрепить модель однополярного мира, сокрушали остатки системы безопасности, созданной Ялтинско-Потсдамскими решениями.

Интерпретация, даже переформатирование исторической памяти стало инструментом достижения целого ряда политических целей: включения в свою орбиту сначала восточноевропейских стран, затем – новых постсоветских государств, ослабление (в том числе и морально-политически) постсоветской России. Интерпретация исторической памяти о Второй мировой войне стала инструментом утверждения нового курса бывших стран Восточного блока и ряда постсоветских стран (Прибалтики, Украины), доказательства их лояльности заокеанскому сюзерену через демонстрацию враждебности России, утверждение антироссийских версий истории, особенно фальсификации Освободительной миссии Красной Армии.

Западные версии конца Второй мировой в целом сохранились, но стали более открытыми, наглыми, откровенно антироссийскими, версия новой оккупации – доминирующей. Началось не просто забвение и вытеснение памяти о советском солдате-освободителе, а ее осквернение. Дело дошло до сноса памятников советским воинам, положившим свои жизни за свободу и даже существование народов Европы, преследования советских ветеранов войны в ряде стран, героизации прихвостней немецко-фашистских оккупантов. Удивительно, но даже в тех странах, народы которых были обречены на рабское существование под сапогом третьего рейха и даже физическое истребление как «недочеловеков» (например, в такой славянской стране, как Польша, нация которой была обречена немецкими нацистами на геноцид), в официальной исторической пропаганде доминирующим становится формирование негативного образа советского солдата как «насильника и оккупанта».

«Перестройка» в Советском Союзе, распад мировой соцсистемы, а затем и СССР привели не только к радикальному изменению «идеологического ландшафта» на планете, но и геополитической карты мира. «Победители» в «холодной войне» постарались максимально освоить не только советское геополитическое, но и ценностно-символическое наследство. Поскольку Вторая мировая война являлась ключевым событием XX в., на итогах которого строилось все послевоенное мироустройство вплоть до начала 1990-х годов, то с распадом двухполюсного мира сохранение единственной сверхдержавы – США, которые стали осуществлять глобализацию по-американски и претендовать на мировую гегемонию, вызвали у них стремление окончательно переписать историю, прежде всего той войны, уже не только в ключе присвоения основных заслуг в Победе над нацистской Германией, но и в максимальной дискредитации СССР (приравнять Сталина и Гитлера, нацистскую Германию и СССР, агрессора и его жертву, «переформатировать» ключевые оценки, в частности представить освобождение со стороны СССР европейских стран как новую оккупацию, перенести акценты с позитивных сторон действий Красной Армии на негативные, используя целую систему приемов фальсификации – забвение, некорректную трактовку событий и явлений, раздувание единичных негативных фактов, представление их как основной тенденции, обобщение и генерализацию, прямые подтасовки и фальсификации и т. п.).

Со временем возможности для фальсификаций и манипуляции социальной памятью о войне увеличились. Во время войны и сразу после ее окончания всем было ясно – кто есть кто. Но сменились поколения, и сегодня многие не знают даже – кто с кем и на какой стороне воевал. По данным исследования, проведенного британским агентством ICM Research, граждане Великобритании, Германии и Франции считают, что от фашизма Европу освободили американские войска, а заслуги Красной Армии признали лишь 13 % респондентов[589]. Многие американцы считают, что СССР был союзником Гитлера. Это очень выгодная позиция «смешения» ролей, и она особенно проявилась после распада СССР. Понятие «освобождение» во многих странах стали заменять на понятие «советская оккупация», «установление тоталитарного режима», лишение независимости и т. п. И если США в контексте «холодной войны» использовали эту тактику для подрыва позиций своего идеологического и геополитического конкурента, то в постсоветский период ее используют также многочисленные осколки «социалистического лагеря» и «советской империи» как для выстраивания национальных мифов (через формирование образа врага в лице СССР и его наследницы – постсоветской России), так и для демонстрации лояльности заокеанскому сюзерену.

Конструирование исторических мифов, в том числе об истории Второй мировой войны, является важным инструментом самоутверждения новых постсоциалистических государств, средством поиска их идентификации, и прежде всего, за счет России и ее исторического наследия, особенно искажения роли СССР во Второй мировой войне, ибо большинство этих государств в их нынешних границах явились продуктом итогов той войны и победы Красной Армии. В каждой из стран проводилась в той или иной степени сформированная политика памяти, которая имела основной целью ретрансляцию официальной версии войны в массовое сознание (через систему образования, СМИ и т. д.).

Огромное влияние на историческую память, на оценки минувших военных событий оказывают политические элиты, находящиеся в определенный период у власти и ориентированные во внешней политике на сохранение либо пересмотр итогов Второй мировой войны. В этом процессе, как правило, задействованы геополитические, а также текущие политические, экономические и другие интересы. В механизмах интерпретационных изменений исторической памяти особую роль играет влияние доминирующих смысловых контекстов общества, особенно его идеологические трансформации.

Например, некоторые народы, чьи страны участвовали в войне на стороне нацистской Германии, в противовес политике правящих в то время режимов старались подчеркнуть борьбу своих антифашистов. Другие, напротив, пытаются завуалировать и даже оправдать преступления своих соотечественников, сотрудничавших с нацистами, возводят их в ранг национальных героев, как это происходит в прибалтийских государствах, в современной Украине. Но рассматривают их не как предателей, нацистских преступников, а как борцов за национальную независимость, национальные интересы, создавая мифы, ничего общего не имеющие с исторической реальностью. Здесь психологические механизмы используются в конкретных политических целях. Поразительно, но факт: элиты этих народов, выбравшие «европейский» вектор развития, опираются в самоидентификации своих стран не на реальный вклад своих народов в разгром нацизма (а они входили в состав СССР, огромная часть их населения воевала в составе Красной Армии и пала в борьбе с фашистской агрессией либо стала жертвой немецкой оккупации), а на исторические мифы о «борцах с советским тоталитаризмом», «советской оккупацией» и т. п., реально – на героизацию пособников немецко-фашистских агрессоров, на прославление коллаборационистов, «отметившихся» военными преступлениями (участие в карательных операциях, преследование антифашистского сопротивления, расправы с советскими активистами и их семьями, массовое уничтожение еврейского населения и т. п.). Эта историческая политика осуществляется в контексте утверждения радикального национализма вплоть до возрождения нацизма по-украински, по-латышски и т. д., разжигания русофобии и т. д. Причем все эти «выверты» своих подопечных «западные демократии» старательно «не замечают».

Сегодня даже «милость к падшим», великодушие по отношению к поверженному врагу предаются забвению. Забываются и те огромные жертвы, которые принес советский народ для освобождения порабощенных нацистской Германией стран и спасения их народов от истребления. Общей же современной тенденцией становится использование недоброжелателями России памяти о Второй мировой войне для разжигания русофобии, формирования негативного образа СССР и Красной Армии в той войне, а на основе этого – негативного отношения к современной России и выдвижение к ней различных претензий.

* * *

Несомненно, историческая память нуждается в защите. В освещении Великой Отечественной войны Освободительная миссия должна занимать весомое место и быть поданной не только в должном объеме, но и в верной тональности и в фактической точности и достоверности. Последовательное и активное отстаивание исторической правды должно быть и внутриполитической и внешнеполитической обязанностью государства, и не только из-за нашего долга поколению фронтовиков, спасшего нашу страну, но и по сугубо прагматическим мотивам: историческая правда о войне является основой национального единства народов постсоветской России, она сохраняет основу общего самосознания постсоветских народов на всем евразийском пространстве, она является ключевым рубежом обороны в информационной сфере, позволяющим защищать геополитические интересы и безопасность России.

В. А. Литвиненко. Освободительная миссия Красной Армии на территории Польши: проблемы интерпретации в контексте миропроектной конкуренции[590]

В ноябре 1877 г. Ф. М. Достоевский записал в своем «Дневнике писателя»: «По внутреннему убеждению моему, самому полному и непреодолимому, – не будет у России, и никогда еще не было, таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, чуть только их Россия освободит, а Европа согласится признать их освобожденными!»[591]. К сожалению, эти слова оказались пророческими и остаются актуальными и в XXI столетии.

Тема Освободительной миссии Красной Армии во Второй Мировой войне не раз поднималась как в научной литературе, так и в средствах массовой информации. Сегодня она особенно актуальна, так как стала ареной ожесточенной информационной и идеологической войны против России. Искажение и прямая фальсификация исторических фактов, осквернение памятников и захоронений советских воинов, павших в боях при освобождении Европы от нацизма, вызывающе-циничные заявления политиков, в том числе и на государственном уровне, – только незначительная часть того, с чем приходится сталкиваться. Лидеры почти всех стран Восточной Европы, Прибалтики и некоторых других бывших республик Советского Союза свое освобождение от фашизма иначе как «оккупацией» не называют. Само отрицание факта «советской оккупации» грозит серьезными неприятностями, вплоть до уголовного преследования. При этом ни о какой «политкорректности», к которой постоянно призывают Россию, речь не идет.

Громче всех в хоре обличителей «советской агрессии» звучит голос Польши. Некоторые высказывания политиков и общественных деятелей заставляют всерьез усомниться в наличии у них элементарного здравого смысла. Например, заявление, сделанное в интервью 1-й программе Польского радио министром иностранных дел Польши Гжегожем Схетыной. На слова ведущего по поводу роли СССР в освобождении Освенцима: «это Красная Армия, что не говори, открыла ворота Аушвица», последний ответил: «А, может, правильнее говорить, что это Первый Украинский фронт, то есть украинцы, его освобождали? Ведь в тот январский день там были украинские солдаты, это они открывали ворота, и они освобождали лагерь…»[592].

А вот совсем свежее высказывание президента Польши по поводу парада Победы в Москве. Выступая с речью на Замковой площади Варшавы по случаю польского Дня Конституции, Бронислав Коморовский заявил: «Ведь скоро – 9 мая Красная площадь в Москве вновь обернется бронетанковой площадью. Вновь там будут демонстрировать силу те дивизии, которые недавно на глазах мира и наших польских глазах напали на соседнюю Украину… Следует помнить, что в этой военной демонстрации, демонстрации силы речь идет не об истории, а о современности и будущем. Таков образ сегодняшнего нестабильного и неспокойного мира. И в таких условиях мы должны строить нашу польскую безопасность»[593]. При чем здесь Украина и безопасность Польши пан Президент не уточнил.

Недавно посол Польши в России Катажина Пелчиньска-Наленч сообщила, что в стране нет единой трактовки истории Второй мировой войны[594]. То есть, плюрализм мнений приветствуется. Следовательно, можно снести памятник Маршалу Советского Союза И. С. Коневу, а спасение Кракова, подготовленного фашистами к взрыву, объявить мифом и русской пропагандой. В 1991 г. памятник был демонтирован. Сейчас он стоит на родине героя, в г. Кирове. «Памятник советскому полководцу несколько лет провел на свалке, в Киров его привезли буквально в расчлененном состоянии»[595] и после реставрации установили в 1995 г. Согласно тому же плюрализму, вполне допустимо возводить памятники другого рода. Речь идет о скульптуре «Насилие», изображающей советского солдата, насилующего беременную женщину. Сей «монумент», установленный ночью в Гданьске на Аллее Победы группой «активистов», простоял всего несколько часов, но резонанс был оглушительный, ибо новость о данном событии растиражировали во всех видах СМИ по всему миру. Тот же плюрализм позволяет списать это на самодеятельность отдельных граждан. А власть вроде и не при чем. Неужели кто-то готов всерьез утверждать, что установка памятника в центре не самого маленького города Польши может быть осуществлена без согласия властей, пусть и молчаливого? И это происходит в той самой Польше, при освобождении которой погибло более 600 тыс. советских воинов.

На первый взгляд, это более чем странно. Ведь оккупационный режим в «генерал-губернаторстве» и особенно в новых имперских округах «рейхсгау», на которые немцы разделили территорию Польши, отнюдь не был мягким, не то что в остальной Европе. Вот лишь некоторые факты. В Информационной сводке № 349 от 28 января 1945 г. 7-го отдела Политуправления 1-го Украинского фронта «О политическом положении и о настроениях населения в восточных районах Познаньского воеводства (“Вартенгау”)» сообщалось:

«Поляки, уцелевшие после 6 лет немецкого хозяйничанья в Познани, с ужасом рассказывают о своем полном политическом бесправии, о неслыханном унижении перед немцами и об издевательствах немцев. Вся политика немцев была направлена на то, чтобы поставить поляков в разряд “недочеловеков”, бесправных животных. Между поляками и чистокровными немцами, а также между теми, кто заявил о своем немецком происхождении, и псевдонемцами, переселенными из других областей, была возведена непреодолимая преграда.

Поляк не имел права войти в магазин за получением продуктов по карточкам в те часы, когда там бывали немцы. Он должен покупать продукты вечером, после немцев. На продуктовых карточках в левом углу стояла буква “П”.

Поляк не имел права передвижения и выезда из Вартегау. Поляк не имел права апеллировать по суду… У поляков не было никакой собственности – все принадлежало III империи. Немцы беззастенчиво отбирали все, что им понравилось…

Польские дети не допускались в немецкие школы, а специальных школ не было… Если ребенок умеет расписываться – он уже считается грамотеем.

Поляки не могли служить в государственных учреждениях…

Все книги на польском языке были уничтожены, газеты закрыты. При переезде из “генерал-губернаторства” в “гау” таможенный чиновник просматривал вещи и отбирал все, что было напечатано по-польски…

Поляки не имели больниц, аптек, врачей, акушерок (почти вся польская интеллигенция была истреблена)… Лечили знахари и повитухи…

…Ксендзов арестовывало гестапо. Служба в городском костеле не отправлялась. Немцы устроили в нем сначала склад зерна, а затем склад боеприпасов.

Поляк мог жениться только в возрасте 28 лет, а девушка выходила замуж не моложе 25 лет…

Поляк… при встрече с немцем… должен снять головной убор и приветствовать низким поклоном.

На каждом шагу были установлены сотни унизительных правил, за нарушение которых следовала расправа кулаком. Население было терроризировано немцами до крайней степени. Все приказания местных властей должны были выполняться безоговорочно и точно под угрозой отправки в “штрафной лагерь” (так немцы именовали концентрационные лагеря) или расстрела.

…Люди работали за голодный паек, но и его не всегда удавалось выкупить вследствие высоких цен… Все городское, так и сельское население было доведено немцами до пределов обнищания»[596].

Не менее тяжелым, по свидетельствам документов, было положение польского населения при немцах в других районах страны (городах Кракове, Тарнув, Бохня, Домброва-Тарновска и др.)[597], где господствовала та же система бесправия, издевательств, физического истребления, насильственного онемечивания, грабежей и вымогательств, гонений против церкви и т. д.

Совсем иначе выглядело вступление на территорию Польши войск Красной Армии. В Директиве Военного совета 1-го Белорусского фронта за подписью командующего фронтом маршала Рокоссовского от 26 июля 1944 г. говорилось, что части и соединения фронта, «перешли Западный Буг и вступили на территорию Польши – дружественного нам союзного государства», чтобы «помочь польскому народу в деле освобождения от немецких захватчиков». Отмечая, что польское население «ждало прихода нашей Армии с нетерпением и сейчас повсеместно исключительно хорошо встречает наши части, бойцов и командиров Красной Армии», Военный Совет фронта приказывал тщательно разъяснять личному составу, «какое для нас имеет большое политическое значение правильная линия во взаимоотношениях с местным населением союзного нам государства», о недопустимости «малейших случаев самочинства», о «необходимости в обращении с населением соблюдать чувство собственного достоинства и авторитет Красной Армии», «быть вежливым и культурным»[598].

В документах отмечается, что, сравнивая немецкий оккупационный режим и поведение советских войск, «население еще до сих пор находится в состоянии оцепенения, оно не верит собственным глазам и ушам. Беднейшая часть населения, видя хорошее отношение к себе военнослужащих Красной Армии, готово отдать последний кусок хлеба своим освободителям. Считается большой честью, если красноармеец или командир поздоровается с поляком за руку. Многие плачут, вспоминая прошлое житье… Брошюры и плакаты на польском языке расхватываются в драку, перед плакатами собираются группы читающих. Пластинки с записью польского гимна и польских песен многие слушают со слезами радости на глазах. Население до сих пор не верит, что снова будет польское государство, польские школы и церкви, свободная и независимая Польша»[599].

Можно сколько угодно измышлять мифы о жестокой советской оккупации, но факты, подкрепленные документами, – вещь упрямая. Почему же Польша (по крайней мере, ее элита), ведет себя столь странным образом?

На самом деле, ответ лежит практически на поверхности. Никто не отменял такое понятие, как конкуренция глобальных проектов развития. Иногда эту конкурентную борьбу называют Большой игрой, хотя это не совсем одно и то же. Не вдаваясь в методологические подробности, стоит заметить, что, во-первых, – Россия и Польша всегда или, по крайней мере, очень долгое историческое время находились по разные стороны «баррикад». После принятия католицизма Польша присягнула Западному проекту, какие бы формы он не принимал. Россия же, напротив, всегда противостояла западной проектности, будучи носителем своего собственного Проекта Развития, опять же, независимо от того, какие именно формы он принимал. При этом Польша, даже в периоды наибольшего расцвета и могущества никогда не являлась ведущей силой, не была субъектом. Россия же, даже в периоды наибольшего упадка, даже находясь на краю пропасти, этой субъектностью обладала.

Во второй половине XX в. ситуация на фронте миропроектной конкуренции осложнилась выходом на политическую сцену фашистского проекта. Польша, по целому ряду признаков, была готова не только поучаствовать в данном проекте, но и при случае возглавить его. Когда амбиции довоенной Польши перешли всякие границы разумности, ее просто «сдали», принесли в жертву те, кому Польша безгранично верила, руками тех, с кем страстно желала дружить. По словам высокопоставленного офицера британских ВВС барона У. де Роппа в беседе с руководителем внешнеполитической службы национал-социалистской партии Германии А. Розенбергом, состоявшейся 16 августа 1939 г.: «Польша более полезна для Англии в роли мученицы, чем в качестве существующего государства»[600]. И далее: «На случай быстрого завершения германо-польского конфликта при этих условиях еще имелась бы возможность быстро ликвидировать войну, поскольку из-за государства, которое практически уже перестало бы существовать в своем первоначальном виде, ни Британская империя, ни Германия не поставили бы на карту свое собственное существование»[601].

И не стало Польши. Списали, как пару стоптанных солдатских ботинок. А вот спасли ее именно те, кого она искренне ненавидела, притом всегда.

Желание Польши играть первую скрипку в антисоветском, а по сути в антирусском концерте легко прослеживается документально. Достаточно вспомнить, какую именно Польшу мы освобождали от фашизма.

Начнем с 1934 г. Уже год, как к власти в Германии пришли нацисты. Этого времени было вполне достаточно для того, чтобы всем стало понятно, с чем именно столкнулся мир. Иллюзий никто не питал. Примечателен в этом плане визит министра иностранных дел Польши полковника Ю. Бека в Копенгаген, где в обстановке крайней секретности с представителями Франции, Англии и скандинавских стран обсуждались вопросы о довооружении Германии, о создании Балтийской Антанты, в которой Польша собиралась играть ключевую роль, предварительно «проглотив» Литву «на федеративных началах», о расчленении России «по национальному признаку», причем особое внимание обращалось на то, что в первую очередь должны быть отделены Украина и Белоруссия.

Особо интересны переговоры Ю. Бека с англичанами, представителями группировки Норман – Хейлшем. Переговоры состоялись в Копенгагене 28 декабря 1934 г. Привлекает внимание состав английской делегации. Из доклада ИНО ГУГБ НКВД за подписью А. Х. Артузова следует, что «…На встречу приехал в Копенгаген сам директор английского банка Норманн (Монтегю Коллет Норман. – В. Л.), а также постоянный вице-министр иностранных дел Англии сер Роберт Ванситард, человек группировки Норман – Хейлшем, о чем наш агент раньше не знал»[602]. Лорд Хейлшем в то время занимал пост военного министра, что говорит о многом.

Незадолго до этого была и другая, не менее секретная встреча высокопоставленных представителей германского и британского истеблишмента. В частности, об этом говорится в книге Ю. Муллинса «Секреты Федеральной резервной системы» (Mullins Eustace “The secrets of the Federal Reserve”), вышедшей в свет в 1952 г. «Барон Вильгельм де Ропп (Wilhelm de Ropp), журналист, чьим близким другом был майор Ф. В. Винтерботам (F.W. Winterbotham), начальник воздушной разведки Британской Секретной Службы, привез нацистского философа, Альфреда Розенберга (Alfred Rosenberg), в Лондон и познакомил его с лордом Хейлшем (Hailsham), министром обороны, Джеффри Доусоном (Geoffrey Dawson), редактором Таймса и Норманом, гувернером Банка Англии»[603]. Как видим, встреча барона У. де Роппа и А. Розенберга, упомянутая выше, была далеко не первой. И не последней[604].

Однако вернемся к переговорам, одной из главных тем которых был заем для Германии и Польши в размере 500 млн. золотых долларов, 150 млн. из которых предназначались Польше. М. Норман, в частности, заявил следующее: «…Как только будет улажен вопрос франко-германского сближения, заем будет немедленно реализован».

«По вопросу о франко-германском сближении англичане утверждали, что группировка Норман – Хейлшем сделала свое дело, а именно заставила правительство Англии повлиять на правительство Франции в направлении соглашения с Германией на основе признания германского довооружения»[605].

Собственно говоря, это был смертный приговор как для Польши, так и для Франции, и для всей Европы, но полковник Ю. Бек тогда этого не понял. Да и не только он.

26 января 1934 г. был заключен Договор о ненападении между Германией и Польшей (так называемый Пакт Пилсудского – Гитлера), к известной и официально опубликованной части которого прилагалось секретное соглашение, которое развязывало Германии руки для любой агрессии, если только она не касалась Польши[606]. При этом по отношению к СССР (даже после продления 5 мая 1934 г. срока действия договора о ненападении между СССР и Польшей и внешнего потепления отношений между ними, включая прекращение явных нападок в прессе и обмен культурными миссиями) Польша вела подрывную деятельность по всем направлениям, в частности, поддерживая и «вскармливая» украинских националистов петлюровского толка, в том числе и для подготовки террористических актов против видных советских и партийных деятелей[607].

Не последовало изменений в отношении Польши к СССР и в последующие годы. Так, в докладе 2-го (разведывательного) отдела главного штаба Войска Польского за декабрь 1938 г. подчеркивалось: «Расчленение России лежит в основе польской политики на Востоке… Поэтому наша возможная позиция будет сводиться к следующей формуле: кто будет принимать участие в разделе. Польша не должна остаться пассивной в этот замечательный исторический момент. Задача состоит в том, чтобы заблаговременно хорошо подготовиться физически и духовно… Главная цель – ослабление и разгром России»[608]. Тогда же вновь назначенный посол Польши в Иране Я. Каршо-Седлевский сказал буквально следующее: «…Польские взгляды на политику в восточной Европе ясны: через несколько лет Германия начнет войну против СССР; Польша добровольно или по принуждению поддержит ее. В случае указанного конфликта Польше выгоднее стать на германскую сторону, так как территориальные интересы Польши на Западе и ее политические притязания на Востоке, и, прежде всего на Украине, могут быть обеспечены только путем германо-польских соглашений»[609].

Как говорится, no comment. При всем желании назвать отношения СССР и Польши хотя бы добрососедскими не получается. Все годы своего существования после распада Российской империи Польша была не только «вероятным противником», но и врагом № 1, в отличие от Германии, ввиду отсутствия с последней общей границы. Следовательно, когда от Германии последовало вполне вменяемое предложение заключить взаимообязывающий договор в области торговли и политики (включая пресловутый «Пакт Молотова – Риббентроппа»), советское правительство ответило согласием. Наши западные «партнеры» – и Польша громче всех – до сих пор ставят нам в вину это вполне рядовое, с точки зрения международного права, событие, обвиняя СССР не только в разделе Польши, но и в развязывании Второй мировой войны наряду с Германией. То, что это, мягко говоря, не соответствует действительности, на Западе мало кого интересует. Можно подумать, что полякам было бы легче, если бы немцы оккупировали всю Польшу целиком. В этом случае нас бы сегодня обвиняли в том, что мы не вступились за несчастную Польшу и безучастно взирали на то, как ее уничтожают. В любом случае, виноваты были бы русские. Кстати, «согласно опросу 2014-го года, проведенному американским аналитическим агентством Pew Research center, негативно к России относится 81 % поляков. По данным того же опроса, больше всех Речь Посполитая любит немцев»[610]. Кто бы сомневался…

Таким образом, к моменту выхода советских войск к границам Польши значительная часть ее населения (не большинство, но все же…) особой любви к нам не испытывала по определению.

Отдельного внимания заслуживает анализ взаимоотношений командного состава Армии Крайовой (АК) и командования Красной Армии. Особенно в период Варшавского восстания. Вот лишь некоторые документы. В Докладе командующего Армии Крайовой генерала дивизии Тадеуша Бур-Комаровского Верховному Главнокомандующему польских вооруженных сил, находившемуся в Великобритании, об оценке обстановки в связи с вступлением Красной Армии в Польшу от 22 июля 1944 г. говорилось: «…В Польшу вступают Советы, одной из целей которых является ликвидация независимости Польши, или по меньшей мере, политического подчинения ее Советам после того, как у Польши отрежут восточные области. Без четкого представления такого положения нельзя добиться мобилизации всех польских сил в политической кампании, которую мы должны вести против России и выиграть ее»[611]. Там еще много чего было сказано, но для понимания общей тенденции данного фрагмента вполне достаточно.

Однако для реализации этих планов необходима была военная победа, захват административного центра, в идеале, столицы и легитимация, таким образом правительства в изгнании, бросившего в 1939 г. свою страну и армию на произвол судьбы. Единственный способ достижения этой цели – восстание в Варшаве, которое должно было победить до подхода частей Красной Армии. Предполагалось, что это дело нескольких дней. Результат оказался вполне предсказуем: после кратковременного успеха восставших началось планомерное их уничтожение немцами вместе с мирным населением и самим городом.

8 августа 1944 г. командующий округом Варшава полковник А. Хрусцель (псевдоним Нурт) в телеграмме командующему 1-м Белорусским фронтом Рокоссовскому просил о материальной помощи и установлении связи: «С 1 августа 1944 г. веду бои с немцами в Варшаве с участием всего населения и всех вооруженных отрядов Армии Крайовой, и тех, которые присоединились к боям: Рабочая милиция, Армия Людова, Польская Армия Людова и другие. Ведем тяжелые бои. Немцы, готовя пути отхода, жгут город и уничтожают население. Сейчас мы сдерживаем крупные немецкие бронетанковые силы и пехоту, однако ощущаем недостаток боеприпасов и тяжелого оружия, нам необходима быстрая помощь войск маршала. В моем штабе находится советский офицер капитан Калугин, сообщите для него данные радиосвязи, для чтобы[612] он мог связаться с Вами и таким путем дать мне возможность согласовать действия»[613].

11 сентября 1944 г. в телеграмме Рокоссовскому взывал о помощи уже командующий Армии Крайовой Бур-Комаровский, еще недавно собиравшийся вести против России политическую кампанию и «выиграть ее»: «[…]Жители города очень страдают от обстрелов сверхтяжелой артиллерии, убедительно прошу пана маршала противодействовать ей. Ориентируясь в наших возможностях, Вы не можете ждать от нас решающего взаимодействия, поскольку из-за отсутствия у нас тяжелого вооружения у нас небольшие наступательные возможности. Тем не менее, если Вы нам укажете направление действий и подкрепите нас тяжелым оружием, мы сможем там сосредоточить все наши усилия в решающем ударе советских армий на Варшаву. Прошу пана маршала сообщить данные для установления прямой радиосвязи. Ожидаю ответа и выражаю свое солдатское приветствие»[614].

Но наступление Красной Армии задерживалось (по вполне объективным причинам). Причины этой задержки описаны многократно и подробно. Тем не менее, несколько слов стоит сказать. Не в качестве оправдания, как это, к сожалению, было принято в последние десятилетия, а в качестве констатации очевидного факта. Любое самое успешное наступление в определенной фазе предполагает оперативную паузу. Одна задача решена (вышли к Висле), последующая в деталях не сформулирована. Кроме того, необходимо подтянуть тылы и резервы, обслужить технику, пополнить боеприпасы, ассортимент медикаментов и перевязочных средств и, самое главное, дать личному составу отдых, абсолютно необходимый перед следующим этапом решительного наступления. Это азы военного дела. Аксиома. Ее игнорирование чревато большой кровью, которой и так было немало. С чего это командование АК и их правительство в изгнании решило, что за Варшавскую авантюру русские солдаты должны расплачиваться своими жизнями? Первая Польская армия генерала Берлинга (воинов которой командование АК называло не иначе, как бандой, продавшейся Советам), ринувшаяся на помощь братьям, буквально умылась кровью на плацдармах, так и не добившись успеха. Нужно было к этому добавить еще и кровь десятков тысяч солдат Рокоссовского, Конева и Жукова? И только для того, чтобы правительство, уже один раз предавшее свой народ и страну, еще немного «порулило»?

Да, жаль героев, которые, поверив своим командирам, пошли на верную смерть, не имея и тени шанса на победу. Безумно жаль мирных жителей, ставших заложниками этой авантюры. Но мы-то здесь при чем? Разве у нас были какие-либо обязательства перед польским государством? Разве у нас были какие-либо обязательства перед польским народом, кроме тех, которые мы взяли на себя добровольно? Нет! Не было. Тем не менее, посильная помощь восставшим была оказана[615]. Да и бои под Варшавой не прекращались ни на один день. Вот только обстановка складывалась не в нашу пользу. А в самой Варшаве обстановка быстро приближалась к катастрофической.

И тогда печатные органы и средства пропаганды, подконтрольные Лондонскому правительству и командованию АК, начинают распространять информацию (вернее, дезинформацию) о том, что это Советы спровоцировали восстание, а потом бросили людей на произвол судьбы, что Сталин специально остановил наступление, чтобы руками немцев удушить восстание, и т. д. В ответ на это 13 августа 1944 г. последовало заявление ТАСС, где говорилось о решении советского командования «отмежеваться от варшавской авантюры», чтобы за нее «не нести ни прямой, ни косвенной ответственности»[616].

22 августа в послании Рузвельту и Черчиллю, Сталин писал: «Рано или поздно, но правда о кучке преступников, затеявших ради захвата власти варшавскую авантюру, станет всем известна. Эти люди использовали доверчивость варшавян, бросив многих почти безоружных людей под немецкие пушки, танки и авиацию. Создалось положение, когда каждый новый день используется не поляками для дела освобождения Варшавы, а гитлеровцами, бесчеловечно истребляющими жителей Варшавы»[617].

Тем временем от германского командования стали поступать вполне однозначные сигналы о «необходимости разумного окончания варшавского “безумства”», а также не мешать немцам использовать все свои силы на варшавском направлении для борьбы с «“общим врагом” – большевиками»[618].

2 октября 1944 г. командованием АК было подписано соглашении о прекращении огня в Варшаве. Восстание капитулировало, а уже 7 октября развертывается активная работа по организации конспиративной сети в Польше «как под немецкой оккупацией, так и под советской»[619]. В указаниях Совета министров от 18 ноября 1944 г. уже говорится о подпольной работе только применительно к «территории советской оккупации»[620]. Очень скоро эти планы стали претворяться в жизнь.

27 февраля 2015 г. Росархив разместил на своем сайте подборку из 70-ти рассекреченных архивных документов под общим названием «Как польское вооруженное подполье “помогало” Красной Армии разгромить нацистскую Германию, 1944–1945 гг.», где, в частности, фигурируют списки сотен советских военнослужащих, убитых «аковцами»[621]. Публикация была приурочена к 1 марта, когда Польша отмечает День памяти «Проклятых солдат». «Это государственный праздник, посвященный, как сказано в законе, “героям антикоммунистического подполья, которые, защищая независимость Польского Государства, право на самоопределение и демократические принципы польского общества, с оружием в руках или иным способом противостояли советской агрессии и навязанному коммунистическому режиму”», – писала накануне «Российская газета»[622]. Публикация документов, открывавших подлинное лицо «героев подполья», вызвала в Польше настоящую истерику, о чем несколько дней спустя сообщила та же «РГ», приведя некоторые, наиболее яркие высказывания возмущенной «политической и интеллектуальной элиты» соседней страны: «Польский Институт национальной памяти, директор профессор Ежи Эйслер в тот же день выпустил заявление, в котором особо подчеркивается, что “…сегодня опубликованы документы, которые призваны изгадить память о героях Подпольной Польши. Эти действия подражают наихудшим образцам коммунистической пропаганды. Одновременно они являются очередным примером того, что современная Россия все больше апеллирует к наследию сталинского Советского Союза. Вместо стремления к примирению, основанного на правде и памяти, Россия выбирает путь конфронтации…”»[623].

Вообще-то, реагировать на истерику – прерогатива психиатра. Но приходится. В первую очередь потому, что подобные истерики не так уж и безобидны, как это может показаться на первый взгляд. О каком примирении говорит пан Ежи Эйслер и ему подобные? С кем? С польским народом мы и не ссорились. Большинство поляков негативно относятся к России? Что ж, это их право и их выбор. Но называть героями бандитов – это уже слишком. То же самое сегодня происходит в прибалтийских странах, на Украине, где Польша поддержала фашистско-бандеровский государственный переворот, во многих других местах…

Что же именно вызывает такую истерику, и не только в Польше? Отстаивая свое право на историческую память и историческую правду, Россия возвращается на путь собственной проектности, возвращает себе почти утраченную в «лихие 90-е» субъектность, с которой, как многие полагали, в том числе и у нас в стране, покончено навсегда.

Говоря о Польше, нужно ясно отдавать себе отчет, о какой именно Польше идет речь. Польша, которая действительно воевала с нацизмом, никогда не забудет подвига советского солдата и того, что он для нее сделал. Но та Польша, которая готова была и желала идти в Восточный поход вместе с Гитлером (да вот, не срослось), вполне способна забыть не только это.

На памятнике, посвященном Волынской резне, поляки написали: «Если я об этом забуду, пусть Господь забудет обо мне». Польшу, признавшую фашистско-бандеровский переворот в Киеве, Господь забудет. Уже забыл.

В свое время, характеризуя поляков и Польшу, У. Черчилль писал: «Героические черты характера польского народа не должны заставлять нас закрывать глаза на его безрассудство и неблагодарность, которые в течение ряда веков причиняли ему неизмеримые страдания… Нужно считать тайной и трагедией европейской истории тот факт, что народ, способный на любой героизм, отдельные представители которого талантливы, доблестны, обаятельны, постоянно проявляет такие огромные недостатки почти во всех аспектах своей государственной жизни. Слава в периоды мятежей и горя; гнусность и позор в периоды триумфа. Храбрейшими из храбрых слишком часто руководили гнуснейшие из гнусных! И все же всегда существовали две Польши: одна из них боролась за правду, а другая пресмыкалась в подлости…»[624].

Очевидно, что сегодня приходится иметь дело с той, что пресмыкается в подлости. Но нужно помнить, что есть и другая Польша. И именно с ней мы будем праздновать День Победы.

Е. Н. Концова. Работа политорганов и морально-психологическое состояние личного состава Красной Армии на завершающих этапах Великой Отечественной войны: исторические реалии и современные представления[625]

В 1944 г. Красная Армия повела наступление на всех участках фронта – от Баренцева до Черного моря. Изгнав гитлеровских оккупантов с советской земли, она перенесла военные действия за пределы Советского Союза. Это потребовало от командиров всех уровней и политработников Красной Армии разъяснения задачи освободительной миссии советских Вооруженных Сил их личному составу, а также проведения широкой разъяснительной работы среди местного населения стран, на территории которых вступали советские войска.

Руководящими документами при проведении этой работы были Заявление Советского правительства от 2 апреля 1944 г. и Постановление ГКО № 5594 от 10 апреля 1944 г., где четко определялась линия поведения советских войск за рубежом.

Первой страной, в пределы которой вступили советские войска, стала Румыния. Поэтому в этих документах все мероприятия оговариваются в отношении Румынии. Но в дальнейшем основные их положения воспроизводились как в документах Советского правительства, так и военных советов фронтов в отношении других стран Центральной и Восточной Европы.

Прежде всего указывалось, что Советское правительство не преследует цели приобретения какой-либо части территории другого государства или изменения существующего общественного строя, что Красная Армия вошла на территорию этого государства «не как завоевательница, а как освободительница румынского народа от немецко-фашистского ига». Советский Союз и его армия соблюдают принципы уважения национального суверенитета и независимости народов, поэтому сохраняется без изменений все существующие органы власти, вся система административного, экономического и политического устройства, религиозных обрядов. Строго предписывалось: «в занятых Красной Армией районах советов и органов советской власти не создавать, советских порядков не вводить», «исполнению религиозных обрядов не препятствовать, церквей и молитвенных домов не трогать».

Контроль за осуществлением местного самоуправления на освобожденных территориях возлагался на военные советы фронтов. Для практического проведения в жизнь решения ГКО во всех крупных городах и населенных пунктах назначались военные коменданты.

Целью Красной Армии был полный и окончательный разгром фашистских агрессоров и их союзников.

Решая эти задачи, командиры и политработники разъясняли политику Советского правительства и добивались, чтобы наши воины при освобождении порабощенных фашистами народов ясно понимали, что выполняют свой интернациональный долг. Командование и политорганы принимали все меры к установлению нормальных взаимоотношений войск с местным населением.

В своей работе политработники руководствовались также основными положениями приказа Верховного Главнокомандующего № 70 от 01.05.1944 г., в котором говорилось, что «наши задачи не могут ограничиваться изгнанием вражеских войск из пределов нашей Родины. Немецкие войска теперь напоминают раненого зверя, который вынужден уползать к границам своей берлоги – Германии для того, чтобы залечить раны. Но раненый зверь, ушедший в свою берлогу, не перестает быть опасным зверем. Чтобы избавить нашу страну и союзные с нами страны от опасности порабощения, нужно преследовать раненого немецкого зверя по пятам и добить его в его собственной берлоге. Преследуя же врага, мы должны вызволить из немецкой неволи наших братьев поляков, чехословаков и другие союзные с нами народы Западной Европы, находящиеся под пятой гитлеровской Германии»[626].

В основном личный состав частей Красной Армии правильно понимал политические установки советского руководства и своим поведением способствовал утверждению благоприятного отношения большинства местного населения к частям Красной Армии. Однако имело место и недопонимание целей нашего прихода на территорию стран Восточной Европы.

Так, в политдонесении 2-го Украинского фронта (Румыния) отмечается, что часть бойцов и офицеров задавали такой вопрос: «Кто мы в Румынии – победители или гости? Если победители, то почему мы бедно живем, неважно питаемся, не потребуем снабдить нас табаком, не отбираем награбленного у нас оборудования, личных вещей?»[627]. Или заявление командира минометной роты 74 сд лейтенанта Шамрай: «Я не могу понять этой установки. Как мне хорошо относиться к румынам, когда они избили мою мать и убили брата?».

На противоречие политических установок до и после вступления на территорию зарубежных государств обращали внимание и сами политработники, когда воспитание чувства ненависти к врагу за творимые им злодеяния по-прежнему оставалось одним из важнейших направлений всей партийно-политической работы. В проводимой партийно-политической работе применялась такая форма, как открытие «счетов мести» противнику. Бойцы и командиры получали письма с родины, из освобожденных от оккупации районов, в которых родные и близкие сообщали о потерях, страданиях и горе, которые принесли с собой гитлеровцы. Так, в политдонесении 41-й мотоинженерной бригады (Восточная Пруссия) сообщается, что у отдельных бойцов имелись настроения, чтобы дома немцев сжечь, а имущество уничтожить. Главным образом эти настроения были у тех, кто имел личный счет мести к немцам. Например, старшина Николаев просил замкомандира по политчасти майора Аксенова, чтобы он разрешил ему сжечь хотя бы один немецкий дом за то, что немцы сожгли его дом на родине[628].

В политдонесении замначальника политотдела 348 сд от 02.01.1945 г. (2-й Белорусский фронт) сообщается:

«В своем большинстве весь личный состав частей дивизии независимо от национальности, возраста, сроков пребывания в рядах Красной Армии, правильно понимает свою историческую миссию, международную и военно-политическую обстановку нашей страны и считают для себя первым долгом перед Родиной – всесторонне подготовить себя к предстоящим боям, с тем чтобы пойти в логово врага и водрузить знамя победы над Берлином. Это вполне понятное стремление объясняется не только правильным пониманием наших задач, но и личной местью гитлеровцам. Так, например, из ста индивидуально опрошенных бойцов в 1-м стрелковом батальоне 1174 сп – 87 человек пострадало от немецко-фашистских оккупантов: гитлеровцы расстреляли и замучили 213 родственников и членов семей; 38 родственников и членов семей было угнано в рабство в Германию; разрушено и сожжено 18 домов; угнано в Германию 140 голов рогатого скота; 32 бойца получили личные ранения от немцев». Вот таким образом открывали «счета мести»[629].

При освобождении населенных пунктов освобождаемых стран военнослужащие Красной Армии обнаруживали большое количество имущества, вывезенного немцами из оккупированных областей нашей страны. Бойцы и офицеры с огромным возмущением и ненавистью говорили о немецкой грабь-армии. Бойцы 41 гв. сд на своем пути от Дуная (Венгрия) встретили в трех помещичьих усадьбах сотни вывезенных людей из Донбасса, Закарпатской Украины и т. д. Эти люди служили рабами у венгерских помещиков: полуголодные, раздетые, больные; многие девушки были изнасилованы венгерскими и немецкими фашистами. Все эти факты вызывали огромную ненависть к немецко-венгерским захватчикам[630]. На этих примерах политработники воспитывали у бойцов еще бо́льшую ненависть к фашистам, одновременно разъясняя о недопустимости мести мирным гражданам.

Однако в политдонесениях отмечалось, что, несмотря на большую разъяснительную работу, еще не все бойцы и офицеры до конца поняли сущность проводимой политики, например по отношению к населению Румынии. Имелся ряд характерных высказываний бойцов и офицеров, показывающих их настроения. Так, старший лейтенант Берндерский (14 гв. сд) в кругу офицеров заявил: «Мою семью они сожгли, и я бы их всех перебил, почему не дают этого сделать?». Гвардии красноармеец Ивлиев (33 гв. сп) спрашивает: «Раньше нам говорили – кровь за кровь, смерть за смерть, – а мы ведем себя в Румынии сильно мягко. Мою мать убили, а я должен относиться к ним вежливо?». Когда ему сказали, что мы не должны за зверства мстить местным жителям, то Ивлиев ответил: «Не их ли дети, отцы и братья это делали. Значит, они отвечать должны»[631].

Немецкое командование во всех странах, оккупированных ими, отступая, проводило политику устрашения и запугивания жителей приходом войск Красной Армии. Это была длительная и многообразная антисоветская агитация через печать, радио, плакаты и т. п.[632] Фашистская пропаганда рисовала лживую картину вступления Красной Армии, внушая ложные представления о Советском Союзе и его вооруженных силах. Всеми средствами внушалось, что Красная Армия:

– физически истребит всех собственников от крупных предпринимателей и банкиров до мелких торговцев и крестьян-середняков, будут созданы колхозы и полностью изъято личное имущество и скот;

– уничтожит все духовенство, разрушит церкви и монастыри, так как советская власть вводит «принудительное безбожие»;

– ликвидирует национальную и государственную самостоятельность, физически уничтожит в первую очередь интеллигенцию, чиновников, представителей всех национальных партий и организаций.

Все остальное население, кроме указанных выше категорий, будет переселено в Сибирь.

Использовалось лживое освещение жизни населения Западной Белоруссии, Западной Украины и Бессарабии в 1940–1941 гг., после их воссоединения с Советским Союзом. От населения скрывалось подлинное военное положение на фронтах, велась пропаганда о слабости Красной Армии и о распаде Советского Союза.

Такая пропаганда основывалась на страхе населения порабощенных стран перед советскими войсками. Нелепое представление о большевиках было вызвано не только интенсивностью антисоветской агитации, но и неразвитостью, культурной отсталостью большинства населения, примитивностью его политического сознания.

Так, в с. Альвешти (Румыния) группа местных жителей, узнав из беседы с советскими офицерами, что они большевики, была очень изумлена и никак не хотела верить этому, а пожилая женщина, показывая на голову одного офицера, спросила: где же его рога? В ее представлении большевик – это человекоподобный зверь с рогами. Многие крестьяне, даже спустя полтора месяца после прихода наших войск, все еще не верили, что они имеют дело с Красной Армией, ибо им внушили представление о красноармейцах как об убийцах и грабителях, краснокожих и одетых в красную одежду. И даже по истечении некоторого времени после прихода войск Красной Армии многие румыны говорили: сейчас нас не трогают и наших порядков не изменяют, потому что это пришла к нам русская армия. Вслед за ней придет Красная Армия, одетая во все красное, армия, которая будет все уничтожать, разрушать, убивать и насиловать[633].

Здесь стоит отметить, что в Румынии русскую армию помнили по первой мировой войне. Надежную опору среди населения Красная Армия имела в лице стариков, бывших солдат румынской армии, воевавших во время первой империалистической войны против немцев. Они придерживались традиций ненависти к немцам и дружественного отношения к русскому народу, вспоминали, как рядом с русскими били тогда немцев, и высказывали желание, чтобы румынский народ снова стал в братстве с русскими бить немцев. Все повторяли: «Мы не хотели эту войну, нам не было чего воевать против России, немцы нас заставили вступить в эту войну. Румынские солдаты уже давно перестали бы воевать, если только немцы не стояли бы сзади с пулеметами»[634].

Говоря о Румынии, стоит отметить, что еще одним фактором политических перемен, происшедших в Румынии в августе 1944 г., стало православие. Сознание того, что русские, – несмотря на установленный в России социально-политический строй, – все-таки народ православный, сохранялось в румынском обществе и в годы войны. Это способствовало распространению убеждения: несмотря на преступления против человечности, совершенные румынскими войсками и полицией на территории СССР, русские, вступив в Румынию, не поведут себя аналогичным образом. Уверенность в том, что в случае их пленения русские будут обращаться с ними гуманно, распространяли в румынских войсках солдаты-бессарабцы.

