Николай Дубровин

История войны и владычества русских на Кавказе. Народы, населяющие Кавказ. Tом 1

Народы, населяющие Кавказ.

Черкесы, адыги, ногайцы, осетины, чеченцы, дагестанские горцы, кумыки

Оформление художника Е.Ю. Шурлаповой

Предисловие

Описание военных действий двух или нескольких народов может быть понятно только тогда, когда известны современные им материальные и нематериальные средства, которыми могли располагать противники. Эти средства связаны главным образом с административным устройством самих государств или отдельных сообществ и характером их населения.

Изучение этого характера и систем управления должно предшествовать изучению военных действий. В европейских государствах системы управления основаны на прочных, понятных и почти однотипных началах, более-менее известных каждому. В отношении же азиатских племен, в особенности тех, которые стоят на низкой ступени развития и даже находятся, можно сказать, на патриархальной и первобытной стадии, изучение административной системы и народного характера необходимо для каждого конкретного племени.

Последнее должно быть с особым вниманием применено и к Кавказу, где вполне приложима русская поговорка: «Что город – то норов; что страна – то обычай».

Только ознакомившись с бытом туземного населения, можно указать причины, вызвавшие какое-либо распоряжение, то или другое историческое событие. Только при таком знании можно критически отнестись к фактам, ставшим достоянием истории. При изложении истории Кавказской войны более чем где бы то ни было необходимо изучение народного быта, потому что, как увидим впоследствии, отсутствие таких сведений у административных деятелей привело к многим ошибкам, имевшим весьма неблагоприятные последствия.

Тот, кто стал бы отрицать необходимость изучения народного характера, пусть объяснит, почему, например, черкесы один лес отстаивали отчаянно, сражались с необыкновенною храбростью и, если приходилось, ложились поголовно под русскими штыками, а другой не защищали вовсе? Почему те же черкесы очень редко защищали аул, тогда как жители Дагестана, напротив, упорно оборонялись в своем селении?

Объяснение этого можно найти только в особенностях быта обоих народов.

Большая часть территории, населенной племенем черкесов, отличается плодородием, обилием леса и воды. Поэтому, если жена, дети и имущество были отправлены в горы или в безопасное место, черкес легко бросал свою деревянную саклю и кусок обработанной им земли и без сожаления отправлялся далее в горы и в менее доступные места. При умеренности в пище и питье и при умении переносить любые лишения, черкес знал, что и на новом месте найдет такой же плодородный кусок земли для посева кукурузы, которой он питается, лес для постройки сакли и будет иметь такую же чистую воду и пастбище для быков. А ему ничего больше и не нужно. Черкес защищал аул только в том случае, если там находились в опасности его жена, дети и имущество. Тогда он сражался отчаянно и был готов скорее сам погибнуть, чем уступить что-либо врагу.

Совсем иной быт дагестанского горца.

Местность, которую занимают жители Дагестана, – это по большей части голые, безлесные скалы из песчаника или гранита, там мало воды и хороших плодородных земель. За неимением леса горец строил свою хижину из камня, постройка стоила немало труда, и потому он защищал свой аул от разорения. Покидая его, он знал, что нескоро найдет землю, пригодную для посева проса или кукурузы, не найдет пастбищ и корма для своего скота, потому что повсюду одни бесплодные скалы, наконец, знал и то, что для постройки сакли потребуется много труда и времени, и оттого только по необходимости решался на переселение.

Эти особенности быта вызывали и специфический характер военных действий. Те действия, которые были подходящими на правом фланге кавказской линии и в Чечне, не годились в Дагестане или на лезгинской линии.

При этом изучение народного характера важно и для административной власти, чтобы резким поворотом не нарушить его прежних привычек: подобные обстоятельства часто, в особенности на Кавказе, служили причиной не только волнений, но и вооруженных восстаний.

Из многих подобных случаев можно привести в пример происшествие, до сих пор памятное многим на Кавказе.

Один из кабардинских князей женился на дочери другого князя с обязательством выплатить часть калыма (платы за невесту) по окончании ярмарки, на которой он рассчитывал продать табун лошадей. Однако по прошествии этого срока зять не смог внести остальной части калыма, и потому тесть, по обычаю, потребовал возвращения дочери. Отдать жену, которую любил и от которой уже имел сына, молодой князь не соглашался. Начался суд. Ответчика вызвали в Кисловодск, в дом пристава, куда князь и приехал, окруженный, по обыкновению, значительной свитой, всегда и всюду сопровождающей своего господина. Дело должно было решаться по кабардинскому адату, и, так как судьи еще не были собраны, а князь намеревался возвратиться домой, пристав приказал его арестовать.

Ответчик и его свита уже садились на лошадей, когда у них потребовали оружие. В понятии кабардинца и вообще любого горца изъятие оружия равносильно отъему чести или жизни, и потому горец, дорожа своей честью, никогда не простит обиды, нанесенной попыткой его обезоружить. При других обстоятельствах князь исполнил бы приказание начальства беспрекословно, с полной готовностью, но при такой форме требования вышло иначе. Первый из посланных, осмелившийся схватить за поводья княжескую лошадь и потребовать у него оружие, упал к ее ногам с раскроенным черепом. Свита князя выхватила винтовки и, расчищая ими дорогу, кинулась на улицу, но, будучи окружена войсками, укрылась в первом попавшемся доме, в Кисловодском благородном собрании. Заняв надежную позицию на хорах, кабардинцы навели свои винтовки прямо на двери, и едва показались солдаты, как с хоров посыпались выстрелы. Солдаты пошли на приступ, после отчаянного сопротивления кабардинцев князь был убит, а рядом легли все его спутники и слуги, заплатившие жизнью за нарушение коренных понятий о чести и долге, веками сложившихся на их родине.