Политика устрашения мирного населения приводила к тому, что жители, боясь прихода Красной Армии, уходили в леса, горы, отступали вместе с немцами как добровольно, так и принудительно. Так, в Восточной Пруссии, наши солдаты, занимая хутора и села, нередко обнаруживали оставленные поместья и усадьбы, брошенный скот. Поначалу имели место немотивированные поджоги брошенного имущества, мародерство. Командование и политорганы пресекали эти явления, объясняя личному составу, что все брошенное имущество является трофеем и собственностью Советского государства. В документах встречаются факты, когда нашим бойцам приходилось доить оставшихся коров, кормить брошенный скот и птицу. Кроме того, на занятую нашими войсками территорию Восточной Пруссии потянулись обозы поляков за бесхозным имуществом, и наши политорганы доносили вышестоящему командованию о необходимости закрыть границу, чтобы предотвратить бесчинства. В соответствии с заявленными положениями Советского правительства, под контролем военных советов повсеместно организовывались военные комендатуры для организации на местах местных органов власти и наведения порядка.

Трудящееся население Болгарии, Югославии, Чехословакии, Польши, с радостью встречало советские войска как своих освободителей от немецко-фашистского ига. Так, в политдонесении 2 танковой армии отмечается:

«В ходе наступления частей армии освобождены от немецких захватчиков… Минск-Мазовецкий, Карчев, Колдень, Демблин и др. Освобожденное от ига немецких захватчиков польское население радостно встречает части Красной Армии, забрасывает проходящие через населенные пункты боевые машины и подразделения бойцов букетами цветов. В деревне Рыки, в проходивший танк части подполковника Монакова был брошен букет, сделанный из колосьев пшеницы. В этот букет была вложена записка: “Спасибо Красной Армии и маршалу Сталину за освобождение Польши от гитлеровского гнета. В благодарность за свое освобождение мы дадим Красной Армии не цветы с наших полей, а хлеб и продовольствие, которые не успели забрать фашисты. Мы, молодежь, вступим в польскую армию и вместе с вами окончательно разгромим немецких бандитов”»[635].

Население Польши было восхищено стремительным и мощным наступлением советских частей. Многие были удивлены тем, что Красная Армия вооружена новейшей техникой в большом количестве и имеет неисчислимые людские резервы. Польские жители убедились в том, что немцы клеветали об уничтожении Красной Армии и всего ее вооружения[636].

В политдонесении тыловых частей и учреждений сообщается:

«В с. Люботынь старший местный ксендз в беседе заявил: “Мы благодарим Красную Армию за освобождение польского народа от ига германцев, за ее доброе взаимоотношение с народом Польши и в отношении к костелам. Красная Армия, преследуя противника, в районе нашей деревни не бросила ни одного снаряда в деревню, а немцы за 20 мин. до отступления взорвали башню, костел. Мы в данное время видим и чувствуем теплое дружественное отношение Красной Армии к польскому населению и руководящую роль в освобождении Польши от немцев. Я призывал и буду призывать своих прихожан оказывать максимальную помощь Красной Армии в ее борьбе против общего врага – немецких оккупантов»[637].

В д. Ернуты несколько жителей, в том числе женщин, обратились к офицеру приемного пункта военнопленных с просьбой: «Разрешите ударить и помучить германцев». Когда им было отказано, они с возмущением говорили: «Вы, видимо, господин офицер, не знаете, как германцы издевались и убивали ваших солдат и офицеров и наших поляков, которые были у них, а мы собственными глазами видали, как убивали и мучили военнопленных, поляков, евреев в лагере 136 в Замброве». В свою очередь военнопленные немцы при отправке на сборный пункт просили конвой не допускать поляков, евреев, ибо они будут избивать и убивать их[638].

В Польше наши войска столкнулись с тем, как германское правительство проводило национальную политику, направленную на разобщение и вражду между представителями разных национальностей.

Так, при освобождении г. Холм было отмечено, что немцы разжигали национальную вражду межу поляками и украинцами. Украинцев они поставили в несколько привилегированное положение в сравнении с поляками – отобрали костел и отдали его украинцам, в полиции большинство было украинцев, руководителем полиции был украинец Кащенко, на подавление восстаний в польских селах обычно посылались украинцы, украинцы имели свой кооперативный союз и свой отдельный банк. Была украинская националистическая организация СС-юнацтво, ставившая в качестве основной задачи борьбу с Красной Армий. Пользуясь своим привилегированным положением, украинцы-полицейские грабили поляков, издевались над ними, и это, естественно, вызывало ненависть у поляков к украинцам[639].

В г. Дубенки Грубешувского уезда Люблинского воеводства во время немецкой оккупации был немецкий комендант, старшиной, старостами и полицейскими были предатели из украинско-немецких националистов, которые бежали с немцами. Гитлеровцам удалось натравить украинцев на поляков и поляков на украинцев. Они организовали резню украинскими националистами поляков и польскими националистами украинцев. Немецкие ставленники из украинско-немецких националистов, находясь у власти, всячески издевались над поляками, убивали их. Польские националисты вырезали украинцев. В селах Черничен, Теребин, Модрынь и Сагрынь они убили до 700 украинцев. Из бесед с поляками выяснилось, что они ненавидят украинцев даже больше, чем немцев, из бесед с украинцами также явствует, что они настроены против поляков[640].

Кроме того, говоря о Польше, следует отметить крайне неоднородную внутриполитическую обстановку. Даже существующие в Польше партизанские отряды, действующие под эгидой разных политических партий, не согласовывали своих действий против немецких оккупантов. Вследствие такого разнородного внутриполитического положения наши бойцы значительно чаще, чем это было в первые дни пребывания на польской территории, стали задаваться вопросом: «Стоит ли нам проливать кровь за Польшу?»[641]. Повсеместно бойцы и офицеры обращали внимание на то обстоятельство, что мужское польское население живет дома, занимается своим хозяйством и в войне против немцев пока не принимает никакого участия, так как мобилизация населения в Войско Польское практически пока не проводится. Это обстоятельство, а также и то, что 1 Польская Армия никаких выдающихся боевых дел на территории Польши пока не совершила, вызывало среди личного состава такие суждения: «Мы несем на себе всю тяжесть войны, мы освобождаем Польшу, а поляки сидят дома», «Наш народ напрягает все силы, переживает трудности, а поляки живут и горя не знают. Нужно, чтобы поляки побольше несли на себе бремя войны», «И зачем нам идти так далеко по Польше и очищать ее, смотрите, сколько ходит поляков, здоровые, ничего не делают, пусть они теперь воюют, а мы свое дело сделали», «Глядя на этих молодых и здоровых лоботрясов, обидно как-то становится. Мы выгнали немцев почти всюду из нашей страны, теперь проливаем кровь в Польше, а поляки отсиживаются у себя дома с бабами».

В отличие от периода первых восторженных встреч и взаимных приветствий, которые были повсеместно в момент вступления советских частей в освобожденные города и села Польши, у многих бойцов и офицеров в оценке местного населения появилось разочарование. Многие военнослужащие неодобрительно отзывались о собственнической «душе» польских крестьян, особенно зажиточных, заметно проявляющейся скупости. Сержант Кандагура (185 сд 47 А) заявил: «Поляки – это не русские. Наш народ поделится последним, а они имеют по 6 коров, но ни один из поляков не предложит бойцу или офицеру выпить кружку молока. За все требуют плату. Вот и воюй за них». Такого рода далеко не единичные высказывания военнослужащих были и в других армиях. Например, капитан Зацера (114 ск 70 А) рассказывал: «Недавно я пришел из части и заставил своего ординарца приготовить мне поесть. Он пошел на кухню, поставил котелок на плиту, а хозяйка этому воспротивилась. Когда ординарец ей сказал, что ему нужно покормить офицера, она ответила: “Какое мне дело до вашего офицера, у меня вон свиньи голодные”. После этих слов, говорит капитан Зацера, у меня так вскипело в груди, что я еле сдержался от хорошего нагоняя ей только потому, что помнил приказ по поводу взаимоотношений с местным населением». В той же армии отмечены случаи, когда зажиточные поляки отказывались предоставить сарай для ночлега бойцам, не говоря уже о доме.

Об изменившемся отношении к воинам Красной Армии в Румынии также свидетельствуют факты, когда, убедившись в отсутствии агрессивных намерений Красной Армии, некоторые жители истолковывали это как разрешение вести себя вызывающе. Крестьяне, еще вчера ждавшие, что их расстреляют, сегодня уже выражали недовольство, например, тем, если кто-либо из бойцов или офицеров располагался у них на ночлег.

Увидев собственными глазами капиталистические отношения в Польше, разговаривая с рабочими, батраками, деревенской беднотой, некоторые военнослужащие говорили: «Нам совершенно не интересно освобождать Польшу для того, чтобы в ней остались помещики и капиталисты», «Уж если освобождать поляков, то надо освобождать не только от немцев, но и от своих помещиков и капиталистов. Надо установить в Польше советскую власть, чтобы в дальнейшем не возиться с Польшей». «Мы шли освобождать многострадальную Польшу, а тут вон что».

Такого рода настроения были связаны также с недоверием к Польскому государству и в разговорах подкреплялись ссылками на исторические факты (о стремлении польских панов к захвату Украины, о войнах Богдана Хмельницкого с поляками, об участии поляков в походе против молодой Советской России, о различных конфликтах и интригах, которые исходили от Польши на протяжении всего периода существования ее как самостоятельного государства). Исходя из этого, некоторые военнослужащие говорили: «Поляки, после того как русские помогут им освободиться от немцев, поживут немного, опомнятся, а потом вновь пойдут на захват украинских и белорусских земель».

Такие настроения и высказывания расценивались как крупный недостаток в проводимой политработе, когда далеко не всеми военнослужащими осознавались цель вступления советских войск на территорию Польши, существо советско-польских отношений и основные принципы нашей политики в польском вопросе.

Ведя боевые действия за пределами Советского Союза, советские люди впервые столкнулись с системой капиталистического устройства государств.

Весной 1944 г. в ряде политдонесений 2-го Украинского фронта отмечалось, что появились факты, когда наши военнослужащие, вступив на территорию капиталистической Европы, не вникнув в существо окружающей их среды, пройдясь по центральным улицам румынских городов, где увидели прилично одетую буржуазию и магазины, полные товаров, приняли все это за благополучие всего народа Румынии. У отдельных военнослужащих появились неправильные и вредные, с точки зрения советской морали, настроения, которые в той или иной форме высказывались в беседах с товарищами. Так, военфельдшер 119 гв. сд Массный в разговоре со ст. сержантом Липовиным говорил: «Вот как живут румыны, всего вдоволь, культура, а у меня в Пензе семья живет впроголодь»[642]. Как свидетельствовала военная цензура, некоторые военнослужащие в письмах на родину выражали желание остаться после войны в Румынии или Венгрии, мотивируя это тем, что якобы здесь легче прожить, здесь больше культуры и лучше народ. Однако, как стало выясняться позже, это первое впечатление оказалось не соответствующим действительности. Проходя через небольшие города и села, бойцы и офицеры Красной Армии видели всю ужасающую нищету рабочих и крестьянства.

Политработники, учитывая эти настроения, строили свою работу, разъясняя сущность капиталистического строя и одновременно с этим – преимущества социалистического строя, мощная социалистическая экономика которого выдержала все испытания самой суровой войны, которая в истории не имеет себе равной. Разъясняли, что именно социалистическая экономика обеспечила вооружение и снаряжение Красной Армии всем необходимым и совершенным, а при правильном политическом и военном руководстве – и победы на фронтах, поэтому не румыны и венгры находятся сейчас в нашей стране, а мы находимся победителями в их стране.

В проводимой в подразделениях агитационной работе широко использовался фактический материал из местной жизни. Когда наши войска занимали то или иное село, политработники знакомились с условиями жизни местного населения и использовали этот материал в агитационной работе. Особое внимание обращали на показ работы советского тыла по восстановлению разрушенного хозяйства в освобожденных от немецких захватчиков районах. В то же время армейские и дивизионные газеты размещали цикл статей, вскрывающих роль румынских и венгерских фашистов, которые привели свои страны к экономическому и политическому закабалению[643].

Наряду с высоким политико-моральным состоянием личного состава, имелся ряд отрицательных настроений. Помимо упоминавшегося неверия в дружбу СССР с Польским правительством, встречалась недооценка роли и значения в войне союзников – Англии и Америки, умаление роли и значения колхозов, восхваление индивидуального крестьянского хозяйства. Имелись случаи явного нежелания воевать на чужой территории, мотивируя тем, что своя земля освобождена (эти настроения были в основном распространены среди пополнения из освобожденных Западных Украины и Белоруссии).

Кроме этого имелись жалобы бойцов, сержантов и офицеров на бездушное отношение к семьям фронтовиков со стороны отдельных представителей местных властей. Не дают пособия, квартир, дров, хлеба, одежды, обуви и т. д.[644] Так, красноармеец Солунов (860 сп, семья из 7 человек, из которых 5 нетрудоспособных) жалуется, что к его семье не применяют льгот. Кроме того, семья выработала 250 трудодней, должны были получить 22 пуда хлеба, а дали 6. В беседе сказал: «Неспокойно у меня на душе, не потому что я на передовой, – нет! К боевым условиям я привык, хотя тяжело иногда бывает. В партизанском отряде было еще труднее. Но беспокоит меня то, что семья моя не устроена, а на мои письма не обращают внимания. Я писал в сельсовет, в райисполком – безрезультатно». Некоторые военнослужащие с оккупированных ранее немцами районов жаловались на то, что в тылу и учреждениях засели люди, которые и при немцах жили неплохо. Работали на них и работают теперь в советских учреждениях после освобождения этих районов. В связи с этим снижалось моральное состояние отдельных бойцов, что естественно отражалось в той или иной мере на ходе выполнения боевой задачи. Политотделы дивизий, корпусов и замкомандиры по политчасти почти ежедневно посылали в местные органы письма и отношения, но, к сожалению, не на все получали ответы.

Люди жаловались на усталость и тяжесть службы, на то, что отпуска не дают, некоторые бойцы и даже офицеры жаловались на обмундирование, что оно старое, поношенное, грязное. Обижались на отсутствие плащ-палаток, на качество табака – гнилой, на культурное обслуживание – что оно редко бывает, отсутствие литературы, особенно художественной, на работу Военторга. Политработники разбирались и с этими вопросами, принимались необходимые меры.

Разносторонняя партийно-политическая работа, проводившаяся в войсках за пределами СССР, обеспечила высокую боевую и политическую активность личного состава, что выражалось в массовом героизме воинов, в соблюдении ими норм поведения и правильном отношении к населению и организации страны, где войска вели боевые действия.

Воспитанные на идеях советского патриотизма и пролетарского интернационализма, солдаты Красной Армии успешно выполнили свой интернациональный долг – разгромили немецко-фашистскую армию, освободили народы Европы от фашистского рабства, высоко подняли за рубежом авторитет советского человека. За пределами своей родины наши бойцы и офицеры воевали так же самоотверженно, как и на своей территории, избавляя порабощенные страны от немецко-фашистской оккупации, показывали многочисленные образцы мужества.

Командир дивизиона 23 гв. ап 4 гв. сд коммунист гв. капитан Березуев в районе г. Дунанентеле (Венгрия) захватил материальную часть венгерского артполка. Наступление наших бойцов (8 гв. сп) было столь быстрым, что расчеты этих орудий не успели убежать. Гв. капитан Березуев приказал венгерским солдатам повернуть орудия в сторону противника и открыть огонь. Венгерские расчеты под его командованием стреляли до тех пор, пока не были израсходованы снаряды, таким образом на голову фашистов было выпущено 800 снарядов.

Бессмертную славу заслужил в частях 4 гвА гв. красноармеец, член ВЛКСМ, пулеметчик Михаил Ольшевский. Исключительный героизм он проявил в бою за с. Колоз (Венгрия), когда наше подразделение продвигалось вперед и только несколько десятков метров отделяли наших бойцов от траншеи врага, в этот момент вражеский пулемет открыл сильный огонь и преградил дорогу наступающим. Ольшевский, оставив у своего пулемета наводчика, бросился к вражескому пулемету, был ранен в обе ноги, но это его не остановило. Напрягая последние силы и истекая кровью, Ольшевский бросился в траншею врага и закрыл своим телом вражеский пулемет. Подразделение вырвалось вперед и выбило врага из траншеи. Гвардейца Ольшевского нашли мертвым на вражеском пулемете[645].

Генерал-лейтенант К. Ф. Телегин писал в своих воспоминаниях: «При всей скрупулезности разработанных планов, всех точных расчетах сил и средств на направлениях главного и вспомогательных ударов, создававших наше превосходство, была еще поднятая из глубин солдатских сердец сила, которая не поддается арифметическим подсчетам в этих планах, а является поправкой и дополнением к ним. Эта сила – высокий моральный дух войск, их воинское мастерство, воинская зрелость и мужество командно-политических кадров. Такая сила росла и крепла на фронте с каждым днем, ее выращивали и укрепляли упорным трудом все звенья командного и политического состава, партийные организации, и она входила в расчеты командования, вселяя твердую уверенность в успехе»[646].

Более миллиона советских воинов отдали свои жизни за освобождение стран, порабощенных немецко-фашистской Германией. На чужой территории. Освобождая народы, которые считали братскими. Которые сегодня, забыв об ужасах нацистской оккупации, пытаются переписать историю 70-летней давности и, более того, потворствуют возрождению фашизма на Украине.

Д. В. Веденеев. Роль советских спецслужб в разгроме нацизма (на материалах разведывательно-диверсионной деятельности НКВД-НКГБ Украинской ССР)

Разведывательно-диверсионная и оперативно-боевая деятельность за линией фронта («зафронтовая деятельность») с первых дней Великой Отечественной войны приобрела значение самостоятельного и приоритетного направления усилий органов госбезопасности по отпору агрессорам. Она активно велась, в том числе органами госбезопасности на территории Украинской ССР, а затем территория республики стала главным плацдармом для переноса разведывательно-диверсионной работы в оккупированные гитлеровцами страны Восточной и Центральной Европы, оказания помощи местным патриотам-антифашистам.

В 1941 – первой половине 1942 г. на органы НКВД пришлась основная нагрузка по развертыванию и оперативному обеспечению партизанского движения. К началу 1941 г. 4-й отдел НКВД УССР вывел в тыл противника 63 партизанских отряда (4855 бойцов), подготовил еще до 80 (2409 человек), 434 отряда (12 561 человек) считались подготовленными для оседания в случае прихода оккупантов. К октябрю в тыл противника вывели 122 партизанских отрядов (5809 бойцов)[647].

Несмотря на значительные потери и просчеты в организации, партизанское движение превратилось в весомый фактор противоборства с агрессором. К 10 мая 1942 г. на учете НКВД УССР пребывало 696 партизанских отрядов (25 тыс. бойцов), которые до июля 1942 г. уничтожили 2 генералов, 613 офицеров и до 37 тыс. солдат противника, до 2 тыс. коллаборантов, а также 64 эшелона, 159 танков и бронемашин, 1264 автомашин, 59 складов и баз, 67 железнодорожных мостов, 18 штабов[648].

В апреле 1942 г. 4-й отдел НКВД УССР реорганизовали в 4-е Управление. 4-е отделы создали в 15 областных управлениях НКВД УССР. Утвержденное НКВД СССР приказом от 1 июня 1942 р. № 001124 «Положение о работе 4-х отделов НКВД-УНКВД республик, краев и областей» возлагало на них функцию «организации и руководства агентурно-разведывательной и диверсионной деятельностью в тылу противника», сбора военно-политической информации о положении на оккупированной территории[649].

В соответствии с утвержденным 16 октября 1943 г. положением, функции отделов 4-го Управления устанавливались таким образом:

– первый отдел: руководство оперативными группами в тылу противника, внедрение агентуры в разведывательные и контрразведывательные органы, административные учреждения противника на оккупированной территории, создание оперативных позиций в подполье ОУН, в Русской освободительной армии А. Власова, работа в среде «церковников и сектантов»;

– второй отдел: организация диверсионно-террористической работы, расследования по фактам предательства агентуры 4-го Управления, допрос военнопленных, руководство 4-ми отделами УНКГБ;

– третий отдел: материально-техническое обеспечение агентурно-оперативной работы, оперативный учет, информационно-аналитическая работа, оперативная техника и изготовление документов прикрытия[650].

К осени 1944 г. 3-й отдел сосредоточился на формировании и выводе спецгрупп в страны Восточной Европы, а новый, 4-й отдел отвечал за радиосвязь, материальное обеспечение, оперативные учеты, работу переводчиков[651].

К основным видам зафронтовых оперативных («оперативно-чекистских») формирований НКВД-НКГБ относились:

– агентурно-оперативные группы, или же спецгруппы (3–5 кадровых сотрудников и/или агентов, прошедших специальную подготовку для действий в ближнем тылу с разведывательными заданиями);

– специальные, или же разведывательно-диверсионные группы (10–12 кадровых сотрудников госбезопасности и квалифицированных агентов, выводившихся за линию фронта для организации разведывательно-диверсионной работы с позиций партизанских формирований, для их контрразведывательной защиты);

– оперативно-чекистские группы специального назначения (10–15 и более сотрудников и агентов НКГБ, выведенных на территорию иностранных государств для исполнения специальных задач, организации там партизанского движения);

– оперативно-чекистские базы или отряды (отряды сотрудников, агентов спецслужбы, партизан, численностью до 100 и более лиц, которые вели активную боевую и диверсионную деятельность, служили базой для приема и обеспечения новых спецгрупп, формирования партизанских сил.

Опергруппы, как правило, включали командира, заместителя по разведывательно-диверсионной работе, комиссара, 1–2 и более радистов-шифровальшиков, медработника, специалистов-подрывников, бойцов. Предпочтение отдавалось кадровым сотрудникам НКГБ с опытом разведработы в партизанских отрядах, кадровым военным, партизанам с опытом разведывательно-диверсионной работы, выпускникам спецшкол НКВД-НКГБ. Всего же НКВД-НКГБ УССР за годы войны создало 135 подобных формирований (7500 участников)[652].

Среди основных задач зафронтовых-оперативных формирований можно выделить такие:

• в области разведывательной работы: сбор и передача командованию Красной Армии, руководству НКГБ УССР и СССР сведений о дислокации, численности, вооружении, штабах войск противника, систему их снабжения, а также специальных, карательных, административных органах, вооруженных формированиях коллаборантов, режиме и общественно-политической ситауции на оккупированной территории;

• относительно диверсионно-подрывной работы: нарушение работы (разрушение) нормальной работы прифронтовых и тыловых коммуникаций врага, вывод из строя промышленных, энергетических, добывающих объектов, уничтожение запасов топлива, стратегических материалов, организация спецпропаганды;

• в области контрразведывательной работы: изучение форм и методов деятельности органов разведки, контрразведки, спецшкол агрессоров, их карательно-полицейских структур, создание в них собственных агентурных позиций, разложение изнутри созданных оккупантами вооруженных формирований из числа народов СССР, националистических формирований, контрразведывательная защита партизанских соединений[653].

На первом этапе войны были приложены усилия для развертывания агентурной сети в тылу агрессоров, до конца 1941 г. занявшего большую часть территории Украинской ССР. В 1941–1942 гг. при отходе оставили на оседание 12 726 оперативных источников НКВД, в том числе 43 резидента и 644 агентов, 41 диверсионную группу (502 человек), 1367 разведчиков-одиночек, 1901 содержателей конспиративных квартир, 77 связных (к 1944 р. общая численность выведенных на оккупированную территорию негласных помощников достигла 17 тыс.)[654]. С большинством из них связь восстановить не удалось.

Экстремальные условия начала войны, отсутствие подготовленных сотрудников и агентуры, материально-технической базы обусловили высокие потери и крайне ограниченную результативность мероприятий зафронтовой разведывательно-диверсионной деятельности на начальном этапе противоборства. Красноречивая оценка состояния этого участка работы НКВД-НКГБ содержалась в указаниях региональным органам НКВД СССР от 22 июля 1941 г. № 252. Отмечалось, что партизанские отряды и диверсионно-разведывательные группы (ДРГ) создавались наспех, «буквально за несколько часов из лиц, которые друг друга не знают», не умеют обращаться с оружием и диверсионной техникой. Участники ДРГ не получают доходчивого инструктажа, проводников по местности, компасов и карт (!). Ощущался острый дефицит одежды и продуктов, большинство групп «в лучшем случае разваливаются, не доходя до линии фронта, а в худшем попадают в руки противника и расстреливаются»[655].

Постепенно выявлялись и принимались меры по устранению серьезных недостатков в агентурно-оперативной работе начального периода войны. Так, директива НКВД СССР от 10 февраля 1943 г. № 48 отмечала, что основными недостатками в организации зафронтовой агентурной разведки следует считать неудовлетворительную проверку и поверхностную подготовку оперативных источников; недостаточную обеспеченность средствами связи, вследствие чего большинство источников не имело возможности передачи сведений в Центр; постановку агентуре чрезмерно масштабных, нереальных для выполнения задач; отсутствие надлежащей централизации в деле вывода негласных помощников на оккупированную территорию[656].

Со временем удалось значительно укрепить материально-техническую базу, подготовить свыше 150 квалифицированных радистов, открыть мощные радиоузлы с модернизированной техникой в Киеве и Львове для дальней связи с зафронтовыми формированиями[657].

В ходе войны, в зависимости от изменений стратегической и оперативной обстановки, потребностей Действующей армии, корректировались и задачи 4-го Управления НКВД-НКГБ УССР. Так, переход Красной Армии в стратегическое наступление и постепенное освобождение Левобережной Украины вызвали необходимость в активизации диверсионной работы в тылу противника. 4-е Управление НКГБ УССР выступило 20 августа 1943 г. с распоряжением об активизации диверсионной деятельности: предписывалось в 4-х подразделениях УНКГБ создать группы из 2–3 сотрудников для организации диверсий на важных железнодорожных коммуникациях, промышленных и военных объектах.

Ставилась задача подготовки специально обученных агентурных групп для их выведения в тыл противника. Указывалось на необходимость подбора агентов-вербовщиков со связями среди персонала железных дорог, промышленных предприятий, других объектов, способных выводить из строя мосты, взрывать эшелоны, склады, базы ГСМ, склады, военные предприятия и т. п. Соответственно, в разгар титанической Битвы за Днепр спецгруппы уничтожили немало военных объектов, нарушили перевозки врага, существенно облегчив наступление своих армий.

Что же касается приоритетов разведывательно-информационной деятельности, то о них можно судить по основным разделам схемы ежемесячного отчета четырех подразделений УНКГБ (октябрь 1944 г.):

• информация об организации диверсий и ДРГ, подборе агентуры по этой линии, ущербе военно-промышленному потенциалу врага, физической ликвидации видных фигур противника;

• сведения о вербовке негласных источников для разработки формирований ОУН и УПА, результатах оперативной работы на этом направлении;

• отчетность относительно агентурно-оперативных мероприятий против польского националистического подполья (АК, НЗС), других польских политических организаций;

• информация об агентурной разработке РОА, вооруженных формирований на службе у рейха из представителей народов СССР, «белой» эмиграции, РОВС;

• данные о положении на территории Германии, ее стран-союзников, в оккупированных странах Восточной Европы, об антисоветских политических организациях в эмиграции[658].

Безусловно, противоборство с опытными и квалифицированными спецслужбами противника, просчеты в налаживании зафронтовой деятельности, негативное «кадровое эхо» предвоенных незаконных репрессий, сотрудничество с оккупантами части населения (прежде всего, пострадавших от коллективизации, раскулачивания и беззакония) приводило к немалым жертвам среди участников тайной войны в тылу врага. Известно, что из выведенных за линию фронта в 1941–1942 гг. 4-м Управлением НКВД УССР 595 разведывательных групп и 2027 «одиночек» на «большую землю» вернулось лишь 34 группы и 400 «одиночек»[659]. Всего же за годы войны погибло 489 (из них 42 радистов) и пропало без вести 271 кадровых сотрудников и агентов 4-го Управления НКВД-НКГБ УССР[660].

Остановимся на особой роли органов НКГБ УССР в освободительной миссии в странах Восточной Европы. Интересы обеспечения стратегического наступления Красной Армии обусловили весной 1944 г. постановку задачи 28 опергруппам 4-го Управления НКГБ УССР передислоцироваться на запад для разведывательно-подрывной работы в тылу противника, оказания содействия наступающим войскам, помощи в развертывании партизанско-подпольного движения народов Восточной Европы и Балкан. Всего в октябре 1943 г. – мае 1945 г. НКГБ УССР вывел за рубеж 53 опергруппы (780 квалифицированных кадровых сотрудников и агентов с опытом партизанских действий), 759 агентов-одиночек. На территории Польши, Словакии, Чехии за счет местных патриотических сил эти формирования разрослись до 4000 участников[661].

Во время действий на территории Восточной Европы (только за период октября 1944 г. – января 1945 г.) опергруппы НКГБ УССР уничтожили или вывели из строя 7729 военнослужащих противника, 16 командиров высокого ранга и чиновников оккупационной администрации, 4 военных завода, 71 мост, 109 эшелонов, 103 автомашины[662].

НКГБ УССР ставил и задачи по устранению командных кадров силовых структур врага и активных коллаборантов. В частности, спецгруппе «Валька» поручили ликвидировать генерал-губернатора Польши Франка[663]. Выведенные в Германию агенты-женщины должны были войти в ближайшее окружение и ликвидировать «Ворона» – А. Власова. Собирались сведения о местах пребывания «Паука» – А. Гитлера[664].

Помимо активных боевых и диверсионных действий зафронтовые формирования НКГБ УССР добыли значительный объем стратегической информации. С территории Восточной Европы они направили 167 серьезных информационных сводок, из которых – 50 % в интересах Центра, 32 % – для Действующей армии, 13 % сообщений содержали ценные политические сведения, а также несколько десятков сводок контрразведывательного характера[665]. В целом за годы войны на основе полученных 4-м Управлением НКВД-НКГБ УССР разведывательных сведений составили 355 информационных документов, которые получили положительную оценку НКГБ СССР и Генштаба Красной Армии[666].

Более того, отдельные спецформирования и агенты-одиночки как раз и специализировались на добывании политической информации. Группа «Висла», например, сосредоточилась на сборе сведений о польском националистическом движении, стремившемся восстановить Польшу в границах 1939 г., подготовила доклады об Армии Крайовой – НСЗ, Батальонах хлопских, политических партиях Польши[667]. Спецгруппа «Славяне», выведенная в Болгарию, собрала сведения о военизированных белогвардейских организациях, «Партии монархического объединения», «Военно-монархическом союзе»[668].

Активно велся сбор данных о военных преступниках, активных пособниках немцев, агентах спецслужб противника. Одна лишь группа «Верные» выявила 90 немецких агентов, 78 – контрразведки словацкого пронацистского режима Тиссо, 207 активных карателей. Информаторы группы «Зарубежные» помогли обезвредить 18 агентов гестапо, оставленных в Чехословакии при отступлении, свыше 40 активных пособниках оккупантов[669]. Сотрудники спецгруппы «Факел» с помощью чешских патриотов и украинских партизан захватили начальника штаба РОА и командующего Южной группой вооруженных сил КОНР генерал-майора Ф. Трухина (повешенного в Москве 1 августа 1946 г.)[670].

Разумеется, что ведущим инструментом получения ценных сведений служили созданные чекистами агентурно-информационные сети. Так, разведчики спецгруппы А. Святогорова «Зарубежные» в Чехословакии привлекли к сотрудничеству (из числа местных антифашистов) 9 резидентов, 89 агентов, 12 информаторов (67 источников продолжили сотрудничество и после завершения войны)[671]. Среди добровольных помощников группы «Факел» оказались аристократ, в замке которого оборудовали базу и радиостанцию на послевоенный период, генерал, перешедший на работу в министерство обороны Чехословакии после ее освобождения, группа офицеров словацкой армии[672].

Особую роль спецформирования НКГБ Украины сыграли в завершающие дни войны, в ходе знаменитого Пражского восстания мая 1945 г. (к этому времени в Чехословакии действовали 21 партизанская бригада, созданная на основе выведенных из Украины отрядов, и 13 спецгрупп НКГБ УССР). Уже 24 апреля от спецгруппы львовского УНКГБ «Прага» поступили сведения о готовности восстания, что подвердила 26 апреля группа «Ураган». Спецгруппа «Факел» со ссылкой на источник, общающийся с консулом Швейцарии в Праге, сообщила о планах главы имперского протектората Богемии и Моравии К. Франка провозгласить Чехословацкую республику (видимо, в расчете на приход англо-американских войск, чье приближение также отслеживали спецгруппы НКГБ)[673].

Непосредственно в Пражском восстании приняло семь опергрупп НКГБ УССР – «Шквал», «Ураган», «Вперед» и другие, которые через 16 радиостанций передавали важные сведения Генштабу и НКГБ СССР, а также просьбы повстанцев о помощи в боях с соединениями вермахта и войск СС. Центром спецгруппам была передана установка: «руководить восстанием должны местные Комитеты, ваша задача – оказать всемерную помощь восставшим»[674].

ДРГ «Север» Ф. Захаренко сообщала о действиях «власовцев», освободивших от гитлеровцев городов Лоуны и Раковник, их продвижении на помощь восставшей Праге (при этом Центр потребовал от 4-го Управления НКГБ УССР срочно установить местонахождение А. Власова и его окружения, в случае невозможности задержания – ликвидировать их). Группа «Факел» отличилась в Добржинском и Пржибранском антифашистских восстаниях. Спецгруппа «Гром» Г. Степового привлекла к сотрудничеству группу словацких офицеров-антифашистов полковника Я. Волека, начальника гарнизона г. Пржибрамы. В ходе восстания 2–5 мая 1945 г. они заставили немцев капитулировать и передали город Красной Армии. Группа «Вперед» 9 мая 1945 г. смело вступила в переговоры, добившись сдачи и разоружения 16-й и 24-й венгерских дивизий [675].

Общий вклад в победу над гитлеризмом зафронтовых формирований 4-го Управления НКВД-НКГБ УССР составил 26 тыс. убитых и раненых, 3329 пленных, 6747 разоруженных военнослужащих противника, 25 ликвидированных генералов и высокопоставленных чиновников окупационных властей, 121 сотрудник спецслужб Германии и ее союзников. Из строя вывели 15 военных заводов и 23 предприятия, 6 электростанций, 27 складов, 92 железнодорожных и 41 шоссейный мост. Было подорвано 242 эшелона (до 2500 вагонов), 5 бронепоездов и платформ, уничтожено 43 самолета, 135 танков, 115 орудий и минометов[676].

По оценке начальника Главного разведывательного управления ГШ генерал-лейтенанта И. Ильичева, добытые зафронтовой разведкой Украины сведения о вооруженных силах врага в большинстве случаев подтверждались ходом событий и расценивались как «весьма ценные»[677]. Во второй половине – к концу 1944 г. партизаны Украины и местные патриоты-антифашисты, совместно с зафронтовыми группами НКГБ на территории освобождаемых Украинской ССР и Восточной Европы приковали к себе до 20 дивизий вермахта, 6–10 дивизий войск СС, 8 венгерских, 4 румынских, 4 хорватские дивизии, кавалерийский и охранный корпуса[678].

На завершающем этапе войны происходит «реанимация» подразделения внешней разведки – согласно директиве НКГБ УССР от 28 июля 1944 г. № 1395/С создали Первое управление наркомата. Закономерно, что на комплектование разведки сразу же направили большую группу оперативников 4-го Управления (с которым разведка тесно взаимодействовала)[679].

Функциональная структура 1-го Управления свидетельствовала о качественном возрастании не только оперативно-войскового, но и геополитического значения украинских земель в послевоенных политических процессах, территориальном переустройстве и усилении влияния СССР в Восточной Европе, которая в рамках консенсуса Ялтинско-Потсдамской международно-правовой системы была передана в сферу влияния Москвы.

В составе 1-го Управления (63 штатные единицы) первый отдел (13 должностей) вел разведку на территории Чехословакии и отвечал за разработку украинской и другой политической эмиграции. Второй отдел (14 штатных единиц) сосредотачивался на работе по Польше и в Германии, третий (15 должностей) – специализировался на сборе информации по Румынии, Венгрии и о балканских странах[680].

Основной задачей с позиций Украины считалось ведение разведки на территории смежных стран – Польши, Чехословакии, Румынии, Венгрии и Германии. Кроме того, предусматривалось учитывать и поставленные в директиве НКГБ СССР от 24 июня 1943 г. № 24 задачи разведки по отношению к Англии, США, Турции[681].

Таким образом, масштабная разведывательно-диверсионная деятельность зафронтовых оперативных формирований органов госбезопасности Украинской ССР, сопровождавшаяся качественным усовершенствованием оперативного искусства, нанесла ощутимый урон боевому и военно-экономическому потенциалу агрессора, вынудила его отвлечь значительные войсковые и полицейские силы на карательные операции, охрану коммуникаций и военных объектов. Была собрана важная информация военного, военно-политического характера, что способствовало результативности боевых действий Красной Армии по освобождению Украины и стран Восточной Европы.

Особое стратегическое значение имели собранные разведкой НКГБ УССР сведения о социально-политическом положении в странах Восточной и Центральной Европы, на Балканах, создание информационных позиций и оперативных возможностей для советского влияния на процесс послевоенного политического переустройства освобожденных от гитлеризма стран, подведения геополитических итогов войны, их международно-правового оформления. В частности, это способствовало дипломатическим усилиям на Ялтинской международной конференции, закреплению в составе Украинской ССР и СССР земель Западной Украины, а также передаче им Закарпатского края 29 июня 1945 г.

Успехи спецслужбы стали и вкладом в международно-правовое оформление целостности Украины в составе ее этнических земель, ее вхождение в ООН в качестве одного из ее основателей. В свою очередь, эпохальные результаты победы над нацизмом народов СССР и Объединенных наций стали фундаментом украинской государственности, их ревизия или забвение чреваты не только оскорблением памяти не менее 8,5 млн. погибших от рук агрессоров жителей Украины, но и несут прямую угрозу сохранению ее государственно-правового статуса.

О. В. Сдвижков. Освободительная миссия Красной Армии во Второй мировой войне в кинематографической ретроспективе[682]

Летом 2014 г. Всероссийский центр изучения общественного мнения (ВЦИОМ) провел опрос на тему «Великая Отечественная война – в рассказах и фильмах». Авторов интересовало, знают ли россияне об участии своих родственников в войне, говорят ли о ней в семьях и каким образом люди в течение последнего года «соприкасались с военной историей»[683].

По данным опроса, 88 % опрошенных знают об участии их родственников в Великой Отечественной войне, а говорят о ней в семьях 69 % граждан. При этом 42 % опрошенных из рассказов и семейных архивов хорошо осведомлены о жизни своих родственников в то время. 31 % не знает подробностей их жизни, у 15 % близкие погибли или пропали без вести и об их судьбе ничего не известно, а 6 % указали, что ничего не знают об участии их родственников в войне. Т. е. более половины россиян не имеют источников информации о войне внутри своих семей.

Хотя о войне говорят в 69 % семей, часто – только в 15 %, и их доля за 10 лет значительно сократилась (2005 г. – 25 %), а в 29 % эта тема практически не затрагивается (причем среди людей 18–24 лет – 45 %).

Книги о войне читали в течение года 30 % россиян, чаще это пожилые люди (36 % среди людей старше 60 лет и 21 % среди 21–34-летних). Общались с ветеранами – 35 %, посещали мемориалы, музеи, места боевой славы – 30 %, могилы погибших воинов – 28 %. В то же время кино о войне за предшествующий год смотрели 86 % респондентов. Таким образом, для современных россиян кинематограф является наиболее значительным источником информации о Великой Отечественной войне. Чем дальше мы удаляемся от тех событий, тем, вероятно, значительней будет его роль.

Процесс пересмотра роли СССР в освобождении Европы от фашизма, значительно активизированный в 1990-е годы, в 2000-е достиг кинематографа. Вслед за исторической публицистикой в ряде фильмов Красная Армия превращается в бессмысленную агрессивную толпу, а солдат-освободитель – в истеричного насильника. Конечно, среди героев подобных фильмов есть исключения, такие, как капитан «Горыныч» в фильме «4 дня в мае» или майор Андрей в фильме «Безымянная. Женщина в Берлине», что лишь подчеркивает правило. Складывается впечатление, что авторы просто переодевают в военную форму героев бандитских сериалов «90-х».

Ветеранов той войны становится все меньше, и все меньше возможностей расспросить, каким на самом деле был советский солдат. Остаются фильмы, снятые после войны. Здесь можно возразить, что те фильмы снимались в условиях господства одной идеологии и жесткой цензуры. Это так, но вся русская классическая литература создавалась в подобных условиях. Кроме того, послевоенные фильмы снимались людьми, многие из которых сами прошли войну, да и все зрители были фронтовиками или их родственниками и знакомыми.

Фильмов, посвященных исключительно освободительной миссии Красной Армии, немного, но эпизоды, показывающие поведение советских солдат в Европе, встречаются во многих фильмах о войне.

Одну из самых сильных сцен мы видим в картине «Отец солдата». Старый крестьянин Георгий Махарашвили едет повидаться с сыном – офицером-танкистом, который находится в госпитале. Но не успевает, сына вновь отправляют на фронт, а отец, вступив в Красную Армию, проходит весь путь до Берлина. В одном месте в Германии весной 1945 г. он останавливает танк, когда молодой танкист направляет машину на виноградную лозу. Вот их диалог:

«– Не видишь, что здесь виноград, что, у тебя дороги нет, да?

– А ты видел, что они у нас делали?

– Это ОНИ делали! А ты, что, фашистом стал, да? Иди сюда, вот немецкий мальчик, иди стреляй…

– Скажешь тоже, что, я фашист, что ли?

– А виноград тебе не жалко?..»

Георгий находит своего сына в последний день войны. Сын, смертельно раненный при взятии Рейхстага, умирает на руках отца.

Этот фильм был снят в 1964 г. на киностудии Грузия-фильм режиссером Резо Чхеидзе. Автор сценария Сулико Жгенти ушел на фронт добровольцем, служил в морской пехоте, был тяжело ранен. Р. Чхеидзе писал: «Прототип главного героя – реальный человек. Оказывается, в роте Сулико воевал пожилой человек, а все остальные – молодые ребята. “Ночной поход, тащишь пулемет, а он помогает, подхватывает”, – вспоминал сценарист. Даже такой эпизод в фильме, когда Махарашвили берет землю и говорит: мол, сейчас пора пахать, сеять, был на войне. “Весна, проснулся и вижу – берет наш старик штык и ковыряет им землю, – рассказывал мне Жгенти. – Смотрю – сажает зерно”. Так что фильм родился из молекул жизни»[684]. Сценарист сохранил главному герою его настоящее имя, в селе в Кахетии, откуда был родом Георгий Махарашвили, ему поставлен памятник. Основой сюжета стала поездка отца сценариста в госпиталь к сыну[685]. Авторы не считают нужным подчеркивать, что сценарий основан на реальных событиях, а зрителям не приходит в голову задаваться подобным вопросом, несмотря на вполне фантастический сюжет. Среди актеров, снимавшихся в фильме, участниками войны были Иван Косых – ушел на фронт добровольцем в 1943 г. и демобилизовался только в 1946 г., Владимир Пицек, Виктор Уральский, Николай Бармин.

За этот фильм режиссер Р. Чхеидзе в 1966 г. был отмечен премией «Капитолийский Юпитер» в Риме, а позже – премией Ленинского комсомола; исполнитель главной роли Серго Закариадзе получил приз за лучшую мужскую роль на Московском международном кинофестивале в 1965 г., а также удостоен Ленинской премии и премии Ленинского комсомола[686].

Фильм вышел через 19 лет после окончания войны и был единодушно принят зрителями. В это время многим ветеранам не было еще и 40 лет, им не надо было спрашивать у старших, как там было на самом деле.

В 1959 г. на экраны выходит картина «Майские звезды», один из первых советских фильмов, посвященных исключительно освобождению Европы, действие происходит в Чехословакии в первые мирные дни. В этой военной картине почти нет боев, она состоит из четырех новелл.

Советский генерал останавливается в доме дружественной чешской семьи в предместьях Праги. Его хитрый адъютант вместе с водителем спускают колесо, иначе убедить генерала остановиться и немного отдохнуть – он не спал трое суток – невозможно. Но уснуть не получается, увидев маленького Душана, сына хозяйки, генерал вспоминает свою погибшую семью, а уезжая, оставляет мальчику очень понравившуюся тому генеральскую папаху.

Генерал едет дальше, минуя у дороги указатель с надписью мелом: «Квартал разминирован. Л-т Рукавичкин». Это начало второй новеллы. В поисках мела лейтенант идет в местную школу, где знакомится с юной чешской учительницей. Уходя, он пишет на школьной доске свое имя и адрес в Москве. Но письмо ему учительница не пошлет – директор школы приводит дос ку в порядок, и молодые люди будут только вспоминать друг друга.

В третьей новелле освобожденный из концлагеря чешский гражданин возвращается домой в Прагу. В его квартире засел и отстреливается немецкий фанатик, соседи зовут русских солдат. Экипаж прибывшего советского танка может ликвидировать противника в одну минуту, но тогда пострадает здание, будет разрушена квартира… И командир экипажа, взяв автомат, идет на поединок. Неприятель уничтожен, но смертельно ранен и советский солдат.

В последней новелле по улице Праги мчится трамвай. Один из его пассажиров советский старшина, до войны водивший трамваи в Киеве. Он просит позволить ему вести трамвай всего один перегон, вагоновожатый не соглашается, не может нарушить правила. Начинается спор, кондуктор и пассажиры, все очень разные люди, полностью встают на сторону советского солдата, им удается убедить вагоновожатого, и старшина ведет трамвай до первой остановки.

Показанные ситуации настолько естественные и будничные, что не оставляют историкам возможности «ломать копья» в спорах об исторической достоверности.

Этот фильм – совместная работа Киностудии им. М. Горького и чехословацкой киностудии «Баррандов». Есть ли у нас основания верить авторам фильма? Откуда они узнали про войну? Режиссер фильма Станислав Ростоцкий попал на фронт в сентябре 1943 г., в феврале 1944 г. был тяжело ранен и после нескольких операций демобилизован. Автор сценария, чешский писатель и журналист, Людвик Ашкенази в составе Чехословацкой бригады Красной Армии участвовал в освобождении страны. Актер Михаил Пуговкин (в фильме старшина Иванов) ушел на фронт добровольцем в 1941 г. и был комиссован в октябре 1942 г. после тяжелого ранения. Еще два актера – Леонид Чубаров и Валентин Зубков – воевали с 1943 г.

Группа советских саперов пробирается куда-то по развалинам Дрездена, замыкающий строй старшина останавливается и вдруг бросается в сторону, выхватывает из-под падающих обломков немецкого мальчика. Эта одна из первых сцен фильма «Пять дней – пять ночей». 8 мая 1945 г. Красная Армия вступает в Дрезден, за три месяца до этого почти полностью разрушенный авиацией союзников. Задача команды саперов во главе с капитаном Леоновым найти картины Дрезденской галереи. «Почему эти русские, оставив за плечами испепеленную войной Родину, сразу же подумали и об этом?» – задается вопросом один из героев фильма. Местные жители, среди них художник Пауль Наумен и смотрительница галереи, сначала с недоверием относятся к миссии советских солдат, но капитану Леонову удается постепенно разрешить их сомнения. Старшина саперов, поначалу крайне скептически настроен в отношении порученной миссии, говорит: «Нечего расстраиваться, товарищ капитан. Ну что картинки? Картинки они и есть картинки. Картина не человек, одна пропадет, другую нарисовать можно…» Многие из красноармейцев, впервые в своей жизни увидев картины, открывают для себя новый, неизвестный им ранее мир. «Да вот сколько лет прожил, всякой всячины видел, а о такой красоте и не знал. Выходит, пропустил я что-то в жизни…» – говорит старшина. Он приказывает поставить у «Сикстинской мадонны» Рафаэля почетный караул, а немецкий художник думает, что русские взяли мадонну «под арест».

Тем временем советское командование организует работы по восстановлению города, им помогают немецкие антифашисты. Открывается детский приют, начинает действовать водопровод, все больше и больше жителей втягиваются в работу. В начале фильма немцы, стоящие в очереди за водой, мрачно и отстраненно смотрят на красноармейцев, сопровождающих куда-то художника Наумена. В финале местные жители с энтузиазмом работают на расчистке завалов, жизнь возвращается в наиболее пострадавший во время войны немецкий город. В фильме красноармейцы по форме одеты, выполняют команды офицеров, ходят строем. Мы видим серьезную дисциплинированную армию. Сцены с красноармейцами напоминают батальные полотна XVIII века.

Этот фильм снят по мотивам автобиографической повести Л. Волынского «Семь дней». Первое издание книги выпущено в 1955 г. Л. Волынский – настоящее имя Леонид Наумович Рабинович, до войны работал художником в Киевском театре оперы и балета. Ушел на фронт добровольцем, был в плену, в 1945 г. в чине лейтенанта во главе группы из пяти солдат разыскал картины Дрезденской галереи и организовал их спасение. Кроме того, создатели фильма использовали исследования и рассказы еще ряда лиц. Описывая в сюжете подлинные события, они специально подчеркивали, что «…фильм, будучи свободным художественным повествованием, не претендует на документальную точность».

Фильм вышел на экраны в 1960 г. и явился совместной работой киностудий «Мосфильм» и ДЕФА (ГДР). В работе принимала участие большая группа немецких актеров. Удивительна работа художников-постановщиков: Херберта Ницшке, Алексея Пархоменко, Надежды Бузиной. Фильм – о спасении картин классической живописи и, если приглядеться к использованию цвета, постановке света, композиции кадров, представляет собой как бы ожившую классическую картину. Современному зрителю, привыкшему к качественной компьютерной графике, он может показаться несколько искусственным. Это не удивительно, фильм сделан почти за 40 лет до появления компьютерных технологий.

В последний день войны на фронт прибывает выпускник военного училища младший лейтенант Ивлев. Он рвется в бой, но командир батальона дает ему другое, совершенно будничное задание – доставить в госпиталь контуженного красноармейца Ямщикова и оказавшуюся в расположении части беременную немку. Приказы в Советской Армии не обсуждаются, что, кажется, совершенно не известно современным авторам, и обескураженный, мечтавший о подвигах офицер отправляется в путь. Это сюжет фильма «Мир входящему». Перепуганная немка показывает неправильное направление, плутая по незнакомым дорогам, они попадают под вражеский огонь. Гибнет водитель Рукавицын, разбита машина. Впервые столкнувшись со смертью боевого товарища и догадавшись, что немка их обманула, Ивлев в отчаянии поднимает пистолет на женщину, но Ямщиков не дает ему совершить бессмысленную месть. Американский сержант, водитель попутного «студебеккера», помогает проскочить через все еще занятый неприятелем город и добраться до госпиталя. В финальной сцене фильма врачи под радостные возгласы красноармейцев выносят новорожденного.

Современные зрители спорят, мог ли оказаться американский грузовик в советской зоне. Удивляются, зачем в госпитале (в финальной сцене фильма) гора немецкого оружия. Путешествие младшего лейтенанта Ивлева оказывается очень долгим, около суток. За сутки даже на ЗИС-5 можно было без труда доехать от Берлина до Варшавы, не то что добраться до ближайшего полевого госпиталя. Это долгое путешествие – нить, на которую авторы нанизывают эпизоды, что позволяет показать множество разных людей, заброшенных сюда войной.

В фильме часто используются кадры документальной кинохроники. Вот одинокая, вероятно, голодная пожилая женщина среди разрушенных зданий собирает что-то пальцем с поверхности металлической бочки (масло, мед?) и облизывает его. Эту же сцену мы видим и в современном фильме «Безымянная. Женщина в Берлине», правда, это уже студийная съемка. Рядом сидят или ходят туда-сюда равнодушные солдаты, один из них тащит куда-то (?!) немецкую девушку, а в кинохронике сцена с пожилой женщиной происходит на фоне раздачи советскими солдатами хлеба немецкому населению.

Фильм «Мир входящему» снят на киностудии «Мосфильм» в 1961 г. Его режиссер Александр Алов ушел на фронт в 18 лет и закончил войну в Вене. Актер Николай Гринько, исполнивший роль американца, был призван в РККА в 1940 г., служил стрелком-радистом в авиации. Исполнитель роли комбата Николай Тимофеев служил в РККА с 1939 по 1946 г. Участником войны был и актер Владимир Маренков, исполнивший роль старшины. На XII Международном кинофестивале в Венеции (1961 г.) картина получила «Кубок Пазинетти» (приз итальянских кинокритиков за лучший иностранный фильм) и специальный приз жюри за лучшую режиссерскую работу, а в следующем году в числе десяти иностранных фильмов получила приз «Фемина бельж» (Бельгия).

Колонны советских войск торопятся на Берлин. В подобранной где-то карете едут четверо советских военнослужащих. Это майор Бубенцов – начальник разведки дивизии, военврач Татьяна Кольцова, капитан Чохов и рядовой – сапер Петрович. Бубенцов и Татьяна вместе отступали в 1941 г. и вновь встретились в 1945 г. Почти каждый из них потерял кого-то на этой войне. Татьяна потеряла мужа, Петрович – сына… «Я не плакал, у меня убили всех: мать, бабку, сестру, невесту… Я не плакал… Теперь здесь будет кто-то плакать… – говорит капитан Чохов. – Они думали, это все им так просто обойдется, но нет, теперь мы с ними поговорим всерьез… Вот взять все эти чистенькие деревеньки и к чертовой матери… Мы имеем на это право…» Собеседники с ним не согласны, но многие советские солдаты шли в Германию с таким настроением.

Рота капитана Чохова заняла оставленную жителями деревню, он приказывает сжечь дом, в котором был найден «эсэсовский мундир». «Сейчас палить – мы ж деревню засветим, немец нам спасибо скажет», – отвечает старшина, он не только командир отделения, но и парторг роты, а капитан – член партии. Командир отменяет приказ.

Военные действия еще не закончены, но командование думает об организации жизни в освобожденных районах. Капитан Чохов оказывается на собрании офицеров, которые будут назначены комендантами, он говорит, что немцы убили всю его семью, и он не сможет выполнять такую работу. «Никто не забывает о зверствах фашизма, но мы никому не позволим отождествлять немецкий народ с фашизмом, удивительно, как вы этого не понимаете как член партии», – отвечает ему генерал.

Парторг роты беседует с немецкой помещицей, капитан недоволен: «Я так считаю, Федор Андреевич, землю и имущество нужно отбирать у помещиков и раздавать бедным людям. Сейчас вот так бы надо действовать, товарищ парторг, а не скалить с ними зубы». «Товарищ капитан, – отвечает парторг, – я думаю, что это политика не ротного масштаба».

В фильме подчеркнута роль очень важного института советского общества – Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Авторы современных фильмов обычно о ее существовании не вспоминают. Старшина, командир отделения не может отдать приказ командиру роты, но командир, являясь членом партии, не может не учитывать мнение парторга, даже если тот ниже по званию.

Фильм «Весна на Одере» вышел в 1967 г. Он снят режиссером Леоном Сааковым на киностудии «Мосфильм». Сценарий написан Л. Сааковым совместно с Николаем Фигуровским. В его основу положен одноименный роман Э. Казакевича.

Э. Казакевич ушел на фронт в составе писательской роты народного ополчения в 1941 г., за войну прошел путь от рядового разведчика до начальника разведки дивизии и помощника начальника разведки армии. Л. Сааков находился на фронте в 1943–1945 гг. в качестве начальника отдела фронтовых киногрупп Центральной студии документальных фильмов. Участником войны был и Н. Фигуровский. В прокате фильм посмотрели более 26 млн. зрителей.

Действие фильма «Мне было девятнадцать» начинается в середине апреля 1945 г. и заканчивается 3 мая – к западу от Берлина. Группа агитаторов политотдела армии едет по Германии на специальном грузовике с громкоговорителем. Водитель – Чингиз (казах или киргиз?). Во главе группы капитан Цыганюк (русский или украинец?), его помощники – капитан Гейман, еврей, и главный герой фильма лейтенант Грегор Хеккер, немец.

Хеккеру всего девятнадцать лет, немецкий – его родной язык, и на несколько дней лейтенант становится комендантом городка Бернау. Немецкая девушка просит разрешить ей ночевать в комендатуре: «Лучше с одним, чем со всеми». «Один», лейтенант Хеккер, спит, сидя за столом, отдав ей свободную комнату. Девушке реально что-то угрожало или это просто страх? В городке всего несколько советских солдат.

Капитан Гейман пробует предотвратить расстрел немца советскими бойцами, они заподозрили, что этот немец был охранником концлагеря Заксенхаузен. Гейман, школьный учитель немецкого языка из Киева, знаток немецкой поэзии, ищет ответ на вопрос, что же произошло с Германией: «что теперь рассказывать детям?».

Гейман и Хеккер, рискуя жизнью, идут на переговоры с гарнизоном крепости Шпандау, где, помимо солдат, скрывается множество мирных жителей. За минуту до окончания срока ультиматума гарнизон складывает оружие.

Грегор родился в Кельне, но вырос в Советском Союзе, его родители бежали из Германии в 1934 г. Он обычный советский человек и офицер-победитель, и в то же время он немец, а значит – побежденный. Хеккер понимает советских солдат и пытается понять немцев, своих земляков.

Фильм вышел на экраны в 1968 г., снят в ГДР на киностудии DEFA. В картине снимались немецкие и советские актеры: Яки Шварц, Рольф Хоппе, Вольфганг Греезе, Василий Ливанов, Алексей Эйбоженко, Михаил Глузский.

Режиссер – Конрад Вольф, сын писателя Фридриха Вольфа и младший брат Маркуса Вольфа, руководителя внешней разведки ГДР. Сценарий написан совместно К. Вольфом и Вольфгангом Коольхазе.

В основу сюжета фильма легли фронтовые дневники самого К. Вольфа. Это он попал в СССР в 1934 г., а в девятнадцатилетнем возрасте участвовал в освобождении Германии в рядах Красной Армии. Сослуживцы лейтенанта Г. Хеккера в фильме – реально существовавшие люди, изменены были лишь их имена, Саша Цыганюк – в жизни Александр Цыганков, Вадим Гейман – Владимир Галл[687].

Вольф писал о своей работе: «Разумеется, фильм “Мне было девятнадцать” является в особой степени моим фильмом, моей историей, если хочешь, – моим интернационалистским словом по национальному вопросу, как раз у истока другой Германии, какой сегодня является ГДР. Но я бы не смог по-настоящему сделать этот фильм без Вольфганга Коольхазе, который немножко моложе меня и который, будучи мальчиком, пережил войну здесь, в Берлине»[688]. Ф. Хабель писал о фильме в 2000 г.: «Режиссер Конрад Вольф справился с автобиографическим сюжетом, используя, несмотря на хрупкость сюжета, такие средства, как формальную строгость и эмоциональную энергию. Он привнес новую тональность в канон сюжетов, которые касались осмысления новейшего прошлого Германии. Этот фильм, который получил большое признание во всем мире, оказал влияние на многих других режиссеров и сценаристов и в настоящее время является классическим фильмом об истории ГДР»[689]. Этот фильм – один из 35, рекомендованных для использования на занятиях в школах Германии.

Фильм «Был месяц май» начинается с кадров боев из военной кинохроники. Сначала «катюши», артиллерия, бомбардировки, затем очень детальные съемки городских боев. Сначала зритель видит бои сверху или издалека, но постепенно приближаясь, оказывается за спиной атакующих солдат. Резко контрастирует с этими боями жизнь в незатронутой войной немецкой деревне в первые дни мира. Группа советских солдат почти две недели спустя после прекращения боев останавливается на постой в доме богатого крестьянина Рашке. Они наслаждаются покоем, пробуют найти общий язык с хозяевами, что очень непросто, никто из них не говорит по-немецки. Командир, молоденький лейтенант Николаев, строго следит за своими подчиненными. Единственное происшествие – солдаты забили свинью. Этот факт вызывает резкое возмущение сына хозяина. Сам Рашке заискивает перед советским лейтенантом, а его сын совсем не чувствует себя побежденным. Бойцы находят в поле спящего немецкого солдата. Что с ним делать? Лейтенант приказывает отпустить. Это великодушие победителя. Одинокая, теряющаяся в поле фигура немца сменяется радостными лицами красноармейцев, марширующих по дороге. Молодые солдаты и офицеры, разъезжая по округе на брошенной кем-то машине, находят пустой к тому времени концентрационный лагерь, и они, прошедшие войну, не могут поверить, что такое было возможно. Но вскоре появляются бывшие узники, поляки и немцы, рассказывают, что здесь происходило, а фермер Рашке, которому есть что скрывать, тем временем исчезает вместе с семьей.

Фильм вышел на экраны в 1970 г., это работа Творческого объединения «Экран». Режиссер фильма Марлен Хуциев не воевал, но автор сценария Григорий Бакланов ушел на фронт добровольцем в 17 лет, в 1943 г. был тяжело ранен, после шести месяцев в госпиталях был признан негодным к службе, но вернулся в свою часть. «Был я рядовым бойцом… и одно время самым молодым в полку», – сказал он в одном из интервью[690]. Такими же молодыми показаны и герои фильма. Основой сценария стал рассказ Г. Бакланова «Почем фунт лиха». «Сейчас, когда людям кажется, что они все знают о минувшей войне, удивлять может только наше тогдашнее удивление. И неосведомленность. Мы, чей путь не лежал через Майданек или Освенцим, кто не освобождал узников, еще не знали, что были газовые камеры, куда эшелонами привозили людей. Что была целая машина уничтожения…» – рассказал он[691].

Участником войны был исполнитель роли старшего лейтенанта Яковенко – Петр Тодоровский – в апреле 1943 г. он поступил в военное училище, на фронте с августа 1944 г. В фильме актер снимался со своими боевыми наградами. Участвовал в войне и актер Виктор Уральский. В 1971 г. фильм был отмечен наградой – призом международного фестиваля телефильмов в Праге.

В картине «Последний штурм» (финальная часть киноэпопеи «Освобождение») советские солдаты пытаются пробиться к Рейхканцелярии через метро. Гитлер, узнав об этом, приказывает открыть шлюзы и затопить тоннели, где в это время находятся мирные жители Берлина и военные госпитали Вермахта. Красноармейцы взламывают запертые ворота, а затем… совместно с немецкими солдатами, с которыми за минуту до того бились в рукопашной, помогают эвакуироваться женщинам и детям, выносят немецких раненых. (Один из создателей сомнительного современного фильма, оправдывая свое творение, объясняет, что его фильм «…о том, что даже на войне можно сохранить человеческое лицо»[692]. Еще в 1971 г. советский режиссер показал – можно.) И русские и немцы в этой сцене сохраняют не только человеческое лицо, но и достоинство. Спасая беззащитных, никто из них не становится предателем, и показано это без надрыва, как нечто само собой разумеющееся. В исторической литературе и на форумах в интернете идут споры о том, кто и зачем затопил метро, о количестве жертв. Версий много, но окончательных ответов на все вопросы пока нет. Но никого не удивляет поведение советских и немецких солдат в данном эпизоде.

Короткая сцена о контактах советских солдат с немецким населением есть и в четвертой части эпопеи – «Битва за Берлин». Подбитый советский танк въезжает в кафе. Танкисты знакомятся с хозяином заведения и его семьей. Немцы поначалу напуганы, но постепенно напряжение спадает, хозяин кафе даже делает резкое замечание своей дочери, заигрывающей с советским капитаном… Что будет дальше? Но начинается контратака неприятеля, и танкисты уходят. Война продолжается.

Эпопея «Освобождение» снималась на киностудии «Мосфильм», при участии кинематографистов ГДР, ПНР, Италии, СФРЮ. Режиссер фильма Юрий Озеров на фронте был связистом, прошел путь от рядового до майора. Над сценарием, кроме него, работали писатели Юрий Бондарев и Оскар Курганов. Ю. Бондарев воевал с октября 1942 г. в пехоте, участвовал в Сталинградской битве, освобождении Польши. Оскар Курганов (настоящая фамилия Эстеркин) прошел войну военным корреспондентом. Консультантом фильма был генерал армии С. М. Штеменко, в процессе работы над фильмом авторы встречались и беседовали с маршалами И. С. Коневым, К. С. Москаленко, Г. К. Жуковым. Из снимавшихся в фильме актеров около 20 – участники войны. Латышский актер Волдемар Акуратерс во время оккупации был призван в немецкую армию, но вскоре попал в плен, а австриец Эрвин Кнаусмюллер начал войну в составе мотострелковой бригады особого назначения НКВД.

Сцены взятия Берлина снимались на улицах самого города. В Берлине начиналась реконструкция одного из центральных районов, все старые здания планировалось снести, поэтому можно было взрывать все, что необходимо. Этот район и отдали под съемки. Премьеры эпопеи «Освобождение» прошли в 115 странах мира, ее посмотрело около 400 млн. человек. Авторский коллектив стал лауреатом Ленинской премии.

Колонны советских войск идут на запад по территории Германии. Красная Армия уже в Берлине. Так начинается третья серия «На восходе солнца» кинокартины «Долгие версты войны». Группа советских солдат и офицеров останавливается на ночь в немецком доме, их встречают хозяева – престарелый архитектор и жена его сына Ирма. В это время приходит известие о подписании капитуляции. Обычный вечер превращается в праздник. Хозяева дома за столом вместе с «захватчиками». Майор Ананьев уделяет заметное внимание хозяйке дома, это вызывает неожиданную реакцию медсестры Зины.

«– Вот с ней и пейте, раз чокаетесь…

– Приревновала… Ух ты! Русская к немке приревновала. Да ладно, ерунда, чудачка, она же немка, а ты же русская, значит своя, родная…»

Рано утром к дому выходит пробивающийся на запад отряд СС. Гибнут почти все советские бойцы и сын старого архитектора, вставший на их сторону немецкий дезертир.

Фильм «Долгие версты войны» снят на киностудии «Беларусьфильм», вышел на экраны в 1975 г., его режиссер, Александр Карпов, во время войны был командиром танка, участвовал в Курской битве. «…Главной, генеральной для меня была и остается тема нравственная, патриотическая. Солдат в окопе, на передовой, между боями. Взгляд, привычный мне, моим знаниям, опыту, – на уровне взвода, роты. Именно на этом уровне пытался я исследовать лучшие стороны солдатского характера», – сказал он в интервью журналу «Советский экран»[693]. Участниками войны были трое из актеров фильма: П. В. Кормунин, Н. А. Кузьмин, В. В. Уральский.

Сценарий создан на основе повести Василя Быкова «На восходе солнца». Писатель встретил войну в 1941 г. на Украине в составе инженерного батальона, в 1943 г. после окончания Саратовского пехотного училища вернулся на фронт командиром стрелкового взвода. Участвовал в освобождении Болгарии, Югославии, Венгрии. Закончил войну в Австрии.

Удивительный фильм сняли армянские кинематографисты. Подразделение Красной Армии ведет ожесточенный бой в одном из брошенных имений в Германии. Неожиданно красноармейцы прекращают огонь, впереди среди развалин – настоящий живой слон. «Вы, что, обалдели, почему не стреляете… я спрашиваю, какого черта вы не стреляете?» – кричит командир. «Там слон», – отвечает кто-то из солдат. – «Какой там к черту слон? Ты лучше о своей башке подумай… слон…» Кажется – жестокий, грубый лейтенант, но он прав, сейчас не до того, – и вдруг, обращаясь к другому солдату: «Гаспарян, уведите животное… слона!.. Куда-нибудь подальше от этого пекла…»

Оказалось, что в 1942 г., в разгар войны, этого слона отправили из Москвы в Ереван, но животное было захвачено наступающими немцами и вывезено в Германию. Рядовой Арменак Гаспарян получает приказ доставить слона по месту назначения в Ереванский зоопарк. Конечно, любой зритель подумает, что такого не может быть, но художник имеет право на творческий вымысел. Фильм этот относится к жанру «комедия». Там действительно много смешных эпизодов: Арменак разговаривает со слоном, как с человеком, разоружает немецких фермеров, пытающихся взять его в плен, пробует организовать в советской деревне представление, чтобы заработать сена, но слон не слушается. Но сквозь комедийные сюжеты проступает настоящая горечь войны – разрушенные города, растерянные, несчастные люди, деревни, где невозможно найти даже сена.

Фильм «Солдат и слон» вышел на экраны в 1978 г. Он снят на киностудии «Арменфильм». Главную роль исполнил замечательный армянский актер Мгер Мкртчян[694]. «Я никогда не поверил бы в подлинность подобной истории, если бы однажды мне не пришлось увидеть документы, ясно свидетельствующие, что в этом невероятном на первый взгляд сюжете все – правда», – писал режиссер Дмитрий Кесаянц. В 1978 г. фильм получил приз Всесоюзного кинофестиваля по разделу детских фильмов.

По разрушенной улице немецкого города идет девочка… Ее цель – полевая кухня рядом с советской комендатурой. Но каша кончилась, что теперь делать? Советский старшина, заметив это, подзывает девочку и дает ей большой кусок черного хлеба и колбасы. Старшина Василий Акимыч и рядовой Курыкин, водитель «виллиса», ждут своего командира, забежавшего в комендатуру. Это начало фильма «Александр Маленький». Командир, капитан Цветков получает приказ помочь в организации жизни детского дома. Вместе с сотрудницей немецкой газеты бойцы достают для детей продукты и обувь. Работа с детьми, пережившими войну, оказывается намного сложнее, чем могло показаться. Один из подростков угрожает Цветкову пистолетом, но смелость и выдержка советского офицера позволяют избежать трагедии. Беженцы подбрасывают в детский дом грудного ребенка, ему дают имя «Александр Маленький», в честь директора, которого зовут Александр. Жизнь понемногу налаживается, но в лесу неподалеку скрываются фанатики Вервольфа, они решают атаковать. В перестрелке гибнет старшина Акимыч. Обезвредить бандитов помогает тот самый подросток, угрожавший пистолетом капитану Цветкову.

Фильм вышел на экраны в 1981 г. Это совместная работа Киностудии им. М. Горького и киностудии ДЕФА (ГДР). В фильме снималась большая группа немецких актеров. Режиссер Владимир Фокин родился в 1945 г. Большинство советских актеров тоже родилось после войны, кроме одного – Николая Скоробогатова (полковник Русанов). Он ушел на фронт в марте 1942 г. Фронтовиком был и один из авторов сценария Валентин Ежов. Он был призван в РККА в 1940 г. и демобилизовался в 1945 г. В Советском Союзе фильм получил несколько призов.

У главного героя, капитана Цветкова, был прототип – это Александр Дымшиц. В 1945–1949 гг. он служил начальником отдела культуры в Управлении пропаганды Советской военной администрации в Германии. Эпизод из его биографии и стал основой сценария. Создатели фильма, как обычно, не стали афишировать этот факт.

Советский писатель Вадим Никитин для встречи с читателями приезжает в Гамбург, где был издан его роман. Так начинается фильм «Берег».

Эту поездку организовала фрау Эмма Герберт. По фотографиям писателя она узнала своего возлюбленного, молодого советского лейтенанта из далекого 1945 г. Советские офицеры занимают пустующий дом в немецком городке Кёногсдорф. Но в доме оказываются хозяева – юная девушка и ее брат. Сержант Меженин пытается изнасиловать ее, но лейтенант Никитин его останавливает, вскоре между ним и Эммой вспыхивает любовь. Такие истории не были исключениями, их можно найти в воспоминаниях и военнослужащих, и немецких женщин[695]. Командование Красной Армии, как и командование союзников, подобные отношения с немецким населением запрещало. Пользуясь этим, Меженин пробует шантажировать командира. Контроль, конечно, во всех армиях не был чрезвычайно строгим.

Советские солдаты не ангелы, лейтенанту Никитину противопоставлен сержант Меженин. Комбат готов самым жестким образом допросить брата Эммы, подозревая, что он неприятельский лазутчик. Символом чести и человечности показан советский лейтенант Княжко, он принципиально не берет себе чего-либо немецкого: «Этим занимаются похоронные команды». Он свободно говорит по-немецки, что дает ему некоторую неформальную власть, пользуясь ей, он защищает брата Эммы. Сам лейтенант полностью уверен в невиновности подростка, что оказалось правдой. Княжко гибнет, пытаясь сохранить жизнь мальчишек из «Гитлерюгенда», засевших в порту и продолжающих бессмысленное сопротивление.

Фильм вышел на экраны в 1984 г. Это работа киностудии «Мосфильм» при участии западногерманских кинематографистов. Режиссерами фильма были Александр Алов и Владимир Наумов, они же вместе с писателем Ю. Бондаревым написали сценарий. Основой сюжета стал одноименный роман Ю. Бондарева, вышедший в 1975 г.

Среди создателей фильма фронтовиками были лишь Александр Алов и один из актеров – Владимир Заманский (Зыкин). Он добровольцем ушел на фронт в 1944 г. и закончил службу уже после войны.

Для достоверной передачи боевых действий авторы используют интересный прием, они перемешивают постановочные сцены с кадрами кинохроники. Почти невозможно отличить, что снималось на войне, а что – сорок лет спустя.

В 1984 г. фильм получил главный приз и диплом Всесоюзного кинофестиваля в Киеве, а в 1985 г. удостоен Государственной премии СССР.

Может ли быть исторически достоверным художественный фильм? Некоторые современные фильмы претендуют на буквальное следование историческим фактам. В основе фильма «Безымянная…»[696] лежит дневник некой женщины, пережившей первые дни советской оккупации города, а фильм «4 дня в мае» основан на рассказе Д. Фоста, получившем, по словам министра культуры РФ В. Мединского, статус «научной» публикации в журнале «Родина», и начинается с фразы: «Основано на реальных событиях».

Жизнь, а тем более жизнь на войне богата неожиданностями, возможны самые невероятные ситуации. Вопрос в том, являлись такие ситуации типичными в тех обстоятельствах или случайными исключениями. Достоверность художественного фильма определяется типичностью показанных событий и персонажей для исторических обстоятельств, в которых происходит действие фильма. Именно в таком качестве он и приобретает значение исторического символа, становится адекватным средством формирования исторической памяти. Напротив, когда фильм красочно описывает нечто случайное, исключительное, мы можем говорить, что делается попытка показать это «случайное» как типичное, именно так это и будут воспринимать зрители. Т. е. происходит сознательное искажение исторической реальности. Данное утверждение справедливо даже в том случае, если показанный факт действительно имел место. Поэтому современным авторам и требуется настаивать на достоверности показанных событий. Это, в данном случае, единственный аргумент в пользу исторической достоверности их работ, особенно когда такой «достоверный факт» как, например, «бой на острове Рюген», никогда не случался. «Я не знаю, зачем нужно было сочинять эту фантастическую историю, – заметил А. Исаев в интервью о фильме “4 дня в мае”, – во время этой войны хватало головокружительных и, главное, реальных сюжетов»[697].

Изменить события прошлого невозможно, но можно попробовать изменить память о них.

Раздел 5. Дальневосточный театр Второй мировой войны

Ли Цзинцзе. Помощь Советского Союза Китаю в антияпонской войне: актуальные уроки истории

С момента окончания Второй мировой войны минуло уже 70 лет. В 1937–1945 гг., в период войны с Японией, Китай получал огромную помощь со стороны Советского Союза.

Пятилетний советско-китайский договор о взаимном ненападении был подписан в Нанкине 21 августа 1937 г. – немногим более месяца с начала борьбы китайского народа с японской агрессией. В течение следующих двух лет СССР предоставил Китаю кредиты на общую сумму 250 млн долларов, которые пошли на закупку вооружений и военной техники. В Китай было направлено свыше 5 тыс. советских советников – летчиков, инженеров, других военных специалистов. Они доблестно сражались с японским агрессором, многие пролили кровь за независимость Китая и похоронены на китайской земле.

На исходе Второй мировой войны, 9 августа 1945 г., Красная армия вступила в пределы северо-восточного Китая и в течение 12 дней разгромила японскую Квантунскую армию (отдельные боестолкновения продолжались до 10 сентября). Северо-восток Китая был освобожден от японских захватчиков. Благодаря присутствию советских войск, вооруженные силы китайских коммунистов быстро превратили северо-восток страны в могучую базу китайской революции, создав тем самым условия для освобождения всей страны. Таким образом, Советский Союз внес огромный вклад как в дело разгрома японских оккупантов, так и в победу китайской революции. Народы Китая никогда этого не забудут.

История помощи СССР Китаю и сегодня многому учит. С точки зрения развития и укрепления нынешних китайско-советских отношений важно, на мой взгляд, учитывать два момента. Во-первых, то, что интересы безопасности двух наших соседних государств тесно связаны между собой – ослабление отношений между ними немедленно сказывается на уровне безопасности обоих. Есть все основания предполагать, что не произойди разрыв советско-китайских отношений в конце 1920-х годов и конфликты на КВЖД, Япония не решилась бы начать бомбардировку Шэньяна («инцидент 18 сентября 1931 г.»), а затем и оккупацию Маньчжурии.

Как известно, в ноябре 1936 г. Германия и Япония подписали Антикоминтерновский пакт, острие которого было направлено против Советского Союза. Менее известно, что тогда же Япония предложила китайскому правительству заключить военное соглашение, также направленное против СССР, в обмен на признание китайского суверенитета над севером страны. Однако Китай от такой закулисной сделки отказался. Мало того, впоследствии он сумел надолго связать мощную группировку японских войск. В результате Япония оказалась лишена возможности напасть на СССР, и Советский Союз избежал необходимости вести войну на два фронта. Советский лидер хорошо понимал стратегическую важность для СССР антияпонской войны Китая. В 1940 г., инструктируя генерала В. И. Чуйкова перед его отъездом в Китай на должность военного атташе, И. В. Сталин отметил, что главная задача советской военной миссии состоит в том, чтобы «связать» японского агрессора. Позднее он писал, что «только в том случае, когда руки и ноги японских захватчиков связаны, можно избежать военных действий на двух фронтах во время наступления немцев на СССР». Таким образом, не будет преувеличением сказать, что в годы Второй мировой войны Китай выступил в важнейшей роли стратегического прикрытия Советского Союза с востока.

Сегодня Китай и Россия снова воспринимают друг друга в качестве стратегического «прикрытия», эффективно обеспечивая взаимную безопасность, мир и стабильность на Дальнем Востоке и во всем мире. Такова историческая преемственность наших отношений. Перефразируя популярное в послевоенном Китае выражение, можно сказать, что «китайско-российское стратегическое взаимодействие – это непобедимо»!

Второй урок советско-китайских отношений военной поры заключается в том, что эти отношения плодотворны, только если они в полной мере учитывают интересы обеих сторон. Ялтинские соглашения великих держав по дальневосточным делам, заключенные в феврале 1945 г., напрямую касались Китая, но были подписаны за его спиной. К тому же Китай, который к тому времени воевал с Японией вот уже на протяжении восьми лет, не рассматривался в Ялте как страна-победительница, а его суверенитет и территориальная целостность были унизительно ущемлены. Эта неприятная страница китайско-советских отношений была закрыта только в 1950 г., когда советское руководство подписало с правительством недавно образованной Китайской Народной Республики договор «О дружбе, союзе и взаимопомощи», пришедший на смену советско-китайскому договору от 14 августа 1945 г. Нынешние китайско-российское отношения без преувеличения являются образцом взаимодействия мировых держав. Их главная черта состоит в том, что они основывается на принципах взаимного уважения и полного равноправия, в том числе в вопросах государственного суверенитета и территориальной целостности.

Отмечая 70-летний юбилей Победы, вспоминая прошлое и размышляя о будущем, мы намерены неуклонно развивать китайско-российское стратегическое партнерство и взаимодействие и с большим оптимизмом смотрим в завтрашний день.

Сюй Лань. Англо-американское военное сотрудничество на Дальнем Востоке перед войной на Тихом океане

В апреле 1941 г. в Сингапуре состоялось важное штабное совещание представителей британского (включая членов Содружества), американского и нидерландского командований, посвященное разработке планов совместных боевых операций против Японии. Однако принятые в Сингапуре решения не были в полном объеме признаны США вплоть до начала войны на Тихом океане. Настоящая статья посвящена изучению обстоятельств, при которых было созвано это совещание, а также влияния, которое его решения оказали на англо-американское военное сотрудничество на Дальнем Востоке.

Крайне озабоченные военно-политической обстановкой, которая сложилась в Азиатско-Тихоокеанском регионе (АТР) к осени 1940 г., Великобритания, США, Нидерланды и Австралия пытались разработать планы совместных военных операций в целях пресечения японской экспансии. Еще летом 1940 г., воспользовавшись выходом из борьбы Франции, Япония резко активизировалась в АТР. Вслед затем состоялся ряд двусторонних и многосторонних совещаний представителей союзных верховных штабов. Британское командование, не имея свободных сил для увеличения собственной дальневосточной группировки, начало побуждать своих союзников к изучению возможности координации своих действий в этом регионе. При этом в Лондоне особенно большие надежды возлагали на Соединенные Штаты, военное руководство которых также задумалось о военно-стратегическом сотрудничестве с Великобританией в случае своего вступления в войну[698]. Само это вступление во многом было обусловлено прогрессом в выработке основных принципов стратегического взаимодействия в АТР с союзниками. Правительство Соединенных Штатов выразило готовность принять участие в обсуждении и разработке планов грядущих совместных военных операций на Дальнем Востоке, однако отказалось заранее принимать на себя какие-либо военно-политические обязательства, как и заниматься военным планированием в одиночку[699].

В итоге с осени 1940 г. до весны 1941 г. состоялась серия двусторонних встреч военного руководства Великобритании и США по дальневосточным делам, а также несколько многосторонних совещаний с участием представителей Нидерландов, Австралии и Новой Зеландии, на которых обсуждались вопросы защиты морских коммуникаций, проблемы связи, обмена информацией, намечены конкретные ареалы действий военно-воздушных и военно-морских сил каждой из сторон; был поставлен вопрос и о том, какие акции Японии следует расценивать как открытие ею военных действий. Однако полноценного плана стратегического взаимодействия союзникам выработать тогда не удалось – помешала склонность туманного Альбиона к защите собственных имперских интересов, а также упомянутое нежелание США принимать на себя конкретные обязательства в военной и политической областях.

Очередные переговоры начальников штабов Великобритании и США проходили в Вашингтоне в течение двух месяцев и завершились 29 марта 1941 г.[700] В подписанном тогда соглашении, вошедшем в историю как «ABC-1», был сформулирован основной стратегический принцип союзников: «сначала – Европа, затем – Азия». «Ввиду того, что Германия является ключевым членом держав оси, – говорилось в документе, – борьбу с ней в Атлантике и в Европе следует рассматривать как приоритетную. Именно здесь будут концентрироваться основные военные усилия союзников, интересам этой борьбы будут подчинены их действия на других театрах военных действий… в случае вступления в войну Японии война с ней должна носить оборонительный характер»[701].

Военное сотрудничество Англии и США на европейско-атлантическом театра военных действий было спланировано, исходя из этого базового постулата, относительно же взаимодействия союзников на дальневосточном театре обнаружились разногласия. Акцентируя стратегическую важность Сингапура, Британия настаивала на участии в его обороне ВМС США, чего американцы стремились избежать. В итоге вопросы двустороннего военного сотрудничества в АТР не получили в вашингтонском договоре окончательного разрешения. Стороны договорились провести очередной раунд переговоров с участием всех заинтересованных сторон. Местом проведения нового совещания был избран сам Сингапур.

21–27 апреля 1941 г. здесь работала конференция представителей командования Великобритании, США, Нидерландов, Австралии, Новой Зеландии, Индии и Малайзии. Целью совещания стала разработка плана совместных действий против Японии в АТР на базе договоренностей, достигнутых в Вашингтоне, и исходя из того, что страны-участницы придут в состояние войны с державами оси – Германией, Италией и Японией. Стороны заранее условились не принимать на себя каких-либо конкретных политических обязательств, притом достигнутые в ходе переговоров соглашения подлежали ратификации правительства каждой страны-участницы.

Договор, подписанный в Сингапуре, вошел в историю как «соглашение ADB-1». Согласно ему, стороны признали, что:

• их главной военной целью являлся разгром Германии и ее союзников в Европе, интересам борьбы с которыми подчинялась война против Японии в АТР;

• основная задача совместных боевых операций последнего рода состояла в защите морских коммуникаций и в обеспечении безопасности Сингапура и острова Лусон – крупнейшего острова Филиппинского архипелага;

• активные антияпонские операции должны начаться в случае нападения Японии на любую из сторон и включать действия военно-воздушных сил союзников, а также регулярной армии и партизанских отрядов Китая и Филиппин; предусматривалось также введение экономической блокады самой Японии и проведение на ее территории подрывных операций.

Исходя из предположения, что объектами нападения Японии в будущем выступят Филиппины, Гонконг, Малайзия, Северное Борнео, нидерландские Ост-Индские острова, а затем, возможно, Австралия и Новая Зеландия, были намечены направления и последовательность военной активности Японии и зоны ответственности каждого из союзников. Основной базой ВМС США была определена Манила; американским военным морякам под стратегическим руководством Великобритании предстояло сдерживать японское продвижение далее на юг. На Нидерланды и Австралию возлагалась оборона Ост-Индских островов. Британскому флоту с Сингапуром в качестве места основного базирования следовало защищать морские коммуникации союзников и создавать угрозу японским коммуникациям. Наконец, были установлены шифры и условные знаки для координации действий союзников и обмена ими информацией[702].

Как видим, «ADB-1» представлял собой наметки плана совместной борьбы союзников против Японии в акваториях Тихого, Индийского океанов и в Океании с явным акцентом на оборону Сингапура. Британское правительство сразу утвердило этот план, тогда как в Вашингтоне в целом ряде его пунктов усмотрели нарушения «ABC-1». Американцы заявили, что сингапурские соглашения, во-первых, выходят за рамки договоренностей по чисто военным вопросам и вторгаются в политическую сферу, чего Соединенные Штаты, как указывалось, стремились избежать. Во-вторых, что в них якобы нарушен принцип ответственности каждой из сторон за безопасность своих территорий на Дальнем Востоке, поскольку задача защиты Малайзии и Сингапура возлагалась на ВМС США и Нидерланды, тогда как британские ВМС были призваны лишь конвоировать суда союзников и охранять их морские коммуникации. В-четвертых, что в сингапурском договоре неверно истолкована задача обороны Филиппин и Ост-Индских островов[703]; в-пятых – что стратегически ошибочно ставить американские ВМС в общее подчинение британскому флоту и, наконец, в-шестых – что детальный план военного взаимодействия союзников так и остался не разработанным.

Учитывая эти претензии США, в августе 1941 г. был проведен дополнительный раунд переговоров, в которых приняли участие первые лица союзного командования и самих союзных государств, включая Рузвельта и Черчилля. 25 августа в недрах британского Генштаба родился проект договора «ADB-2»[704]. Но и он американцев не удовлетворил, о чем США объявили в первых числах октября[705]. Таким образом, предвоенные совместные усилия США, Великобритании, Нидерландов и Австралии по разработке плана совместных военных действий против Японии в целом не увенчались успехом.

Непринятие планов серии «ADB» не означает, что накануне войны на Тихом океане Великобритании и США совершенно не удалось наладить взаимодействия на Дальнем Востоке. Их сотрудничество выразилось в углублении взаимопонимания как при размещении в регионе своих сухопутных, военно-воздушных и военно-морских сил, так и в решении проблем коммуникации между собой и другими союзными государствами – Нидерландами, Австралией и Новой Зеландией[706]. Еще более важным представляется то, что планы «ADB» явились основой для последующей выработки совместных военных операций союзников на Дальнем Востоке. Верная взятым на себя обязательствам, Великобритания направила туда свой флот в конце октября 1941 г. США же еще в июле объявили о замораживании японских активов. Затем последовало назначение генерала Дугласа Макартура главнокомандующим дальневосточными сухопутными силами, началась отправка подкреплений на Филиппины и укрепление островов[707]. В своих официальных заявлениях Вашингтон не уставал подчеркивать необходимость единения союзников в борьбе с японской экспансией[708].

Получил окончательное разрешение и вопрос о том, какие шаги Японии следует рассматривать как начало ею военных действий с последующими ответными мерами со стороны США. 5 ноября 1941 г. таковыми были признаны: нападение Японии на любую дальневосточную территорию, подопечную США, Великобритании или Нидерландам, а также атака японским флотом островов Тимор или Новая Каледония. Интересно, что в свое время именно эти условия были названы в соглашениях «ADB».

С ноября 1941 г. Великобритания и США занялись разработкой детального плана военного сотрудничества в АТР, однако начатые переговоры на этот счет скомкали неожиданные масштабные перемещения японского флота в Сиамском заливе. В итоге этот план появился всего за два дня до начала войны – атаки японцами Пёрл-Харбор. Явившись полной неожиданностью для союзников, декабрьская атака основной американской военно-морской базы в Тихом океане спутала карты союзников и предопределила успех Страны Восходящего Солнца на первом этапе войны.

Цзинь Гуандзяо. Внешняя политика Китая в годы войны с Японией (1937–1945)

7 июля 1937 г. японская армия провокацией на мосту Лугоуцяо открыла полномасштабные военные действия, в конечном счете направленные на завоевание Китая. В тот же день Чан Кайши заявил о готовности своего правительства разрешить возникший конфликт мирным путем[709], подчеркнув при этом, однако, что в противном случае весь Китай выступит на борьбу с Японией. С этого же момента активизировалась и китайская дипломатия, которая первоначально обратилась к США и Великобритании за посредничеством в урегулировании конфликта. Именно этому вопросу была посвящена беседа Чан Кайши с американским послом Нельсоном Джонсоном, которая состоялась во второй половине июля 1937 г.[710] Однако США стремились придерживаться нейтральной позиции и не оказали тогда Китаю никакой поддержки.

Когда в середине августа 1937 г. военные действия достигли Шанхая, правительство Гоминьдана обратилось к международным организациям. 12 сентября глава китайского представительства в Лиге Наций Гу Вэйцзунь направил ноту с указанием на агрессию Японии и запросил введения против нее экономических санкций. Однако Лига Наций реагировала пассивно и внятного ответа на это обращение Китая не дала. На следующий день тот же китайский дипломат представил проект заявления Лиги Наций об агрессии Японии, однако та, по выражению Гу Вэйцзуня, повела себя «чрезвычайно низко»[711] – боясь раздражить Японию, ее секретариат отказался принять документ к рассмотрению и потребовал отозвать его.

Спустя пару недель Великобритания выступила с инциативой созыва в США широкой (из девяти участников) международной конференции для рассмотрения положения дел в Китае. Соединенные Штаты не входили в Лигу Наций, и вовлекая Вашингтон в подобный форум, Лондон, по мнению китайских наблюдателей, стремился не столько рассмотреть вопрос по существу, сколько к тому, чтобы «свалить ответственность на правительство США»[712]. Предложенная англичанами конференция начала работу 3 ноября 1937 г., но не за океаном, а в Брюсселе. Делегаты Запада выразили готовность попытаться урегулировать дальневосточный конфликт, однако Китай настаивал на более конкретных шагах, а именно: на недвусмысленном признании Японии агрессором и на предоставлении самому Китаю, как жертве агрессии, моральной поддержки и материальной помощи. 24 ноября конференция в Брюсселе закончилась. Гоминьдановское правительство не скрывало своего разочарования ее итогами. «На конференции ничего не получается… наша цель после неудачной конференции состоит в том, чтобы ввести санкции против Японии», – телеграфировало правительство своему делегату[713]. Таким образом, в начале войны внешнеполитические акции правительства Китая, направленные на обретение международной поддержки в его борьбе с японской агрессией, не увенчались успехом.

В такой ситуации гоминьдановская дипломатия сделала ставку на США[714]. Внимательно изучив позиции потенциальных союзников из числа великих держав, в феврале 1938 г. Чан Кайши пришел к выводу, что «Великобритания хитрит, с ней столковаться трудно, а СССР имеет свои политические принципы, от него получить помощь невозможно. Только США – демократическая страна, ценящая общественное мнение, и из чувства справедливости может оказать [Китаю] помощь. Тем более у президента Рузвельта имеется искреннее желание решить дальневосточные конфликты в целом»[715]. Исходя из этого основной вектор внешнеполитической активности Китая был направлен на сближение с США. Однако тогда под влиянием внутренних и международных факторов единственной из трех упомянутых держав, которая оказалась готова сразу предоставить Китаю помощь, оказалась не Америка, а Советский Союз. Еще 8 июля 1937 г. на встрече в Лушане с главой законодательной палаты Сюнь Кэ и министром иностранных дел Ван Чунхуэем Чан Кайши заявил о намерении заключить с СССР договор о взаимопомощи и о сугубой заинтересованности Китая в советской артиллерии[716]. 21 августа 1937 г. после переговоров лушанских собеседников Чана с послом СССР в Китае Д. В. Богомоловым советско-китайский договор о ненападении был подписан. Таким образом, сотрудничество двух стран вступило в новый этап.