Кого же обвинить в этой кровавой трагедии? В описании быта черкесского народа читатель увидит особенности, которые обуславливали обязанности различных лиц по отношению к своему князю, и, конечно, не обвинит ни самого князя, ни его слуг, готовых скорее умереть, чем нарушить закон, завещанный им отцами и предками.

Этот случай указывает на необходимость изучения народного характера и особенностей, существующих в жизни каждого племени, словом, на необходимость этнографического очерка, который должен предшествовать описанию военных действий и распространения русского владычества в тех краях.

Такой очерк тем более необходим, что Кавказ во многом исследован учеными, но мало известен публике. Ни один уголок нашего отечества не имеет столь обширной литературы по всем отраслям знаний, какую имеет Кавказ, но все это разбросано по отдельным статьям, по разным газетам и журналам и не представляет ничего цельного.

Описание исторических событий может считаться верным, только когда они изложены так, как происходили на самом деле. Описание народного быта, составляющее необходимое вступление к описанию исторических событий, не требует сведений, которые нужны при изложении полной этнографии народа. В этом случае нет никакой надобности забираться в глубокую древность, искать корни того или другого народа, время его заселения на места, где он сейчас проживает, совершенно достаточно ознакомиться с характером племен в том состоянии, в каком их застали русские войска, впервые появившиеся на Кавказе.

Полагаю, нет надобности упоминать, что для подобного исследования гораздо важнее прошлая жизнь племен, та, которая была современна эпохе ведения войны. Из-за этого в очерк вошли и те обычаи, которые, быть может, в настоящее время и не существуют. С другой стороны, та же самая конечная цель – описание военных действий – позволила мне не касаться этнографии тех немногочисленных племен, которые живут разбросанно среди господствующего населения. Не имея влияния на ход военных действий, такие племена терялись за главным населением. К числу таких племен относятся малкарцы, или балкарцы, горские евреи, туркмены, курды, удины, езиды, персы и пр.

В заключение я должен сказать, что в первом томе, заключающем в себе «Очерк Кавказа и народов, его населяющих», основная заслуга по праву принадлежит тем авторам, чьи исследования послужили источником для настоящего очерка и чьи имена находятся в третьей книге этого тома. Не прибавляя от себя ничего нового, я свел воедино сведения, разбросанные по разным архивам, журналам, газетам и отдельным сочинениям. В этом только и заключается моя заслуга. О недостатках очерка я не говорю – их много.

Глава 1

Орографический очерк Кавказа. Деление Кавказского перешейка на три части. Очерк Предкавказья, Кавказа, Главного хребта и его северного склона. Орография Дагестана

Простившись с Доном у Аксайской станицы, Земли войска Донского, путешественник почти до самого Ставрополя видит перед собой одну широкую и безлюдную степь. На расстоянии нескольких сотен верст необозримая равнина только в некоторых местах пересекается небольшими речками, которые в действительности просто ручьи, притом со стоячей, мутной и гнилой водой. Повсюду местность такая гладкая и ровная, что не на чем остановиться глазу. Отлогие и неглубокие балки, встречающиеся на пути, известны наперечет.

Негусто и население этой местности: от одной почтовой станции до следующей редко встретишь одну-две станицы, да и те видны издали, за десятки верст.

От границ Ставропольской губернии, то есть перевалив за черту Земли войска Донского, начинается так называемый Кавказский край.

Под именем Кавказского края известен весь широкий перешеек, лежащий между Черным и Каспийским морями и ограниченный с севера Землей войска Донского и Астраханской губернией, а с юга границей России с Турцией и Персией.

Природа сама разделила Кавказ на три своеобразные и отдельные части: Предкавказье, являющееся продолжением равнин Южной России и простирающееся до самого подножия гор; Кавказ, или самый хребет, с его многочисленными отрогами, тянущийся от Тамани до Баку на расстояние около тысячи верст; и, наконец, Закавказье, лежащее по южную сторону Главного хребта до самой границы.

Северная половина Кавказского перешейка, или то, что мы назвали Предкавказьем, – это обширная равнина степной полосы, изредка нарушаемая возвышенностями, не превышающими гор Средней России. Равнина эта, в свою очередь, делится на две части: одна, начинающаяся от северных границ края и на юге касающаяся Кубани и Терека, тянется по их течению до Черного и Каспийского морей. Другая пролегает по подножию хребта от берега одного моря до другого. Последняя изрезана невысокими горными отрогами, идущими то параллельно Главному хребту, то по течению рек Лабы, Малки, Терека и Сунжи.

Первая часть Предкавказья — это степь в полном смысле: широкая, безлесная, безводная, только изредка здесь попадаются небольшие холмы и балки. Незначительные рощи в окрестностях Ставрополя да по обоим берегам реки Кумы – вот и вся лесная растительность. Речки и вода вообще редкость в этой местности. Пять или шесть речек, относящихся к бассейнам Маныча и Кумы, текущей в Каспийское море, – вот почти и вся водная система этого пространства.

Все реки, составляющие систему Маныча, текут преимущественно по голой степи, отличаются недостатком воды, по большей части дурного качества, и иссякают вместе с этой рекой.

Сам Маныч представляет собой просто русло, тянущееся по степи между параллельно идущими буграми и издали похожее на широкую торную дорогу. Сухое летом ложе Маныча состоит из непрерывного ряда оврагов, рытвин, плесов, озер, соляных болот (хаков) и солончаков, служащих для стока весенних вод.