Опираясь на вновь подписанный документ, заместитель начальника Генштаба Иан Цзе был направлен в СССР для переговоров относительно закупок вооружений, боеприпасов и приглашения в Китай советских военных специалистов. «Нужда в самолетах чрезвычайная, у нас легких бомбардировщиков осталось не больше десятка, поэтому потребность в них крайне остра», – телеграфировал Чан Кайши И. В. Сталину. Иан Цзе в Москве также настаивал на самолетах как первоочередной задаче советских военных поставок[717]. В Кремле без колебаний согласились удовлетворить просьбы китайской стороны, и уже в середине сентября в Китай была отправлена первая партия советских бомбардировщиков. Весной 1938 г. представители Китая и СССР подписали соглашение о предоставлении Китаю первого советского кредита в 50 млн долларов. Второй аналогичный заем был предоставлен в июле того же года, а третий (на 150 млн долларов) – летом 1939 г. Финансовые условия всех трех кредитов были одинаковыми – под 3 % годовых[718]. Таким образом, на протяжении двух самых трудных для Китая военных лет Советский Союз предоставил ему льготные кредиты на общую сумму 250 млн долларов. Из них Китай фактически потратил 173 млн.

По имеющимся данным, с начала войны Китая с Японией до весны 1941 г. СССР поставил Китаю в общей сложности 1235 самолетов, 16 000 орудий разных типов, 1850 грузовиков, танков, десятки тысяч пулеметов и другое военное имущество[719]. Эта помощь сыграла большую роль в борьбе Китая с японским агрессором. В 1944 г. Сюнь Кэ признавал: «В отношении иностранной помощи с 1937 года по 1941 год вплоть до советско-германской войны, т. е. в течение четырех лет, наше боевое имущество в наибольшей степени зависело от советской помощи»[720]. Советский Союз направил в Китай и военнослужащих, в том числе более 700 летчиков и авиационных техников, из которых свыше 200 человек погибли в боях. Наконец, в Китай было направлено большое количество советских военных советников. Несмотря на столь существенную помощь Кремля, правительство Гоминьдана всегда настороженно и подозрительно относилось к СССР – в первую очередь, по идейным соображениям. 1 января 1938 г. Чан Кайши записал в дневнике: «Враги нашей страны – и явные, и скрытые: явных врагов остерегаться легко, а СССР – скрытый враг, действия которого трудно предугадать»[721]. Именно это недоверие сдержало дальнейшее развитие дипломатических отношений между Китаем и СССР.

Политика советского руководства относительно Китая также была двойственной. С одной стороны, в Кремле были заинтересованы в том, чтобы Китай оставался достаточно силен для сковывания значительных японских сил. С другой, здесь не хотели чрезмерно раздражать Токио, опасаясь, что, рискуя всем, Япония все-таки решится напасть на Советский Союз[722]. Как сказал Сталин, «только тогда, когда будут связаны руки японскому агрессору, мы сможем избежать войны на два фронта, если немецкие агрессоры нападут на нашу страну»[723]. После начала войны в Европе в сентябре 1939 г. именно в целях избежать войны на два фронта и обеспечить мир на своих восточных рубежах СССР пошел по пути сдерживания Японии и поддержки Китая. Одновременные попытки советского руководства улучшить отношения с Японией всякий раз вызывали резкое охлаждение советско-китайских отношений.

Стремление китайского руководства к сближению с США вскоре получило благожелательный отклик по ту сторону Атлантики – Вашингтон стал склоняться к поддержке Китая. Как указывалось в одном из документов, вышедших из недр Госдепа в 1938 г., «чрезвычайно важно и для Китая, и для нас, а также для других демократических стран, чтобы сопротивление Китая не рухнуло»[724], поэтому в интересах США оказать Китаю финансовую помощь. На фоне таких настроений американских правящих верхов Китай получил шанс на помощь от США. В сентябре 1938 г. специальный посланник правительства Китая Чэнь Гуанфу был направлен в Вашингтон для переговоров о займе. В конце ноября Рузвельт одобрил предоставление кредитов Китаю, и в середине декабря Чан Кайши, сообщая о получении американской финансовой помощи, охарактеризовал ее как «тяжелейший удар по врагу». В телефонном разговоре со своими представителями в США Чан заявил: «Успешному займу радуется вся страна, и с этого момента дух борьбы против агрессора станет сильнее. Будущее нашей нации действительно основывается на этом»[725]. В феврале 1939 г. был заключен первый с начала войны китайско-американский заемный договор. Посол Китая в США Ху Ши констатировал, что «этот договор заключен в самый тяжелый момент для нашей страны, в связи с чем его политическое значение чрезвычайно велико»[726].

18 октября 1940 г. Чан Кайши выдвинул ряд новых требований к Вашингтону. На этот раз речь шла о снабжении Китая военными самолетами, о командировании американских летчиков-волонтеров и о предоставлении следующих займов в надежде, что они «возбудят в народе дух, направленный против войны»[727]. 30 ноября Рузвельт объявил о предоставлении Китаю нового займа на 100 млн долларов. Весной 1941 г. американский президент пообещал министру иностранных дел Сунь Цзывэню, что в рамках ленд-лиза военные поставки США Китаю в скором времени достигнут 500 млн долларов[728]. Американские летчики-добровольцы, направленные в Китай с санкции президента, получили почетное прозвище «летающих тигров».

После нападения японцев на Перл-Харбор 7 декабря 1941 г. США объявили Японии войну, и китайско-американский союз получил окончательное оформление. Опираясь на него, китайское правительство добивалось расширения американской помощи. 7 февраля 1942 г. Сенат и Конгресс США одобрили законопроект о новом займе Китаю в размере 500 млн долларов. Чан Кайши остался очень доволен этим решением и заявил, что оно ярко свидетельствует об уважении народа США к Китаю[729]. Вплоть до победы над Японией в августе 1945 г. США в общей сложности предоставили Китаю военную помощь на сумму в 840 млн долларов, в том числе самолетов, танков и вооружений на 520 млн. Американская поддержка вдохновляла китайцев на борьбу с японским агрессором и сыграла огромную роль в их антияпонской войне. Таким образом, курс на сближение с США в конечном счете оказался для Китая весьма продуктивным и эффективным.

Однако превращение Китая и США в союзников не снимало ряда противоречий между ними, которые порой перерастали в конфликты. Центральной фигурой этих трений выступил американский генерал Джозеф Уоррен Стилуэлл, начальник штаба китайской правительственной армии. Он прибыл в Китай в начале марта 1942 г. и сразу был направлен в Бирму командовать китайским экспедиционным корпусом. Отправляя Стилуэлла в эту командировку, Чан Кайши отметил важность для Китая бирманского ТВД, результаты операций на котором «повлияют не только на состояние духа армии, но и на психологическое состояние всего китайского народа». Несмотря на рекомендацию Чана придерживаться в Бирме «консервативной стратегии»[730], Стилуэлл следовал своему собственному активно-оперативному плану, целью которого стал захват Янгона (тогда – Рангуна). Принятая американским генералом тактика испортила его репутацию в китайских правящих кругах и вызвала их скрытое противодействие. Дело кончилось жестоким поражением войск под его командой в первом же бою. При этом Чан Кайши приписал провал Стилуэллу, а Стилуэлл – Чану. Действительная причина разгрома крылась в том, что Америка и Китай придерживались на поле боя несхожих оперативно-тактических принципов.

Дальнейшие разногласия и трения со Стилуэллом заставили Чан Кайши отказаться от услуг американского военного советника и в 1944 г. потребовать его отзыва на родину. Отчасти эта коллизия явилась следствием неравноправного характера китайско-американского сотрудничества – как отметил американский историк Уоррен Коэн, Китай стал для США «союзником славным, но только второразрядным!»[731]. Благодаря этому взаимные разногласия в проведении военного курса Китаю и США преодолеть так и не удалось.

Новый, уже равноправный договор между США, Великобританией и Гоминьданом был подписан 11 января 1943 г. Таким образом, Китай сбросил с себя оковы столетних неравноправных договоров с великими державами. Это событие стало заметной вехой в новейшей истории международных отношений. Китайская дипломатия стала полноправным конструктором послевоенного миропорядка, активным участником подготовительных работ по созданию Организации Объединенных Наций – ООН.

В апреле 1945 г. от имени Китая, Великобритании, СССР и США была созвана конференция в Сан-Франциско. Китай предложил, чтобы непостоянные члены ООН выбирались по географическому принципу в надежде, что малые страны, таким образом, получат более справедливое представительство и что традиционное представление о влиянии государства, исходя исключительно из его военной мощи, будет ослаблено. В конечном счете это предложение было принято и записано в Устав ООН. Китай не остался в стороне и при обсуждении вопроса о статусе мандатных территорий, настаивая на сохранении их автономии и при введении международной опеки. Хотя это предложение вызвало ожесточенные споры, в конце концов оно также было закреплено в соответствующей главе Устава ООН. Все это продемонстрировало приверженность Китая к справедливости в международных отношениях, подчеркивало его весомый вклад в создание послевоенного миропорядка.

Армия и народ Китая продемонстрировали стойкость и упорство в борьбе с японским агрессором, которая заняла долгие восемь лет – значительно больше, чем война с нацизмом на европейском театре. Таким образом, Китай внес заметный вклад в общую мировую антифашистскую войну. Это, в свою очередь, явилось основой для активизации Китая и на международной арене. Государство Гоминьдана сумело заручиться помощью СССР и США и их поддержкой в деле отражения японской агрессии, международный статус Китая был повышен. Но основной итог внешнеполитической деятельности Китая в годы антияпонской войны заключался в том, что правительству Гоминьдана удалось сбросить столетнее иго неравноправных договоров, тяготевшее над Китаем, и выступить полноценным участником создания нового послевоенного мироустройства.

Чэнь Кайкэ. Советские летчики-добровольцы на антияпонской войне в Китае

Как известно, в 1930-е годы в структуре отношений между Западом и Востоком произошли резкие перемены. Япония осуществила серию агрессивных акций на Дальнем Востоке, что послужило первопричиной ее вооруженного конфликта с Китаем. В 1931 г. захват японской Квантунской армией Шэньяна после так называемого «инцидента 18 сентября» дал старт к завоеванию японским агрессором северо-востока Китая. В январе следующего года японцы попытались овладеть Шанхаем. Весной 1932 г., поддержав бывшего императора Цинской династии Пу И, они приступили к созданию марионеточного государства «Маньчжоу-го» с одновременной оккупацией северо-востока Китайской Республики. К середине 1930-х годов в Токио созрели планы захвата и северного Китая. Японская агрессия не только грубо нарушала суверенитет Китая, но и ущемляла интересы СССР[732]. В Токио «Маньчжоу-го» отводили роль плацдарма для дальнейшей экспансии Японии на север с целью «оккупации советских территорий в прибрежных районах» – в этом заключался стратегический план японского агрессора[733]. В СССР вполне осознавали японскую опасность[734]. Таким образом, в середине 1930-х годов Япония превратилась в источник военной угрозы и для Китая, и для СССР.

Очаг напряженности сложился и в Европе. После прихода к власти нацистов в Германии все настойчивее звучала воинственная антисоветская риторика. При этом Великобритания и США придерживались политики «мирного урегулирования», рассчитывая, что немецко-фашистская агрессия будет направлена не на них, а на Советский Союз. На фоне событий, происходивших в Европе и на Дальнем Востоке, СССР и Китай взяли курс на ускоренную нормализацию отношений. 12 декабря 1932 г. было объявлено о возобновлении дипломатических контактов между ними[735], началась подготовка к подписанию пакта о взаимном ненападении[736]. Однако советско-китайские отношения тех лет были омрачены серьезными противоречиями, основанными на взаимных претензиях.

По мнению тогдашних китайских властей, ряд внешнеполитических акций советского правительства носил откровенно недружественный в отношении Китая характер. Так, продажа в марте 1935 г. Китайско-Восточной железной дороги Японии и последующее образование «Маньчжоу-го» с его признанием СССР наносило серьезный урон суверенитету Китая. Спустя год последовало подписание советско-монгольского протокола о взаимопомощи, притом независимость Монголии Нанкин тогда не признавал. Не менее болезненно здесь было воспринято соглашение Кремля с властями Синьцзяна и оставление там советского гарнизона. Наконец, китайские власти раздражали тесные контакты СССР с китайскими коммунистами, которые, в свою очередь, готовили революционное свержение правящего гоминьдановского режима.

Озабоченность Кремля вызывал последовательный курс китайского правительства на сближение с Англией и США, а также его усилия, направленные на уничтожение китайской компартии и вообще на искоренение коммунистической идеологии на подконтрольных себе территориях. Вплоть до середины 1930-х годов Гоминьдан вел секретные мирные переговоры с Токио, обещая, в случае их успеха, совместно с Японией проводить откровенно антисоветскую и антикоммунистическую политику.

Однако события 1936–1937 гг. отбросили все сомнения и подтолкнули СССР и Китай навстречу друг другу. Арест в декабре 1936 г. генералами Чжан Сюэленом и Ян Хучэном главнокомандующего Гоминдана Чан Кайши («сианьский инцидент») с требованием образовать единый антияпонский фронт с коммунистами, а затем, в июле 1937 г., стычка японских солдат с ротой китайских войск на мосту Марко Поло близ Пекина («инцидент на Лугоуцяо») привели к образованию единого антияпонского фронта и началу полномасштабной японо-китайской войны. Советский Союз поддержал китайскую сторону, стремясь, чтобы Япония увязла в Китае и в дальнейшем не помышляла о нападении на СССР. Находившийся в глубоком кризисе Китай уже не мог просить поддержки у Европы и Америки и оказался вынужден целиком положиться на Советский Союз, что заставляло китайское правительство пойти на уступки по многим спорным вопросам. 21 августа 1937 г. после длительных переговоров СССР и Китай подписали пакт «О взаимном ненападении», который стал дипломатической основой помощи СССР Китаю в войне против японских захватчиков – как моральной, финансовой, так и собственно военной. В рамках этого сотрудничества СССР начал направлять в Китай своих военных советников и поставлять вооружение. Особенно добрую память о себе оставили в Китае советские летчики-добровольцы.

В те годы по причине своей экономической отсталости Китай не имел развитых военно-воздушных сил, самолеты приходилось закупать за рубежом. К середине 1930-х годов китайские ВВС насчитывали в своем составе около 300 боевых машин разных типов, примерно 600 летчиков и 230 человек обслуживающего персонала[737]. В свою очередь, японская промышленность ежегодно производила до 1500 самолетов, и к началу войны японский военно-воздушный флот в Китае насчитывал 2700 единиц. Из них за три первых месяца боевых действий китайские войска уничтожили 128[738], потеряв, однако, при этом значительную часть своих боевых машин[739]. Для тогдашнего Китая это был невосполнимый урон. В таких условиях о контроле китайскими ВВС своего воздушного пространства не могло идти и речи.

В этой трагической ситуации на помощь Китаю пришел Советский Союз. По имеющимся данным, в 1937–1941 гг. СССР в общей сложности направил в Китай 3665 человек[740]: летчиков, инженеров, наземный технический персонал, специалистов по сборке и аэродромному обслуживанию авиатехники. Китаю было поставлено 904 советских самолета: 318 бомбардировщиков, 542 истребителя, 44 учебно-тренировочных воздушных судна[741]. Их прибытие поддержало угасающие силы ВВС Китая. С 1938 по 1941 г. в результате их совместных операций было уничтожено 446 японских самолетов[742], в ходе ожесточенных боев 211 советских летчиков-добровольцев погибли. Советско-китайские ВВС охраняли и «дорогу жизни» – трассу Сарыозек – Урумчи – Ланьчжоу протяженностью в 3 тыс. км, по которой в Китай шли советские военные поставки[743].

Советские добровольцы не только непосредственно участвовали в боевых действиях, но и обучали китайских летчиков и технический персонал в военных учебных заведениях Инина и Чэнду[744]. Одна Ининская авиационно-техническая школа к 1940 г. подготовила 328 пилотов, которые явились костяком новых китайских ВВС[745].

Не желая провоцировать Японию на открытую конфронтацию, СССР оказывал военную помощь Китаю конфиденциально. Отправка советских военных специалистов на Дальний Восток получила кодовое название «операции Игрек»[746], летчики прибывали в Китай под вымышленными именами, средства массовой информации обеих стран хранили полное молчание на этот счет[747]. Может быть, поэтому подвиг советских летчиков-добровольцев первоначально не получил такой же широкой известности, как деятельность американских добровольцев – «летающих тигров» [748]. Хотя, конечно, Китай будет вечно помнить и благодарить и тех, и других, следует признать, что по своему вкладу в разгром японских агрессоров, мужеству и героизму советские летчики намного превосходили своих американских коллег.

Советская военная помощь, особенно деятельность летчиков-добровольцев, сыграла огромную роль в исходе японо-китайской войны. Явившись зримым проявлением интернационализма, само появление советских летчиков в Китае, во-первых, подняло боевой дух его армии и гражданского населения, придало решимость его правительству продолжать войну. Япония оказалась вынуждена сосредоточиться на войне с Китаем, что в дальнейшем позволило СССР избежать необходимости вести борьбу на два фронта. Во-вторых, советские летчики-добровольцы помогли Китаю восстановить свои военно-воздушные силы. Совместные советско-китайские операции развеяли миф о непобедимости японской авиации и внесли большой вклад в победу над японским агрессором. Именно поэтому китайское правительство и простые граждане спустя многие десятилетия с огромной благодарностью вспоминают советских добровольцев.

Как уже говорилось, в годы японо-китайской войны ни китайские, ни советские газеты не писали о советских летчиках-добровольцах. Упоминания о них можно было встретить лишь в локальных независимых средствах массовой информации, как, например, в газете “Shanghai Daily”. Ситуация изменилась после создания Китайской Народной Республики в 1949 г. За последующие десятилетия влиятельная общекитайская газета «Жэньмин жибао» поместила не менее трех десятков статей, посвященных участию советских летчиков-добровольцев в борьбе с японским агрессором. В конце 1940-х годов множество материалов о советских героях неба было опубликовано на страницах менее крупных китайских газет и журналов.

Интерес к этим сюжетам не утихает в Китае и по сей день. В 2013 г. редакция уханьской газеты “Changjiang ribao” («Река Янцзы») совместно с Первым российским телеканалом организовала поиск родственников и друзей советских летчиков-добровольцев, воевавших в Китае[749]. По приглашению китайского правительства многие из них получили возможность посетить кладбища советских героев в Китае. Подвиг советских летчиков-добровольцев в борьбе Китая против японских захватчиков вызывал и вызывает большой интерес у китайских ученых, особенно историков. Этим сюжетам посвящены многие их дипломные работы, статьи и монографии.

Другим важным направлением увековечивания памяти погибших советских летчиков стало монументальное искусство. Вскоре после создания КНР в г. Ухани на месте их захоронения был воздвигнут мемориальный комплекс. Их памяти посвящена стела в одном из парков г. Чунцин. В другом парке того же города установлен памятник советскому летчику Г. А. Кулишенко, геройски погибшему в небе Китая. Трогательна история о том, как простые люди, местные жители, мать и сын, по собственному почину более полувека ухаживали за его могилой.

Сегодня, в эпоху развития и углубления китайско-российского стратегического партнерства, история помощи Китаю советских летчиков-добровольцев стала частью национальной программы патриотического воспитания. Летчик-доброволец Григорий Кулишенко оказался одним из двух иностранцев, вошедших в подготовленный правительством в 2009 г. список ста «исторических личностей, внесших наибольший вклад в дело создания нового Китая». Вскоре из печати вышла его биография[750]. Этот же советский доброволец был включен в почетный список 300 героев японо-китайской войны, опубликованный в прошлом году. Капитан Г. А. Кулишенко навеки останется в памяти китайского народа как символ китайско-советского боевого товарищества и дружбы.

М. Ю. Мухин. Советский авиазавод в западном Китае

История советской оборонной промышленности в годы войны, к сожалению, до сих пор изучена все еще не в полной мере. В данном сообщении мы попытаемся рассмотреть сюжет, в котором причудливо переплелись исторические судьбу СССР и Китая, а события на советско-германском фронте получили проекцию на историю Синьцзяна.

К началу Великой Отечественной войны истребитель И-16 явно устарел. Несмотря на многочисленные модернизации, старый добрый, «ишак»[751] по своим ТТХ уже явно не соответствовал новейшим моделям зарубежных истребителей. Неудивительно, что к концу 1930-х началось постепенное сокращение выпуска этого самолета[752] и запуск в серию новых моделей истребителей – Як-1, МиГ-1 и ЛаГГ-1. Но осенью 1941 г. Советская армия получила около сотни «сверхплановых» «ишаков». Причем прибыли эти истребители из-за границы, точнее – из Китая.

С начала 1930-х годов Китай подвергся агрессии со стороны Японии, поэтому китайская армия нуждалась в поставках авиатехники, в том числе и из СССР. Долгое время основной грузообмен между Россией и Китаем шел через КВЖД. После революций в России и в Китае ситуация с этой железной дорогой весьма осложнилась, а после оккупации Маньчжурии Японией этот маршрут и вовсе стал недоступен. Пришлось везти технику морем. Это было дорого, долго, опасно и неудобно, но другого выхода не было.

Альтернативным решением стало строительство специального самолетосборочного завода в Синьцзяне. В политическом плане создание такого завода облегчалось тем, что еще в 1936 г. самолетосборочные предприятия американской компании «Кертис-Райт» начали функционировать в Ханьчжоу и Гуандуне – так что прецедент уже существовал[753]. В силу географической близости этого региона к СССР именно тут решено было построить завод, на который из СССР будут доставлять составные части самолетов, которые дальше должны были перемещаться своим ходом, или, вернее, «своим летом».

В дальнейшем переброски советских самолетов в Китай по трассе Алма-Ата – Ланьчжоу приняли систематический характер и получили кодовое наименование «Операция Z»[754]. Более того, не позднее 1939 г. советское руководство организовало в Урумчи учебный центр, в котором советские инструкторы обучали китайских летчиков пилотированию самолетов Р-5, И-15 и И-16[755]. Вообще надо отметить достаточно широкое экономическое сотрудничество СССР и Китая в Синьцзяне. Помимо авиасборочного завода, СССР владел в Синьцзяне нефтеперерабатывающим комбинатом и авиакомпанией «Хамиата»[756].

Впрочем, был в выдвижении авиасборочных мощностей на Восток и еще один резон. В 30-х годах было решено осуществить своеобразную «рокировку» авиапромышленности. Так как к этому моменту основные авиазаводы располагались к западу от Урала, советское руководство интенсифицировало строительство заводов-дублеров в азиатской части страны. Для увеличения мощностей самолетостроения и приближения моторных заводов к восточной группе самолетных предприятий Комитет обороны в 1939 г. принял решения «О развитии авиамоторных заводов Наркомата авиационной промышленности» и «О реконструкции существующих и строительстве новых самолетных заводов». Однако в этот, в общем-то, позитивный и осмысленный процесс вскоре вмешались непредвиденные обстоятельства. Получив явно завышенные сведения о масштабах германской авиапромышленности от генерала Петрова, Сталин потребовал немедленного адекватного расширения авиапромышленности советской. От выпуска 26 самолетов в день требовалось перейти к производству 70–80 машин в сутки. Так как моментально возвести на пустом месте несколько десятков заводов не представлялось возможным, началась массовая передача в систему Наркомата авиапромышленности (НКАП) предприятий из «гражданской» промышленности. В авиапромышленность передавались текстильные фабрики[757] и заводы школьных принадлежностей[758], предприятия по производству оборудования для пищевой промышленности[759] и мастерские ОСОАВИАХИМа[760]. Однако основная масса таких предприятий так же дислоцировалась в европейской части СССР. В результате, удельный вес авиазаводов, расположенных в европейской части Советского Союза, еще более возрос, а вместо «рокировки» на Восток получилась «рокировка» на запад[761]. Это обстоятельство, с одной стороны, повысило для советского руководства ценность проектируемого завода в Синьцзяне, а с другой, осложнило его снабжение станочным парком.

Официально начало истории завода относится, по-видимому, к июлю 1938 г., когда китайское правительство обратилось к СССР с просьбой построить самолетостроительный завод на своей территории[762]. 8 июля 1939 г. нарком авиапромышленности Каганович обратился в Разведуправление Наркомата обороны со следующей просьбой: «В соответствии с постановлением ЦК[763] о строительстве самолетосборочного завода в Урумчи, прошу Вас ознакомить главного инженера проекта т. Бренгауз со всеми имеющимися у Вас по этому району материалами»[764]. 11 августа 1939 г. НКАП и китайское правительство подписали протокол о взаимных обязательствах по строительству авиасборочного предприятия. Первые сотрудники «эксплуатации 10-й Стройконторы» – так довольно долгое время, очевидно, по соображениям секретности, назывался завод[765] – стали прибывать на строительную площадку в IV квартале 1940 г.[766] Срок окончания строительства был назначен на 1 сентября 1940 г., но выдержать его не удалось. Основной проблемой была доставка грузов. Складская база строительства располагалась на станции Сары-Озек на Турксибе, более чем за 500 км от строительной площадки, а так как сеть коммуникаций в тех местах была даже по китайским меркам весьма посредственна, в работе строителей частенько возникали простои.

По поводу точной дислокации строительной площадки что-либо твердо и определенно сказать весьма сложно. Мы позволим себе высказать предположение, что завод строился где-либо «в районе» Урумчи, т. е., возможно, на удалении до нескольких сот километров на запад от этого населенного пункта, представляя собой своеобразный прообраз Арзамаса-16 и других «номерных городов»[767].

Рабочие на стройку прибывали из СССР; местное население привлекали к работам неохотно, и только на подсобные работах в гараже и жилищно-коммунальном хозяйстве. Так как пуск завода был назначен на сентябрь, в конце этого месяца на строительную площадку стали прибывать эксплуатационные рабочие. Несмотря на их горячие протесты, они моментально были поставлены на строительные работы.

Официально завод может считаться существующим с 1941 г., так как он не имел собственных средств до 20 декабря 1940 г.[768], а своей бухгалтерии – и вовсе до 1 ноября 1941 г. Тем не менее, уже в 1940 г. завод № 600 выпустил (собрал) 10 истребителей И-16, в том числе 2 учебных. К началу 1941 г. завод обзавелся не только производственными цехами, но и солидной инфраструктурой. Как уже говорилось выше, строительная площадка находилась в достаточно безлюдной местности, поэтому жилищно-коммунальное хозяйство сравнительно быстро превратилось из группы вспомогательных построек в жизненно важное для функционирования предприятия производство. На 1 января 1941 г. завод № 600 располагал 2168 м^2 жилплощади с водопроводом, канализацией и электроосвещением, но без центрального отопления. На этой жилплощади проживали 160 человек, из них 130 работали на заводе, остальные являлись членами семей. Были проложены водопроводная и канализационная сети протяженностью 2287 км и 2122 км соответственно. В поселке работала баня с пропускной способностью 15 чел./час и библиотека.

По-прежнему самым «узким» местом производства оставался транспорт. Завод располагал автопарком лишь из 8 машин. Из них 5 грузовиков, 2 легковые и 1 автобус.

Несмотря на то, что завод еще официально не был принят в эксплуатацию, на 1941 г. ему уже был назначен план по сборке и облету 143 И-16 тип 24[769], предназначавшихся для последующего перегона в глубь Китая. Разумеется, после 22 июня планы советского руководства на продукцию завода № 600 резко изменились. Теперь каждый истребитель (вне зависимости от типа и модели) требовался советско-германскому фронту. К 6 августа 1941 г. был сдан 71 самолет. На 1 сентября в Алма-Ату было отправлено 111[770] (при плане – 107) самолетов с соответствующим количеством запчастей[771], 1 самолет погиб в горах. Перелет проводился без дополнительных подвесных баков.

Начиная с августа завод начал работу по графику, без штурмовщины, что позволило сократить количество рабочих в основных цехах и укомплектовать отдел Главного Механика.

Из продукции 1941 г. заводу № 600 было разрешено оставить один истребитель И-16[772]. Так как во второй половине 1942 г. завод производил отдельные агрегаты для И-16, этот экземпляр использовался как эталонный. Ввиду нужды в боевых самолетах, впоследствии (не позднее 8 апреля 1942 г.) эта машина тоже была передана армии.

В основных производственных цехах работали 67 рабочих и ИТР. Во вспомогательные цеха были набраны рабочие из местных жителей. К этому времени завершилось формирование заводской инфраструктуры. При заводе работали электростанция, водопровод, кислородная и ацетиленовая станции, топливная база, подсобное хозяйство, компрессорная станция, термическая мастерская, кузница, химводоочистка, литейная, фильтровальная, угольная шахта и слаботочное хозяйство. Укомплектование отдела Главного Механика позволило наладить бесперебойную работу локомобильной электростанции, теплосильного хозяйства, насосной станции и всей сети водоснабжения и канализации, а также кислородной и ацетиленовой станций. Достраивалось и готовилось к приему в эксплуатацию бензино-мазутохранилище. Для оперативной двусторонней связи между заводом и Алма-Атой на заводе № 600 была установлена стационарная радиостанция РАТ[773].

Первоначально уголь покупали у местного населения, но этот источник снабжения оказалось весьма дорогим[774], а главное, ненадежным. Постоянные перебои с топливом вынудили организовать собственную угольную шахту.

Из-за скученности оборудования пришлось организовать новый механический цех и расширить помещения заводской лаборатории. Для восстановления бракованных и изготовления отсутствующих деталей были созданы гальваническая и пескоструйная мастерские.

Материалы доставлялись на завод транспортом Совинторга (грузовиками) с завода № 153[775], причем холостых рейсов старались не делать. Существовали регулярные рейсы: Сары-Озек – площадка (3 раза в месяц) и Чимпанзе – площадка (4 раза в месяц). Для ремонта автошин работала вулканизационная мастерская. Топливо (как и другие материалы) доставлялись гужевым транспортом местными жителями по подрядным договорам. Вскоре местные жители, смекнув свою выгоду, стали солидарно повышать подрядные цены, грозя, в случае невыполнения их условий, забастовкой. Заводское управление на угрозу стачки ответило локаутом, а при заводе был организован собственный гужевой парк на 60 лошадей.

Единственным, в чем завод № 600 еще зависел от коренных синьцзянцев, оставалось продовольствие, которое полностью закупалось у местных жителей[776]. Стремясь сделать Завод полностью автономным, директор предприятия В. Еськов решил организовать подсобное хозяйство в составе которого было предусмотрено огородное, животноводческое и садоводческое хозяйства. Для этого, при содействии консула И. Н. Бакулина, заводу был безвозмездно выделен участок земли площадью 1000 га. Фактически, при заводе планировалось создание небольшого совхоза.

Окончательно завод должен был быть введен в строй к 1 ноября 1941 г., однако уже в сентябре этого года стала видна бессмысленность существования самолетосборочного предприятия в западном Китае. Везти грузовиками составные элементы в Синьцзян, собирать там истребители, а потом транспортировать их своим ходом на советско-германский фронт представлялось очевидным нонсенсом. Кроме того, отношения советского руководства и правительства гоминьдановского Китая к этому моменту ухудшились.

Разумеется, директор завода Еськов не вникал в подробности большой политики, однако бесперспективность дальнейшего существования завода в виде предприятия по сборке самолетов из готовых деталей он, безусловно, осознавал. Поэтому им был выдвинут проект перестройки завода из самолетосборочного в самолетостроительный с годовым выпуском 300 одномоторных самолетов. Проект предполагал дополнительную постройку:

1) деревообделочного цеха – 1400 м^2;

2) механического и инструментального цехов на 200 станков – 1600 м^2;

3) цехов отделки и покрытий – 750 м^2;

4) склада материалов – 1000 м^2;

5) ангара для хранения самолетов – 1000 м^2;

6) необходимого жилищно-коммунального хозяйства для персонала новых цехов.

До принятия окончательного решения, на первую половину 1942 г. завод получил производственную программу на производство агрегатов для И-16 и ЛаГГ-3. Завод № 600 имел возможность выполнить программу полугодия на 1–1,5 месяца раньше срока при условии обеспечения дополнительным оборудованием и материалами. Так как предприятие строилось как самолетосборочное, его оборудование изначально было предназначено только для внутренних нужд: ремонта оборудования, транспорта, исправления брака и т. п.[777] Совершенно не было штамповочно-прессового и сварочного оборудования. Имелось лишь 6 токарных станков, поэтому 7 апреля 1942 г. Еськов запросил еще 16 станков, но начальник производственного отдела I Главного управления НКАП Тихомиров отказал, так как станков не хватало даже для заводов на территории собственно СССР.

В 1942 г. на заводе № 600 был налажен выпуск учебно-тренировочных самолетов УТ-2. Всего за 1942–1943 гг. предприятие выпустило 89 таких самолетов, что было, разумеется, очень мало для относительно большого завода[778].

Осенью 1942 г. Чан Кайши пытался нормализовать отношения с СССР, и, в том числе, договориться об эксплуатации авиазавода, «построенного СССР близ Урумчи»[779]. Но китайская сторона настаивала на передаче ей 51 % акций завода, что было неприемлемо для СССР, поэтому переговоры закончились ничем[780].

В 1943 г. начался поэтапный демонтаж оборудования завода № 600, завершившийся к декабрю года. Станки и прочее имущество предприятие были переданы авиазаводу № 84 в Ташкенте[781]. Советско-китайское сотрудничество в области авиастроения возобновилось уже только в послевоенный период, но это уже другая история…

А. М. Бирюков. Роль нефтяного фактора в формировании японской внешней политики периода Второй мировой войны

Вторая мировая война сыграла в истории человечества огромную военную, политическую и экономическую роль. Характер ее оказался многопланов, но особенно ярко выделяется сырьевой, в первую очередь топливно-энергетический аспект (не случайно Вторая мировая стала известна как «война моторов»). Власти и Германии, и Японии (главных зачинщиков войны в Европе и Азии) рассчитывали в ходе войны добиться гарантированного доступа к нефтяным ресурсам.

Если для Берлина решение этой проблемы заключалось в силовом продвижении в юго-восточном направлении (Румыния, нефть Плоешти, – СССР, нефть Грозного и Баку, – нефтяные месторождения Ирана), то для Токио путь к решению своих нефтяных задач был не столь прямолинейным, и к северному направлению (обеспечение устойчивых поставок нефти с Северного Сахалина) добавлялось южное направление, в сторону Нидерландской Индии, имевшее ярко выраженный военно-политический характер. Конечно, поиском удовлетворения своих топливно-энергетических интересов цели Японии во Второй мировой войне не исчерпываются, но они, вне всякого сомнения, были одними из самых главных.

У японской нефтяной проблемы долгая предыстория, в которой заметную роль играет проблема сахалинской нефти.

Итоги войны 1904–1905 гг. привели к значительному расширению японских интересов в бассейне Тихого океана, что автоматически вело к повышению морских и боевых качеств военного флота. Как и в других великих морских державах, в Японии пошел процесс перевода флота на жидкое топливо, что быстро определило одну из важнейших военно-экономических и военно-политических задач – поиск нефтяной базы. Южный Сахалин давал некоторые осторожные «авансы» в вопросе нефтедобычи, но и для Токио, и для Москвы, и для пристально следившего за развитием ситуации Вашингтона было очевидно, что решение вопроса можно скорее найти в северной, советской части острова.

В условиях продолжающейся японской интервенции на Дальнем Востоке В. И. Ленин и его ближайшее окружение (например, Л. Б. Красин, нарком внешней торговли, полпред в Англии и Франции) умело разыграли «карту» сахалинской нефти для достижения политических целей – предполагалось привлечением туда американских бизнесменов вынудить японские войска к эвакуации. Посредником выступал представитель деловых кругов северо-запада США В. Б. Вандерлип[782], о котором Ленин предельно откровенно писал, что тот – «представитель финансового капитала самой деляческой марки», но при этом «связанный с западными штатами Северной Америки, более враждебными Японии»[783]. Красин, считая надежду на благоприятное развитие событий слишком эфемерной, в то же время поддерживал мысль о необходимости проведения пусть даже фиктивных переговоров с американцами ради давления на Японию[784]. Можно полагать, что для Москвы назревавший конфликт США и Японии за контроль над Азиатско-Тихоокеанским регионом (АТР) был очевиден, и советские лидеры были готовы активно использовать ситуацию в своих интересах.

Поэтому Кремль не возражал против действий американских бизнесменов другого типа, готовых идти на риск, совершенно не маскируя свои частные интересы. Одним из таких предпринимателей, активно пытавшимся закрепиться на Дальнем Востоке, был американский нефтепромышленник Гарри Синклер. Он получил концессию на разведку нефти на Северном Сахалине, оккупированном в то время японскими войсками, с перспективой в дальнейшем построить там базу снабжения американского военного флота. Конечно, действовать Синклеру японцы не дали (тот для начала концессии должен был выполнить на Сахалине определенный объем работ, но японцы, заявляя о своих претензиях к СССР, этому препятствовали), но его договор с советскими властями определенно задевал и пугал японские концессионные компании, уже осевшие в северной (т. е. советской) части острова[785]. Резонанс конфликта дошел до японского парламента и в итоге привел к признанию того, что «…Японии не остается ничего, как последовать примеру Америки и мирным образом обеспечить себе экономическое сотрудничество с СССР»[786].

В середине 1920-х советский дипломат Григорий Беседовский, отправляясь в Японию, получил от руководства НКИД четкие указания о том, как, используя противоборство в японской верхушке, играть на заинтересованности японских фирм в получении все бо́льших концессионных преимуществ: «по нашим сведениям, японцы возлагают большие надежды на нефтяную концессию, которая, по мысли морского генерального штаба, должна явиться нефтяной базой японского флота в случае войны с Соединенными Штатами»[787] (важно отметить, что это анализ ситуации весны 1926 г.), – т. е. не прошло и пяти лет, как мысль о превращении Северного Сахалина в нефтяную базу флота стали развивать и японские военно-морские стратеги.

В середине 1920-х годов, параллельно действиям японских концессионеров, началось быстрое освоение нефтяных месторождений Северного Сахалина и советскими производственными учреждениями – уже в 1925 г. была проведена комплексная горно-геологическая экспедиция под руководством Н. А. Худякова. Открытие Охинского нефтяного месторождения стало одним из больших успехов новой власти[788]. С 1928 г. началось планомерное освоение нефти Сахалина (первая партия нефтяников прибыла из Грозного), причем силы освоения было решено сконцентрировать в одних руках созданием общесоюзного треста «Сахалиннефть»[789].

Японские концессии в Северном Сахалине активно действовали даже в период «второй (сталинской) национализации» конца 1920-х – начала 1930-х годов. Им удалось к концу 1930-х годов выйти на уровень годовой добычи в 180–200 тыс. тонн (при годовой потребности Японии в нефти в 5 млн тонн). Интересно, что подчас непростое соседство советских и японских нефтепредприятий в северной части Сахалина (и связанные с этим проблемы) проявлялось и в таких моментах, как государственная безопасность. В 1935 г. Л. Д. Троцкий писал своему сподвижнику К. Б. Радеку, что «нам придется уступить Японии сахалинскую нефть и гарантировать ей поставку нефти в случае войны с Америкой» (по материалам НКВД)[790]. Только на этих условиях, по мнению Троцкого, можно было рассчитывать на поддержку Токио в борьбе за власть в СССР (стоит особо отметить, что Троцкий использовал доводы, сходные с соображениями наркома иностранных дел Г. В. Чичерина середины 1920-х годов, но уже в иной трактовке).

По мере роста своего промышленного потенциала и международного влияния Москва с конца 1930-х годов начала все громче и настойчивей требовать от Токио сворачивания дел на Северном Сахалине, тем более что в условиях роста напряженности в двусторонних отношениях нетерпимость к японскому присутствию нарастала. Конфликты в отношениях между СССР и Японской империей вспыхивали все чаще (бои у озера Хасан в 1938 г., локальная война на р. Халхин-Гол в 1939 г.). Представляется, что Сталин мог пойти на применение силовых мер против японского присутствия на советской территории, однако, пользуясь сближением ряда советских позиций с немецкими и открывшимися новыми возможностями, он в ноябре 1940 г. поставил перед Гитлером непременное условие – Япония (как союзник Третьего рейха) должна сама отказаться от своих концессий (речь шла об условиях возможного советского присоединения к «державам оси»)[791]. Японцы в ответ жаловались на то, что советские власти создают им трудности, но делали из этого неожиданные выводы – вплоть до предложения весной 1941 г. выкупить у СССР Северный Сахалин с целью добыть там не менее 2 млн тонн нефти (при годовой добыче примерно 200 тыс. тонн)[792]. Реакция Молотова – «это что, шутка?» – ясно отражала советскую позицию, тем более что Москва приготовила свой, зеркальный вариант решения проблемы – ликвидация концессий в обмен на компенсацию и последующие поставки в течение 5 лет 1,5 млн тонн нефти. Это не устроило уже Токио, полагавшего, что концессии позволят выкачать гораздо больше углеводородов[793]. Данная проб лема не была решена вплоть до окончания Второй мировой войны.

Для японского правительства, усердно пытавшегося разрешить проблему нехватки нефти в конце 1930-х – начале 1940-х годов, месторождения советского Северного Сахалина имели важное, но все же ограниченное значение (японские фирмы, работавшие на острове, оценивали значение сахалинской нефти в 3,5 % от годового потребления Японии). Совсем иной, значительный интерес вызвали нефтепромыслы Нидерландской Индии (современная Индонезия), имевшие развитую инфраструктуру всего производственного цикла и значительные масштабы нефтедобычи. Как результат – переориентация японской военной машины на решение нефтяной проблемы в южном направлении, в сторону нефтепромыслов Борнео[794]. Это, в свою очередь, потребовало спланировать удар по гарантам колониальных владений в Тихом океане – Британии и США, тем более что эти страны (особенно США) установлением нефтяного эмбарго в отношении Японии фактически подтолкнули Токио к силовому решению проблемы. Следует отметить, что в японской историографии тема вторичности политики Токио в преддверии Второй мировой войны достаточно популярна – еще в 1959 г. обрел форму следующий политический тезис – «…получается, что правящий класс Японии в целом не несет никакой ответственности за агрессию. Виновата, оказывается, “международная тенденция”, которая изолировала Японию»[795]. Таким образом, США, прекратив продажу нефти Японии для того, чтобы остановить агрессивную военно-политическую активность Токио в АТР, вынудили Японию перейти к активным действиям, в первую очередь, против самих Соединенных Штатов.

Таким образом, в нефтеполитике Японии 1920–1930-х годов, во многом определявшей военно-политические планы Страны Восходящего Солнца в целом, следует выделить два отдельных направления – с одной стороны, Токио старался как можно дольше, на длительный срок (от 40 до 50 лет), удержать за собой нефтяные концессии на Северном Сахалине с одновременным максимальным увеличением добычи углеводородного сырья. В этом вопросе Япония придерживалась, так сказать, «оборонительной» тактики («оборона» от настойчивых советских требований пересмотреть условия и сроки концессионных договоров). Вторым направлением был активное японское стремление к нефтяным месторождения Юго-Восточной Азии, и здесь Токио был готов действовать мерами уже «наступательного» характера.

Как уже упоминалось, в предвоенных и военных планах «великих держав» нефти уделялось значительное внимание. Можно сказать, что международные отношения начального периода войны во многом вращались вокруг нефтяных вопросов. Так, советский дипломат и переводчик В. М. Бережков писал в воспоминаниях о политической атмосфере первых военных лет: «…слухов в первые месяцы 1941 года ходило по Берлину невероятное множество. Они были связаны прежде всего с перспективами дальнейшего хода войны. Кто окажется следующей жертвой германской агрессии? Когда начнется вторжение в Англию? Скоро ли вступят в войну Соединенные Штаты? Куда двинется Япония? …Захватят ли немцы нефтеносные районы Ближнего Востока? Все эти и другие вопросы были предметом споров, догадок, пророчеств и пересудов»[796]. Показательно, что дипломат зафиксировал близость проблемы немецкого продвижения к нефти Ближнего (скорее, Среднего) Востока и колебания японского военно-политического руководства. Очевидно, что ситуация первых месяцев войны была весьма неопределенной, оружие только начало действовать и, возможно, был еще шанс у дипломатии. Соответственно, большой интерес для анализа ситуации представляет комплекс непростых советско-немецких, советско-японских и японо-американских отношений по нефтяной проблеме осени 1940 – весны 1941 г.

СССР и Германия, найдя общий язык на почве решения польской проблемы, существенно расходились в нефтяном вопросе. Берлин, как известно, был недоволен решением Москвы включить в состав СССР территорию Бессарабии и Галиции. Недовольство Гитлера касалось не столько проблемы проживавших на данных территориях фольксдойче, сколько опасного для Германии советского приближения к нефтепромыслам Плоешти.

Был и другой повод для досады – по итогам раздела Польши именно СССР достался Дрогобыч-Бориславский нефтеносный район (на юге современной Львовской области Украины). Вопрос об их новой территориальной принадлежности постепенно зрел на протяжении советско-германских контактов августа – сентября 1939 г., ибо Германия, остро нуждавшаяся в устойчивых поставках нефти, была прямо заинтересована в получении этого района. Поставки румынской нефти в то время составляли пусть значительную, но все же лишь часть немецких потребностей (порядка 25 %), а масштабное производство синтетического горючего было делом будущего. И венгерские нефтепромыслы в Надьканижи, и польские в указанном районе при всей их ограниченной продуктивности не могли не интересовать нацистское руководство самым серьезным образом.

Берлин активно боролся за контроль над Дрогобычским бассейном и, все же, проиграв территориально, смог гарантировать свой интерес экономически – в ходе обмена письмами между Молотовым и Риббентропом был установлен порядок поставок из СССР такого количества нефти, которое Германия могла бы получать, имея промыслы в своем распоряжении (эта нефть даже не входила в общий объем советского экспорта в рейх по двусторонним торгово-экономическим соглашениям)[797].

Берлин прекрасно понимал позицию Москвы – в ответ на вторжение немецких войск в СССР Москва могла бы воспользоваться уязвимостью румынских месторождений, и поэтому гитлеровцы усиливали свое военно-политическое присутствие в Румынии вплоть до 22 июня 1941 г.

Москва, в свою очередь, понимала причину немецкого интереса к нефтяной проблеме, и потому Сталин упорно заставлял немецкое руководство обсуждать вопрос о судьбе японских нефтяных концессий на Северном Сахалине. В ходе визита Молотова в Берлин в ноябре 1940 г. тема настойчиво поднималась не раз и явно с тем, чтобы немцы обязательно известили об этом своих союзников-японцев.

Вопрос о концессиях оказался для Берлина резонансным – о проблеме серьезно размышляли в Берлине не только дипломатические, но и военные круги. Ф. Гальдер, начальник штаба Верховного командования сухопутных войск, описывая колебания гитлеровского руководства по поводу итогов визита В. М. Молотова в немецкую столицу, записал 3 декабря 1940 г.: «Русские согласны присоединиться к Тройствен ному пакту в случае заключения пяти секретных протоколов… 4. …Япония должна отказаться от своих концессий на Сахалине»[798]. Предположительное присоединение СССР к пакту Германии, Италии и Японии кардинально изменило бы характер Второй мировой войны, и военные круги Германии должны были это учитывать.

Япония, в свою очередь, в условиях начавшейся Второй мировой войны не желала потерять северосахалинские концессии, пусть и обеспечивавшие небольшую часть нефтяного импорта. Оказавшись под действием советских требований, с одной стороны, и немецких запросов – с другой, Токио пришлось вернуться к судьбе сахалинской нефти. Определившись окончательно с выбором южного вектора агрессии в ЮВА и будучи недовольным позицией Германии (которая столь неожиданно и без согласования с Токио пошла на подписание с СССР «пакта Молотова – Риббентропа» в разгар боев на р. Халхин-Гол), японское руководство само решило пойти на подписание договора о нейтралитете, однако Москва (в лице В. М. Молотова) условием такого подписания снова поставила ликвидацию японских нефтяных концессий на Северном Сахалине[799]. 14 августа 1940 г. Молотов немного смягчил жесткость советской позиции – он достаточно откровенно указал, что пойдя на встречу советским интересам, Япония «улучшает свои позиции на Севере (т. е. в отношениях с Москвой. – А. Б.) для того, чтобы развить активные действия на Юге» (на юге располагались хорошо освоенные нефтяные месторождения Нидерландской Индии). 30 октября того же года Молотов, очевидно, удивляясь скромной японской реакции на свои предложения, еще раз, но более откровенно разъяснил японскому послу Татекаве тезис о том, что «заключение пакта о ненападении развязывает Японии руки на Юге, а с другой стороны, создает для СССР затруднения в его отношениях с США и Китаем. Поэтому полученный ущерб следует возместить»[800]. Татекава действительно сделал шаг вперед, указав на то, что «японское правительство желает заключить с СССР пакт о ненападении, аналогичный советско-германскому пакту о ненападении»[801]. Готовясь к броску в южном направлении, Токио заботился о своих тылах и был готов последовать примеру Германии августа 1939 г. Интересно отметить, что при обсуждении готовившегося советско-японского договора министр иностранных дел Японии И. Мацуока заявил, что его страна «не возражает против выхода СССР в Индию»[802] – тем самым японский представитель подтвердил хорошее знание хода германо-советских переговоров в Берлине в ноябре 1940 г., и, в частности, того предложения, что сделал Молотову Риббентроп 12 ноября 1940 г.[803]

Опираясь на свой успех в Москве (подписание 13 апреля 1941 г. договора о нейтралитете между СССР и Японией), Токио мог заняться решением нефтяного вопроса со своим главным стратегическим противником – Вашингтоном. Для того, что бы сдержать рост японских военно-политических аппетитов, США значительно сократили свой экспорт высокооктанового бензина (для самолетов) и оборудования нефтеперегонных заводов, сохранив, впрочем, поставки в Японию американской сырой нефти (в интересах торгового флота). Госсекретарь США К. Хэлл в своих воспоминаниях утверждал, что разрешение на поставку нефтепродуктов было дано для того, «чтобы Япония не использовала наше эмбарго в качестве предлога для захвата нефтяных источников в Голландской Индии»[804]. Однако оккупация в июле 1941 г. японскими войсками французского Индокитая не могла не вызвать беспокойства Вашингтона (и Лондона), и 25 июля США все же ввели эмбарго на продажу нефти Японии, а 1 августа – и всех стратегических товаров.

Советский исследователь писал об этой ситуации: «если в отношении необходимости глобальной экспансии в правящих кругах Японии в общем господствовало единодушие, то очередность захвата объектов вызывала напряженные дискуссии.

Адмиралы, пользовавшиеся поддержкой части монополистов, с середины 30-х годов отстаивали приоритет южного направления экспансии.

Индия, Таиланд, тогдашние французские колонии в Индокитае, Малайя, Индонезия, Филиппины представляли важнейший источник стратегического сырья, в котором нуждался японский империализм»[805].

Действительно, японский флот, нуждавшийся в больших запасах жидкого горючего, не мог удовлетвориться масштабами добычи сахалинской нефти. «В непосредственной близости от сферы японского господства находятся два нефтеносных района – Северный Сахалин и Борнео, причем Сахалин оценивается как менее значительный»[806]. Можно утверждать, что южное направление агрессии задолго до войны стало приоритетным во влиятельных военно-морских кругах Японии.

Интересно отметить, что нефтяное эмбарго, введенное президентом Ф. Рузвельтом в отношении Японии, сыграло важную роль и в планах Токио и Берлина в отношении СССР – нехватка нефти уменьшала надежды гитлеровцев на подключение японских сил к войне против Советского Союза. Эти расчеты, помноженные на присутствие на Дальнем Востоке советских дивизий, делали планы, подобные «Кантокуэн», иллюзорными. Теперь перед военно-политическими кругами Токио стояли более насущные задачи, и в значительной степени – задача обеспечения японской экономики нефтью.

Таким образом, выработка японской военной стратегии в период с 1 сентября 1939 г. по 7 декабря 1941 г. прошла ряд этапов и подвергалась воздействию разных по значению факторов. Попытки Берлина втянуть СССР в Тройственный пакт вновь обострили отношения Токио с Москвой по вопросу о северосахалинских концессиях, и выйти из ситуации японцы смогли только смелым маневром с подписанием в Москве договора о нейтралитете. Токио продолжил рискованное политическое фехтование и с Берлином, ответив на подписание «пакта Молотова – Риббентропа» указанным договором с СССР, тайный смысл которого заключался в обеспечении подготовки японского удара в южном направлении. Немецкие планы совместного германо-японского удара по СССР с запада и востока рушились, и на этом фоне Берлин преподнес Японии еще один «подарок» – разгром Франции, к индокитайским колониям которой Япония имела давний и устойчивый интерес. Теперь Токио получил еще один довод в пользу «южного варианта» своего участия во Второй мировой войне.

И, тем не менее, к началу войны на Тихом океане японские власти подошли с весьма спорными результатами своей внешней политики. Было очевидно, что с началом боевых действий оставшиеся международные экономические связи Японии будут разорваны, а между тем дефицит только нефти составлял 500 тыс. тонн[807]. Попытки развития технологий синтетического горючего (установки Фишера-Тропша) дали минимальный результата: «из 1054 тыс. тонн синтетического топлива, запланированных на 1941/42 бюджетный год, было произведено 165 тыс. тонн»[808]. В 1941 г. у Японии имелось стратегических запасов нефти в 7 млн тонн[809], однако в апреле 1942 г. это количество снизилось до 5 млн тонн[810]. Исходя из этого можно понять экономическую неизбежность японского удара по Перл-Харбору – только после этого, 10 января 1942 г. Япония, все острее нуждаясь в нефти Нидерландской Индии, объявила Нидерландам войну, и уже к марту необходимые японцам территории были ими заняты; США же после полученного удара утратили свои возможности выступать гарантом «договора четырех держав». Захватив в хорошем состоянии нефтедобывающую и нефтеперерабатывающую промышленность Борнео (Калимантана), японцы смогли обеспечить себе уже в 1942 г. 1,4 млн тонн нефти. Именно эта нефть была спасением для Японии, и ее источники Токио был готов защищать до последнего – в начале августа 1945 г. японцы согласились предоставить Нидерландской Индии независимость (на своих условиях), очевидно полагая, что индонезийцы после этого (не желая возвращения колониальных властей) поддержат японскую армию. (Столь же отчаянно немецкие военные власти пытались удержать последние источники нефти в Венгрии, перебросив для этого резервы даже из-под Берлина.)

Отдельной темой являлись и японские интересы к нефтяным месторождениям Бирмы, что обусловило нанесение удара в декабре 1941 г. и по главной базе британского флота в регионе (Сингапур)[811].

30 марта 1944 г. японское руководство, все отчетливее понимая, что обороноспособность Японии начинает явно зависеть от позиции Москвы в вопросе войны на Тихом океане, пошло на подписание протокола о передаче СССР нефтяных концессий Северного Сахалина[812]. Позже, в самом конце войны, Япония, обращаясь к советскому руководству фактически с просьбой о посредничестве в отношениях между Токио и англо-американскими союзниками, вновь подняла нефтяную тему – взамен Токио был готов отказаться от покровительства Манчжоу-Го, отказаться от рыболовных концессий (еще одна острая тема в довоенных советско-японских отношениях) и положиться в деле снабжения нефтью на советскую сторону (т. е. закупать нефть у СССР). Понятно, что высшее кремлевское руководство – в условиях спешной подготовки к советско-японской войне – не было заинтересовано в такого рода посредничестве, тем более, что скорое завершение Второй мировой войны обещало гораздо больше[813]. 11 февраля 1945 г., под занавес Ялтинской конференции, лидеры «Большой тройки» подписали соглашение о вступлении СССР в войну на Тихом океане, в котором, в частности, говорилось о возвращении «Советскому Союзу южной части о. Сахалин и всех прилегающих к ней островов»[814], что прямо подразумевало окончательную утрату Японией концессионных прав де-юре на нефтедобычу и в северной части острова.

Если потеря Третьим рейхом нефтяных месторождений Румынии и Венгрии автоматически означала конец нацистского государства (даже при наличии производственных мощностей искусственного бензина), то в отношении Японии этот тезис не менее категоричен. Британский историк Барри Питт утверждал: «…ко времени признания Германией своего поражения Япония оказалась полностью отрезанной от всех источников нефти. Предпринятая Японией авантюра закончилась провалом»[815].

Таким образом, в первые месяцы своего участия во Второй мировой войне Япония смогла реализовать свои планы обретения устойчивого нефтеснабжения, однако этот военный успех следовало бы незамедлительно закреплять обращением к миру и дипломатическим средствам. Однако у войны своя логика, и цель войны может в ее ходе обратиться в средство, стать базисом продолжения боевых действий на новом витке эскалации. Захватив столь необходимые нефтяные ресурсы, Япония – по сути – не перестала быть (технически) нефтеимпортирующей страной, ибо танкерный флот, идущий с Борнео на север, оставался крайне уязвим для военно-морских сил США, Британии и Нидерландов. Обезопасить транспортировку нефти можно было только расширением зоны экспансии на острова Тихого океана ради превращения его западной части во «внутреннее море» Японии, но на это у Страны Восходящего Солнца не хватило ни стратегических запасов сырья (помимо нефти), ни мощности экономики, ни численности войск.

В нефтяной проблеме в АТР свои интересы (в разной степени) имели и США, и Япония, и Германия, и СССР. Все они сыграли свою роль в нарастании предвоенного очага напряженности. СССР, исходя из своих интересов и упорно требуя (с долей риска) вернуть контроль над нефтью Северного Сахалина, вынуждал Японию изменить вектор будущей агрессии с западного (что было в интересах Третьего рейха) на южный. Соединенные Штаты, прибегнув к сомнительным мерам «принуждения Японии к миру», лишь окончательно убедили Токио в необходимости принятия быстрых и эффективных мер по обеспечению своей энергобезопасности. Германия, «выведя из игры» Францию и Нидерланды, сама создала условия для переориентации японской военной политики в направлении южной части Тихого океана. Вместе с тем можно утверждать, что все эти важные, но частные проблемы японское руководство могло решить мирными средствами двустороннего характера, не прибегая к мерам военного характера.

Поэтому было бы ошибочным (как уже упоминалось) наделять японскую внешнюю политику исключительно «вторичным характером». Токио долго и целенаправленно готовился завершить начатое во время Первой мировой войны (передел колоний в АТР), а рост потребностей быстро растущей экономики стратегически диктовал политику широкомасштабных территориально-сырьевых захватов по всему региону, оставляя военно-политическим кругам Японии лишь тактические формы решения главных экономических задач.

С. П. Ким. Японские военнопленные Второй мировой войны в СССР

26 июля 1945 г. союзные державы (Великобритания, США, Китай) опубликовали Потсдамскую декларацию, в которой содержалось требование немедленной капитуляции Японии – последнего воевавшего союзника побежденной нацистской Германии. Японское правительство не приняло условий Потсдамской декларации. 8 августа Советский Союз присоединился к Потсдамской декларации, и, согласно договоренностям, данным в ходе Ялтинской конференции, Красная Армия в рамках Маньчжурской наступательной операции начала военные действия против японских войск, дислоцированных на территории Маньчжоу-го («Государство Маньчжурия») – марионеточного государства, полностью подчиненного Японии. 11 августа советские войска начали наступление на части японских вооруженных сил, оборонявших Южный Сахалин.

14 августа японский император Хирохито издал рескрипт о принятии условий Потсдамской декларации. 17 августа императором Хирохито был издан рескрипт «К матросам и солдатам». В нем он призвал японские вооруженные силы прекратить сопротивление войскам из стран Антигитлеровской коалиции и сложить оружие. 19 августа японские военнослужащие начали организованно сдавать оружие, а к началу сентября были разоружены японцы на Сахалине и Курильских островах.

Государственный комитет обороны в своем постановлении № 9898сс «О приеме, размещении и трудовом использовании военнопленных японской армии» от 23 августа 1945 г. объявил о том, что японские солдаты и офицеры являлись военнопленными, которых надлежало перевезти на территорию Советского Союза и разместить в трудовых лагерях НКВД в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке. Принудительный труд японских военнослужащих был использован как для разработки сырьевых запасов Советского Союза (добычи угля, руды, заготовок леса), так и для выполнения строительных работ (прокладка железнодорожных и шоссейных путей, строительство жилых и нежилых сооружений). Большинство из них было освобождено из лагерей к 1950 г., однако 1487 японцев, подозреваемых или осужденных за совершение военных преступлений, были оставлены на территории СССР[816]. Окончательно японские солдаты и офицеры были освобождены в декабре 1956 г.

На сегодняшний день существуют разные мнения относительно юридического статуса японских солдат и офицеров, сложивших оружие в конце августа – начале сентября 1945 г. В Японии до сих пор действует несколько общественных организаций, представляющих интересы японских военнослужащих, которые содержались в трудовых лагерях НКВД. Представители этих организаций себя считают не военнопленными, а незаконно интернированными лицами, пострадавшими от неправомерных действий советского руководства. Основанием для их позиции является девятый пункт Потсдамской декларации, согласно которому японским военнослужащим после их разоружения было разрешено вернуться на родину и вести мирную жизнь. Однако согласно нормам международного права, изложенным в Женевской конвенции об обращении с военнопленными от 27 июля 1929 г.[817], сложившие оружие японские военнослужащие принадлежали к категории военнопленных.

Дискуссионным является и вопрос о численности японских солдат и офицеров, сложивших оружие в августе – сентябре 1945 г. Противоречивость данных, представленных в документах, обусловливает дискуссионность данного вопроса. Большая их часть была составлена в 1945–1946 гг. В 1950 г. были представлены обновленные данные, при составлении которых было учтено количество скончавшихся, репатриированных и оставленных в СССР японцев. Согласно им, всего советскими войсками было разоружено 639 776 японских военнослужащих, репатриировано 510 409 и скончалось 60 968 чел.[818]

И отечественные, и зарубежные исследователи в своих работах отмечали наличие проблем, связанных с размещением, содержанием и продовольственным обеспечением японцев, в связи с чем пребывание японцев в лагерях рассматривалось как явление гуманитарного характера. В то же время политика и позиция руководства Советского Союза и руководства внутренних дел относительно размещения, снабжения и использования труда японских военнослужащих исследована еще не была.

При подготовке данного доклада были использованы документы, хранящиеся в Государственном архиве Российской Федерации, Государственном архиве социально-политической истории, Российском государственном военном архиве. Они относятся к деятельности органов системы военного плена. Под системой военного плена понимается совокупность институтов, органов, учреждений, социальных групп и индивидов, связанных между собой отношениями плена и интернирования[819]. Эти органы контролировали всю деятельность военнопленных и отслеживали состояние их здоровья. Трудовые лагеря, специально созданные в восточных регионах Советского Союза для размещения военнопленных японцев, были объединены в подсистему, составлявшую нижний уровень системы военного плена.

В систему военного плена входили органы и учреждения, подчинявшиеся наркомату внутренних дел СССР, в марте 1946 г. переименованному в министерство внутренних дел. Наркомат (министерство) внутренних дел не только отвечал за правопорядок, но и нес общую ответственность за здоровье и результаты труда военнопленных японцев перед руководством страны. Единственным органом в системе военного плена, которое было создано непосредственно и только для работы с военнопленными, являлось ГУПВИ – Главное управление по делам военнопленных и интернированных. Лагеря для военнопленных были подчинены как ГУПВИ, так и локальным управлениям НКВД/ МВД, представлявшим органы внутренних дел в республиках, входящих в состав СССР, а также областях и краях РСФСР. При этом местом непосредственного пребывания военнопленных являлось лагерное отделение, в то время как лагерь являлся экономическо-организационной единицей.

В основу функционирования лагерей был положен принцип самоокупаемости, согласно которому все расходы на содержание лагерей и военнопленных должны возмещаться за счет прибыли, получаемой от труда военнопленных. В обязанности лагерной администрации входило обеспечение высоких результатов от труда вверенного ей контингента военнопленных и поддержание его в трудоспособном состоянии. Возведение жилья, хозяйственных построек и необходимой инфраструктуры было возложено на организации и предприятия, которые использовали принудительный труд японских военнослужащих. Из-за нехватки материальных средств и из-за сжатых сроков, отведенных на возведение и обустройство лагерей, они не смогли выполнить свои обязательства к моменту прибытия японцев в лагеря. Большая часть лагерей являлась непригодной к проживанию.

Неподготовленность лагерей к приему военнопленных японцев стала одной из причин резкого увеличения показателей заболеваемости и смертности среди японцев. Неудовлетворительные жилищно-бытовые условия были упомянуты не только в воспоминаниях японцев, но и в докладах наркома внутренних дел С. Н. Круглова руководству страны[820]. Японцам приходилось жить в землянках, утепленных палатках и в других постройках временного типа. Низкие температуры вынуждали военнопленных искать любые возможности для обогрева помещения, в результате чего в лагерях нередко возникали пожары.

В 1946 г. МВД направило усилия для улучшения условий размещения военнопленных. Были введены в действие минимальные требования к жилищно-бытовому устройству лагерей. Министр внутренних дел разрешил закрывать лагеря, не соответствовавшие этим требованиям, и расторгать контракты на использование военнопленных в качестве рабочей силы в случае невыполнения организациями или предприятиями своих обязательств. Однако летом 1946 г. ликвидация части лагерей, не удовлетворявших требованиям, была приостановлена, поскольку руководство МВД было вынуждено по указанию союзного руководства выполнить просьбы об отмене перевода военнопленных, поступавших от министерств, к которым эти предприятия или организации относились.

Минимально необходимые жилищно-бытовые условия были созданы в лагерях лишь ко второй половине 1947 г., когда министр внутренних дел взял под строгий контроль подготовку жилищного фонда лагерей к зиме. Улучшению жилищных и бытовых условий способствовала репатриация японцев, позволившая разместить оставшихся военнопленных в более обустроенных лагерях. В начале 1948 г. был установлен контроль за проведением строительно-ремонтных работ в лагерях и соблюдением условий быта, поэтому в 1948 и в 1949 гг. в документах систематические проблемы жилищно-бытового характера зафиксированы не были. В 1950 г. все военнопленные, оставленные на территории СССР, были размещены в лагере № 48 (Ивановская область) и в лагере № 16 (Хабаровский край), ранее являвшимися лагерями для японских офицеров. В 1953 г. все бывшие военнопленные были переведены в Хабаровский лагерь № 16, имевший два отделения.

Территориальное расположение лагерей для японских военнопленных главным образом зависело от потребностей экономики СССР послевоенного периода. Обычно лагеря размещались при организациях и предприятиях, получивших возможность использовать их труд. В 1946 г. советским руководством был утвержден четвертый пятилетний план развития советской экономики. Потребности советской экономики главным образом определяли квоты на количество японцев, выделяемых министерствам для осуществления различных работ. С 1946 по 1948 г. японцы, труд которых был необходим для поддержания работы предприятий, имевших большое значение для развития народного хозяйства советских республик, краев и областей, не попадали в списки репатриантов.

Труд японских военнопленных был востребован организациями и предприятиями, деятельность которых касалась строительства, разработки месторождений, промышленности. Однако зачастую труд военнопленных японцев не был эффективно организован. В результате этого условия их труда ухудшались, а производительность труда падала. Производительность их труда являлась одним из объективных показателей эффективности их экономической деятельности. В делопроизводственной документации производительность труда была одним из статистических показателей, который вычислялся в процентах на основе данных о выполнении производственных норм военнопленными, фактически присутствовавшими на работах.

Анализ показателей производительности труда военнопленных японцев показал, что в феврале 1946 г. более половины работавших на предприятиях и в организациях японцев не выполняло производственные нормы, причем 41 % из них выполнял их не более чем наполовину[821]. Производительность труда выросла в октябре 1946 г. из-за того, что из лагерей были вывезены нетрудоспособные японцы, а на их место прибыли годные к труду бывшие японские военнослужащие, оставленные в качестве «трудового резерва» в Северной Корее. Но уже к январю 1947 г. было зафиксировано значительное увеличение числа ослабленных, больных и скончавшихся, уменьшение количества военнопленных, занятых на работах, а также снижение средней величины производительности труда.

К началу 1947 г. министр внутренних дел обратил внимание на резкое повышение количества заболевших и нетрудоспособных военнопленных – не только японцев, но и немцев, румын, австрийцев и других иностранных военнопленных. МВД были немедленно приняты меры по улучшению условий труда для всех иностранных военнопленных. В результате этого к маю 1947 г. количество заболевших и нетрудоспособных японцев в лагерях было снижено, а производительность труда возросла. В течение 1948 и 1949 гг. наблюдался рост показателей производительности труда, который не был замедлен даже после того, как подавляющее большинство военнопленных было репатриировано в 1950 г. Так, в марте 1949 г. план от 100 % до 125 % выполняло уже больше половины всех работавших японцев[822].

Рост производительности труда объяснялся не только улучшением условий труда и быта военнопленных, но и тем, что к 1947 г. был взят курс на улучшение продовольственного снабжения японцев.

Продовольственным снабжением учреждений военного плена занималось Главное управление военного снабжения (ГУВС), входившее, как и ГУПВИ, в список «главков» в системе органов внутренних дел и подчинявшееся народному комиссару внутренних дел, а позднее – министру внутренних дел. Расчет запасов продуктов питания, выделяемых лагерям для японцев, базировался на индивидуальных нормах довольствия японцев, разработанных ГУПВИ совместно с ГУВС и вводимых в действие приказами министра внутренних дел. Они были основаны на строгих вычислениях калорийности продуктов, необходимой для восполнения сил.

Для генералов, офицеров, рядовых и унтер-офицеров, больных и дистрофиков существовали разные нормы. Продовольственные нормы для японских рядовых и унтер-офицеров четыре раза подвергались изменениям. Причиной этому являлась засуха, случившаяся летом 1946 г., которая вынудила союзное руководство пересмотреть объемы снабжения и японцев, и немцев, направив их в первую очередь тем военнопленным, которые были заняты в промышленности, особенно в горнорудной. При этом они были жестко привязаны к выполнению производственных норм. В 1948 г. после завершения репатриации общее количество иностранных военнопленных было сокращено, и продовольственные нормы были пересмотрены в сторону увеличения. В 1950 г. прежние нормы утратили область применения, поскольку все оставшиеся японские военнопленные являлись военными преступниками. Для них в июне 1950 г. были введены единые нормы продовольственного снабжения, равнозначные тем, что действовали в 1948 и 1949 гг. для рядового и унтер-офицерского составов военнопленных всех национальностей.

Однако продовольственные нормы далеко не всегда соблюдались, подтверждением чему служат показания, оставленные в мемуарах побывавших в лагерях японцев. Работа локальных подразделений ГУВС на местах была организована неудовлетворительно, учет и хранение продовольствия в лагерях налажены не были. В 1947 г. в лагерях для военнопленных были вскрыты случаи массовых систематических хищений продовольственных запасов, предназначавшихся иностранным военнопленным. Министр внутренних дел был вынужден в нескольких закрытых телеграммах напомнить начальникам лагерей о личной ответственности за физическое состояние военнопленных, на которое в значительной степени влияло недостаточное питание. В марте – апреле 1947 г. в лагерях было налажено бесперебойное снабжение лагерей, а продукты питания военнопленные стали получать в полном объеме.

Несмотря на то, что решение о перемещении военнопленных японцев в лагеря диктовалось скорее политическими, нежели экономическими причинами, японские военнопленные внесли вклад в развитие экономики Советского Союза. На первый взгляд, именно невысокие затраты на содержание японцев являлись главной причиной их использования в качестве рабочей силы. Но помимо собственно трат на снабжение военнопленных и обустройство лагерей, государство также несло расходы, связанные с поддержанием лагерного аппарата, конвойных войск, органов военного плена. Мобильность, а не невысокие затраты на их содержание являлась главным преимуществом японских военнопленных как рабочей силы.

Представляется, что политика, определяемая руководством органов внутренних дел в отношении японских военнопленных, не являлась исключительно репрессивной по своей сути. К февралю 1947 г. руководство органов внутренних дел осознало, что сохранение здоровья и своевременное снабжение военнопленных продовольствием увеличивало экономическую выгоду от их труда, что приводило к снижению гигантских затрат на поддержание громоздкой системы военного плена. Неэффективность системы военного плена объяснялась тем, что она не имела способности к саморегулированию. Для внесения изменений в структуре и в деятельности системы военного плена, даже самых незначительных, требовалась инициатива и повеление от руководства министерства внутренних дел.

Представляется, что совместная научная работа японских и отечественных историков будет способствовать решению дискуссионных проблем, связанных с пребыванием японских военнопленных на территории Советского Союза. Кроме того, розыск и восстановление кладбищ, на которых захоронены японские военнослужащие, проведение совместных траурных мероприятий могут стать реальными практическими шагами для культурного и общественного сближения России и Японии.

Мин Кьён Хьён. И. В. Сталин и раздел Корейского полуострова

Ценой независимости современной Кореи, зародившейся 70 лет назад, стало ее расчленение. Правительства Республики Корея и КНДР были сформированы в августе и сентябре 1945 г. соответственно. К этому времени, то есть еще до появления высших органов исполнительной власти, действовавших от имени народа, Корея уже была разделена по 38-й параллели на северную и южную части. Таким образом, проблемы разделения Кореи неотделимы от истории Корейской войны. Если бы не разделение, этой войны могло бы и не быть. Расчленение Корейского полуострова, как и сама эта война, было произведено в соответствии со стратегическими интересами и геополитическими планами великих держав и без учета мнения самих корейцев. Исходя из этого невозможно изучать проблемы, связанные с разделением Кореи, не представляя себе, каковы были эти планы и расчеты. То же справедливо и относительно Корейской войны.

С конца XIX в. Россия трижды принимала непосредственное участие в разработке планов раздела Кореи. Впервые это произошло в 1896 г. в рамках подготовки русско-японского договора по корейским делам («протокола Лобанова – Ямагаты»). Во второй раз – в 1903 г., когда в ходе русско-японских переговоров были сформулированы российские предложения Японии на тот же счет. Наконец, третьим эпизодом стало участие И. В. Сталина в обсуждении плана американского президента Гарри Трумэна о разделе Кореи по 38-й параллели. Если первые две попытки не вышли за рамки дискуссий, то последняя завершилась советско-американским соглашением 1945 г. о расчленении полуострова.

Как известно, 9 августа 1945 г. РККА атаковала японские войска в Маньчжурии. 12 августа советская 25-я армия, входившая в состав 1-го Дальневосточного фронта, через Kyongheung вступила на территорию Кореи. К 25-му августа она продвинулась к югу от 38-й параллели, достигла городов Kaesong, Haeju, Hwachon и Yangyang, закрепилась в них, учредила пограничный контроль и перерезала железнодорожное сообщение. Спустя две недели в южную Корею начали прибывать американские войска. В итоге Корейский полуостров оказался поделен на северную и южную части, каждая под управлением собст венной оккупационной администрации. Линией их разграничения была признана 38-я параллель, что и подтвердил Сталин в ответ на появление приказа № 1 президента Трумэна генералу Макартуру. После подписания акта о капитуляции Японии именно 38-я параллель стала линией демаркации советских и американских войск. По имеющимся сведениям, такую линию разграничения еще в ночь на 10 августа 1945 г. предложили американские полковники Дэвид Раск и Чарльз Бонстил, офицеры Военно-гражданского координационного комитета. Об этом поспешном решении Трумэн тут же известил секретной телеграммой Сталина, который немедленно на него согласился.

Какие политические соображения заставили США установить, а Советский Союз подтвердить именно такую линию разграничения? Теория их тайного сговора трактует этот вопрос в двух основных версиях. По словам первого южнокорейского президента Ли Сын Мана, раздел Кореи по 38-й параллели был установлен великими державами еще на Ялтинской конференции в феврале 1945 г. Ли обвинял западных участников конференции в Ялте в «сдаче» половины Корейского полуострова. Более того, он утверждал, будто полуостров не был тогда разделен между США и СССР, а попросту отдан американцами русским в обмен на вступление Красной армии во Вторую мировую войну на Дальнем Востоке. По другой версии, всему виной были решения Потсдамской конференции, которая состоялась в июле 1945 г. Дж. Макьюн в 1946 г., а позже и Р. Лаутербах создали целую «ялто-потсдамскую» теорию, согласно которой дискуссии о разделе Кореи были начаты в Ялте, а закончились в Потсдаме решением о ее расчленении по 38-й параллели.

Согласно еще одной точке зрения, косвенно к этому делу была причастна Япония. Токио из опасения советской оккупации японских островов путем вброса ложной информации и намеренного ослабления своего вооруженного сопротивления подтолкнул США к разделу Кореи по 38-й параллели. К такой трактовке склоняются южнокорейские историки Jun-Seok Ko, Ki-Jo Kim, Harimao Park и Jin-Soon Do. В Пхеньяне же причину такого хода событий видят в том, что японцы умышленно передали свои войска к северу от 38-й параллели под команду Квантунской армии, в то время, как к югу от нее находилась японская 17-я армия; это, дескать, и предопределило линию будущего корейского разграничения.

Утверждалось также, что идея раздела Кореи по 38-й параллели принадлежала американским генералам Дж. Халлу и Дж. Линкольну. Последний, будучи главой одного из военно-аналитических подразделений, согласно исследованию Wan-Bom Lee, обосновывал необходимость такого способа расчленения Кореи военно-стратегическими интересами США. Начиная с зимы 1945 г., пишет этот исследователь, американцы разрабатывали сценарии сдерживания СССР, и предложенный ими вариант раздела Кореи, с одной стороны, проистекал из их желания найти компромисс в разграничении сфер влияния с Советами, а с другой – олицетворял верхнюю планку их собственных военно-политических притязаний и интересов.

В основу идеи сотрудничества великих держав, которую выдвинул Сталин на Ялтинской конференции, легли присущее ему расширительное толкование понятия «военная добыча», стремление закрепить за каждым участником Антигитлеровской коалиции определенную сферу влияния и максимально расширить число нейтральных или дружественных СССР государств вдоль его границ. Примерно такой же внешнеполитической модели в свое время придерживалась и Российская империя. Очевидно, что главной заботой Сталина была Европа. Для СССР, как государства, сыгравшего решающую роль в разгроме нацистской Германии, особенно важно было обеспечить свое влияние в Восточной Европе. Этот регион в Кремле считали ключевым для обеспечения собственной безопасности и одновременно местом, откуда должна была начаться мировая революция. Проблемы Дальнего Востока, за влияние на котором американцы яростно сражались с японцами, интересовали советское руководство значительно меньше. К тому же здесь США ощущали себя сверхдержавой, тогда как в Европе за годы войны влияние их союзников, Франции и Великобритании, заметно ослабло. В тихоокеанском бассейне США имели недвусмысленные экспансионистские планы. Президент Ф. Рузвельт стремился к установлению исключительного контроля над Японией, к обретению Америкой юрисдикции над островами Тихого океана, которые были захвачены японцами в годы войны, а также к учреждению в Китае объединенного проамериканского правительства. Сталину рисовалось установление контроля над США для сдерживания экспансионистских устремлений американцев в Европе и на Дальнем Востоке – путем переговоров со своим главным «друго-врагом».

В Ялте в обмен на свое вступление в войну с Японией советский лидер потребовал восстановить влияние России на территориях, потерянных ею по итогам русско-японской войны 1904–1905 гг. Для США вступление России в войну на Дальнем Востоке было настолько важным, что Рузвельт еще 8 декабря 1941 г. прямо говорил об этом советскому послу М. М. Литвинову. В 1943 г. Сталин сообщил Рузвельту, что даже будучи связан войной на Западе, Советский Союз готов утроить свою сибирскую группировку, и заверил, что СССР немедленно присоединится к союзникам на Востоке, как только Германия будет повержена. Однако выполнить это обещание было совсем не просто. К тому же СССР был связан пятилетним Пактом о ненападении с Японией, который был подписан в Москве 13 апреля 1941 г. Тогда желание Японии направить свои военные усилия на юг совпало со стремлением СССР перебросить свои дальневосточные войска на запад. Что́ могло заставить Сталина выполнить обещание, данное Рузвельту, ценой аннулирования Пакта о ненападении с Японией?

28 сентября 1944 г. устами посла Уильяма Гарримана Соединенные Штаты подтвердили советскому руководству, что основной целью Красной армии на Дальнем Востоке, по их мнению, должен явиться разгром Квантунской армии, который одновременно заблокирует поставки Японии в Маньчжурию. В октябре Сталин, рассуждая о масштабах будущей советской военной операции в Китае, поинтересовался в свою очередь у американского посла, может ли Красная армия рассчитывать на помощь и взаимодействие союзника. Гарриман в ответ заявил, что такую возможность его правительство не рассматривает, и в Маньчжурии Красной армии предстоит действовать самостоятельно. Сталин заметил, что для того, чтобы разгромить японскую группировку, его войскам придется наносить удары по разным направлениям, в том числе – по портам на севере Кореи, тогда как американские военно-морские силы должны оперировать в Японском море. В ходе Ялтинской конференции американцы уточняли детали будущих наступательных операций СССР на Дальнем Востоке, и Кремль истолковал это как окончательное признание своих военных планов союзниками.

Сталин рассчитывал на восстановление российского присутствия в Порт-Артуре и Даляне, на возвращение России в зону КВЖД при сохранении status quo во Внешней Монголии. Последнее означало ее прежнюю независимость от Китая с одновременным включением в зону советского влияния. Похоже, что это была лишь минимальная программа советской дальневосточной экспансии, однако в глазах лидера Гоминьдана Чан Кайши она явилась огромным унижением и несчастьем для Китая. В ходе переговоров о заключении договора «О дружбе и союзе между СССР и Китаем», принципиальное решение о котором было достигнуто еще в Ялте, Сталин заявил главе китайской делегации Сун Цзывэню, что если в прошлом Россия стремилась к союзу с Японией, чтобы разделить Китай, то теперь намерена блокироваться с Китаем против Японии.

В чем конкретно состояли сталинские планы в отношении Японии? Заключались ли они только в возвращении России Курил и южной части Сахалина? Если это так, то ему было бы вполне достаточно решений Ялтинской конференции. Проблема состояла в Японии. Ни одна из сторон не была готова к детальным переговорам на этот счет. Если американцы полагали, что сам факт оккупации ими Японии поставит пределы возможной советской экспансии, то Советы претендовали на совместные с США военные операции на японских островах. Поскольку эта проблема по определению не могла явиться предметом переговоров, вопрос мог быть урегулирован только реальным соотношением боевой мощи союзников в каждом конкретном случае и в каждом конкретном месте.

В Ялте Сталин воздержался от каких-либо заявлений относительно Кореи. Он ограничился тем, что принял во внимание отказ президента США от размещения здесь своих войск и согласился с американской идеей об установлении коллективной опеки над Кореей. Однако соглашение о таком попечении не было детализировано и закреплено на бумаге, между тем, как каждая из сторон, как стало ясно впоследствии, понимала его по-своему. Соединенные Штаты были озабочены ситуацией в Корее, тогда как СССР был нацелен на японские земли.

Записка военно-стратегического подразделения военного ведомства США, которая была опубликована в январе 1945 г., в преддверии Ялтинской конференции, под заглавием: «Оккупация Японии и контроль над ней после победы» (“Occupation and Control of Japan in the Post Defeat Period”), констатировала, что с точки зрения американских интересов введение в Корее системы зонирования предпочтительнее. Исходя из этого в документе излагался план совместной оккупации Кореи, нацеленной, главным образом, на то, чтобы предотвратить установление над ней исключительного советского влияния. Конкретно речь шла о выделении двух-трех провинций на северо-востоке страны как зоны советской оккупации, трех северо-западных провинций – британской, трех юго-западных провинций, включая остров Чеджудо, – китайской и оставшихся пяти – американской. Такая схема опеки была призвана оградить американские интересы на Тихом океане и, повышая статус в этом регионе СССР, предотвратить единоличную оккупацию им Корейского полуострова.

В записке, подготовленной II Восточно-азиатским отделом советского внешнеполитического ведомства в июне 1945 г., высказывалась надежда на обретение послевоенной Кореей полновесного суверенитета и самостоятельности. Советскому правительству предлагалось инициировать создание здесь международной опеки в лице четырех великих держав – США, СССР, Великобритании и Китая, дабы обеспечить народу Кореи политическую и социально-экономическую независимость. Кроме того, в документе подчеркивалось, что путь к обретению Кореей независимости должен быть проложен таким образом, чтобы не допустить ее превращения в базу для возможной агрессии против СССР на Дальнем Востоке. Наиболее действенным средством к достижению этой двоякой цели признавалось установление дружественных советско-корейских отношений. Из документа следовало, что цель СССР заключалась в обеспечении своих стратегических интересов в северо-восточной Азии посредством установления союзного контроля над Чосон. Конкретная задача состояла в создании объединенного корейского правительства под советско-американским контролем.

В письме, которое в декабре 1945 г. нарком по иностранным делам В. М. Молотов направил госсекретарю США Джеймсу Бирнсу и руководителю британского Форин офис Эрнсту Бевину, говорилось о восстановлении независимого Корейского государства с демократической избирательной системой. Здесь же предлагалось образовать Соединенный советско-американский комитет, который обеспечил бы создание временного правительства из представителей американского и советского командования. По мысли Молотова, Соединенному комитету предстояло вступить в контакт с корейскими демократическими партиями и общественными организациями, привлечь их в свой состав с тем, чтобы обеспечить развитие Кореи по пути демократии и независимости. Из документа следовало, что у Сталина не было цели установить над Кореей свой единоличный контроль. Вероятно, его план был сложнее – он стремился маневрировать между своими и американскими интересами и влиянием в регионе ради овладения стратегически важными пунктами Корейского полуострова.

До конца своих дней президент Рузвельт заверял в своей приверженности предвоенным договоренностям о сотрудничестве с Советским Союзом. На совещаниях разного рода он нередко блокировал инициативы Госдепа, направленные на ужесточение политической линии в отношении СССР. Признавая, что Соединенные Штаты в будущем должны превратиться в одного из ключевых игроков Азиатско-Тихоокеанского региона, от которого будет зависеть все послевоенное мироустройство, американский президент полагал бессмысленным обсуждать будущее Кореи до окончания войны, поскольку оно напрямую зависело от успехов на поле брани. В свою очередь, Сталин вел себя пассивно, полагая, что детализация в обсуждении корейских дел приведет к ограничению его захватнических замыслов в Корее, где, как уже указывалось, в случае вступления Красной армии в войну против Японии, он претендовал на занятие ряда северных портов. Тем более, что советским войскам, чтобы вторгнуться в Корею, было достаточно форсировать реку Туманган.

После Ялтинской конференции советско-американское сотрудничество оказалось в тупике. С тех пор, как стала очевидной победа над фашистской Германией, тон внешнеполитических демаршей СССР стал более жестким. Другим фактором стала кончина в середине апреля 1945 г. Рузвельта, который многое сделал для установления более тесных отношений с Кремлем. Первые же шаги администрации его преемника на президентском посту свидетельствовали о смене политики Вашингтона. Трумэн санкционировал предложения своего ближайшего окружения об ужесточении линии в отношении СССР и его экспансионистской стратегии.

Оселком этих изменений явилось отношение администрации Трумэна к проблеме участия СССР в войне с Японией. Ключевую роль приобрела дилемма, действительно ли советское участие в ней настолько необходимо, как полагали при Рузвельте. Мнения на этот счет в окружении Трумэна разделились. В докладе от 16 апреля 1945 г. генерал Уильям Дин, будущий военный губернатор Южной Кореи, а тогда глава американской военной миссии в России, утверждал, что военное сотрудничество с СССР в данный момент уже не имеет значения для США. Однако военное министерство и командование американских сухопутных сил придерживались иного взгляда. В мае 1945 г. военный министр Генри Стимсон высказывался в том смысле, что вступление СССР в войну будет способствовать ее быстрейшему окончанию. Его мнение разделял генерал Макартур, который указывал, что Советы могут сыграть важную роль в разгроме Японии, заставив последнюю держать свои армии на материке, пока американские войска будут оперировать на японских островах.

Сам Трумэн в военных вопросах склонялся к мнению Стимсона и Макартура постольку, поскольку признавал необходимость скорейшего окончания войны с последующим ужесточением линии в отношении Советов. Согласившись же на участие СССР в войне на Дальнем Востоке, он принужден был задуматься о том, чтобы минимизировать связанные с этим политические риски. Американские военные были убеждены в способности Красной армии занять всю Корею. Подобной перспективой был обеспокоен и Госдеп. В своем письме Стимсону второй человек в Госдепе, помощник госсекретаря Дж. Гру настаивал, чтобы вступлению СССР в войну предшествовала твердая договоренность о создании четырехчленной (США, Великобритания, Китай и СССР) системы попечительства над Кореей. Стимсон согласился, и Трумэн тут же назначил Гарри Гопкинса главой американской делегации в Москву.

Гопкинс, многолетний ближайший советник Рузвельта, который с июля 1941 г. был знаком со Сталиным и, вероятно, пользовался его расположением, приехал в Москву 25 мая 1945 г. Уже на следующий день начались его переговоры со Сталиным, первый раунд которых продолжался до 7 июня. В числе прочего была достигнута договоренность об установлении опеки над Кореей четырьмя великими державами. Сталин при этом держал себя подчеркнуто пассивно, ограничившись простым одобрением американской инициативы. Таким образом, американцам удалось связать СССР политически. 8 августа, в ходе нового раунда переговоров, Сталин доверительно сообщил Гопкинсу для последующей передачи в Вашингтон о готовности СССР открыть военные действия против Японии. В свою очередь Гопкинс поинтересовался у советского вождя, готов ли СССР участвовать в военных действиях на японской земле и в разделе территории Японии.

Проблема оккупации Кореи вновь встала во весь рост перед администрацией США накануне последней за годы войны встречи союзников – в Потсдаме. Американское командование в лице начальника штаба сухопутных сил генерала Джорджа Маршалла (будущего госсекретаря) высказывало склонность возложить всю военную операцию здесь на СССР ввиду малой эффективности действий на полуострове своих собственных войск. В администрации рассудили, что хотя оккупация Кореи Советами станет в таком случае весьма вероятной, ее последствия будут нивелированы упомянутой договоренностью об условиях международной опеки над ней. На самой Потсдамской конференции о Корее говорили немного. Сталин обсуждал с Черчиллем условия все той же международной опеки Кореи, но основной спор разгорелся вокруг судьбы Ливии, бывшей итальянской колонии, с 1943 г. оккупированной союзниками. В Потсдаме США впервые открыто заговорили о проблемах Кореи, заявив о планах проведения на полуострове операций своих военно-воздушных и военно-морских сил.

Возникает вопрос – чем руководствовался Трумэн, когда отказался развивать идею коллективной опеки над Кореей, которая могла явиться механизмом для предотвращения здесь советского господства? Вероятно, причину следует искать в событиях на японской земле. На другой день после приезда американского президента в Потсдам туда пришло сообщение об американской атомной бомбардировке Хиросимы. По-видимому, это известие вселило в Трумэна уверенность, что отныне помощь СССР в борьбе с Японией ему не понадобится. Вместо того, чтобы полагаться на сдерживающий СССР механизм многосторонней союзнической опеки, американцы переключились на подготовку самостоятельных военных операций в Корее. Еще шла Потсдамская конференция, а генерал Маршалл уже отдал приказ генералу Дж. Халлу, начальнику оперативного отдела военного министерства, начать приготовления к мобилизации войск для действий на полуострове. Тогда-то и родился упомянутый план американо-советской военной демаркации по 38-й параллели.