Проложив себе путь, весенние воды стекают в русло Маныча на самое непродолжительное время, после чего река высыхает, за исключением нескольких образуемых ею соленых озер, сохраняющих воду в течение целого лета.

Местность, по которой тянется русло Маныча, несколько западнее впадения в него реки Калауса наиболее возвышенна, потому отсюда весенние воды стекают на две стороны: на восток к Каспийскому морю, образуя Восточный Маныч, и на запад к Дону, образуя Западный Маныч, впадающий в эту реку у Манычской станицы. Самым восточным пределом весенних разливов вод Маныча являются озера Майли-Хору, Кеке-Усун и Састы, последнее само состоит из нескольких озер. Все эти озера служат вместилищем вод, идущих весной по Восточному Манычу. Наполнив Састинские озера, вода разливается по степи и идет протоками в озера Майли-Хору, Кеке-Усун и котловину Торц-Хак, где, собственно, и оканчивается течение Восточного Маныча.

Западный Маныч образует также несколько озер, из которых наиболее замечательно Соляное озеро Маныча, или Манычский лиман, имеющий 70 верст длины и 6 верст ширины. Лиман служит источником соли для Ставропольской губернии и Земли войска Донского.

Почва, по которой протекают оба Маныча, содержит в себе соль. «Весенние воды, насытившись солью в степях, стекают в Маныч-скую низменность и, испаряясь в ней, местами досуха, оставляют после себя то горько-соленые озера, то солончаки, и вообще почву, чрезвычайно проникнутую солью. Почвенная вода, вследствие этого, также делается всюду соленою, и кормовые травы могут расти только на буграх и возвышенностях».

Из притоков Маныча с левой стороны наиболее замечательны Калаус, берущий начало на Воровсколесских высотах и имеющий длину около 240 верст, Большой Егорлык, текущий с Темнолесских высот и имеющий длину 280 верст, и, наконец, Средний, или Вонючий, Егорлык, текущий между пологими берегами чрезвычайно медленно. Воды всех этих рек очень плохого качества, мутные, имеют дурной запах и содержат примеси различных веществ, делающих их непригодными к употреблению в пищу и питье.

Самая значительная река степного пространства – бесспорно, Кума.

Вытекая с северного отрога Главного хребта, река эта в верхнем и среднем течении принимает с обеих сторон много притоков, которые во время половодья довольно значительны. В это время она становится быстрой и глубокой и затопляет всю долину.

В Куму с правой стороны впадают речки Волчья и Дарья, имеющая хорошую воду в любое время, Залка и Большой Киркили, в верхнем течении которого вода хороша, а далее становится неприятного вкуса. Наиболее значительный из притоков Кумы река Подкумок с его притоками, протекающий по долине, которая выше Пятигорска открыта, ниже покрыта мелким кустарником, а при устье – довольно крупным лесом. При мелководье вода в Подкумке чиста и прозрачна, а при таянии снегов и половодье мутна. С левой стороны в Куму впадают Тамлык, Кумские Барсукли, Горькая и Буйвола, все они незначительны, летом пересыхают, и тогда жители довольствуются цветущей, гнилой водой, которая сохраняется в запруженных с весны балках.

Проезжая через станицы или селения, стоящие возле подобных речек, я часто поражался смраду от постоянно гниющей воды. Свежему человеку невозможно близко подойти к такому бассейну, а между тем жители многих селений, не имеющие колодцев, употребляют такую воду в пищу и питье. Здоровый вид туземного населения свидетельствует, впрочем, что вода эта, по-видимому, не приводит к дурным последствиям в гигиеническом отношении.

Недостаток хорошей пресной воды делает многие места этой степи практически необитаемыми. Даже кочевые калмыки приходят сюда только поздней осенью, когда могут пользоваться дождевой водой из луж, называемых ими цапдытми, или, с наступлением зимы, снегом, из которого и добывают воду. Лучшие места, лучшие поселения группируются около Кумы – единственной значительной речки этого степного пространства. По обоим берегам ее растут небольшие леса, здесь много станиц, видны возделанные поля, хорошие пастбища, но и эта речка, не имеющая много притоков, осушаемая палящим солнцем, постепенно истощаясь, теряется в болотах и песках, не достигая моря. Два или три ряда мелких озер, прудов, луж, соединяющихся едва заметными мочевинами, поросшими камышом, занесенными песками, обозначают дальнейшее течение реки.

Недостаток леса и воды делает дожди в степи весьма редкими и порождает засуху. Температура летом часто превышает 30 градусов и иссушает траву до такой степени, что при ветре она превращается в огромное облако пыли, которая разносится на большое расстояние. В жаркие июльские дни прикавказские степи утомительны и однообразны, всюду видны желтые выгоревшие поля, которые лишь изредка поит едва журчащая по камням струйка воды, и пустынные станицы, где часто нет ни деревца, ни зелени: горячий песок под ногами, сверху чистое, безоблачное и голубое небо, грязные стены изб да бурая солома на крышах – таков общий вид станицы. Грустно смотреть на подобные поселения, в которых проживают тысячи людей. Жара и жажда томит все живое, а пить нечего, кроме соленой и гнилой воды. На всем лежит печать утомления, лени, и только неизменный степной житель – ветерок – свободно гуляет по всем направлениям, но и тот как будто боится забежать в балки или проезды между увалами: там духота нестерпимая.