В заключение спросим себя, почему Сталин поддержал идею о 38-й параллели? Наш ответ: возможно потому, что надеялся таким образом контролировать корейские территории к северу от нее. Ситуация, при которой СССР контролировал бы север Кореи, а три остальных великих державы – юг полуострова, действительно, могла выглядеть для него весьма заманчивой. Это становится особенно очевидным в сравнении с устройством послевоенной Германии – по постановлению Ялтинской конференции, основанному на предложениях европейского Консультативного комитета от 12 сентября 1944 г., Германия была разделена на четыре оккупационные зоны, три из которых, подконтрольных западным великим державам, управлялись единым «Alliierter Kontrollrat». Понятно, что СССР не испытывал большого энтузиазма от того, что его зона ответственности уступала по размерам трем «западным», учитывая реальный вклад каждой из сторон в разгром нацистской Германии. Если «обернуть» эту ситуацию на Корею и роль СССР в разгроме Японии, контроль над северной Кореей по 38-й параллели выглядел для Сталина не так уж и плохо.

Другую причину его сговорчивости в корейских делах следует, на наш взгляд, искать в факте применения США ядерного оружия. Упомянутый приказ Трумэна Макартуру был подписан вскоре после бомбардировок американцами Хиросимы и Нагасаки. Как показывают новейшие исследования, советская разведка в США в 1943–1953 гг. действовала весьма эффективно. Хотя и в Потсдаме летом 1945 г., и на лондонском совещании министров иностранных дел в сентябре того же года Сталин (в последнем случае – устами Молотова) стремился продемонстрировать свое неведение относительно военной мощи США, дабы не дать повод американцам использовать свое военное превосходство в решении политических проблем, он не мог не понимать, что в условиях дисбаланса сил для СССР было бы опасно оспаривать предложения Трумэна по 38-й параллели.

Сталин стремился рассматривать корейские дела, увязывая их с передачей СССР Курильских островов и северной части Хоккайдо. В письме Трумэну от 16 августа 1945 г. он указывал, что в случае если эти требования не будут удовлетворены, мнение советской общественности будет оскорблено, и выражал надежду, что американский президент не пойдет ему наперекор. Фактически советский лидер предлагал обменять оккупацию Советским Союзом японских и корейских территорий к северу от 38-й параллели на такую же американскую оккупацию к югу от нее. Однако к такому повороту событий относительно Японии Трумэн явно оказался не готов. После атомной бомбардировки Японии политика американской администрации в отношении СССР ужесточилась, и Сталин оказался вынужден уступить американцам южную Корею. Попытка пересмотра этого решения была предпринята только спустя пять лет.

Письмо председателя Китайского исторического общества Чжан Хайпэна директору Института российской истории РАН Ю. А. Петрову

Уважаемый директор РАН Ю. А. Петров!

Уважаемые коллеги Института российской истории РАН!

Делегация Китайского исторического общества благодарит вас за тщательно продуманную совместную организацию международной научной конференции «Великая Отечественная: известная и неизвестная – историческая память и современность», проведенной с большим успехом в Коломне. Россия – это прежде всего нация, придающая большое значение истории как науке, российские историки воспитаны в лучших традициях историографии и ценят беспристрастность в оценке исторических фактов. Китайские историки получили на конференции много новой научной информации от своих российских коллег. Мы надеемся, что в дальнейшем в процессе сотрудничества с российскими историками и углубления этих знаний мы получим новые результаты об исторических фактах победы во Второй мировой войне.

Китайское историческое общество выражает свою искреннюю благодарность Институту российской истории РАН и Администрации города Коломна! Благодарим вас за ваше чуткое внимание! Благодарим вас за приятные подарки и теплую встречу! Надеемся в ближайшем будущем вы посетите Китай, где у нас будет возможность выразить свое гостеприимство.

Председатель Китайского исторического общества Академик Чжан Хайпэн

Пекин, 19 мая 2015 г.

Сведения об авторах

Бирюков Алексей Михайлович – кандидат исторических наук, доцент Московского государственного областного социально-гуманитарного университета (Коломна).

Борозняк Александр Иванович – доктор исторических наук, профессор Липецкого государственного педагогического университета (Липецк).

Братченко Татьяна Михайловна – кандидат исторических наук, доцент Экономико-энергетического института (Москва).

Быстрова Ирина Владимировна – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН (Москва).

Веденеев Дмитрий Валерьевич – доктор исторических наук (Украина).

Веригин Сергей Геннадьевич – доктор исторических наук, профессор, директор Института истории, политических и социальных наук Петрозаводского государственного университета (Петрозаводск).

Голубев Александр Владимирович – кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник, руководитель Центра по изучению отечественной культуры Института российской истории РАН (Москва).

Дроздов Константин Сергеевич – кандидат исторических наук, научный сотрудник Института российской истории РАН (Москва).

Жиркова Татьяна Михайловна – кандидат исторических наук, доцент Московского государственного областного социально-гуманитарного университета (Коломна).

Журавлев Сергей Владимирович – доктор исторических наук, руководитель Центра изучения новейшей истории России и политологии, заместитель директора по научной работе Института российской истории РАН (Москва).

Земское Виктор Николаевич – доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института российской истории РАН (Москва).

Зинич Маргарита Стефановна – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института российской истории РАН (Москва).

Ким Сергей Петрович – аспирант Института российской истории РАН (Москва).

Ковалев Дмитрий Владимирович – доктор исторических наук, профессор Московского государственного областного социально-гуманитарного университета (Коломна).

Концова Елена Николаевна – научный сотрудник Центрального архива Министерства обороны Российской Федерации (Подольск).

Курляндский Игорь Александрович – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института российской истории РАН (Москва).

Ли Цзинцзе – доктор исторических наук, академик Китайской академии общественных наук, председатель Всекитайской ассоциации по изучению России, Центральной Азии и Восточной Европы (Китайская Народная Республика).

Литвиненко Владимир Аркадьевич – кандидат философских наук, доцент Московского государственного гуманитарного университета им. М. А. Шолохова (Москва).

Лотарева Дарья Дмитриевна – научный сотрудник Государственного исторического музея (Москва).

Малышева Елена Михайловна – доктор исторических наук, профессор Адыгейского государственного университета (Майкоп).

Маркова Светлана Васильевна – кандидат исторических наук, доцент Воронежской государственной медицинской академии (Воронеж).

Мин Кьён Хьён – доктор исторических наук, директор Института корейской истории, профессор университета Корё (Сеул, Республика Корея).

Моруков Михаил Юрьевич – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института российской истории РАН (Москва).

Мухин Михаил Юрьевич – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН (Москва).

Невежин Владимир Александрович – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН (Москва).

Петрова Нина Константиновна – доктор исторических наук, Институт российской истории РАН (Москва).

Пихоя Рудольф Германович – доктор исторических наук, профессор, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН (Москва).

Попов Алексей Юрьевич – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник ИРИ РАН (Москва).

Сдвижков Олег Владимирович – аспирант Московского государственного гуманитарного университета им. М. А. Шолохова (Москва).

Сенявская Елена Спартаковна – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН (Москва).

Сенявский Александр Спартакович – доктор исторических наук, главный научный сотрудник, руководитель Центра «Россия, СССР в истории XX века» Института российской истории РАН (Москва).

Сюй Лань – доктор исторических наук, профессор, заместитель председателя Китайского исторического общества (Китайская Народная Республика).

Тихонов Виталий Витальевич – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института российской истории РАН (Москва)

Хелльбек Йохан – профессор университета Ратгерс (Соединенные Штаты Америки).

Цзинь Гуандзяо – доктор исторических наук, профессор, заведующий Центром исследований китайской цивилизации университета Фудань (Китайская Народная Республика).

Чжан Хайпэн – доктор исторических наук, академик Китайской академии общественных наук, председатель Китайского исторического общества (Китайская Народная Республика).

Чэнь Кайкэ – доктор исторических наук, профессор, генеральный секретарь Всекитайского общества по изучению истории китайско-российских отношений (Китайская Народная Республика).

Иллюстрации

Открытие конференции и первый день работы

На секционных заседаниях

На экскурсиях в коломенском Кремле и городских музеях

Примечания

1

Центральный государственный архив Москвы. Ф. 217. Оп. 1. Д. 196. Л. 52.

2

РГАЭ. Ф. 8044. Оп. 1. Д. 4469. Л. 30.

3

Там же. Л. 12.

4

Там же. Д. 4481. Л. 61.

5

Там же. Д. 4466. Л. 20.

6

Там же. Л. 4.

7

Парамонов В. Россия в 1941–1945 гг.: проблемы индустриального развития. Самара, 1999. С. 326.

8

Шахурин А. Крылья победы. М., 1984. С. 138.

9

Парамонов В. Указ. соч. С. 331.

10

РГАЭ. Ф. 8044. Оп. 1. Д. 4468. Л. 41.

11

Там же. Д. 6431. Л. 87.

12

Там же. Д. 2843. Л. 10.

13

Там же. Д. 6432. Л. 14–15.

14

Парамонов В. Указ. соч. С. 321.

15

Самолетостроение в СССР, 1917–1945 гг. М., 1994. Кн. 2. С. 233.

16

Нюрнбергский процесс: сб. материалов: в 7 т. М., 1958. Т. 3. С. 358, 392.

17

Helmut Heiber: Generalplan Ost // Vierteljahrshefte. Deutsche für Zeitgeschichte. Stuttgart: Verlags-Anstalt, 1958. Nr. 3. S. 293.

18

Малышева Е. М. Российская нефть и нефтяники в годы Великой Отечественной войны // Экономический журнал. 2008. № 4 (14). URL: http: www.economicarggu.ru/2008_4/10shtml

19

Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. Stuttgart, 1990. Bd. 6. S. 783.

20

Малышева Е. Фюрер не получит нефть Майкопа: крах кавказских планов Гитлера // Родина. 2010. № 6. С. 81.

21

Промышленность Германии в период войны 1939–1945 гг. М.: Изд. иностр. лит., 1956. С. 254.

22

Правда. 1942. 8 февр.

23

Рейнгард К. Поворот под Москвой: крах гитлер. стратегии зимой 1941/42 г. / пер. с нем. Г. М. Иваницкого. М.: Воениздат, 1980. С. 166.

24

Малышева Е. М. Испытание: социум и власть: проблемы взаимодействия в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Майкоп, 2000. С. 287.

25

Преступные цели гитлеровской Германии в войне против Советского Союза: документы и материалы. М., 1976. С. 246, 248 (документ № 5).

26

См.: Леверкюн П. Служба разведки и контрразведки // Итоги второй мировой войны: пер. с нем. М.: Изд. иностр. лит., 1957. С. 282.

27

Загорулько М. М., Юденков А. Ф. Крах плана «Ольденбург». М.: Экономика. 1980. С. 107.

28

Преступные цели гитлеровской Германии … С. 258 (документ № 10).

29

См.: Мюллер Н. Вермахт и оккупация (1941–1944): о роли вермахта и его руководящих органов в осуществлении оккупац. режима на сов. территории. М., 1974. С. 194.

30

Дашичев В. И. Банкротство стратегии германского фашизма. М., 1973. Т. 2. С. 56.

31

Государственный архив Российской Федерации. Ф. 7445. On. 1. Д. 1711. Л. 3.

32

Рике Г. И. Продовольственная проблема и сельское хозяйство // Итоги второй мировой войны: пер. с нем. М.: Изд. иностр. лит., 1957. С. 460.

33

См.: Малышева Е. М.: 1) Во имя Отечества: патриотизм народа в 1941–1945 гг. М.: ВЕЧЕ, 2011. 490 с.; 2) Испытание: Социум и власть … С. 163.

34

Центральный архив Министерства обороны СССР. Ф. 208. Оп. 2552. Д. 491; Загорулько М. М., Юденков А. Ф. Указ. соч. С. 169.

35

Российский государственный военный архив. Оп. 1323. Ф. 1. С. 216.

36

Российский государственный архив социально-политической истории. Ф.17. Оп. 43. Д. 865. Л. 24.

37

Там же. Д. 965. Л. 46.

38

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. Р-9492. Оп. 5. Д. 190. Л. 3–4; Система исправительно-трудовых лагерей в СССР, 1923–1960: справочник. М., 1998. С. 48, 539.

39

См.: ГУЛАГ: Главное управление лагерей, 1918–1960 / ред. А. Н. Яковлев. М., 2000. С. 725–726, 731.

40

См.: ГУЛАГ в годы войны // Исторический архив. 1994. № 3. С. 64, 67.

41

ГУЛАГ: Главное управление лагерей, 1918–1960. С. 441; Земсков В. Н. Депортации населения. Спецпоселенцы и ссыльные. Заключенные // Население России в XX веке: ист. очерки: в 3 т. М., 2001. Т. 2: 1940–1959. С. 194–195 (Гл. IX).

42

Исторический архив. 1994. № 3. С. 67.

43

См.: Дугин А. Н. Неизвестный ГУЛАГ: документы и факты. М., 1999. С. 32.

44

См.: Исторический архив. 1994. № 3. С. 64; История сталинского Гулага, конец 1920-х – первая половина 1950-х годов: собрание документов: в 7 т. М., 2004. Т. 4: Население Гулага: численность и условия содержания. С. 98–99.

45

Исторический архив. 1994. № 3. С. 62.

46

ГУЛАГ: Главное управление лагерей, 1918–1960. С. 785–786.

47

Исторический архив. 1994. № 3. С. 81.

48

Там же. С. 82; История сталинского Гулага, конец 1920-х – первая половина 1950-х годов: собрание документов: в 7 т. М., 2004. Т. 3: Экономика Гулага. С. 198–199, 549.

49

См.: Исторический архив. 1994. № 3. С. 66–67.

50

ГУЛАГ: Главное управление лагерей, 1918–1960. С. 278.

51

Там же. С. 781–785.

52

История сталинского Гулага, конец 1920-х – первая половина 1950-х годов. Т. 3. С. 31, 200, 214, 222.

53

Подробнее см.: Захарченко А. В. НКВД и формирование авиапромышленного комплекса в Поволжье, 1940–1943. Самара, 2013.

54

Там же. С. 28, 194–196 и др.

55

Сталинские стройки ГУЛАГа, 1930–1953: документы / ред. А. Н. Яковлев; сост. А. И. Кокурин, Ю. Н. Моруков. М.: МФД, 2005. С. 256–261.

56

Цит. по: Гулаговские тайны освоения Севера / Е. В. Маркова, В. А. Волков, А. Н. Родный, В. К. Ясный. М., 2002. С. 289.

57

Там же.

58

Сталинские стройки ГУЛАГа, 1930–1953. С. 262.

59

История сталинского Гулага, конец 1920-х – первая половина 1950-х годов. Т. 3. С. 200–209, 549.

60

Широков А. И. Государственная политика на Северо-Востоке России в 1920–1950-х гг.: опыт и уроки истории. Томск, 2009. С. 299.

61

Исторический архив. 1994. № 3. С. 66; История сталинского Гулага. Конец 1920-х – первая половина 1950-х годов. Т. 3. С. 218.

62

История сталинского Гулага, конец 1920-х – первая половина 1950-х годов. Т. 3. С. 445.

63

Реабилитация: как это было: документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы: в 3 т. М., 2000. Т. 1: Март 1953 – февраль 1956. С. 187, 192–193, 401.

64

История сталинского Гулага, конец 1920-х – первая половина 1950-х годов. Т. 3. С. 445–450.

65

Супрун М. Н. Ленд-лиз и Северные конвои, 1941–1945 гг. М.: Андреевский флаг, 1997.

66

«Аляска – Сибирь – фронт»: история легендарной авиатрассы: документы, комментарии, воспоминания, 1942–1945 гг. М.: АНТЦ «АЛСИБ», 2004.

67

Бутенина Н. В. Ленд-лиз: сделка века. М., 2004.

68

Краснов В. Н., Краснов И. В. Ленд-лиз для СССР, 1941–1945. М.: Наука, 2008.

69

Рыжков Н. И. Великая Отечественная: Ленд-лиз. М.: Экон. газ., 2012.

70

Allies in wartime: the Alaska-Siberia airway during World War II / Ed. by A. B. Dolitsky. Juneau, Alaska: Alaska-Siberia Research Center, 2007; Butler P., Hagedorn D. Air arsenal North America: aircraft for the Allies, 1938–1945: purchases and lend-lease. Hinckley: Midland, 2004; Guest C.-F., Petro G. Lend-lease aircraft in Russia. Tampere: Appall Oyo, 2002; Malinger G. Soviet lend-lease fghter aces of World War 2. Oxford; New York: Osprey, 2006.

71

Alaska at war, 1941–1945: the forgotten war remembered / Ed. by F. Chandonnet. Fairbanks: University of Alaska Press, 2008.

72

Joint Intelligence Staff, “Capabilities and intentions of the USSR in the postwar period”, JIS 80/26, 9 July 1946 // National Archives, College Park. R.G. 218. Enclosure. Appendix “B”. P. 103.

73

Российский государственный архив экономики. Ф. 413. Оп. 12. Д. 9876. Л. 4.

74

Подробнее см.: Куманев Г. А. Проблемы военной истории Отечества. М., 2007. С. 490–492.

75

Северные конвои: исследования, воспоминания, документы. М., 2000. Вып. 3 / сост. М. Н. Супрун. С. 3.

76

См.: Бутенина Н. В. Указ. соч. С. 62–64.

77

См.: Краснов В. Н., Краснов И. В.Указ. соч. С. 142–145.

78

Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ). Ф. 6. Оп. 4. Папка 102. Л. 7.

79

См.: Супрун М. Н. Указ. соч. С. 50.

80

См.: Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. М., 1976. Т. 2. С. 16. (Далее: Переписка…).

81

Стеттиниус Э. Ленд-лиз – оружие победы // Загадки ленд-лиза. М., 2000. С. 201.

82

Переписка… Т. 2. С. 68–69.

83

Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. М., 1976. Т. 1. С. 69–71.

84

Там же. С. 78–79.

85

Там же. С. 80.

86

Краснов В. Н., Краснов И. В. Указ. соч. С. 190.

87

Северные конвои: исследования, воспоминания, документы. Вып. 3. С. 184.

88

Краснов В. Н., Краснов И. В.Указ. соч. С. 193.

89

Там же. С. 204.

90

Сводный каталог культурных ценностей, похищенных и утраченных в период Второй мировой войны. М.; СПб.: М-во культуры РФ, 1999. Т. 1, кн. 1. С. 3; Мазурицкий А. М. Книжные собрания России и Германии в контексте реституционных процессов. М.: Изд-во МГУКИ, 2000. С. 132.

91

Сводный каталог культурных ценностей, похищенных и утраченных в период второй мировой войны. М.: Федеральная арх. служба России, 2000. Т. 4: Государственные архивы Российской Федерации. Утраченные архивные фонды, кн. 1. С. 15–16.

92

Российский государственный архив социально-политической истории. Ф. 17. Оп. 125. Д. 308. Л. 9–18.

93

Разгонов С. Хранители вечного. М.: Молодая гвардия, 1975. С. 66; Военные трофеи: междунар. бюллетень. М., 1998. № 5, 6.

94

Центральный государственный архив литературы и искусства Санкт-Петербурга (ЦГАЛИ СПб.). Ф. 277. Оп. 1. Д. 79. Л. 2.

95

Реституция (от латин. restitution – восстановление). В международном праве: возвращение имущества, неправомерно изъятого и вывезенного воюющим государством с территории противника.

96

Архив внешней политики РФ (АВП РФ). Ф. 082. Оп. 35. Папка 166. Д. 41. Л. 49–52.

97

Цит. по: Петровский Н. В. По следам утраченных шедевров. М.: Крафт+, 2007. С. 162.

98

Государственный архив Российской Федерации. Ф. А-534. Оп. 2. Д. 1. Л. 16–24, 84.

99

Там же. Ф. 7021. Оп. 116. Д. 321. Л. 10–11; Зинич М. С. Поиск и возвращение похищенных фашистами российских культурных ценностей // Отечественная история. 2005. № 2. С. 105.

100

АВП РФ. Ф. 082. Оп. 32. Папка 180. Д. 19–22.

101

Кончин Е. Эти неисповедимые судьбы. М.: Молодая гвардия, 1990. С. 280–281.

102

Гримстед Кеннеди П. Возвращение Соединенными Штатами Советскому Союзу в 1945–1959 гг. культурных ценностей, похищенных нацистами // Карта Европы: судьба перемещенных культурных ценностей в третьем тысячелетии. М.: Рудомино, 2002. С. 89–92.

103

Зинич М. С. Послевоенная реституция российских культурных ценностей // Мир и политика. 2009. № 5. С. 27.

104

Российский государственный архив экономики (РГАЭ). Ф. 413. Оп. 16. Д. 164. Л. 120–121.

105

Военные трофеи: междунар. бюллетень. М., 1999. № 6. С. 39.

106

ЦГАЛИ СПб. Ф. 387. Оп. 1. Д. 91. Л. 9.

107

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 16. Д. 369. Л. 2–231.

108

Zinič M. Zwisсhen den Zonen. Restitution von Kulturgut an Russland // Osteuropa. Berlin. 2006. N 1–2. S. 326.

109

Зинич М. С. Проблемы реституции российских культурных ценностей // Великая война и Великая победа народа: в 2 кн. М.: Академкнига, 2010. Кн. 2. С. 445.

110

Там же.

111

АВП РФ. Ф. 082. Оп. 35. Папка 166. Д. 42. Л. 142–143.

112

Встреча. М., 1995. № 5. С. 17–18.

113

Патриотизм – духовный стержень народов России. М.: Экон. лит., 2006. С. 408.

114

Там же.

115

АВП РФ. Ф. 082. Оп. 35. Папка 166. Д. 41. Л. 96.

116

Там же. Оп. 27. Папка 120. Д. 9. Л. 14.

117

Скотт-Кларк К., Леви Э. Янтарная комната: тайная история величайшей мистификации XX века: пер. с англ. М.: Эксмо, 2006.

118

Мосякин А. За пеленой янтарного мифа: сокровища в закулисье войн, революций, политики и спецслужб. М.: РОССПЭН, 2008.

119

Сводный каталог культурных ценностей … Т. 4, кн. 1; Цаплин В. В. О розыске документов, похищенных в годы войны из архивохранилищ СССР // Отечественные архивы. 1997. № 5, 6.

120

См. об этом: «Свершилось. Пришли немцы!»: идейный коллаборационизм в СССР в период Великой Отечественной войны / сост. и отв. ред. О. В. Будницкий. М.: РОССПЭН, 2012.

121

Malaparte C. Die Wolga entspringt in Europa. Köln: Kiepenheuer & Witsch, 1989. P. 44.

122

«Выставка о вермахте откроется заново»: информация русской службы BBC World Service от 28.11.2001 г. на сайте: URL: http://news.bbc.co.uk/hi/russian/news/newsid-1680000/1680628.stm

123

См. сборник: Советская повседневность и массовое сознание, 1939–1945. М.: РОССПЭН, 2003.

124

Markwick Roger D., Cardona Euridice Ch. Soviet Women on the Frontline in the Second World War. Palgrave Macmillan, 2012. P. 1.

125

Арутюнян Ю. В. Советское крестьянство в годы Великой Отечественной войны. М., 1970.

126

Корнилов Г. Е. Уральская деревня в период Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.). Свердловск, 1990. С. 70.

127

См.: Вылцан М. А. Крестьянство России в годы Большой войны, 1941–1945. Пиррова победа. М., 1995. С. 17; Вылцан М. А., Кондрашин В. В. Патриотизм крестьянства // Война и общество, 1941–1945. М., 2004. Кн. 2.

128

Самуэльсон Л. Танкоград: секреты русского тыла, 1917–1953 / пер. со швед. Н. В. Долговой. М.: РОССПЭН; Фонд «Президентский центр Б. Н. Ельцина», 2010. Оригинальное издание вышло в Швеции в 2007 г.

129

Barber J., Harrison M. The Soviet Home Front, 1941–1945: A Social and Economic History of the USSR in World War II. London: Longman, 1991. См. также: Harrison M. Accounting for War: Soviet Production, Employment, and the Defence Burden, 1940–1945. Cambridge: Cambridge University Press, 1996.

130

Filtzer D. The hazards of urban life in late Stalinist Russia: health, hygiene, and living standards, 1943–1953. Cambridge: Cambridge University Press, 2010.

131

Соколов А. К., Маркевич А. М. «Магнитка близ Садового кольца»: стимулы к работе на московском заводе «Серп и молот», 1883–2001 гг. М.: РОССПЭН, 2005.

132

Naimark N. Stalin’s genocides. Princeton University Press, 2010.

133

См., например, критику работы Неймарка со стороны Л. Самуэльсона в журнале: Baltic Worlds. 2012. N 3–4.

134

Одинцов М. И. Государство и церковь: (история взаимоотношений, 1917–1938 гг.). М., 1991; Васильева О. Ю. Русская Православная Церковь в политике советского государства в 1943–1948 гг. М., 2001; Якунин В. Н. Положение и деятельность Русской Православной Церкви в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Самара, 2001; Шкаровский М. В. Русская православная церковь и религиозная политика советского государства в 1943–1964 годах. СПб., 1996; и др.

135

ГУЛАГ в годы Великой Отечественной войны // Военно-исторический архив. 1991. №. 1. С. 14–24; Земсков В. Н. ГУЛАГ, где ковалась победа // Родина. 1991. № 6–7. С. 69–70; Bacon Ed. The Gulag at War: Stalin’s Forced Labour System in the Light of the Archives. New York: New York University Press, 1994; Иванова Г. М. ГУЛАГ в системе тоталитарного государства. М., 1997; и др.

136

Земсков В. Н. Спецпоселенцы в СССР, 1930–1960. М., 2003; Иванова Г. М. История ГУЛАГа, 1918–1958: социально-экономический и политико-правовой аспекты. М., 2006; Смыкалин А. С. Колонии и тюрьмы в Советской России. Екатеринбург, 1997; ГУЛАГ: экономика принудительного труда. М., 2005; Захарченко А. В., Репинецкий А. И. Использование труда заключенных и индустриализация Куйбышевской области накануне и в годы Великой Отечественной войны // Известия Самарского научного центра Российской академии наук. 2006. Т. 8, № 3 (17). С. 789–800; Захарченко А. В. НКВД и формирование авиапромышленного комплекса в Поволжье, 1940–1943. Самара, 2013.

137

Алферова И. В. Государственная политика в отношении депортированных народов (конец 1930-х – 1950-е годы): автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 1998.

138

Разинков С. Л. Социальный портрет и судьбы советских немцев-трудармейцев, мобилизованных в лагеря НКВД на территории Свердловской области в 1941–1946 гг.: опыт создания и применения электронной базы данных: автореф. дис. … канд. ист. наук. Екатеринбург, 2001.

139

Кириллов В. М. История репрессий в Нижнетагильском районе Урала. Н. Тагил, 1996; Бугай Н. Ф. Немцы в структуре производительных сил СССР: трудовые армии, рабочие колонны, батальоны (40-е годы) // Немецкий российский этнос: вехи истории. М., 1994. С. 84–90; М., 1997; Морозов Н. А. ГУЛАГ в Коми крае, 1929–1956. Сыктывкар, 1997; Курочкин А. Н. «Трудармия»: историография и источники. М., 1997; Полян П. М. Вестарбайтеры: интернированные немцы на советских стройках // Родина. 1999. № 9; Маламуд Г. Мобилизованные советские немцы на Урале в 1942–1948 гг. // Репрессии против советских немцев. Наказанный народ. М., 1999; и др.

140

Обзор отечественных работ по теме см.: Кринько Е. Ф. Коллаборационизм в СССР в годы Великой Отечественной войны и его изучение в российской историографии // Вопросы истории. 2004. № 11. С. 153–164.

141

Семиряга И. И. Коллаборационизм. Природа, типология и проявления в годы Второй мировой войны. М., 2001; Ковалев Б. Н. Коллаборационизм в России в 1941–1945 гг.: типы и формы. Новгород Великий: Новгород. гос. ун-т им. Ярослава Мудрого, 2009; Александров К. М. Русские солдаты Вермахта. Герои или предатели?: сб. ст. и материалов. М.: Яуза; Эксмо, 2005; Веригин С. Г. Предатели или жертвы войны: коллаборационизм в Карелии в годы Второй мировой войны 1939–1945 гг. Петрозаводск, 2012.

142

Полян П. М. Жертвы двух диктатур: остарбайтеры и военнопленные в третьем рейхе и их репатриация. М., 1996; Земсков В. Н. Репатриация перемещенных советских граждан // Война и общест во, 1941–1945. М.: Наука, 2004. Кн. 2; Дугас И. А., Черон Ф. Я.Вычеркнутые из памяти: советские военнопленные между Гитлером и Сталиным. Париж, 1994; и др.

143

Александров К. М. Русские солдаты Вермахта …; Материалы по истории Русского освободительного движения. М., 1998; и др.

144

Крымско-татарские формирования: документы Третьего рейха свидетельствуют // Военно-исторический журнал. 1991. № 3; Романько О. В.: 1) Мусульманские легионы во Второй мировой войне. М.: АСТ, 2004; 2) Крым под пятой Гитлера: немецкая оккупационная политика в Крыму, 1941–1944 гг. М.: Вече, 2011; и др.

145

Дробязко С., Каращук А. Восточные добровольцы в вермахте, полиции и СС. М., 2000; «Уничтожить как можно больше…»: латвийские коллаборационистские формирования на территории Белоруссии, 1942–1944: сб. док. / сост. А. Р. Дюков, В. В. Симиндей и др. М.: Фонд «Историческая память», 2009; Эстония: кровавый след нацизма, 1941–1944 годы: сб. арх. док. о преступлениях эстонских коллаборационистов в годы Второй мировой войны. М.: Европа, 2006; и др.

146

Соловьев А. Белорусская Центральная Рада: создание, деятельность и крах. Минск, 1995; Украинские националистические организации в годы Второй мировой войны: документы: в 2 т. / А. Артизов (ред.) М.: РОССПЭН, 2012; и др.

147

Александров К. М.: 1) Русские солдаты Вермахта …; 2) Мифы о генерале Власове. М.: Посев», 2010; Чуев С. Проклятые солдаты. М.: ЭКСМО, 2004; Вишлев О. В. Генерал Власов в планах гитлеровских спецслужб // Новая и новейшая история. 1996. № 4. С. 44–67; Пальчиков П. А. История генерала Власова // Там же. 1993. № 2. С. 12–28; Кирсанов Н. А., Дробязко С. И. Великая Отечественная война 1941–1945 гг.: национальные и добровольческие формирования по разные стороны фронта // Отечественная история. 2001. № 6. С. 60–75; Дробязко С. И. Под знаменами врага. Антисоветские формирования в составе германских вооруженных сил, 1941–1945 гг. М.: Эксмо, 2004; Материалы по истории Русского освободительного движения. М., 1998. См. также другие работы С. И. Дробязко по истории «Локотской республики» и о марионеточных органах «самоуправления» периода оккупации.

148

Альтман И. А. Жертвы ненависти: Холокост в СССР, 1941–1945 гг. М., 2002.

149

См., напр.: Соколов Б. В. СССР и Россия на бойне: людские потери в войнах XX века. М., 2013. С. 233; при этом только Красная армия, по оценке Б. В. Соколова, потеряла не менее 26 млн. человек (Там же. С. 188, 223). Таким образом, военные потери советской стороны якобы во много раз превысили масштабы гибели военнослужащих вермахта. Хотя, по справедливому замечанию В. В. Литвиненко, статистикам хорошо известно о четкой зависимости между итогами войн и потерями воюющих сторон: относительные безвозвратные потери победившей армии всегда меньше аналогичных потерь побежденной. Поэтому и речи быть не может о превышении потерь советских войск над вермахтом более чем в полтора раза (Литвиненко В. В. Цена войны: людские потери на советско-германском фронте. М., 2015. С. 261).

150

Правда. 1965. 9 мая.

151

Гриф секретности снят: потери Вооруженных сил СССР в войнах, боевых действиях и конфликтах: статистическое исследование. М., 1993. С. 129.

152

Известия. 1990. 9 мая.

153

Людские потери СССР в период Второй мировой войны. СПб., 1995; Россия и СССР в войнах XX века. Потери вооруженных сил: статистическое исследование. М., 2001; Великая Отечественная без грифа секретности. Книга потерь: новейшее справочное издание. М., 2009.

154

См.: Литвиненко В. В. Указ. соч. С. 260.

155

Составлено по: Великая Отечественная без грифа секретности … С. 46–49, 376–377.

156

Земсков В. Н. Проблемы установления масштаба людских потерь СССР в Великой Отечественной войне // Политическое просвещение. 2015. № 2. С. 21, 27.

157

Там же. С. 38.

158

Попов В. П. Большая ничья. От Победы до распада. М., 2005. С. 47.

159

Составлено по: Великая Отечественная без грифа секретности … С. 368–370, 376; по данным В. Н. Земскова, опирающегося на данные немецкой сводной статистики, из 6,3 млн. советских военнопленных погибло в плену 3,9 млн. (Земсков В. Н. «Статистический лабиринт»: общая численность советских военнопленных и масштабы их смертности // Российская история. 2011. № 3. С. 30). Но учетные данные командования вермахта, по нашему мнению, как минимум нуждаются в серьезном уточнении, поскольку относили к числу военнопленных не только солдат и офицеров, но и отдельные категории гражданских лиц, захваченных в районе боевых действий, например, личный состав спецформирований различных гражданских ведомств (путей сообщения, морского и речного флота, связи, гражданской авиации, здравоохранения и др.), всех сотрудников партийных и советских органов, мужчин (независимо от возраста), отходивших вместе с отступавшими и окруженными войсками. Как следствие – возникновение парадоксальных ситуаций, когда число взятых в плен превышало численность армий и фронтов, участвовавших в том или ином сражении (Великая Отечественная без грифа секретности… С. 321–324).

160

Галицкий В. П. Вражеские военнопленные в СССР (1941–1945 гг.) // Военно-исторический журнал. 1990. № 9. С. 43–44; Российская газета. 2012. 28 июня.

161

Подсчитано по: Великая Отечественная без грифа секретности… С. 46–47, 376; Земсков В. Н. Сталин и народ: почему не было восстания. М., 2014. С. 191–193.

162

Дробязко С. И. Под знаменами врага: антисоветские формирования в составе германских вооруженных сил, 1941–1945 гг. М., 2004. С. 523.

163

Поляков Ю. А. Историческая наука: люди и проблемы. М., 2004. Кн. 2.

164

Статья подготовлена при поддержке Российского гуманитарного научного фонда. Проект № 14–31–12081а(ц).

165

См.: Гриф секретности снят: потери Вооруженных Сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах: статистическое исследование. М.: Воениздат, 1993. С. 325–326; Великая Отечественная война. Вопросы и ответы. М., 1984. С. 419.

166

См.: Голубев А. В. «Враги второй очереди»: советское общество и образ союзников в годы Великой Отечественной войны // Проблемы российской истории. [Магнитогорск], 2005. Вып. V. С. 351. К 60-летию Победы.

167

Слуцкий Б. Записки о войне: стихотворения и баллады. СПб., 2000. С. 46–48.

168

Там же. С. 108.

169

Там же. С. 109–110.

170

Шумихин В. С., Борисов Н. В. Немеркнущий подвиг: героизм советских воинов в годы Великой Оте чественной войны. М., 1985. С. 160.

171

Полевой Б. Освобождение Праги // От Советского информбюро…: публицистика и очерки военных лет, 1941–1945. М.: Изд-во АПН, 1982. Т. 2: 1943–1945. С. 439.

172

Русский архив: Великая Отечественная. М., 1994. Т. 14 (3–1): СССР и Польша, 1941–1945: к истории военного союза: документы и материалы. С. 333–334.

173

Шишов Н. И. В борьбе с фашизмом, 1941–1945 гг.: (интернациональная помощь СССР народам европейских стран). М., 1984. С. 205–206.

174

Колосов М. Заграница // Венок славы: антология художественных произведений о Великой Отечественной войне: в 12 т. М., 1986. Т. 10. С. 342–343.

175

Братство по оружию. М., 1975. С. 155–156.

176

Там же. С. 330.

177

Русский архив: Великая Отечественная. Т. 14 (3–1). С. 347–350.

178

Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации. Ф. 372. Оп. 6570. Д. 76. Л. 92.

179

Там же. Л. 85.

180

Там же. Л. 94.

181

Там же. Л. 86.

182

Там же. Л. 120–121.

183

Самойлов Д. Люди одного варианта: (из воен. записок) // Аврора. 1990. № 2. С. 93.

184

Телегин К. Ф. Войны несчитанные версты. М., 1988. С. 408–409.

185

Цит. по: Крупник В. По страницам книги Уильяма Хитчкока «Горькая Дорога к Свободе, Европа 1944–1945. ОСВОБОЖДЕНИЕ. 2008» (William Hitchkock, The Bitter Road To Freedom, Europe 1944–1945. LIBERATION. 2008) («Я помню»: сайт URL: http://iremember.ru/materials/vladimir-krupnik-po-stranitsam-knigi-uilyama-khitchkoka-gorkaya-doroga-k-svobode-evropa-1944–1945-os).

186

Коммунист. 1975. № 4. С. 73–74.

187

Телегин К. Ф. Указ. соч. С. 409.

188

Там же. С. 409–410.

189

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 86 а. Д. 12345. Л. 81–82; Ф. 9526. Оп. 3. Д. 54. Л. 53; Д. 55. Л. 135; Оп. 4 а. Д. 7. Л. 5–6.

190

Там же. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 1. Л. 3, 223.

191

Правда. 1944. 11 нояб.

192

Геллер М., Некрич А. Утопия у власти: история Советского Союза с 1917 года до наших дней. London, 1986. С. 498.

193

Полян П. М. Жертвы двух диктатур: остарбайтеры и военнопленные в третьем рейхе и их репатриация. М., 1996. С. 200–201, 242.

194

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 80 а. Д. 11963. Л. 27–28.

195

Там же. Ф. 9408. Оп. 1. Д. 19. Л. 23.

196

Там же. Д. 1. Л. 31–34.

197

Там же. Ф. 9526. Оп. 3. Д. 53. Л. 175, 270–271; Оп. 4 а. Д. 1. Л. 62, 223, 226.

198

Там же. Оп. 4а. Д. 1. Л. 62, 223–226.

199

Там же. Оп. 4. Д. 33. Л. 120; Ф. 5446. Оп. 86 а. Д. 12345. Л. 81–82.

200

Там же. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 1. Л. 106.

201

Там же. Л. 226–228.

202

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 457. Л. 194–198.

203

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 7. Л. 5–6.

204

Автор данной статьи использовал размещенные в Интернете материалы историко-документального проекта «СССР и союзники: документы Архива МИД России о внешней политике и дипломатии ведущих держав антигитлеровской коалиции» (URL: agk.mid.ru).

205

Документы внешней политики CCCР. М., 2000. Т. XXIV: 22 июня 1941–1 января 1942. С. 103 (Док. № 73).

206

Там же. С. 145–146 (Док. № 102).

207

Советско-английские отношения во время Великой Отечественной войны, 1941–1945: документы и материалы: в 2 т. М., 1983. Т. 1: 1941–1943. С. 83–84.

208

Ржешевский О. А. Сталин и Черчилль. Встречи. Беседы. Дискуссии: документы, комментарии, 1941–1945. М., 2004. С. 290–293 (Док. № 117).

209

Мировые войны XX века. М., 2002. Кн. 4. С. 318–319 (Док. № 241).

210

Документы внешней политики СССР. Т. XXIV. С. 332–351 (Док. № 227–234).

211

Советско-американские отношения в годы Великой Отечественной войны, 1941–1945: документы и материалы: в 2 т. М., 1983. Т. 1: 1941–1943. С. 146–147.

212

Ржешевский О. А. Указ. соч. С. 294 (Док. № 118).

213

Мировые войны XX века. Т. 4. С. 239 (Док. № 181).

214

Печатнов В. О. Сталин – Рузвельт – Черчилль: «Большая тройка» через призму переписки военных лет // Вестник МГИМО-Университета. 2009. № 5. С. 54–62; Печатнов В. О., Магадеев И. Э. Канал связи Сталин – Рузвельт // Там же. 2011. № 3. С. 134–144.

215

Мировые войны XX века. Т. 4. С. 273–274 (Док. № 275).

216

Цит. по: Ржешевский О. А. Указ. соч. С. 96–345 (Док. № 22–146).

217

Там же. С. 261.

218

Мировые войны XX века. Т. 4. С. 374 (Док. № 275).

219

Ржешевский О. А. Указ. соч. С. 352.

220

Там же. С. 354–355.

221

Подробнее об этом см.: Невежин В. А. Дипломатические приемы И. В. Сталина периода Второй мировой войны (1939–1945 гг.) глазами представителей иностранных государств // Проблемы российской истории. М.; Магнитогорск, 2013. Вып. XII. С. 222–237.

222

Архив внешней политики Российской Федерации. Ф. 06. Оп. 4. Д. 134. П. 14. Л. 1, 12–14.

223

Печатнов В. О. Указ. соч. С. 55.

224

Невежин В. А. Сталин о войне: застольные речи, 1933–1945 гг. М., 2007. С. 161–162 (Док. 341).

225

Цит. по: Мировые войны XX века. Т. 4. С. 378–379 (Док. № 277).

226

Невежин В. А. Сталин о войне. С. 162 (Док. № 41).

227

Там же. С. 159 (Док. № 40).

228

Там же. С. 159–160.

229

Печатнов В. О. Указ. соч. С. 55–56.

230

Ржешевский О. А. Указ. соч.; Быстрова И. В. Поцелуй через океан: «Большая тройка» в свете личных контактов (1941–1945 гг.). М., 2011. С. 86–89.

231

Цит. по: Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.: в 2 т. М., 1976. Т. 1. С. 159.

232

Там же. С. 271.

233

См.: Закон о всеобщей воинской обязанности, [от 1 сентября 1939]. М., 1939. Ст. 13.

234

Правда. 1943. 8 марта; Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. М-1. Оп. 5. Д. 245. Л. 28.

235

См.: Женщины Великой Отечественной войны. М., 2014. Раздел 1: официальные документы свидетельствуют.

236

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 5. Д. 245. Л. 28. Цитируем по стенограмме встречи в ЦК ВЛКСМ с демобилизованными девушками-воинами.

237

Великая Отечественная война, 1941–1945 гг.: энциклопедия. М., 1985. С. 269.

238

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 17. Л. 49

239

Великая Отечественная война. 1941–1945 гг.: энциклопедия. С. 269.

240

См.: Женщины Великой Отечественной войны.

241

Великая Отечественная война, 1941–1945 гг.: энциклопедия. С. 440.

242

Там же. С.270.

243

URL: Famhist.ru/Famhist/shatanovskaj100437ceO.htm

244

URL: http://ria.ru/zinoviev-club/20150205/1046060409

245

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 13. Л. 73.

246

Великая Отечественная войны, 1941–1945 гг.: энциклопедия. С. 530.

247

Там же. С. 270.

248

URL: Old.Bryanskovi.ru/projects/partisan/events.php?category-35

249

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 13. Л. 73–74.

250

Там же. Д. 17. Л. 18.

251

Там же.

252

Там же. Ф. М-7. Оп. 3. Д. 53. Л. 148; Великая Отечественная война, 1941–1945 гг.: энциклопедия. С. 270; URL: http://www.great-country.ru/rubrika_articles/sov_elite/0007.html

253

Подробнее см.: «Молодая гвардия» (г. Краснодон) – художественный образ и историческая реальность: сб. документов и материалов. М., 2003.

254

За медицинские кадры: орган 1-го МГМУ. 2013. 24 окт. С. 9.

255

Герои Советского Союза [Электронный ресурс]: [форум]. URL: Poker Strategy.com

256

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 5. Д. 245. Л. 1–30.

257

Там же. Л. 11.

258

Там же.

259

Там же. Оп. 32. Д. 331. Л. 77–78. Выделено автором статьи.

260

Там же. Оп. 5. Д. 245. Л. 30.

261

См.: Физелер Б. Женщины на войне: ненаписанная история. Берлин, 2002. С. 13; URL: http://7r. net/forum/thread150.html

262

Калинин М. И. Избранные произведения. М., 1975. С. 315.

263

Там же. С. 401.

264

Там же.

265

Всероссийская книга памяти, 1941–1945 гг. М., 2005. Обзорный том. С. 143.

266

Великая Отечественная война 1941–1945 гг.: энциклопедия. С. 270.

267

Всероссийская книга памяти, 1941–1945 гг. Обзорный том. С. 143.

268

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 3. Д. 331 а. Л. 63.

269

Там же. Оп. 6. Д. 355. Л. 73.

270

Цит.: по: Большая советская энциклопедия. 3-е изд. М., 1974. Т. 15. С. 617.

271

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Изд. 8-е, доп. М., 1978. Т. 11. С. 509.

272

Гордиенко Н. С. Современное русское православие. М., 1988. С. 65–69.

273

Алексеев В. А.: 1) Иллюзии и догмы. М., 1991; 2) «Штурм небес» отменяется?: критические очерки по истории борьбы с религией в СССР. М., 1992; Одинцов М. И.: 1) Государство и церковь: история взаимоотношений, 1917–1938 гг. М., 1991; 2) Государство и церковь в России, XX век. М., 1994; 3) Русские патриархи XX века: судьбы Отечества и Церкви на страницах архивных документов. М., 1999; 4) Русская православная церковь в веке: история, взаимоотношения с государством и обществом. М., 2002; Васильева О. Ю. Русская Православная Церковь в политике советского государства в 1943–1948 гг. М., 2001; Якунин В. Н.: 1) За Веру и Отечество. Самара, 1995; 2) Положение и деятельность Русской Православной Церкви в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Самара, 2001; 3) Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 годов // Вестник военного и морского духовенства. 2005. Спецвыпуск: 60-летию победы в Великой Отечественной войне посвящается. С. 79–110; Шкаровский М. В.: 1) Русская православная церковь и религиозная политика советского государства в 1943–1964 годах. СПб., 1996; 2) Русская Православная Церковь при Ста лине и Хрущеве. М., 1999; 3) Русская Православная Церковь в XX веке. М., 2010; Цыпин Владислав, протоиерей: 1) История Русской Православной Церкви, 1917–1990. М., 1991; 2) История Русской Церкви, 1917–1997. М., 1997; Шкуратова И. В. Советское государство и Русская православная церковь: проблемы взаимоотношений в области внешней и внутренней политики в послевоенные годы. М., 2005.

274

Алексеев В. А.: 1) Иллюзии и догмы; 2) «Штурм небес» отменяется?

275

Васильева О. Ю.: 1) Государство и деятельность Русской Православной Церкви в период Великой Отечественной войны: дис… канд. ист. наук. М., 1990; 2) Русская православная церковь в политике советского государства 1943–1948 гг.: дис. … д-ра ист. наук. Москва, 1999.

276

Якунин В. Н.: 1) За Веру и Отечество; 2) Положение и деятельность Русской Православ ной Церкви в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.; 3) Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 годов. С. 79–110.

277

Якунин В. Н. Внешние связи Московской Патриархии и расширение ее юрисдикции в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. URL: http://www.portal-credo.ru/site/index. php?act=lib&id=608

278

Васильева О. Ю. Церковный сталинизм. Легенды и факты / Альфа и Омега. М., 2003. № 4 (38).

279

Архив автора (Запись доклада Т. Г. Леонтьевой).

280

Цыпин Владислав, протоиерей: 1) История Русской Православной Церкви, 1917–1990; 2) История Русской Церкви, 1917–1997.

281

Одинцов М. И., Кочетова А. С. Конфессиональная политика в Советском Союзе в годы Великой Отечественной войны. М., 2014. С. 32–33.

282

Там же. C. 113.

283

Васильева О. Ю. Русская Православная Церковь в политике советского государства в 1943–1948 гг. С. 71–72.

284

Одинцов М. И., Кочетова А. С. Указ. соч. С. 286–287.

285

Золотарев О. В. Стратегия духа армии: армия и Церковь в русской истории, 988–2005. Т. 2. 1917–2005.

286

Там же. С. 259.

287

Там же.

288

Fletcher W. The Russian Orthodox Church underground, 1917–1970. Oxford, 1971; Поспеловский Д. В.: 1) Русская Православная Церковь в XX веке. М., 2005; 2) Тоталитаризм и вероисповедание. М., 2003; 3) A History of Marxist-Leninist atheism and soviet antireligions policies. London, 1987; Майнер С. М. Сталинская священная война: религия, национализм и союзническая политика, 1941–1945. М., 2010; Spinca M. The Church in Soviet Russia. New York, 1956; Kolarz W. Religion in the Soviet Union. London, 1961.

289

Чумаченко Т. А.: 1) Государство, православная церковь, верующие, 1941–1961 гг. М., 1999; 2) Советское государство и Русская Право славная Церковь: история взаимоотношений (40-е – первая по ловина 50-х гг.): дис. … канд. ист. наук. М., 1994; Шин Донг Хёк. Деятельность Совета по делам Русской православной церкви при СМ СССР в первое десятилетие его существования: дис. … канд. ист. наук. М., 2002.

290

Одинцов М. И. Совет по делам религиозных культов при СНК СССР в 1944–1945 гг.: обязанности и сфера компетенции, организационная структура и направления деятельности. URL: http:// www.rusoir.ru/president/works/186/

291

Кнышевский П. Н. Истоки тотального шпионажа // Государственная безопасность и демократия. 1993. № 2.

292

Якунин В. Н. Внешние связи Московской Патриархии и расширение ее юрисдикции в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. М., 2004.

293

Васильева О. Ю.: 1) Русская Православная Церковь в политике советского государства в 1943–1948 гг. 2) Ватикан в горниле войны // Наука и религия. 1995. № 6. С. 14–16; 3) Кремль против Ватикана: полковник Карпов под руководством генералиссимуса Сталина атакует папу римского // Новое время. 1993. № 30. С. 38–40; 4) Русская Православная Церковь и Второй Ватиканский Собор. М., 2004.

294

Болотов С. В. Русская Православная Церковь и международная политика в СССР в 1930-е – 1950-е гг. М., 2011.

295

Волокитина Т. В., Мурашко Г. П., Носкова А. Ф. Москва и Восточная Европа: власть и Церковь в период общественных трансформаций 40–50-х годов XX века: очерки истории. М., 2008; Одинцов М. И. Вероисповедная политика советского государства в 1939–1958 гг. // Власть и Церковь в СССР и странах Восточной Европы, 1939–1958 гг. М., 2003.

296

Вылцан М. А. Крестьянство в России в годы большой войны, 1941–1945. М., 1994; Сперанский А. В. В горниле испытаний. Екатеринбург, 1996; Чумаченко Т. А. Государство, православная церковь, верующие, 1941–1961 гг.; Потапова А. Н. Религиозные традиции крестьянства Южного Урала в годы Великой Отечественной войны. URL: http://www.ainros.ru/materPP/395PobPrib.htm

297

Белкин А. И. Государственно-церковные отношения в Мордовии в 20-х – начале 60-х годов XX века (на материалах русского православия): дис. … канд. ист. наук. Саранск, 1995; Горбатов А. В. Церковно-государственные взаимоотношения в Кемеровской области (1943–1969 гг.): дис. … канд. ист. наук. Кемеро во, 1996; Сахарова Л. Г. Государственная политика по отношению к Русской Православной Церкви в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.: по материалам Горьковской и Кировской областей): дис. … канд. ист. наук. Киров, 2000; и др.

298

Кононенко В. Память блокады // Наука и религия. 1988. № 15. С. 10–13; Григорян Е. Блокадное причастие // Благовест. 1994. № 20; Галкин А. К. Город в осаде: малоизвестные страницы церковной жизни блокадного Ленинграда // С.-Петербургские епархиальные ведомости. 2003. Вып. 30–31. С. 242–244; Шкаровский М. В.: 1) Религиозная жизнь Ленинграда в годы войны // Ленинградская эпопея: организация обороны и население города. СПб., 1995. С. 260–293; 2) Духовная жизнь Ленинграда в годы войны // Блокадный храм. Победа духовная. Битва за Ленинград. СПб., 2003. С. 5–36; 3) Искренний привет от Сталина: религиозная жизнь блокадного Ленинграда // Родина. 2003. № 1. С. 146–150; 4) Церковь зовет к защите Родины: религиозная жизнь Ленинграда и Северо-Запада в годы Великой Отечественной войны. СПб., 2005; и др.

299

Фирсов С. Л.: 1) Апостасия: «атеист Александр Осипов» и эпоха гонений на Русскую православную церковь. СПб., 2004; 2) Время в судьбе: Святейший Патриарх Московский и всея Руси Сергий (Страгородский): о генезисе «сергианства» в русской церковной традиции XX века. СПб., 2005; Сурков С. А. Митрополит Николай (Ярушевич). М., 2012; и др.

300

Беглов А. Л. В поисках безгрешных катакомб: церковное подполье в СССР. М., 2008.

301

Шкаровский М. В.: 1) Нацистская Германия и Православная Церковь. М., 2002; 2) Крест и свастика. М., 2007; 3) Русская Церковь и Третий рейх. М., 2010; Поспеловский Д. В. Русская Православная Церковь в XX веке; Якунин В. Н. Немецкие оккупационные власти и Русская православная церковь в Прибалтике, Белоруссии и на Украине. URL: http://www.rusoir.ru/03print/01/52/index. html; Fireside H. Icon and Swastika: The Russian Orthodox Church under Nazi and Soviet Control. Cambridge, Mass., 1971; Dallin A. Deutsche Herrschaft in Russland, 1941–1945: Eine Studie über Besatzungspolitik. Düsseldorf, 1958; Корнилов А. А. Преображение России: o православном возрождении на оккупированных территориях СССР (1941–1944 гг.). Н. Новгород, 2000; и др.

302

Балевиц З. В. Православная церковь Латвии под сенью свастики (1941–1944). Рига, 1967; Веверс Я. Я. Православная духовная миссия – агентура фашистской разведки. Рига, 1973.

303

Алексеев В. И., Ставру Ф. Г. Русская Православная Церковь на оккупированной немцами территории // Русское Возрождение. 1980. № 11. С. 91–118; № 12. С. 108–126; 1981. № 13. С. 75–97; № 14. С. 118–154; № 15. С. 85–100; № 16. С. 91–121; № 17. С. 97–114; № 18. С. 105–125.

304

Обозный К. П. История Псковской Православной миссии, 1941–1944 гг. М., 2008.

305

Шкаровский М. В., Соловьев И., свящ. Церковь против большевизма. М., 2013.

306

См.: Голубев А. В., Поршнева О. С. Образ союзника в сознании российского общества в контексте мировых войн. М.: Новый хронограф, 2012.

307

Центр документации новейшей истории Удмуртской Республики (ЦДНИУР). Ф. 16. Оп. 1. Д. 3929. Л. 94 об. – 95; Советская пропаганда в годы Великой Отечественной войны: «коммуникация убеждения» и мобилизационные механизмы. М.: РОССПЭН, 2007. С. 680.

308

Советская пропаганда в годы Великой Отечественной войны … С. 681.

309

Эфрон Г. Дневники: в 2 т. М.: Вагриус, 2004. Т. 2: 1941–1943 гг. С. 257–258. Эфрон Георгий Сергеевич (1925–1944), сын М. И. Цветаевой и С. Я. Эфрона, погиб на фронте.

310

Зима В. Ф. Менталитет народов России в войне 1941–1945 гг. М.: ИРИ РАН, 2000. С. 185–186.

311

Там же. С. 186.

312

Недремлющее око спецслужб // Московский архив: историко-краеведческий альманах. М.: Главархив, 2006. Вып. 4. С. 554, 557.

313

Там же. С. 555–556. Неясно, что имел в виду автор высказывания, говоря о войсках союзников, введенных в СССР; возможно, так была расценена совместная советско-британская оккупация Ирана: многие воспринимали этот шаг как попытку Англии утвердиться на Кавказе. См.: Там же. С. 549–556.

314

Цит. по: Ломагин Н. А. Неизвестная блокада: в 2 кн. СПб.; М.: Олма-Прессс, 2002. Кн. 1. С. 241.

315

Вернадский В. И. Дневники, июль 1941 – август 1943. М.: Наука, 2010. С. 69, 71. См. также: Bailes K. Soviet Science in the Stalin Period: The Case of V.I. Vernadskii & his School, 1928–1945 // Slavic Review. 1986. Vol. 45, N 1. P. 36.

316

Вернадский В. И. Дневники, 1926–1934. М.: Наука, 2001. С. 382.

317

Сазонов Николай Иванович – из крестьян, член партии с 1920 г., по образованию инженер-энергетик, работал в Госплане.

318

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 125. Д. 133. Л. 1.

319

Там же. Л. 10.

320

Из заключения заместителя заведующего отдела пропаганды УПА ЦК ВКП (б) И. И. Кузьминова // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 133. Л. 51.

321

Советская пропаганда в годы Великой Отечественной войны … С. 525.

322

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 181. Л. 52, 54.

323

Фибих Д. В. Фронтовые дневники 1942–1943 гг. // Новый мир. 2010. № 5. С. 56.

324

Советская пропаганда в годы Великой Отечественной войны … С. 683–684.

325

Цит. по: Ломагин Н. А. Указ. соч. С. 116–117, 122.

326

Шапорина Л. В. Дневник. М.: Новое лит. обозрение, 2011. Т. 1. С. 465. Шапорина Любовь Васильевна (1879–1967) – художница, переводчица, первая жена композитора Ю. А. Шапорина.

327

Вишневский В. В. Дневники военных лет (1943, 1945 гг.) М.: Сов. Россия, 1974. С. 62–63. Любопытно, что в новом издании дневников Вс. Вишневского запись за 28 января 1943 г. сокращена в несколько раз и данный текст отсутствует. См.: Вишневский В. В. Ленинград. Дневники военных лет: в 2 кн. М.: Воениздат, 2002. Кн. 2.

328

Князев Г. А. Дни великих испытаний. Дневники, 1941–1945. СПб.: Наука, 2009. С. 909. Князев Георгий Алексеевич (1887–1969), в 1929–1963 гг. директор Архива АН СССР, историк и архивист.

329

Пришвин М. М. Дневники, 1944–1945. М.: Новый хронограф, 2013. С. 217, 580.

330

Сорокин В. С. Из военных лет // Ивановский государственный университет глазами современников. Иваново: ИвГУ, 1995. Вып. 2. С. 161.

331

См.: Князев Г. А. Указ. соч. С. 1009; Пришвин М. М. Дневники, 1944–1945. С. 65, 217, 256.

332

Жилинский И. И. Блокадный дневник (осень 1941 – весна 1942 г.) // Вопросы истории. 1996. № 7. С. 6.

333

Сталинградская эпопея: материалы НКВД СССР и военной цензуры из Центрального архива ФСБ РФ. М.: Звонница-МГ, 2000. С. 399.

334

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 181. Л. 5.

335

Советская пропаганда в годы Великой Отечественной войны … С. 678, 680, 681.

336

Мирский Г. И. Жизнь в трех эпохах. М.; СПб.: Летний сад, 2001. С. 54.

337

Международное положение глазами ленинградцев, 1941–1945: (из Архива Управления Федеральной Службы Безопасности по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области). СПб.: Европейский дом, 1996. С. 125.

338

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 255. Л. 112.

339

ЦДНИУР. Ф. 16. Оп.1. Д. 3790. Л. 12.

340

Цит. по: Колдомасов И. О. Эволюция образа союзников в советском обществе военных лет: от катастрофы к «великому перелому» // Проблемы российской истории. М.; Магнитогорск: МАГУ: ИРИ РАН, 2006. Вып. 7. С. 343.

341

Lietuvos Ypatingasis Archyvas = Литовский Особый архив (LYA). F. 1771. Ap. 7. B. 193. L. 65.

342

Международное положение глазами ленинградцев, 1941–1945. С. 126.

343

Цит. по: Зубкова Е. Ю. Мир мнений советского человека, 1945–1948 гг.: по материалам ЦК ВКП (б) // Отечественная история. 1998. № 3. С. 36.

344

Сталинградская эпопея. С. 389–391.

345

Международное положение глазами ленинградцев, 1941–1945. С. 94–95. Что касается «серьезных представителей от союзников», речь, очевидно, идет о сенаторе Дж. Дэвисе, который был послом США в СССР в 1936–1938 гг., а в мае 1943 г. привозил в Москву предложения Ф. Д. Рузвельта о советско-американской встрече на высшем уровне. См.: Исраэлян В. Л. Дипломатия в годы войны (1941–1945). М.: Междунар. отношения, 1995. С. 148–149.

346

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 247. Л. 29–29 об.; Оп. 125. Д. 181. Л. 3–5; Советская повседневность и массовое сознание, 1939–1945. М.: РОССПЭН, 2003. С. 67–70.

347

Советская повседневность и массовое сознание, 1939–1945. С. 68.

348

ЦДНИУР. Ф. 16. Оп. 1. Д. 3790. Л. 14.

349

Фибих Д. В. Указ. соч. С. 77.

350

Центр документации общественных организаций Свердловской области. Ф. 161. Оп. 6. Д. 1651. Л. 201.

351

Советская пропаганда в годы Великой Отечественной войны… С. 679.

352

Шапорина Л. В. Указ. соч. Т. 1. С. 248, 260.

353

Международное положение глазами ленинградцев, 1941–1945. С. 44; Жилинский И. И. Указ. соч. С. 6.

354

Цит. по: Ломагин Н. А. Указ. соч. С. 184.

355

ЦДНИУР. Ф. 16. Оп. 1. Д. 3790. Л. 14.

356

Советская пропаганда в годы Великой Отечественной войны … С. 678.

357

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 262. Л. 88; LYA. F.K-1. Ap. 10. B. 10. L. 193.

358

Tininis V. Komunistinio reštimo nusikaltimai Lietuvoje, 1944–1953. Vilnius: Margi ražtai, 2003. T. 2. P. 291.

359

Ломагин Н. А. Указ. соч. С. 111–113; Пришвин М. М. Дневники, 1944–1945 … С. 271.

360

Ломагин Н. А. Указ. соч. С. 315; Советская пропаганда в годы Великой Отечественной войны … С. 702, 704.

361

Международное положение глазами ленинградцев, 1941–1945. С. 136.

362

Князев Г. А. Указ. соч. С. 976.

363

Подробнее см.: Голубев А. В. «Воевать до последнего русского солдата»: эволюция образа союзника в российском/советском обществе в годы Первой и Второй мировых войн // Россия в годы Первой мировой войны, 1914–1918. М.: ИРИ РАН, 2014. С. 568–573.

364

Бушуева Т. «…Проклиная – попробуйте понять…» // Новый мир. 1994. № 12. С. 232–233.

365

Данилов В. Д. Сталинская стратегия начала войны: планы и реальность // Другая война. М., 1996. С. 136–155.

366

История советской политической цензуры: документы и комментарии. М., 1997. С. 140.

367

Легитимность – законность, соответствие закону.

368

Зубкова Е. Послевоенное советское общество: политика и повседневность, 1945–1953. М., 2000. С. 62.

369

Там же. С. 63.

370

Пихоя Р. Г. Советский Союз: история власти, 1945–1991. М., 1998. С. 51.

371

Об истории и деятельности комиссии см.: Лотарева Д. Д. Комиссия по истории Великой Отечественной войны и ее архив: реконструкция деятельности и методов работы // Археографический ежегодник за 2011 год. М., 2014.

372

Hellbeck Jochen. Die Stalingrad-Protokolle. Sowjetische Augenzeugen berichten aus der Schlacht. Frankfurt, 2012; Сталинградская битва. Свидетельства участников и очевидцев / под ред. Йохена Хелльбека. М., 2015. Вышли также шведское и американское издания: Stalingradprotokollen. Sovjetiska samtidsvittnen berättar om slaget. Stockholm: Ersatz, 2013; Stalingrad: The City that Defeated the Third Reich. New York: Public Affairs, 2015. Ожидается выход в свет испанского, финского и румынского изданий.

373

Лазарев Лазарь. «Живым не верится, что живы…»: о фронтовых дневниках К. Симонова «Разные дни войны» // Симонов К. М.Разные дни войны: дневник писателя. М., 2005. С. 12–13.

374

См., например, не содержащие никакой серьезной информации письма командующего Донским фронтом К. Рокоссовского семье: «Посылаю мясо, муку, картофель, масло, сахар и т. п.»: о чем писал с фронта Константин Рокоссовский // Дилетант. 2012. № 2. С. 58–62. Исключение составляют: Из истории земли Томской, 1941–1945. «Я пишу тебе с войны…»: сборник документов и материалов. Томск, 2001; Письма с фронта рязанцев-участников Великой Отечественной войны, 1941–1945 гг. Рязань, 1998; XX век: письма войны / ред. – сост. С. Ушакин, А. Голубев, Е. Гончарова, И. Реброва. М., 2015.

375

Примеры, иллюстрирующие эту практику, см. в книге: Сталинградская эпопея: впервые публикуемые документы, рассекреченные ФСБ РФ. Воспоминания фельдмаршала Паулюса. Дневники и письма солдат РККА и вермахта. Агентурные донесения: протоколы допросов. Докладные записки особых отделов фронтов и армий. М., 2000. С. 155–159.

376

См.: Hellbeck J. The Diaries of Fritzes and the Lettersof Gretchens: Personal Writings from the German-Soviet War and Their Readers // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. Summer, 2009. Vol. 10, N 3. P. 571–606.

377

Smelser R., Davies II E.J. The Myth of the Eastern Front: The Nazi-Soviet War in American Popular Culture. N.Y., 2008. Особенно: p. 69; см. также о «германской историографической школе»: Glantz D.M. The Red Army at War, 1941–1945: Sources and Interpretations // The Journal of Military History. July 1998. Vol. 62, N 3. P. 595–617.

378

Достаточно сравнить в основном визуальную немецкую пропаганду восточной войны в передачах Вохеншау (Wochenschau) со столь частыми передовыми статьями Ильи Эренбурга на страницах газет «Правда» и «Красная Звезда».

379

Самсонов А. М. Сталинградская битва. 4-е изд. М., 1989.

380

Ср. слова, которыми в письме в ЦК КПСС Начальник Генерального штаба Вооруженных Сил СССР Н. В. Огарков и Начальник Главного политического управления Советской Армии А. А. Епишев отвергли идею Симонова о создании государственного архива дневников и воспоминаний участников Великой Отечественной войны; в своем письме в ЦК эти люди заявили: эти рукописи «в силу субъективного, нередко неполного представления о том или ином событии» не могут рассматриваться как «документальные источники». Подробнее см.: Лазарев Л. Указ. соч. С. 12–14.

381

Самсонов А. М. Сталинградская битва. М., 1989. С. 253.

382

Beevor A. Stalingrad: The Fateful Siege, 1942–1943. N.Y., 1998. XII, 98, 431 p.; Merridale С. Ivan’s War: Life and Death in the Red Army, 1939–1945. N.Y., 2006. XII, 462 p.; Baberowski, J. Verbrannte Erde: Stalins Herrschaft der Gewalt. München, 2012. 606 S.

383

Beevor A. Op. cit. P. XII.

384

Erickson J. Red Army Battlefeld Performance, 1941–1945: The System and The Soldier // Time to Kill: The Soldier’s Experience of War in the West, 1939–1945 / Addison P., Calder A. (eds.) Pimlico, 1997. P. 244. Критику этой точки зрения см. в: Ellis F. A Review of: Antony Beevor and Luba Vinogradova (ed. and trans.). A Writer at War: Vasiliy Grossman with the Red Army 1941–1945 // The Journal of Slavic Military Studies. 2007. Vol. 20, N 1. P. 137–146.

385

Сталинградская битва. Свидетельства участников и очевидцев. С. 464–517.

386

Христофоров B.C. Война требует все новых жертв: чрезвычайные меры 1942 г. // Великая Отечественная война. 1942 год. М., 2012. С. 192; Сталинградская эпопея. С. 222–224. Последний источник содержит данные вплоть до середины октября 1942 г.

387

Документы органов НКВД СССР периода обороны Сталинграда // Великая Отечественная война. 1942 год. М., 2012. С. 456; Христофоров B.C. Заградительные отряды // Там же. С. 486; Сталинградская эпопея. С. 223.

388

Приведены слова из воззвания в газете Красной армии, разъяснявшего порядок применения Приказа № 227, но не называвшего его напрямую («За непрерывную боевую политическую работу!» // Красная звезда. 1942. 9 авг.); см. также: Христофоров В.С Заградительные отряды. С. 477.

389

НаIfn I.: 1) Terror in My Soul: Communist Autobiographies on Trial. Cambridge, Mass., 2003; 2) Stalinist Confessions: Messianism and Terror at the Leningrad Communist University. Pittsburgh, 2009.

390

Ha командный состав армии и комиссаров казни распространялись непропрорционально. Многочисленные источники описывают публичные расстрелы командиров, чьи части дали слабину (см., например: Дайнес В. О. Штрафбаты и заградотряды Красной Армии. М., 2008. С. 131–135). Такая судьба постигла лейтенанта Миролюбова, командовавшего ротой в дивизии генерала Родимцева. Он не смог подать надлежащий пример своим подчиненным и превратить обычных новобранцев в бесстрашных воинов. Непрочность положения советских командиров разительно отличалась от ситуации в германских войсках, где офицеры пользовались практически абсолютной физической неприкосновенностью. Напротив, на рядовом составе советской армии Приказ № 227 сказался сравнительно мало (Edele М. Soviet Veterans of the Second World War: A Popular Movement in an Authoritarian Society, 1941–1991. Oxford, 2008. P. 115–117).

391

Lazarev L. Russian Literature on the War and Historical Truth // World War 2 and the Soviet Peopl e / Garrard J., Garrard C. (eds.). N.Y., 1993. P. 28–37, здесь: p. 29; Bonwetsch B.: 1) «Ich habe an einem vollig anderen Krieg teilgenommen»: Die Erinnerung an den «GroGen Vaterlandischen Krieg» in der Sowjetunion // Krieg und Erinnerung: Fallstudien zum 19. und 20. Jahrhundert / Hg. von H. Berding u. a. Gottingen, 2000. S. 145–168; 2) “War as a Breathing Space” // Bonwetsch B., Thurston R.W. The People’s War: Responses to World War II in the Soviet Union. Urbana, 2000. P. 137–153; Зубкова E. Общество и реформы, 1945–1964. М., 1993. С. 19; Brooks J. Thank you, Comrade Stalin!: Soviet Public Culture from Revolution to Cold War. Princeton, 2000. В большинстве случаев для доказательства того, что общество в годы войны эмансипировалось от партии, цитируются мемуары, написанные в послевоенное время.

392

Гроссман B.C. Жизнь и судьба: роман. М., 2012.

393

Его же. Годы войны. М., 1989.

394

Об образе мыслей Гроссмана во время войны и изменении его в послевоенные годы см.: Hellbeck J. Thе Maximalist: On Vasily Grossman // The Nation. 2010. 20.12.

395

K концу войны партийное руководство стало бороться с этой тенденцией, ужесточило условия приема и усилило надзор за своими рядами (Сталинградская битва. С. 42).

396

Там же. С. 66.

397

Там же. С. 67–68.

398

Там же. С. 43–44.

399

Там же. С. 44.

400

Подробнее: Там же. С. 116–120.

401

О методических и этических руководствах комиссии Минца см.: Там же. С. 127–132.

402

Подробнее: Там же. С. 38–40, 113–115.

403

Stalingrad: Eine Ausstellung des Militarhistorischen Museums der Bundeswehr / Hrsg. von Gorch Pieken, Matthias Rogg, Jens Wehner. Gottingen 2012.

404

URL: http://www.spiegel.de/einestages/stalingrad-1942-russische-zeitzeugen-erinnern-sich-a-947801. html

405

Были и негативные отзывы. Ряд рецензентов на странице Amazon.de опровергают книгу как целиком построенную на советской пропаганде и лжи. А немецкий ветеран Сталинградской битвы, живущий в Канаде, оставил отзыв на странице Amazon.com, где он категорически отрицает зверства немецких войск, описанные в книге.

406

URL: http://www.dailvmail.co.uk/news/article-2228373/Hu man-excrement-piled-waist-high– Full-horror-Stalingrad-revealed-time-interviews-Russian-soldiers-fnallv-light-day.html

407

Работа подготовлена при финансовой поддержке гранта РГНФ № 15–31–01257 (а2).

408

Подробнее см. сборник: Epic revisionism: Russian history and literature as Stalinist propaganda / ed. by Kevin M.F. Platt and David Brandenberger. Wisconsin, 2006.

409

Дубровский А. М. Историк и власть: историческая наука в СССР и концепция истории феодальной России в контексте политики и идеологии (1930–1950-е гг.). Брянск, 2005. С. 170–304.

410

Невежин В. А. «Если завтра в поход…»: подготовка к войне и идеологическая пропаганда в 30-х – 40-х годах. М., 2007. С. 220, 224 и др.

411

Еще в 1939 г. в СССР был выпущен сборник «Против фашистской фальсификации истории» (М.: Л., 1939).

412

Сталин И. В. Речь на Красной площади 7 ноября 1941 года // Правда. 1941 8 нояб.

413

«…И мучилась, и работала невероятно»: дневники М. В. Нечкиной / сост., авт. вступ. ст. и коммент. Е. Р. Курапова. М., 2013. С. 346.

414

Бурдей Г. Д. Историк и война, 1941–1945. Саратов, 1991. С. 16.

415

Цит. по: Синицын Ф. Л. Национальная политика СССР в Великой Отечественной войне. Пермь, 2009. С. 33.

416

Верт Н. История советского государства, 1990–1991. М., 1998. С. 317–322. Это не отменяло распространение коллаборационизма и антикоммунистических настроений.

417

Научный архив Института российской истории Российской академии наук. Ф. 1. Оп. 1. Д. 134. Л. 1.

418

Там же.

419

Дубровский А. М. Указ. соч. С. 411.

420

Корзун В. П. Историческая наука СССР в период Великой Отечественной войны // Очерки истории отечественной исторической науки XX века. Омск, 2005. С. 503.

421

Стенограмма заседания Лекционного бюро при Комитете по делам высшей школы // Советская пропаганда в годы Великой Отечественной войны: «коммуникации убеждения» и мобилизационные механизмы / авторы-составители А. Я. Лившин, И. Б. Орлов. М., 2007. С. 463–470.

422

«Я ведь действительно историк…»: письма с фронта В. И. Шункова из Отдела рукописей РГБ, 14 декабря 1943 г. – 9 июня 1945 г. / публикация В. В. Тихонова // Отечественные архивы. 2012. № 1. С. 97–98.

423

«…И мучилась, и работала невероятно»: дневники М. В. Нечкиной. С. 348–355.

424

Нечкина М. В. Лекции в дни войны // В годы войны: статьи и очерки. М., 1985. С. 35.

425

Письмо М. В. Нечкиной И. И. Минцу, 8 мая 1943 г. // «История в человеке» – академик М. В. Нечкина / под ред. Е. Л. Рудницкой, С. В. Мироненко. М., 2011. С. 597.

426

Нечкина М. В. Русский солдат в художественной литературе. План книги // Там же. С. 250–253.

427

Ее же. Лекции в дни войны // В годы войны: статьи и очерки. М., 1945. С. 31.

428

Чапкевич Е. И. Евгений Викторович Тарле // Портреты историков. Время и судьбы. М.; Иерусалим, 2000. Т. 2: Всеобщая история. С. 330.

429

Записка Е. В. Тарле «О “завещании” Петра I» / публ. В. Г. Бурхерта // Археографический ежегодник за 2005 год. М., 2007. С. 513–515.

430

Каганович Б. С. Евгений Викторович Тарле: историк и время. СПб., 2014. С. 233–237.

431

Сталинградская битва: свидетельства участников и очевидцев: (по материалам Комиссии по истории Великой Отечественной войны) / под ред. Й. Хелльбека. М., 2015. С. 50.

432

Марчуков А. В. Герои-покрышкинцы о себе и своем командире: правда из прошлого, 1941–1945. М., 2014. С. 69.

433

Сталинградская битва: свидетельства участников и очевидцев. С. 279.

434

Там же. С. 45–47.

435

Марчуков А. В. Указ. соч. С. 66–67, 276–277, 300, 305–306 и др.

436

Нечкина М. В. Исторические традиции русского военного героизма. М.: Воениздат НКО СССР, 1941. 22, [2] с. (В помощь политруку / Глав. полит. упр. РККА); Гракина Э. И. Ученые – фронту, 1941–1945. М., 1989. С. 187.

437

Сталинградская битва: свидетельства участников и очевидцев. С. 419.

438

Там же. С. 514.

439

См.: Захарова Л. Г. Петр Андреевич Зайончковский // Историки России. Биографии. М., 2001. С. 750–757.

440

Сталинградская битва: Свидетельства участников и очевидцев. С. 531.

441

Там же. С. 531–532.

442

Гудков Б. С. Дядя Петя // Петр Андреевич Зайончковский: cб. ст. и воспоминаний к столетию историка. М., 2008. С. 141.

443

Сталинградская битва: свидетельства участников и очевидцев. С. 528–529.

444

Гудков Б. С. Указ. соч. С. 143.

445

Там же. С. 145.

446

Сталинградская битва: свидетельства участников и очевидцев. С. 548–549.

447

Там же. С. 532.

448

Барсенков А. С. Советская историческая наука в послевоенные годы, 1945–1955. М., 1988. С. 32.

449

Лотарева Д. Д. Комиссия по истории Великой Отечественной войны и ее архив: реконструкция деятельности и методов работы // Археографический ежегодник за 2011 год. М.: Наука, 2014. С. 132–133.

450

Необходимо отметить, что за годы войны в архиве Комиссии было собрано гораздо больше единиц хранения, однако в 1953 г., после обследования архива, тогда хранившегося в Отделе рукописного фонда (ОРФ) Института истории АН СССР, из него было изъято значительное количество документов, а также книг, листовок и др. Часть из них была передана на секретное хранение, часть передана в архив Министерства обороны, в библиотеки, многое было уничтожено – см. Отчет ОРФ за 1953 г. в Научном архиве Института российской истории РАН (НА ИРИ РАН): «Документы как подлинные, так и копии 1-го раздела по истории воинских частей по указанию Генерального штаба МО были переданы в Подольский архив МО СССР. Для этого часть дел заново переделывалась. Около 500 дел скомплектованы вновь из россыпи (1 раздел 37 фонда) и описаны вторично по форме Архива МО СССР. 550 дел также из россыпи были вновь обработаны для внутреннего пользования. 2827 дел переданы в разные учреждения, 391 единица хранения, по согласованию с ГАУ МВД СССР и Главлитом уничтожены и примерно 20.000 дел систематизированы и упорядочены по группам. Около 2000 дел (материалы по партизанскому движению) просмотрены полностью с т[очки] зр[ения] их содержания. Среди них есть дела, подлежащие дальнейшей передаче и уничтожению, что будет исполняться в 1954 году. Полностью ликвидировано существовавшее в ОРФ особое хранение м[атериа]лов по Великой Отечественной войне. Часть м[атериа]лов уничтожена, часть передана в Фундаментальную б[иблиоте]ку АН СССР, инвентарная книга, описи и все оставшиеся на особом учете м[атериа]лы и документы по ВОВ сданы в секретную часть Института. Ряд м[атериа]лов особого хранения вошли в общие фонды по ВОВ ОРФ».

451

Лотарева Д. Д. Указ. соч. С. 138, 166–165.

452

НА ИРИ РАН. Ф. 2, раздел XIV. Оп. 1. Д. 40. Л. 46.

453

Там же. Д. 7. Л. 34–41.

454

Там же. Ф. 2, раздел I.

455

Аудиозапись встречи сотрудников Комиссии по истории Великой Отечественной войны АН СССР, которая состоялась 28 июня 1984 г. на заседании Археографической комиссии АН СССР // Российский государственный архив фонодокументов. Ф. 439. Оп. 4 м. № 1–2.

456

См.: Отчет н. с. Отдела национальных республик Комиссии Б. Л. Лихтер от 5 августа 1943 г. «О поездке в Узбекскую и Казахскую ССР для ознакомления и помощи в работе Комиссий по истории Отечественной войны при ЦК национальностей» // НА ИРИ РАН. Ф. 2, раздел XIV. Папка V. Без пагинации.

457

Первой акцией по обследованию разрушения культурных ценностей стал выезд И. И. Минца и члена Комиссии Е. Н. Городецкого (вместе с академиком А. В. Щусевым, архитектором профессором Б. А. Кондрашевым, представителем Академии наук СССР инженером И. И. Бодалевым (начальник управления капитального строительства АН СССР), внучкой Л. Н. Толстого – С. А. Толстой-Есениной, научным сотрудником, зав. фондами музея Л. Н. Толстого Е. Н. Чеботаревской, Н. С. Родионовым (редактором академического издания произведений Л. Н. Толстого) в Ясную Поляну вскоре после освобождения Тульской области в конце декабря 1941 г., опрос сотрудников музея-усадьбы и местных колхозников (Там же. Ф. 2, раздел VI. Оп. 4). Итоги работы были освещены в ноте народного комиссара иностранных дел В. М. Молотова от 6 января 1942 г. Также был подготовлен и опубликован сборник: Ясная Поляна: статьи и документы / сост. С. А. Толстая-Есенина, Э. З. Зайденшур, Е. Н. Чеботаревская; под ред. И. И. Минца и С. А. Толстой-Есениной. М., 1942.

458

НА ИРИ РАН. Ф. 2, раздел VI. Оп. 6 (Харьков); Оп. 10 (Киев).

459

Записка И. И. Минца председателю Комиссии для ознакомления с состоянием материалов рукописного фонда бывшего Института истории АН СССР и разделения их между Институтами истории СССР и всеобщей истории АН СССР д.и.н. С. О. Шмидту // Там же. Ф. 2. Дело фонда. Без пагинации.

460

Там же. Ф. 2, раздел XIV. Оп. 1. Д. 7. Л. 38.

461

Очень часто комиссию называли просто «Комиссией Минца», так как И. И. Минц руководил всей научно-организационной работой комиссии с момента ее образования в декабре 1941 г. и до момента ее ликвидации в декабре 1945 г. Подробнее об истории создания Комиссии и ее деятельности см.: Лотарева Д. Д. Комиссия по истории Великой Отечественной войны и ее архив: реконструкция деятельности и методов работы // Археографический ежегодник за 2011 год. М., 2014. С. 123–166.

462

СД – стрелковая дивизия.

463

Красиков В. А. История российских побед без ретуши. М., 2010. С. 184.

464

Цит. по: Бек А. А. Волоколамское шоссе: тетралогия. М.: Худож. лит., 2014. С. 539.

465

Известия. 1941. 19 нояб. См.: Научный архив Института российской истории Российской академии наук (НА ИРИ РАН). Ф. 2, раздел IV. Оп. 1 (Личное дело на Героя Советского Союза Панфилова И. В.).

466

Там же. Раздел I. Оп. 28. Д. 27. Л. 4–4 об.

467

Там же. Раздел IV. Оп. 1 (Дело на Героя Советского Союза Габдуллина Малика). Л. 8–9.

468

Там же. Раздел I. Оп. 28. Д. 18. Л. 3 об. – 4 об.

469

Там же. Д. 1. Л. 8.

470

Там же. Д. 3. Л. 5.

471

Цит. по: Катусев А. Ф. Чужая слава // Военно-исторический журнал. 1990. № 9. С. 73–74. Впервые фрагменты из следственного дела И. Е. Добробабина, в котором имеются показания бывшего командира 1075-го полка И. В. Капрова, военных корреспондентов В. Чернышева, В. Коротеева, литературного секретаря газеты «Красная звезда» А. Кривицкого и редактора этой газеты Д. Ортенберга, которые они давали по этому делу в ходе следствия в 1948 г., были опубликованы в статье сотрудника Главной военной прокуратуры СССР генерал-лейтенанта юстиции А. Ф. Катусева «Чужая слава» в «Военно-историческом журнале» № 8–9 за 1990 г.

472

Политдонесение подписано за Галушко другим лицом – подпись неразборчива.

473

СП – стрелковый полк.

474

Эта фраза зачеркнута.

475

П. Т.Р. – противотанковое ружье.

476

Сегодня это политдонесение (копия из Центрального архива Министерства обороны Российской Федерации) находится в одной из витрин музея панфиловцев в с. Нелидово. Интересно отметить, что о деятельности заградотряда в эти дни написал в книге «Волоколамское шоссе» А. А. Бек:

477

ПП – полк пехоты.

478

Цит. по: Военно-исторический журнал. 1990. № 9. С. 73–74.

479

По всей видимости, эта строчка из передовицы или статьи из дивизионной газеты «За Родину» за ноябрь – декабрь 1941 г. См.: XX век. Писатель и война: архивные материалы Отдела рукописей ИМЛИ РАН. М.: ИМЛИ РАН, 2010. С. 171.

480

Там же. С. 201.

481

См.: Statiev A. «La Garde meurt mais ne se rend pas!»: Once Again on the 28 Panflov Heroes // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. (Fall 2012). 13, 4. Р. 769–798. Перевод с английского Д. Д. Лотаревой.

482

Ibid. P. 773. В период между 5 и 8 декабря 1941 г. 2-я танковая дивизия имела на ходу 52 исправных танка, что составляло 60 % от комплекта. Это означает, что полный боекомплект должен был насчитывать 90 танков.

483

Ibid. P. 775.

484

Ibid. P. 776.

485

Ibid. P. 777.

486

Ibid.

487

Вернее будет сказать, что эти полки понесли значительные потери, но разбиты они не были. В последующие дни они продолжали оказывать наступающему противнику ожесточенное сопротивление, занимая новые рубежи.

488

Ibid. P. 777–778.

489

Здесь А. Статиев ссылается на боевое донесение № 25 начальника штаба 316-й СД Серебрякова. При этом, по мнению А. Статиева, неизвестно, сколько танков было уничтожено артиллерией 316-й СД, а также, кто конкретно уничтожил эти танки: пехота, артиллерия или приданные им танки. Таким образом, получается, что 18 немецких танков было уничтожено всеми тремя полками дивизии за 16–18 ноября, а не 28 панфиловцами в бою у разъезда Дубосеково, как об этом потом написали военные журналисты «Красной Звезды».

490

Имеется в виду взятие Москвы.

491

Ibid. P. 779.

492

Командиры 1075-го и 1073-го стрелковых полков.

493

Интересно отметить, что подвиг «17-ти бесстрашных» нашел свое отражение и в книге А. А. Бека «Волоколамское шоссе». В четвертой повести в главе «Секрет чистого бритья» лейтенант Угрюмов, командир отряда истребителей танков, по распоряжению генерала Панфилова направлен в Ядрово к майору Юрасову. Вечером 17 ноября, находясь в штабе у Панфилова в д. Шишкино, Момыш-Улы узнает о гибели Угрюмова и его отряда.

494

Подробнее см.: Дроздов К. С. Героев было не только двадцать восемь // Родина. 2012. № 5. С. 6–11; № 7. С. 8–16.

495

Ортенберг Д. И. Июнь – декабрь сорок первого: рассказ-хроника. М.: Сов. писатель, 1984. С. 283–284.

496

Панфиловская дивизия потеряла в боях под Москвой 9920 человек (3620 убитыми и 6300 ранеными) из 11 700 числившихся к началу сражения. См. интервью маршала Д. Язова, опубликованное в газете «Комсомольская правда» от 15 сентября 2011 г.

497

Не случайно, что три политрука из панфиловской дивизии – В. Клочков, П. Вихрев и М. Габдуллин – за бои под Москвой были удостоены звания Героя Советского Союза, причем В. Клочков и П. Вихрев – посмертно.

498

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел I. Оп. 28. Д. 32. Л. 8–9 об.

499

Дробязко С. И. Под знаменами врага: антисоветские формирования в составе германских вооруженных сил. М.: ЭКСМО, 2005.

500

URL: http://www.rg.ru/2011/06/22/juin.html (дата обращения: 14.07.2011).

501

О концепции курса «История России, 1900–1945 гг.». URL: http://www.prosv.ru/umk/io/info. aspx?ob_no=15378 (дата обращения: 06.05. 2015).

502

История России, XX – начало XXI века. 11 класс: учебник для общеобразоват. учреждений: профильный и базовый уровни / [А. О. Чубарьян, А. А. Данилов, Е. И. Пивовар и др.]; под ред. А. О. Чубарьяна. 5-е изд., дораб. и доп. М.: Просвещение, 2011. С. 392. (Академический школьный учебник); Шестаков В. А., Горинов М. М., Вяземский Е. Е. История России, XX – начало XXI века. 9 класс: учебник для общеобразоват. учреждений / под ред. А. Н. Сахарова. 7-е изд. М.: Просвещение, 2011. С. 186. (Академический школьный учебник).

503

Киселев А. Ф., Попов В. П. История России, XX – начало XXI века. 11 класс. Базовый уровень: учебник для общеобразоват. учреждений. 4-е изд., стереотип. М.; Дрофа, 2011; История России, 1900–1945. 11 класс: учебник для общеобразоват. учреждений / [А. А. Данилов, А. С. Барсенков, М. М. Горинов и др.]; под ред. А. А. Данилова, А. В. Филиппова. М.: Просвещение, 2009. С. 393; Данилов А. А., Косулина Л. Г., Брандт М. Ю. История России, XX – начало XXI века. 9 класс: учебник для общеобразоват. учреждений. 8-е изд., дораб. М.: Просвещение, 2011. С. 227.

504

История России, 1900–1945. 11 класс: учебник для общеобразоват. учреждений / под ред. А. А. Данилова, А. В. Филиппова. С. 393.

505

Там же. С. 392; Шестаков В. А., Горинов М. М., Вяземский Е. Е. Указ. соч. С. 186.

506

Галкина О. И. Освещение проблемы коллаборационизма в федеральных школьных учебниках. URL: http://txts.mgou.ru/30.01.2015/galkina_vistuplenie.pdf (дата обращения: 06.05.2015).

507

История России, XX – начало XXI века. 11 класс: учеб. для общеобразоват. учреждений: профильный и базовый уровни / под ред. А. О. Чубарьяна. С. 394.

508

URL: http://txts.mgou.ru/30.01.2015/galkina_vistuplenie.pdf (дата обращения: 06.05.2015).

509

Шестаков В. А., Горинов М. М., Вяземский Е. Е. Указ. соч. С. 186.

510

Данилов А. А., Косулина Л. Г., Брандт М. Ю. Указ. соч. С. 227–228.

511

Тощенко Ж. Т. Историческое сознание и историческая память: анализ современного состояния // Новая и новейшая история. 2000. № 4. С. 4.

512

Заявление МИД РФ от 3 марта 2005 г. URL: http://www.ln.mid.ru/ свободный

513

Laine A. Suur-Suomen kahdet kasvot. Itä-Karjalan siviiliväestön asema suomalaisessa miehityshallinnossa, 1941–1944. Helsinki, 1982. S. 75–76.

514

Лайне А. Национальный вопрос в финской оккупационной политике в Советской Карелии во время второй мировой войны // Европейский Север: история и современность. Петрозаводск, 1990. С. 101; Невалайнен П. Карелия после 1917 года // История карельского народа. Петрозаводск, 1998. С. 288; Сеппеля Х. Финляндия как оккупант в 1941–1944 годах // Север. 1995. № 4–5. С. 103.

515

Лайне А. Гражданское население Восточной Карелии под финляндской оккупацией во второй мировой войне // Карелия, Заполярье и Финляндия в годы Второй мировой войны. Петрозаводск, 1994. С. 43.

516

Сеппеля Х. Финляндия как оккупация в 1941–1944 годах // Север. 1995. № 6. С. 113.

517

Цит по: Там же. С. 112.

518

Пиэтола Э. Военнопленные в Финляндии, 1941–1944 // Север. 1990. № 12. С. 92.

519

Лайне А. Национальный вопрос в финской оккупационной политике … С. 60.

520

Судьба: сборник воспоминаний бывших малолетних узников фашистских лагерей / под ред. И. А. Костина. Петрозаводск: ГУ КРБС, 1999; Плененное детство: сборник воспоминаний бывших малолетних узников / под ред. И. А. Костина и К. А. Нюппиевой. Петрозаводск: Фолиум, 2005; Лукьянов В. С. Трагическое Заонежье: док. повесть. Петрозаводск: [б.и.], 2004 (ГУ ПРК тип. им. П. Ф. Анохина). – Примеч. ред.

521

См.: Барышников Н. И. Финляндия: из истории военного времени, 1939–1944. СПб.: Наука, 2010. С. 128–134.

522

Архив Управления Федеральной службы безопасности РФ по РК. ФЛД. Д. № 1 (Штаб партизанского движения Карельского фронта), ч. IV. Л. 43.

523

История Карелии с древнейших времен до настоящего времени. Петрозаводск: Периодика, 2001. С. 645.

524

См., например: Seppälä H. Neuvostopartisaanit toisessa maailmansodassa. Helsinki, 1971; и др.