В степи пусто, но просторно, тихо и ясно. На ветке бедного кустарника у дороги качается жаворонок, дорога бежит и теряется в синеве дали, а там за несколько десятков верст виднеется среди поля одинокая избушка с плетневым забором и навесом для лошадей: это почтовая станция, открытая для всех ветров, непогоды и зимних метелей.

Зимой морозы достигают здесь 20 градусов, вьюги и метели свободно гуляют по степи, и санный путь держится иногда в течение трех месяцев – с декабря до начала марта.

Таков общий вид степи, у северных границ которой кочуют калмыки со своими стадами и табунами тощих лошадей и где живут линейные казаки, крестьяне государственных имуществ и оседлые ногайцы, а на юго-востоке, ближе к Каспийскому морю, обитают полукочевые кара-ногайцы.

Ближе к югу степь мало-помалу меняется. Сначала вдали вырисовывается несколько зеленых пирамидальных тополей, местность делается более холмистой, там и сям поднимаются конические вершины холмов, дающие понять, что степи скоро кончатся и впереди гористый Кавказ.

Эта часть Ставропольской губернии представляет собой возвышенную и открытую степь, перерезанную балками или оврагами. К берегам рек, орошающих эту местность, возвышенности сходят иногда обрывами или крутыми склонами. Горные хребты образуют уже несколько значительных высот, царящих над всей местностью и служащих как бы узлами всех возвышенностей, проходящих по Ставропольской губернии. К числу таких возвышенностей принадлежат Воровсколесские, Круглолесские и Темнолесские высоты.

С окрестностей Георгиевска и Пятигорска местность становится еще живее: видны невысокие горные цепи, небольшие леса и рощи, более многочисленные ручьи и речки способствуют улучшению климата, дожди, выпадая чаще, делают почву более влажной и плодородной, пшеница родится здесь превосходно. Население этой местности гуще, и в нем заметно больше движения и жизни. Многолюдные станицы – Екатериноградская, Александровская и другие – группируются по Военно-Грузинской дороге, а в соседстве с ними рассеяны ногайские аулы, раскинувшиеся верст на триста в окрестностях Ставрополя.

Эта полоса равнины более 800 верст длиной местами довольно узка, так что ширина ее часто не превышает 30–40 верст. В средней части она более или менее возвышенная и холмистая, а в приморских частях низменная и совершенно плоская.

На этом пространстве, начиная от берега Черного моря, пролегают обширные равнины Кубанская и Закубанская, далее, от реки Малки и до так называемого Качкалыковского хребта, начинающегося у Сунженского ущелья, тянутся равнины Кабардинская, Владикавказская и Чеченская. Последние, примыкая к подножию гор, ограничены – Кабардинская Малкою и Тереком, Владикавказская – Карадагским хребтом, западной частью Сунженского ущелья и верхним течением Сунжи и, наконец, Чеченская – Сунжей и Качкалыковским хребтом. Чеченская равнина чрезвычайно богата лесом, который на Кабардинской и Владикавказской сохранился не в такой степени, преимущественно лишь по берегам рек.

Плодородная почва, роскошные травы и теплый климат составляют отличительную черту равнин, прилегающих к подножию гор.

К Чеченской равнине прилегает безлесная Кумыкская плоскость между Тереком и Сулаком и ограниченная с востока и юга Качкалыковским хребтом и последними покатостями северного склона гор. Плоскость эта не имеет никакой покатости к Каспийскому морю, так что орошающие ее реки, Аксай, Ямап-Су, Ярык-Су и Акташ, не достигают моря, а, разливаясь по равнине, образуют болотистую пустыню.

Переход от степной полосы к равнинной очень резок и поразителен: там безлесье и безводье, здесь обширный парк, обнесенный, точно оградой, с юга Кавказским хребтом, с севера значительными реками, с востока и запада – морями. Здесь Кавказ предстает во всем своем величии – прихотливый, поэтичный и суровый. Теплый воздух освежается множеством источников, рек и ручьев, сбегающих с гор, их снеговые вершины составляют фон грандиозной и величественной картины.

Благодаря теплому климату полоса эта изобилует фруктовыми деревьями, не редкость здесь чернослив, персики, абрикосы, шелковица, прекрасные груши, бергамот и виноградники.

Близость снеговых гор отчасти причина того, что на некоторых возвышенностях этой полосы бывает довольно суровая зима, морозы доходят до 20 градусов. Плодородная почва, обильные и частые дожди дают иногда неслыханные урожаи, а трава местами достигает человеческого роста. Несмотря на столь щедрую природу, земля мало обработана и весьма мало населена. Линейные казаки, живущие поблизости от гор, долгое время владели землей, не считая ее на десятины, в прежнее время горцам, выселявшимся в наши границы, отделяли землю не десятинами, а целыми пространствами, от одного урочища до другого.

Население этой полосы чрезвычайно разнообразно: по Тереку, Сунже, Малке, Кубани и Лабе поселены линейные казаки.

Восточнее или левее Владикавказа живут чеченцы, рядом и немного севернее, подле Моздока, – назрановцы, кисты и ингуши, принадлежащие к тому же чеченскому племени, напротив Кизляра и южнее – кумыки, расселившиеся до самого Каспийского моря.

Напротив Владикавказа и немного западнее поселились осетины, правее их – ногайцы, а за ними, вплоть до Черного моря, черкесы и абазинцы, занявшие оба склона Кавказских гор, как северный, так и южный.

Кавказский Водораздельный хребет с его отрогами составляет громадный естественный рубеж, диагонально разделяющий весь перешеек на две неравные части: северную (большую – 4640 квадратных миль) и южную (меньшую – 3360 квадратных миль)[1]. Имея наибольшую высоту в середине, Главный, или Водораздельный, хребет постепенно понижается к обоим морям: на северо-западе к Таманскому полуострову и на юго-востоке к Апшеронскому полуострову.

В окрестностях горы Шемахи хребет как будто останавливается и, сразу понизившись, разбегается в разные стороны несколькими ветвями, сливающимися с морским побережьем.

Поразительно красивый вид представляет с полей Кабарды Кавказский хребет, вздымающийся громадной стеной от моря до моря. Снежные вершины ярко вырисовываются на небе и сверкают в солнечном свете, прихотливо играющем во впадинах, по выпуклостям и переходящем то в нежно-голубой, то в туманно-синий и белый.

Прекрасны и поэтичны эти горы, но только издали. Стоит подойти ближе, подняться до снеговой линии, и, пораженный величием и суровостью окружающей природы, человек чувствует свое ничтожество. По мере восхождения горизонт ограничивается вершинами утесов часто унылого серого цвета, без признаков растительности. По ним ходят облака, лижут их ребра, то скрывают, то открывают их вершины, останавливаются на скалах, переплывают с одной на другую или, опустившись, покрывают туманом дорогу и проливают дождь, то мелкий и продолжительный, то потоком низвергающийся на землю.

Поднимаясь еще выше, встречаешь снег, современный Ною. Вокруг вид дикий, мрачный и грозный: ветер свищет и вздымает своими порывами снежную пыль, мороз сковывает члены и спирает дыхание. Здесь бессильно солнце, и светит-то оно издали, из-за вершины какой-нибудь снеговой горы, природа здесь как будто умерла, окостенела от мороза под снегами и льдом. Кругом бесплодие: ни куста, ни травки. В горах часто на значительном расстоянии не слышно ни малейшего звука, кроме воя ветра и изредка грохота обвала, глухо раздающегося в пропасти.

На первый взгляд горный хребет имеет пять почти правильных и симметричных рядов, которыми, точно исполинскими стенами, северная часть Кавказского перешейка отделяется от Закавказья.

Северная или ближняя к нам гряда состоит из самых низких гор, покрытых густым лесом. За этой грядой и почти параллельно ей идут более высокие горы, более крутые и обрывистые, с довольно малой растительностью, а в середине находится Водораздельный, или Главный, хребет Кавказских гор.

По южную сторону Главного хребта опять тянутся точно такие же горы, почти голые, крутые и обрывистые, а за ними идет линия лесистых, более низких гор, от подножия которых начинается Закавказский край. Лишь по обоим концам, приближаясь к берегам двух морей, горы нарушают свой строгий порядок. Сплошными массами или образуя нечто вроде узлов, напирают они на морские берега.

Под именем Главного хребта известен тот громадный, хотя и не самый высокий кряж, который, начинаясь у берегов Черного моря у Анапы и не прерываясь нигде ни поперечными равнинами, ни долинами, ни ущельями, идет почти до самого Каспийского моря, где оканчивается горой Ильхи-Даг недалеко от впадения в море Сумгаит-Чая.

Образуя настоящую водораздельную линию, Главный хребет имеет почти прямолинейное направление, и только между горами Улукул и Борбало линия ломается, образуя несколько острых углов.

Постепенно возвышаясь от Анапы, Главный хребет до горы Оштен не представляет собой ничего выдающегося. На протяжении же между горами Оштен и Адай-Хох он возносится большей частью своих вершин за границу вечных снегов и достигает горы Баба-Даг, за которой начинает понижаться и наконец сливается с низкими берегами Каспийского моря.

Между горой Сонгути-Хох, стоящей несколько западнее Адай-Хоха, и горой Баба-Даг средняя абсолютная высота Главного хребта достигает 11 240 футов, то есть на 257 футов выше нижнего предела вечных снегов. Впрочем, на всем этом пространстве высота Главного хребта не одинакова, наибольшая приходится на западную и в особенности восточную оконечности, а средняя часть (между Гуданью и Химриком) на 640 футов ниже снеговой границы.

К высочайшим вершинам на этом пространстве относятся горы Базар-Дюз, 14 722 фута; Тхфан-Даг, 13 764 фута; Зильча-Хох, 12 645 футов; Салават-Даг, 11 943 фута и Барболо Большой, 10 807 футов. Самые высокие перевалы через Главный хребет находятся между Бегюлем и Баба-Дагом, из которых определена высота только одного – по тропе из деревни Куткашин в деревню Хиналуг, перевал этот достигает высоты 11 068 футов. Затем следует Кадласанский перевал (10 770 футов), между Ляхвой и Тереком, и самый низкий, Буслачирский (7746 футов), между Гудомакарской Арагвой и Тереком. Немного выше последнего перевал через Крестовую гору (7957 футов), по которой идет Военно-Грузинская дорога.

Почти на половине длины Главного хребта, у горы Сонгути-Хох, отделяется от него громадный боковой хребет, который, сохраняя по большей части направление, параллельное Водораздельному хребту, простирается почти до самого Каспийского моря.

Пересекаемый поперечными ущельями Ардона, Терека, Ассы, Аргуна, Тушинской Алазани, Ори-Цхали и Аварского Койсу, хребет этот имеет направление сначала на восток-юго-восток, потом на юго-восток и, наконец, на северо-восток. Покрытый от начала до горы Диклос-Мта вечными снегами и ледниками, он поднимается до 14 420 футов абсолютной высоты, и таким образом на 1756 футов превышает самые высокие части Главного хребта. Высочайшая вершина этого хребта – конусообразная и голая гора Казбек, которая достигает высоты 16 546 футов. За Казбеком по высоте следуют пики: Гимарай-Хох, 15 673 фута; Адай-Хох, 15 244 фута и Тебулос-Даг, 14 781 фут абсолютной высоты.