525

См., например: Erkkilä V. Vaiettu sota: Neuvostoliiton partisaanien iskut suomalaisin kyliin. Helsinki, 1999; Martikainen Т. Partisaanisodan siviiliuhrit. [Espoo], 2002; и др.

526

STT – Juha Raippalinna. Partisaanisodassa surmattiin 176 siviiliä // Warkauden lehti. 2002. 16. tammi Kuuta.

527

Еrkkilä V. Vaiettu sota: Neuvostoliiton partisaanien iskut suomalaisin kyliin.

528

Ibid. S. 20, 54.

529

Ibid. S. 109, 224.

530

Ibid. S. 224, 266.

531

Erkkilä V. Viimeinen aamu: Neuvostopartisaanien vaietut jäljet. Helsinki, [2011].

532

«МК» в Карелии. 2011. 23–30 нояб. С. 14.

533

Авдеев С. С. Первый партизанский год: по материалам НКВД // Карелия. 2002. 11 июля. С. 12.

534

Маркова С. В.: 1) Проблемы региональной историографии Великой Отечественной войны // Власть и народ в условиях войн и социальных конфликтов: материалы 4-й регион. науч. конф. ист. ф-та ВГУ. Воронеж: Истоки, 2010. С. 191–195; 2) Воронежские матросовцы // Столица и провинция: история взаимоотношений: материалы 6-й регион. науч. конф. Воронеж: Истоки, 2012. С. 214–218; 3) Верификация источников по истории Великой Отечественной войны в воронежском краеведении // Власть и общество: механизмы взаимодействия и противоречия: материалы 8-й науч. конф. Воронеж: Истоки, 2014. C. 224–229.

535

Аброськин С. В. В боях за Воронеж. Воронеж: Воронеж. обл. кн. изд-во, 1944; Счет нашей мести: материалы Воронежской обл. Комиссии по злодеяниям немецко-фашистских захватчиков. Воронеж, 1944; За родной город: очерки и воспоминания о боях за Воронеж. Воронеж, 1945; и др.

536

Морозов В. П. Западнее Воронежа: крат. воен. – ист. очерк наступательных операций сов. войск в янв.-февр. 1943 г. М.: Воениздат, 1956. 199 с.

537

Казаков М. На Воронежском направлении летом 1942 года // Военно-исторический журнал. 1964. № 10. С. 27–44; Гринько А. И.: 1) Двести героических дней: [документ. очерки]. Воронеж, 1965; 2) Воронежская область в Великой Отечественной войне Советского Союза 1941–1945 гг. // Очерки истории Воронежской области / под ред. Е. Г. Шуляковского. Воронеж, 1967. Т. 2. С. 217–282; Голиков Ф. И. В боях за Воронеж // Воронежское сражение: [сборник / ред. – сост. Н. С. Гамов]. Воронеж, 1968. С. 5–26; Гринько А. И. Солдаты в каменных шинелях. Воронеж, 1969; Бирюлин И. Ф. Верхний и Средний Дон в годы Великой Отечественной войны: партийно-политическая работа в войсках и прифронтовых районах (июнь 1942 г. – март 1943 г.). Воронеж, 1970; Бирюлин И., Суслов Л. Воронежские рубежи. Воронеж, 1972; Гринько А. И. В боях за Воронеж: (хроника героич. обороны города). Воронеж, 1979; и др.

538

Гринько А. И.: 1) Двести героических дней. С. 9–12; 2) В боях за Воронеж: хроника героич. обороны города. 2-е изд., доп. Воронеж, 1985. С.134–136; Филоненко С. И. О вкладе города Воронежа в Победу над фашистской Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.: (ист. справка) // Воронежский курьер. 2009. 12 сент.; и др.

539

Борисов Н. В. Побратимы Матросова // Военно-исторический журнал. 1994. № 1. С. 22; Бессмертные подвиги. М., 1980; Бессмертное племя матросовцев, 1941–1945 / сост. В. Ф. Толубко, А. П. Коваленко, А. Г. Янкевич. М., 1990; Коваленко А. П. Правда о Матросове и матросовцах. М.: МОФ Победа-1945, 1993.

540

Чалая Т. Бросок на амбразуру // Коммуна. 2008. 17 янв.; Аббасов А. М. Воронежский фронт: хроника побед. Воронеж, 2008; Филоненко С. И. Сражения на воронежской земле глазами русских и оккупантов. Воронеж, 2013; и др.

541

Клятва осетина Дзотова // Комсомольская правда. 1942. 11 сент.; Игорь Суровцев: «Подвиг Лазаря ДЗОТОВА и его товарищей – прекрасный пример единства народов в тяжелую для Родины годину» // Коммуна. (Воронеж), 2012. 26 окт.; Сила в единстве // Там же. 7 нояб.; Он сражался за родину // Воронежский курьер. 2012. 8 нояб.; и др.

542

Гринько А. И. В боях за Воронеж: (хроника героич. обороны города). Воронеж: Центр. Чернозем. кн. изд-во, 1979. – 2-е изд., доп.: 1985; Кулик А. Н. Воронеж город воинской славы // Живая память ветеранов. Воронеж, 2010. С. 14; и др.

543

Филоненко С. И. Острогожско-Россошанская операция – «Сталинград на Верхнем Дону». Воронеж, 2005.

544

История Великой Отечественной войны Советского Союза, 1941–1945. М., 1961. Т. 3. С. 110. В. П. Морозов автор главы, посвященной событиям Сталинградской битвы и наступательным операциям на Верхнем Дону. См. также: Морозов В. П. Исторический подвиг Сталинграда. М., 1982. С. 151–152.

545

Битва за Воронеж. Воронеж, 2005; Шендриков Е. А. Боевые действия в районе Воронежа в июле 1942 – январе 1943 гг. Воронеж, 2012; Шамрай В. А. Воронежская битва (28 июня 1942–2 февраля 1943 гг.) // Воронежская область в Великой Отечественной войне: ист. очерк. Воронеж, 2014. С. 14; и др.

546

Пульвер Е. Вспомним о саде Пионеров … // Молодой Коммунар. (Воронеж), 1982. 27 апр.; Блинчевская Ф. З. Чернобоева Т. Н. Сад Пионеров: трагедия войны. Воронеж, 2012. С. 20, 29.

547

Попов П. А. Твой крест, Воронеж: судьба города и человека. Воронеж, 2008; Блинчевская Ф. З., Чернобоева Т. Н. Указ. соч.

548

Попов П. А. Указ. соч. С. 130–131.

549

Автор выражает сердечную признательность г-же Карин Феликс – сотруднице службы Бундестага ФРГ по работе с посетителями.

550

Эренбург И. Война, 1941–1945. М., 2004. С. 743.

551

Клочков И. Ф. Мы штурмовали рейхстаг. Л., 1986. С. 157–159.

552

Долматовский Е. Автографы Победы. М., 1975.

553

Правда. 1965. 21 марта; Литературная газета. 1970. 6 мая.

554

Письмо директора Центрального музея Вооруженных сил полковника А. К. Никонова от 20.VI.2012 // Архив автора.

555

Die Welt. 2003. 18.V.

556

Frankfurter Rundschau. 2005. 2.V.

557

В Ветхом завете: «Так как они сеяли ветер, то и пожнут бурю» (Осия, 8: 7).

558

Слуцкий Б. Я историю излагаю: книга стихотворений. М., 1990. С. 104.

559

Der Spiegel. 1999. Н. 26. S. 46.

560

Berliner Zeitung. 1999. 18.VI.

561

Der Spiegel. 1999. H. 26. S. 46–47.

562

Berliner Zeitung. 2001. 7.IV.

563

Deutscher Bundestag.14. Wahlperiode. Drucksache 14/6761.

564

Deutscher Bundestag.14. Wahlperiode. 224. Sitzung. Donnerstag, den 14. März 2002. S. 22301–22302.

565

Ibid. S. 23307–23308.

566

Ibid. S. 23302–23303, 23306–23307.

567

Ibid. S. 23304–23305.

568

Ibid. S. 23305–23306.

569

Frankfurter Rundschau. 2005. 2.V.

570

См.: Verbrechen der Wehrmacht: Bilanz einer Debatte. München, 2005.

571

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 2004. 31.l.

572

URL: http://german.ruvr.ru/radio_broadcast/4006363/9676927.html

573

Der Spiegel. 2002. Н. 9. S. 123.

574

Das Parlament. 2011. 24.X.

575

URL: http://lenta.ru/articles/2015/03/13/pobedarahelgauz/

576

URL: http://german.ruvr.ru/radio_broadcast/4006363/9676927.html

577

Письмо Карин Феликс от 6.Vl.2012 // Архив автора.

578

Felix K. Wenn Geschichte zu leben beginnt: Die historischen Graffti der Roten Armee im Reichstagsgebäude und deren Autoren. Ahlen, 2015.

579

Статья подготовлена при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда. Проект № 14–31–12081а(ц).

580

Афанасьев Л. И., Меркушин В. И. Великая Отечественная война в исторической памяти россиян // Социологические исследования. 2005. № 5. С. 16.

581

Каменчук О. В., Федоров В. В. Война, ставшая Великой и Отечественной: о восприятии Второй мировой войны в российском обществе // Вестник МГИМО Университета. 2009. № 1. C 311–312.

582

Там же. С. 317.

583

Итоги Великой Отечественной войны: пересмотр недопустим? // Еженедельный опрос «Омнибус ВЦИОМ». Пресс-выпуск № 1216. 06.05.2009. URL: http://wciom.ru/index.php?id=459&uid=11804

584

Парад Победы: дань памяти или демонстрация военной мощи? // ВЦИОМ. Oпрос 22.04.2015. Пресс-выпуск № 2821. URL: http://wciom.ru/index.php?id=236&uid=115233

585

Статья подготовлена при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда. Проект № 14–31–12081а(ц).

586

Сталин И. В. О Великой Отечественной войне Советского Союза. Изд. 5-е. М., 1947. С. 16.

587

Шуман. Г., Скотт Ж. Коллективная память поколений // Социологические исследования. 1992. № 2. С. 49.

588

Там же. С. 57.

589

Опрос: В Европе не знают о роли Красной Армии в победе над фашизмом // Взгляд. Деловая газета. 2015. 28 апр.; Федорова А. Европейцы не знают, кто освободил Европу от фашизма // Трибуна. 2015. 30 апр.

590

Статья подготовлена при поддержке Российского гуманитарного научного фонда. Проект № 1431–12081а(ц).

591

Достоевский Ф. М. Одно совсем особое словцо о славянах, которое мне давно хотелось сказать // Достоевский Ф. М. Собрание сочинений: в 15 т. СПб.: Наука, 1995. Т. 14: Дневник писателя 1877, 1880, август 1881. С. 353.

592

Заявление польского министра и гневная реакция России. URL: http://www.szona.org/zayavlenie-polskogo-ministra-gnevnaya-reaktsiya-rossii/#t20c

593

Президент Польши назвал парад Победы в Москве угрозой миру. URL: http://www.ntv.ru/novosti/1402581

594

Россия считает странным проводить 9 мая парад в Польше // Аргументы и факты. 2015. 28 янв. URL: http://www.aif.ru/society/history/1433816#commeht_list

595

Кировчане привезли памятник маршалу Коневу со свалки из Польши // PROGOROD43.ru. Новости Кирова и Кировской области. 14 февраля 2014 г. URL: http://progorod43.ru/news/view/132717

596

Центральный Архив Министерства Обороны Российской Федерации (ЦАМО РФ). Ф. 236. Оп. 2727. Д. 236. Л. 292–301.

597

Там же. Д. 32. Л. 249–252.

598

Русский архив: Великая Отечественная. М., 1994. Т. 14 (3–1): СССР и Польша, 1941–1945. К истории военного союза. С. 323–324.

599

ЦАМО РФ. Ф. 236. Оп. 2727. Д. 236. Л. 300–301.

600

Цит. по: Волков Ф. Д. За кулисами второй мировой войны. М., 1985. С. 13.

601

Документы и материалы кануна второй мировой войны 1937–1939: в 2 т. М., 1981. Т. 2. С. 249–250.

602

Секреты польской политики, 1935–1945 гг.: рассекреченные документы Службы внешней разведки Российской Федерации. М., 2010. С. 31.

603

Муллинс Ю. Секреты федеральной резервной системы. New York, 1952. С. 79. URL: http://yuriboldyrev.ru/wp-content/uploads/2014/11/frs.pdf (Дата обращения: 15.05.2015).

604

Farago Ladislas. The game of the foxes: the untold story of German espionage in the United States and Great Britain during World War II. Toronto, New York: Bantam Books, 1973. Цит. по: Муллинс Ю. Указ. соч. С. 80.

605

Секреты польской политики, 1935–1945 гг. С. 31.

606

Там же. С. 35–36.

607

Там же. С. 81–83, 96–97.

608

Z dziejow stosunkow polsko-radzieckih: Studia i materialy. Warszawa, 1968. T. III. S. 262, 287. Цит. по: Пыхалов И. Великая Оболганная война. М., 2005. С. 109.

609

Военная разведка информирует: документы Разведуправления Красной Армии, январь 1939 – июнь 1941 г. М., 2008. С. 20–21.

610

Лоза Ю. Может быть, зря сложили головы наши отцы и деды, спасая шляхтичей от истребления? URL: http://www.iarex.ru/articles/51720.html

611

Русский архив: Великая Отечественная. Т. 14 (3–1). С. 467.

612

Так в документе.

613

Там же. С. 469.

614

Там же. С. 471.

615

Там же. С. 471–472.

616

Носкова А. Ф. Предисловие // Помогал ли Советский Союз варшавским повстанцам?: документ. публикация. URL: http://www.rusarchives.ru/vosstanie-warsaw-1944/foreword.shtml

617

Переписка Председателя Совета Министров СССР с Президентами США и Премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.: в 2 т. М., 1958. Т. 2. С. 156.

618

Русский архив: Великая Отечественная. Т. 14 (3–1). С. 473–474.

619

Там же. С. 474.

620

Там же. С. 475.

621

Как польское вооруженное подполье «помогало» Красной Армии разгромить нацистскую Германию, 1944–1945 гг.: документ. публикация. URL: http://www.archives.ru/library/poland-1944–1945/index.shtml

622

Новоселова Е. Выстрел в спину: Кто воевал в тылу Красной армии, освобождавшей Европу от фашизма? // Российская газета. 2015. 26 фев.

623

Голубев А. Кельтский крест как ответ на публикацию подлинных исторических документов // Российская газета. 2015. 3 марта.

624

Черчилль У. Как я воевал с Россией. М., 2011. С. 99.

625

Статья подготовлена при поддержке Российского гуманитарного научного фонда. Проект № 14–31–12081а(ц).

626

Сталин И. О Великой Отечественной Войне Советского Союза. Изд. 5-е. М., 1947. С. 145–146.

627

Политдонесение (ПД) Начальника Полит. Управления 2 Украинского фронта Тевченкова в ГлавПУ о ходе выполнения постановления ГКО № 5594 от 10.04.1944 г. О работе среди румынского населения за период с 10 мая по 10 июня 1944 г. // Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации (ЦА МО РФ). Ф. 240. Оп. 2772. Д. 125. Л. 59–60.

628

ПД 41-й мотоинженерной бригады от 22.01.1945 г. // Там же. Ф. 310. Оп. 4389. Д. 136. Л. 163.

629

ПД 348 сд от 02.01.1945 г. (2-й Белорусский фронт) // Там же. Ф. 310. Оп. 4389. Д. 135. Л. 4–5.

630

Из ПД 4 гв. Армии от 11.12.1944 г. // Там же. Ф. 243. Оп. 2914. Д. 75. Л. 84.

631

Политдонесение НачПО 5 гв. армии гв. полковника Каткова «О политической и боевой подготовке войск армии» от 26 мая 1944 г. // Там же. Ф. 240. Оп. 2772. Д. 22. Л. 286.

632

Доклад Члена Военного совета 2-го Украинского фронта И. Сусайкова секретарю ЦК ВКП (б) Маленкову и начальнику ГлавПУ РККА Щербакову от 20.05.1944 г. Об обстановке в Румынии // Там же. Ф. 32. Оп. 1289. Д. 590. Л. 400–416; ПД 70 А от 08.08.1944 г. // Там же. Ф. 233. Оп. 2374. Д. 26. Л. 149.

633

Доклад Члена Военного совета 2-го Украинского фронта И. Сусайкова секретарю ЦК ВКП (б) Маленкову и начальнику ГлавПУ РККА Щербакову от 20.05.1944 г. Об обстановке в Румынии // Там же. Ф. 32. Оп. 1289. Д. 590. Л. 400–416.

634

Докладная записка в ПУ 2 УФ от 16.05.1944 г. О работе среди румынского населения // Там же. Ф. 240. Оп. 2772. Д. 125. Л. 2.

635

ПД 2 ТА от 05.08.1944 г. О настроениях польского населения // Там же. Ф. 233. Оп. 2374. Д. 26. Л. 112–121.

636

ПД 2 гв. кк от 27.07.1944 г. // Там же. Л. 64.

637

ПД политотдела тыловых частей и учреждений от 26.09.1944 г. О настроениях польского населения и о работе с ним // Там же. Ф. 310. Оп. 4389. Д. 97. Л. 344.

638

Там же.

639

Справка зам. нач. политотдела 69-й армии подполковника Гуревича НачПУ 1 БФ О политико-экономическом состоянии города Холм от 24.07.1944 г. // ЦА МО РФ. Ф. 233. Оп. 2374. Д. 26. Л. 23–29.

640

Справка начальника отд. агитации и пропаганды ПОарма-69 подполковника Хачикоглян НачПУ 1 БФ О социально-экономическом положении и настроениях населения города Дубенки Грубешувского уезда Люблинского воеводства // Там же. Л. 13–15.

641

Справка о настроениях и поведении личного состава войск 1 БФ на территории Польши от 20.08.1944 г. // Там же. Л. 224–235.

642

Политдонесение 53-й армии (2 УФ) // Там же. Ф. 240. Оп. 2839. Д. 34. Л. 370.

643

Политдонесение 7 гв. А (2 УФ) // Там же. Л. 358.

644

Из ПД 41 ск от 26.10.1944 г. // Там же. Ф. 310. Оп. 4389. Д. 98. Л. 538–540.

645

Из ПД 4 гв А от 11.12.1944 г. // Там же. Ф. 243. Оп. 2914. Д. 75. Л. 84, 87.

646

Сталинградская эпопея. М.: Наука, 1968. С. 475.

647

Отраслевой государственный архив (ОГА) Службы безопасности Украины (СБУ). Ф. 60. Д. 83501, ч. 1. Л. 38.

648

Там же. Д. 29447, т. 2. Л. 36.

649

ОГА МВД Украины. Ф. 45. Оп. 1. Д. 102. Л. 67–69 об.

650

ОГА СБУ. Ф. 60. Д. 83529, ч. 1. Л. 18–21.

651

Там же. Ф. 8. Оп. 12. Д. 3, т. 1. Л. 9–10.

652

Иванков А. В. Материалы к лекции по истории советских органов госбезопасности. Киев, 1974. С. 138.

653

Коровин В. В.: 1) Деятельность оперативных групп органов государственной безопасности в тылу противника в годы Великой Отечественной войны. М.: ВШ КГБ, 1968. С. 7; 2) Советские органы государственной безопасности в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.: автореф. дис. … д-ра юрид. наук. М.: ВКШ при СМ СССР, 1983. С. 14.

654

ОГА СБУ. Ф. 60. Д. 86751, т. 46. Л. 26–27.

655

Там же. Д. 29447, т. 1. Л. 1.

656

Там же. Д. 83529, ч. 2. Л. 1–2.

657

Там же. Д. 86751, т. 46. Л. 41.

658

Там же. Д. 29447, т. 1. Л. 100–102.

659

Там же. Л. 93.

660

Там же. Д. 86751, т. 46. Л. 36, 41.

661

ОГА СБУ. Ф. 13. Д. 507. Л. 4; Андрианов В. Н. Зафронтовая работа органов государственной безопасности. М.: ВКШ КГБ, 1989. С. 7.

662

Семенов Я. Ф. Деятельность оперативных групп советских органов госбезопасности по развертыванию и активизации партизанской борьбы в Чехословакии и Польше в годы Великой Отечественной войны // Труды / Высшая Краснознаменная школа КГБ СССР. 1977. № 12. С. 83.

663

ОГА СБУ. Ф. 60. Д. 86751, т. 7. Л. 4.

664

Там же. Л. 14–15, 22–23.

665

Семенов Я. Ф. Некоторые вопросы агентурной разведки оперативных групп органов госбезопасности в тылу противника на территории сопредельных с СССР стран в годы Великой Отечественной войны // Труды / Высшая Краснознаменная школа КГБ СССР. 1985. № 35. С. 72–74, 81–82.

666

ОГА СБУ. Ф. 60. Д. 86751, т. 46. Л. 35.

667

Там же. Т. 8. Л. 48.

668

Там же. Т. 15. Л. 26.

669

Там же. Т. 18. Л. 124.

670

Там же. Т. 40. Л. 4; Т. 46. Л. 20–21. Интересно, что, как сообщало командование группы НКГБ УССР «Факел», Ф. Трухин, в отличие от группы своих сослуживцев, не воспользовался халатностью охранников-партизан и не бежал, «считая себя джентльменом».

671

Там же. Т. 18. Л. 60, 138.

672

Там же. Т. 40. Л. 30–31.

673

Там же. Т. 45. Л. 8.

674

Там же. Л. 25.

675

См.: Там же. Т. 12.

676

Там же. Т. 46. Л. 43–45.

677

Центральний государственный архив общественных объединений Украины. Ф. 62. Оп. 1. Д. 275. Л. 102.

678

Кизя Л.Є. Правді не затьмарити. Киïв: Знання, 1965. С. 68.

679

ОГА СБУ. Ф. 9. Д. 86. Л. 149.

680

Там же. Ф. 8. Оп. 12. Д. 3, т. 1. Л. 3–4.

681

Там же. Ф. 9. Д. 75. Л. 32.

682

Статья подготовлена при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда. Проект № 14–31–12081а(ц).

683

Всероссийский центр изучения общественного мнения (ВЦИОМ). Пресс-выпуск № 2607. «Великая Отечественная война – в рассказах и фильмах» [Электронный ресурс]. URL: http://wciom.ru/index.php?id=459&uid=114864 18 июня 2014 г. (дата обращения 18.06.2014).

684

Отец солдата [Электронный ресурс]. URL: http://www.vokrug.tv/product/show/Otec_soldata/ 13 декабря 2014 г. (дата обращения 13.12.2014).

685

Судьба солдата и кинодраматурга Сулико Жгенти [Электронный ресурс]. URL: http://www.shvecova– http://www.viprutv.com/m/571747/Sudba-soldata-i-kinodramaturga-Suliko-Zhgenti (дата обращения 12.12.2014).

686

Отец солдата [Электронный ресурс]. URL: http://www.vokrug.tv/product/show/Otec_soldata/ 13 декабря 2014 г. (дата обращения 13.12.2014).

687

Мне было девятнадцать. URL: http://www.kino-teatr.ru/kino/movie/euro/79669/annot/ 09.07.14

688

Мне было девятнадцать [Электронный ресурс]. URL: http://cinema.hnet.ru/flm/4318

689

Hebel А. Das grosse Lexikon der DEFA-Spielflme: Die vollständige Dokumentation aller DEFA-Spielflme von 1946 bis 1993. Berlin: Schwarzkopf & Schwarzkopf, 2000.

690

Бакланов Григорий. Окопная правда [Электронный ресурс]. URL: http://old.tvkultura.ru/theme.html?id=25202&cid=110 11 сентября 2008 г. (дата обращения 12.12.2014).

691

Кудрявцев С. Послевоенная драма [Электронный ресурс]. URL: http://www.kinopoisk.ru/review/846037/ 5 ноября 2008 г. (дата обращения 12.12.2014).

692

НТВ снимает с эфира военную драму, возмутившую патриотически настроенных ветеранов [Электронный ресурс]. URL: http://www.newsru.com/cinema/05may2012/4days.html 5 мая 2012 г. (дата обращения 05.12.2014).

693

Михайлов О. Нравственная позиция современника [Электронный ресурс] // Советский экран. 1982. № 19. URL: http://akter.kulichki.net/new1/karpov_tp.htm (дата обращения 04.10.2014).

694

Фрунзе (Фрунзик, Мгер) Мкртчан (1930–1993) – армянский, советский актер театра и кино, театральный режиссер. Народный артист СССР (1984). – Примеч. ред.

695

Albrecht V. Feindberührung. Die russischen Sieger in Berlin. Frauen berichten. Berlin, 2013.

696

Anonima – Eine Frau in Berlin. Германия, Польша.

697

Стешин Д. Еще одни «Сволочи» [Электронный ресурс]. URL: http://www.kp.by/daily/25853/2822116/?cp=0 20 марта 2012 г. (дата обращения 12.12.2014).

698

Это не помешало американским аналитикам в ноябре 1940 г. подготовить собственный план (так называемый план «охотничьей собаки»), автором которого выступил глава оперативного управления штаба военно-морского ведомства США. Подробнее об этом см.: Herzog J.H. Closing the Open Door: American-Japanese Diplomatic Negotiations, 1936–1940. Annapolis: Naval Institute Press, 1973. (Appendix A: Plan Dog).

699

Ibid. P. 124.

700

Историческое изучение. 1992. № 6. С. 168–181.

701

Pearl Harbor attack. Pt. 15. № 49. P. 1485–1550. (Далее – PHA).

702

Полный текст соглашения см.: PHA. Pt. 15. № 50. P. 1551–1584.

703

Сразу после подписания итогового документа сингапурского совещания представители Великобритании и Нидерландов в присутствии американского наблюдателя провели дополнительные консультации относительно будущего размещения и использования в АТР вооруженных сил сторон. Подробнее об этих консультациях см.: Lowe Peter. Great Britain and the Origins of the Pacifc War. Oxford Univisity, 1971. P. 249; Marder Arthur J. Old Friends, New Enemies. Oxford University Press, 1981. Vol. 1. P. 208.

704

War Planning Department. 1402–18. Microflm.

705

Matloff M., Snell E.M. Strategic planning for Coalition Warfare, 1941–1942. Washington, D.C.: The War Department, 1953. P. 76. (1970 reprint); Marder Arthur J. Op. cit. P. 208–209.

706

PHA. Pt. 20. № 174. Doc. 2(b). P. 4067–4068 (Меморандум военно-морского министра У. Нокса государственному секретарю Холлу от 8 ноября 1941 г.).

707

Matloff M., Snell E.M. Op. cit. P. 68–73; Борг Форест. Биография Маршалла (1939–1942). Пекин: Изд-во мирового знания, 1992. С. 168–173; Herzog J.H. Op. cit. P. 133.

708

PHA. Pt. 19. № 161. P. 3509–3510.

709

Ло Цзалунь. Революционная литература. Тайбэй, 1976. Сер. 69. С. 311–313.

710

Foreign Relations of the United States. Washington, D.C.: GPO, 1937. Vol. III. P. 257.

711

Мемуары Гу Вэйцзуня. Пекин, 1985. Т. II. С. 505.

712

Там же. С. 568.

713

Телеграмма МИД правительства Гоминьдана к Гу Вэйцзуню. 1937 г. 24 ноября. Rare Books and Manuscript Library, Columbia University, New York.

714

Документы Гу Вэйцзуня, 29-го декабря 1937 г. Rare Books and Manuscript Library, Columbia University.

715

Рукопись о событиях. Тайбэй, 2010. Т. 41. С. 141–142.

716

Сунь Кэ. Китайско-советские отношения. Шанхай, 1946. С. 16.

717

Архив Миньго. Нанкин, 1985. № 1. P. 46–47.

718

Для сравнения отмечу, что один из тогдашних американских кредитов Китаю был выдан под 4,5 % годовых.

719

Ху Личжун, Цзинь Гуандзяо, Шэнь Цзиши. От подписания Нерчинского договора до визита Ельцина в Китай. Фучжоу, 1994. С. 221.

720

Сунь Гэ. Наш единственный путь // Советско-китайская культура. 1944. Июль (№ 7). С. 11.

721

Таинственный архив президента Чан. Тайбэй, 1976. Т. XI. С. 100.

722

Внешние отношения Китая в годы войны с Японией. Пекин, 1995. С. 90.

723

Цит. по: Чуйков В. И. Миссия в Китай. Пекин, 1980. С. 35–36.

724

Foreign Relations of the United States. 1938. Vol. III. P. 236–237.

725

Сяо Лицзю. Профили президента Чан Чжунчжэна. Тайбэй, 2010. Т. 42. С. 675, 677.

726

Электрические контакты: проект посла Китая Ху Ши в США. Пекин,1978. С. 5, 8.

727

Дипломатия в период антияпонской войны. Тайбэй, 1981. С. 101–103.

728

Ху Личжун, Цзинь Гуанцзяо, Гу Гуаньлинь. От Вансяского договора до визита в Китай Клинтона. Фучжоу, 1996. С. 241–243.

729

Сяо Лицзюй. Профили президента Чан Чжунчжэна. Т. 48. С. 220, 242.

730

Цинь Сяои. Сборник суждения бывшего президента Чана. Тайбэй, 1983. Т. 38. С. 144.

731

Цит. по: Кун Хуажунь. Реакция США на Китай. Шанхай, 1989. С. 135.

732

Документы внешней политики СССР. M., 1968. Т. 14: 1 января – 31 декабря 1931 г. С. 654–655.

733

Чжан Сяолинь. Приговор Международного военного трибунала на Дальнем Востоке. Пекин, 1986. С. 372 (пер. с китайского).

734

Документы внешней политики СССР. M., 1970. Т. 16: 1 января – 31 декабря 1933. С. 767.

735

Да Гуанба. Тяньцзинь, 14, 15 декабря 1932 г.; Документы внешней политики СССР. M., 1969. Т. 15: 1 января – 31 декабря 1932. С. 681–682.

736

Документы внешней политики СССР. Т. 15. С. 392–394.

737

Исторические материалы об участии китайских военно-воздушных сил в освободительной борьбе / Комитет по изучению культурно-исторических документов (г. Наньцзин). Пекин, 1990. С. 1–4.

738

Тан Сюефэн. История освободительной борьбы против Японии китайских военно-воздушных сил. Сычуань, 2000. С. 112.

739

Дубинский А. М. Советско-китайские отношения в период японо-китайской войны, 1937–1945. М., 1980. С. 93.

740

Вечным сном спят в китайской земле. М., 1997. С. 9.

741

Сладковский М. И. История торгово-экономических отношений СССР с Китаем (1917–1974). М., 1977. С. 138.

742

Архив Института новой истории Народно-освободительной армии Китая. – Хронологическая таблица подбитых и уничтоженных японских военных самолетов силами отряда добровольцев воздушной армии ВС СССР и воздушной армией Китая (август 1937 г. – июль 1945 г.).

743

Дубинский А. М. Советско-китайские отношения в период японо-китайской войны. С. 76–79.

744

В небе Китая (1937–1940): воспоминания советских летчиков-добровольцев. М., 1986. С. 350.

745

Яковлев А. Г.СССР и борьба китайского народа против японской агрессии (1931–1945 гг.) // Ленинская политика СССР в отношении Китая. М., 1968. С. 105.

746

Операция «Игрек»: русско-китайские отношения в XX в. // Советско-китайские отношения, 1937–1945 гг. М., 2000. Кн. 1. С. 11.

747

В небе Китая (1937–1940): воспоминания советских летчиков-добровольцев. С. 243.

748

Подразделение американских летчиков-добровольцев в Китае под неофициальным названием «летающие тигры» было создано в июле 1941 г. и через год преобразовано в 23-ю истребительную авиагруппу 10-й воздушной армии США. За полгода в небе Китая они подбили 298 японский самолетов, 20 американских летчиков погибли в бою, трое попали в плен. Подробнее о «летающих тиграх» см.: Simon Van Wright. Мэй Го Хуэй Ху Дуй Цзай Чжун Го = (American Volunteer Group in China) // Бай Нянь Чао = («Веяния века»). 2011. № 5.

749

Чжан Хунянь. По страницам дневников потомков отряда добровольцев воздушной армии ВС СССР, сражавшихся за освобождение Китая во время Второй мировой войны // Бюллетень исследований по истории китайско-российских отношений. 2014. № 29. С. 4–20.

750

Ду Чжисян. Кулишенко Григорий. Цзилинь, 2011. С. 123.

751

Так неофициально называли И-16 советские летчики.

752

Пик производства И-16–1940 г. В 1941–1942 гг. его производство резко снижается, а в 1943 г. прекращается окончательно.

753

Мухин М. Ю. Советская авиапромышленность в годы Великой Отечественной войны. М., 2011. С. 56.

754

«Американцы» в России / Котельников В. Р., Соболев Д. А., Петров Г. Ф., Якубович Н. В. М., 1999. С. 51.

755

Лизогуб А. Я. Штурмовики 569-го. М., 1998. С. 4.

756

Ледовский А. М. СССР и Сталин в судьбах Китая. М., 1999. С. 192.

757

Российский государственный архив экономики (РГАЭ). Ф. 8328. Оп. 1. Д. 1403.

758

Там же. Д. 1405.

759

Там же. Д. 1488.

760

Там же. Д. 1402.

761

Подробнее см.: Мухин М. Ю. Авиапромышленность СССР в 1921–1941 гг. М., 2006. С. 85.

762

Шумихин В. С. Советская военная авиация, 1917–1941. М., 1986. С. 211.

763

Видимо, упомянутое решение ЦК было принято еще раньше.

764

РГАЭ. Ф. 8044. Оп. 1. Д. 135. Л. 71.

765

Там же. Ф. 8328. Оп. 1. Д. 1388.

766

Там же. Л. 49.

767

Подробнее на эту тему см.: Мухин М. Ю. Советский авиазавод в Синцзяне // Новая и новейшая история. 2004. № 5. С. 234–236.

768

Все оплаты производились за счет стройки и Восточной колонны Совсиньторга.

769

В данном случае «тип 24» – это конкретная модификация истребителя И-16.

770

РГАЭ. Ф. 8328. Оп. 1. Д. 1484. Л. 1.

771

На общую сумму 36 миллионов рублей.

772

РГАЭ. Ф. 8328. Оп. 1. Д. 1484. Л. 16.

773

Там же. Ф. 8044. Оп. 1. Д. 651. Л. 293.

774

В год на уголь уходило 50–60 тыс. синцзянских долларов.

775

Находился в Новосибирске.

776

РГАЭ. Ф. 8328. Оп. 1. Д. 1484. Л. 10 (Отчет директора завода № 600 В. Еськова об основной деятельности предприятия за 1940–1941 годы).

777

РГАЭ. Ф. 8328. Оп. 1. Д. 1484. Л. 15.

778

Демин А. Авиация великого соседа. М., 2008. Кн. 1. С. 507.

779

Несомненно, речь идет о заводе № 600.

780

Ледовский А. М. Указ. соч. С. 195.

781

Демин А. Указ. соч. С. 508.

782

Подробнее см.: Нехамкин С. Липа Вандерлипа. URL: http://www.argumenti.ru/history/n256/77594 (дата обращения: 15.05.2013).

783

Ленин В. И. Избранные произведения: в 4 т. М., 1986. Т. 4. С. 279.

784

Российский государственный архив экономики (РГАЭ). Ф. 413. Оп. 2. Д. 1607. Л. 52–52 об.

785

В 1923 г. в США «Синклер ойл компани» и ее хозяин оказались инициаторами грандиозного скандала по делу о спекуляции государственными нефтяными участками.

786

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Д. 1802 а. Л. 10.

787

Беседовский Г. На путях к термидору. М.: Современник, 1997. С. 167–168.

788

Голубчиков С. Российская нефть: хроника побед и поражений // Энергия. 2005. № 5. С. 48–52.

789

URL: http://alexsakh.narod.ru/Gl4Pr2.htm

790

Проект обвинительного заключения по делу Ю. Л. Пятакова, Г. Я. Сокольникова, К. Б. Радека и других, направленный Н. И. Ежовым и А. Я. Вышинским И. В. Сталину, 05.01.1937 // URL: http://www.alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/60892 (дата обращения: 12.01.2015).

791

Оглашению подлежит: СССР – Германия, 1939–1941: документы и материалы. М.: Моск. рабочий, 1991. С 288–289.

792

Голяков С., Ильинский М. Рихард Зорге. Подвиг и трагедия разведчика. М.: Вече, 2001. С. 301.

793

Некрич А. 1941, 22 июня. 2-е изд. М.: Памятники ист. мысли, 1995. С. 148–149.

794

Интересный анализ нефтяной проблемы Японии дал в одной из своих статей, написанных для немецкого издания, известный разведчик и журналист Р. Зорге (Зорге Р. Нефтяные заботы Японии // Голяков С., Ильинский М. Рихард Зорге. Подвиг и трагедия разведчика. М.: Вече, 2001. С. 290–293).

795

Дзюдзиро Уэсуги. Вторая мировая война в освещении реакционной японской историографии // Проблемы истории второй мировой войны. М.: Изд-во иностр. лит., 1959. С. 384.

796

Бережков В. М. Годы дипломатической службы. М.: Междунар. отношения, 1972. С. 20–21.

797

Оглашению подлежит: СССР – Германия, 1939–1941. С. 124 (Конфиденциальное письмо И. Риббентропа В. М. Молотову).

798

Гальдер Ф. Военный дневник. М.: Воениздат, 1969. Т. 2. С. 274.

799

Сиполс В. Тайны дипломатические. Канун Великой Отечественной, 1939–1941. М.: Новина, 1997. С. 309.

800

Там же. С. 311.

801

Там же.

802

Там же. С. 318.

803

Запись беседы председателя Совета народных комиссаров и народного комиссара иностранных дел тов. Молотова В. М. с министром иностранных дел Германии Риббентропом в Берлине 12 ноября 1940 г. // Новые документы по новейшей истории / ред. и сост. Г. Н. Севостьянов. М.: Просвещение, 1996. С. 167–168.

804

Хэлл К. Государственный секретарь США вспоминает // Вторая мировая война в воспоминаниях У. Черчилля, Ш. де Голля, К. Хэлла, У. Леги, Д. Эйзенхауэра. М.: Политиздат, 1990. С. 352.

805

Гиленсен В. М. В тенетах политического сыска: ФБР против американцев. М.: Политиздат, 1987. С. 79.

806

Зорге Р. Япония сопротивляется блокаде // Голяков С., Ильинский М. Рихард Зорге. Подвиг и трагедия разведчика. М.: Вече, 2001. С. 289–290.

807

История второй мировой войны, 1939–1945: в 12 т. М.: Воениздат, 1975. Т. 4. С. 429.

808

Там же. С. 431.

809

Толстой В. И. Анализ экономических потенциалов основных противников в Тихоокеанском конфликте – США и Японии – накануне Второй Мировой войны. URL: http://samlib.ru/t/tolstoj_w_i/ekonomicheskiepotenshialisshaiyponiinakanunevmv.shtml (дата обращения: 02.04.2015 г.).

810

История второй мировой войны, 1939–1945. Т. 4. С. 431.

811

Батлер Дж. Большая стратегия, сентябрь 1939 – июль 1941. М.: Изд-во иностр. лит., 1959. С. 453.

812

Оккупация Северного Сахалина и японские концессии. URL: http://statehistory.ru/1919/Okkupatsiya-Severnogo-Sakhalina-i-yaponskie-kontsessii/ (дата обращения: 01.12.2013 г.).

813

Подробнее об этом см.: Черевко К. Е. Серп и молот против самурайского меча. М.: Вече, 2003.

814

Советский Союз на международных конференциях периода Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.: сб. док. М.: Политиздат, 1984. Т. 4: Крымская конференция руководителей трех союзных держав – СССР, США и Великобритании, 4–11 февраля 1945 г. С. 254.

815

Питт Б. Вторая мировая война – ретроспективный взгляд // От «Барбароссы» до «Терминала»: взгляд с Запада. М.: Политиздат, 1988. С. 460.

816

Российский государственный архив социально-политической истории. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1388. Л. 65.

817

Военнопленные в СССР, 1939–1956: документы и материалы. СПб.: Логос, 2000. С. 1012.

818

Русский архив: Великая Отечественная. М., 2000. Т. 18 (7–2): Советско-японская война 1945 года: история военно-политического противоборства двух держав в 30–40-е годы: документы и материалы. С. 228.

819

Кузьминых А. Л. Система военного плена и интернирования в СССР: генезис, функционирование, лагерный опыт (1939–1956 гг.): дис. … д-ра ист. наук: 07.00.02. Архангельск, 2014. С. 12.

820

Государственный архив Российской Федерации. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 134. Л. 343.

821

Вычислено самостоятельно исходя из данных, представленных в следующем источнике: Главное управление по делам военнопленных и интернированных НКВД-МВД СССР, 1941–1952: отчетно-информационные документы и материалы / сост.: М. М. Загорулько, К. К. Миронова, Л. А. Пылова и др.; под ред. М. М. Загорулько. Волгоград, 2004. С. 581.

822

Российский государственный военный архив. Ф. 1 п. Оп. 6 и. Д. 11. Л. 18.

Content

Великая Отечественная – известная и неизвестная: историческая память и современность

Приветствия участникам и гостям конференции

Приветствие С. Е. Нарышкина, Председателя Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации, Председателя Российского исторического общества

Приветствие академика Чжан Хайпэна, председателя Китайского исторического общества

Приветствие Ю. А. Петрова, директора Института российской истории, доктора исторических наук, профессора

Приветствие В. Н. Фридлянова, председателя совета Российского гуманитарного научного фонда, доктора экономических наук

Приветствие В. И. Шувалова, руководителя Администрации городского округа Коломна

Приветствие А. Б. Мазурова, ректора Московского государственного областного социально-гуманитарного института, доктора исторических наук, профессора, депутата Московской областной Думы

Раздел 1. Экономика войны как фактор победы

М. Ю. Мухин. Авиапромышленность СССР в годы Великой Отечественной войны

Е. М. Малышева. Экономические ресурсы Кавказа в планах Третьего рейха

М. Ю. Моруков. ГУЛАГ как фактор военной экономики

Война и людские ресурсы лагерной экономики

Мобилизация и военное производство

Капитальное строительство НКВД

Использование квалифицированных кадров

И. В. Быстрова. СССР и Ленд-лиз: роль личного фактора

М. С. Зинич. Проблема возвращения похищенных фашистами российских культурных ценностей

Раздел 2. Человек, общество и война

С. В. Журавлев. Государство, общество и война

Д. В. Ковалев. К оценке соотношения людских потерь СССР и Германии в ходе Великой Отечественной войны

Е. С. Сенявская. Советский воин-освободитель в Европе: психология и поведение

В. Н. Земсков. Репатриация советских перемещенных лиц: современные подходы

В. А. Невежин. Оценка И. В. Сталиным военных усилий СССР и союзников по антигитлеровской коалиции (1941–1942 гг.)

Н. К. Петрова. Советские женщины в годы Великой Отечественной войны

И. А. Курляндский. Политика государства в отношении Русской православной церкви в годы Великой Отечественной войны: проблемы историографии

А. В. Голубев. «Что сулит будущее?»: Союзники и послевоенная жизнь в представлении советского общества

Раздел 3. Историческая память о Великой Отечественной войне. Материалы Комиссии И. И. Минца

Чжан Хайпэн. Размышления историка о Второй мировой войне: К 70-летию разгрома фашистской Германии и милитаристской Японии

Р. Г. Пихоя. Великая Отечественная война: взгляд через 70 лет

1. Актуальность анализа целей и характера 2-й Мировой и Великой Отечественной войны

2. Пакт Риббентропа – Молотова

3. Неспровоцированный характер Великой Отечественной войны

Й. Хелльбек. Новые ответы на старые вопросы: Сталинградские записи Комиссии по истории Великой Отечественной войны

В. В. Тихонов. Отечественная история как оружие пропаганды в условиях войны

Д. Д. Лотарева. Комиссия по истории Великой Отечественной войны: история создания, основные этапы и результаты деятельности

К. С. Дроздов. Подвиг панфиловцев: новые исторические свидетельства (по материалам Комиссии И. И. Минца)

Т. М. Жиркова. Проблемы коллаборационизма в преподавании школьного курса истории Великой Отечественной войны

С. Г. Веригин. Карелия в годы военных испытаний: региональная специфика исторической памяти

С. В. Маркова. Особенности историографии Великой Отечественной войны в провинциальном краеведении

Раздел 4. Освободительная миссия Красной Армии в Европе в 1944–1945 гг

А. И. Борозняк. Надписи на стенах рейхстага – памятник освободительной миссии Красной Армии в Европе

Т. М. Братченко, А. С. Сенявский. Освободительная миссия Красной Армии во Второй мировой войне в исторической памяти современного российского социума

А. С. Сенявский. Красная Армия в Европе в 1944–1945 гг.: интерпретации истории как политический инструмент в современном мире

В. А. Литвиненко. Освободительная миссия Красной Армии на территории Польши: проблемы интерпретации в контексте миропроектной конкуренции

Е. Н. Концова. Работа политорганов и морально-психологическое состояние личного состава Красной Армии на завершающих этапах Великой Отечественной войны: исторические реалии и современные представления

Д. В. Веденеев. Роль советских спецслужб в разгроме нацизма (на материалах разведывательно-диверсионной деятельности НКВД-НКГБ Украинской ССР)

О. В. Сдвижков. Освободительная миссия Красной Армии во Второй мировой войне в кинематографической ретроспективе

Раздел 5. Дальневосточный театр Второй мировой войны

Ли Цзинцзе. Помощь Советского Союза Китаю в антияпонской войне: актуальные уроки истории

Сюй Лань. Англо-американское военное сотрудничество на Дальнем Востоке перед войной на Тихом океане

Цзинь Гуандзяо. Внешняя политика Китая в годы войны с Японией (1937–1945)

Чэнь Кайкэ. Советские летчики-добровольцы на антияпонской войне в Китае

М. Ю. Мухин. Советский авиазавод в западном Китае

А. М. Бирюков. Роль нефтяного фактора в формировании японской внешней политики периода Второй мировой войны

С. П. Ким. Японские военнопленные Второй мировой войны в СССР

Мин Кьён Хьён. И. В. Сталин и раздел Корейского полуострова

Письмо председателя Китайского исторического общества Чжан Хайпэна директору Института российской истории РАН Ю. А. Петрову

Сведения об авторах

Иллюстрации

Примечания