Снега, покрывающие вершину Казбека, служат источником для образования ледников, из которых самый значительный по длине и гибельным обвалам Девдоракский. Спускаясь по крутой долине реки Кабахи, впадающей несколько выше Дарьяльского ущелья в долину Терека, ледник во время обвала заваливает эту долину льдом и камнями на высоту от 300 до 500 футов. Остановленные в своем течении Кабахи и Терек тогда затапливают долины до тех пор, пока не прошибут лед и с необычайной быстротой не ринутся по своему прежнему руслу.

Оба хребта, главный и боковой, связаны между собой семью поперечными перемычками, образующими столько же обширных котловин: Нардонскую (Ардонскую), Терскую, Ассинскую и лесистую Аргунскую, по которым протекают реки того же названия, составляющие бассейн Терека.

Аргунская котловина отделяется от Тушинской и Дагестана поперечным хребтом, связывающим горный узел Барбало с вершиной бокового хребта, Тебулос-Дагом. Тушинская лесистая котловина, орошаемая рекой Тушинская Алазань и ее многочисленными притоками, начинает собой ряд дагестанских котловин. Непосредственно за Тушинской следует Дидойская котловина и самая обширная и обильная лесом Анкратльская, омываемая водами, образующими Аварское Койсу. Воды последних трех котловин через Андийское и Аварское Койсу сливаются в Сулак. Поперечная гряда, соединяющая горы Анхимал и Саридах, отделяет Анкратльскую котловину от продольной и безлесной долины Самура, выходящей на равнину, располагающуюся вдоль берега Каспийского моря между Дербентом и устьем Сумгаит-Чая.

На большей части Самурской долины и до оконечности Главного хребта северный склон его пересекается передовой цепью, прорванной множеством поперечных долин. Некоторые вершины этой цепи находятся за снежною линией: так, гора Шахг-Даг имеет 13 951 фут, Шалбуз-Даг — 13 679 футов и Кызыл-Кая — 12 247 футов абсолютной высоты.

Северную половину Кавказского перешейка создает северный склон Кавказского хребта, состоящий из двух полуэлипсоидальных масс, которые глубоким ущельем Терека разделены на две неравные части: западную, имеющую до 580 верст в длину (считая по главному гребню) и до 100 верст в ширину, и восточную, около 420 верст в длину и 140 верст в ширину. Наименьшую ширину северный склон, или его поперечник, имеет при живописном Терекском ущелье, известном под именем Дарьяльского. Оба полуэлипсоида имеют довольно плоские склоны и только при приближении друг к другу приобретают альпийский характер с крутыми обрывами.

Основанием западной выпуклости северного склона Кавказских гор служит плоско-выпуклый свод, образующий значительный контрфорс, заполняющий пространство между Малкой и истоками Кубани. На этом своде, служащем началом водораздела Черного и Каспийского морей, ближе к Главному хребту, на высоте около 11 000 футов находится основание высочайшей конусообразной горы Эльбрус, оканчивающейся двумя снежными вершинами: западной в 18 571 фут и восточной в 18 453 фута. С высоты 11 200 футов Эльбрус покрыт уже вечным снегом, из-под которого выглядывают темные скалы, как небольшие пятна. Гора эта способствует образованию многих ледников, из которых наиболее замечательны ледники, находящиеся в верхних долинах рек Малки, Кубани и в особенности Баксана.

К западу от Сонгути-Хоха северный склон Кавказа образует контрфорсы, примыкающие к главному хребту под прямым углом и на некотором расстоянии от него поднимающиеся крутыми утесами, а потом понижающиеся более-менее пологими склонами, которыми они и прилегают к главному гребню. Уступы эти образуют передовую цепь, которая, сохраняя до некоторой степени параллельное направление, сопровождает главный и боковой (на всем его протяжении от Сонгути-Хоха до Диклос-Мты) хребты, и, «в дальнейшем своем протяжении на восток пересекает оконечности юго-восточных дагестанских цепей и образует часть Сулако-Терского водораздела».

Цепь этих гор, известная под именем Черных, прорвана многочисленными притоками Кубани и Терека, некоторые из ее вершин поднимаются выше снеговой линии.

Отличительная черта Черных гор состоит в том, что их южные склоны часто совершенно отвесны, тогда как северные, наоборот, весьма отлоги. Оттого все реки, пересекающие этот кряж, образуют великолепные ущелья вроде коридоров, с отвесными и постепенно понижающимися к северу стенами. К числу таких живописных ущелий можно отнести Ахметовское на реке Большая Лаба и Даховское на Белой. По выходе из теснин Черных гор все реки более-менее расширяются и текут в долины.

Постепенное понижение Черных гор к северу и слияние их с более низкими равнинами, примыкающими к Кубани, Малке, Тереку и Сунже, послужило причиной образования больших долин, частью чрезвычайно плодородных. На склонах этих гор лежат богатые и тучные пастбища, вот почему эти склоны были плотнее всего населены горцами, которые, пользуясь преимуществами закрытой лесистой местности, могли безнаказанно делать набеги на земли своих соседей.

К Черным горам близ прорыва через них реки Уруха примыкает невысокий кряж, простирающийся до крепости Грозной, где он образует возвышенный левый берег Сунжи. Прорвавшись через этот хребет, Терек разделяет его на две части: западную, имеющую северо-восточное направление и известную под именем Карадагского (Псехеш) хребта, и восточную, пролегающую сначала между Тереком и Сунжей, а потом вдоль левого берега последней, отчего и самый хребет называется Сунженским.

Севернее Сунженского хребта, в среднем на расстоянии около 17 верст и параллельно ему, между станицей Пришибской на Тереке и Умахан-Юртовской на Сунже, пролегает так называемый Терский хребет, наибольшая высота которого не превышает 2307 футов, а длина около 145 верст. Хребет этот является западным продолжением Качкалыковского хребта, от которого отделяется Сунженским ущельем и который близ Герзель-аула примыкает к подошве Кавказа.

Черные горы на востоке, как мы уже сказали, входят в соприкосновение с передовыми параллельными цепями севернее бокового хребта. Эти цепи, переплетаясь и взаимно пересекаясь между собой, участвуют в образовании «замечательного водораздела, составляющего полукруговую окраину Нагорного Дагестана, или обширной котловины Сулака, к которой котловины Тушинская, Дидойская и Анкратльская относятся как части к целому».

Водораздел этот делится ущельем Сулака на два хребта, из которых один Н. Салацкий называет Сулако-Терским, а другой Сулако-Каспийским. Начальную часть Сулако-Терского водораздела составляет поперечная гряда, соединяющая вершину главного хребта, гору Барбало, с вершиной бокового хребта Тебулос-Даг и разграничивающая Аргунскую и Тушинскую котловины. Далее от Тебулос-Дага водораздел пролегает по гребню бокового хребта до горы Диклос-Мта; отсюда по вершинам горного кряжа, соединяющего гору Диклос-Мта с передовой цепью гор, пересекаемых Андийским Койсу, близ Преображенского укрепления, а Аргуном близ укрепления Евдокимовского. Пройдя потом верст пять по этой цепи, водораздел спускается на невысокую перемычку, соединяющуюся с Черными горами.

Начало Сулако-Каспийского водораздела составляет поперечная гряда, соединяющая горы Апхимал и Сари-Даг и отделяющая Анкратльскую котловину от продольной Самурской долины. От Сари-Дага водораздельная линия проходит по гребню бокового хребта, а «в дальнейшем своем продолжении водораздел пролегает большей частью по передовым цепям, а иногда по связывающим их перемычкам, и представляет весьма чистую линию».

Сулакская котловина, ограниченная этими водоразделами и частью Главного хребта, имеет от Барбало до Устисалу 170 верст длины и от Анхимала до Сулакского ущелья 100 верст в ширину. Она представляет собой горную массу, состоящую главным образом из параллельных цепей, которые идут в юго-восточном направлении и пересекаются насквозь глубокими ущельями четырех Койсу. Сюда относятся плоскогорья, образующие нагорную страну Аварии, ограниченную с трех сторон течением Андийского и Аварского Койсу и достигающую 7244 футов абсолютной высоты; далее идут плоскогорья, находящиеся между Аварским и Кара-Койсу, и, наконец, самое замечательное из них – играющее столь значительную роль в военной истории – Гунибское, поднимающееся до 7742 футов абсолютной высоты. Гунибское плоскогорье отделяется глубоким ущельем Кара-Койсу от плоской возвышенности, имеющей 7905 футов абсолютной высоты, на которой, как раз над андаляльским селением Чохом, расположена гора Турчи-Даг. Большая часть этих плоскогорий окружена обрывами и связана между собою водораздельными перешейками.

Каменистые громады Аварии возвышаются в самом средоточии этого горного пространства. Повсюду одинаково недоступная, Авария как бы самой природой была предназначена для того, чтобы повелевать сообществами, поселившимися внизу, у ее подножия. Внешнее очертание Аварской возвышенности имеет вид сектора, омываемого Аварским и Андийским Койсу и замкнутого хребтом Тала-Кори. Внутреннее пространство угла, образуемого слиянием вышеупомянутых рек, занято недоступным Кетлинским кряжем (6213 футов); параллельно ему поднимается хребет Арактау (7713 футов); в промежутке между ними, севернее селения Моксоха, находится глубокое Цатанихское ущелье, а юго-восточнее этого селения расположилось замечательное Балаканское ущелье, имеющее в самом начале не более пяти сажен и ограниченное изрытыми, каменистыми, почти отвесными стенами. Соединившись у Цатанихского ущелья, хребты Арактау и Бетлинский достигают Андийского Койсу и, отвесно обрываясь, образуют правый берег этой реки.

«Параллельно Арактау тянутся уступами еще два хребта – Таиус-Бал и Тала-Кори; последний ограждает Аварию с юга и юго-запада. Пространство между ними составляет так называемую Аварскую долину, в которой и сосредотачивается почти все население этого некогда могущественного ханства. Аварская долина с юго-востока ограничивается Гоцатлинскими высотами и посредством Кахского ущелья выходит на Аварское Койсу; с северо-запада замыкается отрогами Тала-Кори, который, убегая на север к Андийскому Койсу, образует на берегах ее неприступное ущелье Тлоха».

На восток от Аварии, по правому берегу Аварского Койсу, пролегает Койсубулинский хребет, замыкающий ущелье того же имени и достигающий своей высшей точкой, горы Баркас, 7415 футов. Хребет этот на западе имеет отвесные скалы, а к востоку спускается пологими склонами, покрытыми зеленью. Отроги Койсубулинского хребта, проходя через шамхальство Тарковское и нижнюю часть Мехтулинского ханства, достигают моря. Близ селения Араканы хребет принимает название Баркас и распадается на три ветви: главный хребет идет мимо селения Кодуха на Гергебиль и называется Кодухские горы, а затем, повернув на юго-восток, достигает селения Кутиши, где и оканчивается, занимая север Даргинского округа. Два же его отростка, отделившиеся близ Аракана, идут почти параллельно, причем северная ветвь отделяет нижнюю часть Мехтулинского ханства от верхней и оканчивается лесистыми горами у Губдени, а южная, «оградив с северо-востока глубокое и неприступное Аймакинское ущелье, останавливается на левом берегу реки Лаваши-Чай».

К северу Койсубулинский хребет значительно понижается и соединяется с хребтами, прилегающими к берегу Сулака, которые, изрезав правый берег этой реки множеством балок, с крутыми склонами и заросших колючкой, идут в глубь шамхальства и оканчиваются у селений Кумтер-Кале и Капчугай. Вся эта местность, с очень сложным рельефом и совершенно безводная, ближе к морю становится необитаемой.

Следуя вдоль Главного хребта к востоку, мы встречаем лесистый хребет Мечишль, который, отделившись от Главного хребта у горы Симура, достигает своими отрогами плоскогорья Аварии.

Далее на юг к его северному склону Главного хребта примыкает громадный горный узел из первоклассных вершин – Гудур-Дага, Акимала, Сари-Дага и лежащей вне Главного хребта горы Дюльта-Даг. От этого узла веером расходятся хребты в разные стороны, один заполняет пространство между Аварским и Кара-Койсу и через Тилитлинскую гору соединяется с Гунибским плато, другой пролегает между двумя истоками Кара-Койсу и, наконец, третий – между Кара-Койсу и Казикумухское Койсу.

К югу от Дюльты-Дага отходит на юго-восток довольно высокий хребет, который, следуя по левому берегу Самура до самого моря, своими отрогами спускается в долины Кюринского ханства.

Южная сторона этого хребта повсюду скалиста и крута, и лишь в немногих местах есть небольшие площадки, пригодные для хлебопашества и садоводства. Самые резкие контрасты и быстрые переходы от дикой и суровой природы к зеленеющим полям и селеньицам с их садами, наполненными тополями, чинарами и кипарисами, делают дорогу по берегу Самура чрезвычайно живописной. От этого хребта между верховьями Казикумухского Койсу и Чирах-Чая отделяется высокий Кокмадагский хребет, который своими ответвлениями занимает верхние части Казикумухского ханства, Сюргинское и Кубачинское сообщество и всю Табасарань.

Избороздив последнюю по всем направлениям своими лесистыми и отлогими возвышенностями, горы оканчиваются недалеко от берега моря, оставляя узкий проход, замкнутый Дербентом.

Вместе с Салухским хребтом Кокмадагский хребет служит водоразделом между реками, впадающими в Казикумухское Койсу и впадающими непосредственно в Каспийское море. Салухский хребет, занимая своими отрогами южную часть Акунии, верхний и нижний Кайтаги, сливается затем с морским побережьем. Восточная часть Самурского округа и весь Кубинский уезд изрезаны отрогами Главного Кавказского хребта, одни из них упираются в Самур, другие следуют по его течению, и, наконец, третьи доходят до моря, оставляя ровной только узкую полосу земли, расширяющуюся по мере приближения к горе Кубе.

Таков общий вид Дагестана, горного пространства, заключенного в прямоугольный треугольник, вершина которого находится на Апшеронском полуострове, а стороны ограничены западным берегом Каспийского моря, Главным Кавказским и идущим от горы Барбало Сулако-Терским хребтами.

Северный склон Сулако-Терского хребта, будучи довольно пологим и покрытым с середины и до подножия густым лесом, представлял надежное убежище для чеченцев и какой-то части дагестанских горцев, тогда как южный склон покрыт скудным лесом и в некоторых местах представляет не менее скудные пастбища, на которых, как в оазисах, приютились поселения дагестанских сообществ: Технуцала, Андии и Гумбета; в средней и восточной части хребет суров, скалист и крайне затруднителен для продвижения вдоль берега Андийского Койсу.

Вообще, на всем протяжении в глубь Дагестана, от Кавказского хребта отходят скалистые отроги, перерезанные мрачными, глубокими и малодоступными ущельями, попасть в которые можно только по едва проходимым тропинкам. Здесь горы достигают наибольшего разветвления и нигде больше не являются столь дикими и суровыми.

Весь Дагестан состоит из хаоса гор, безлесных, каменистых, или окрашенных в бурый цвет с фиолетовыми оттенками, или подернутых сизоватой дымкой. Здесь все угловато, все дробится на ущелья, состоит из горных закоулков и скал. Глядя на этот хаос каменных громад, нигде не покрытых зеленью, почти не верится, что и тут могут жить люди и даже пользоваться богатыми угодьями.

Пути сообщения в большей части Дагестана – это тропинки, годные только для верховой езды. Тропинки почти всегда пролегают по ущельям, на большей или меньшей высоте над руслами горных речек и потоков или спускаются к самому их ложу, загроможденному камнями. На перевалах из одного ущелья в другое подъемы и спуски составляют наибольшее затруднение для проезжего, нет возможности проложить тропу иначе как зигзагами, иногда в несколько десятков поворотов на самом незначительном расстоянии. Крепкие и привычные к подобным дорогам горские лошади, карабкающиеся по отвесным скалам, как кошки, и те с большим трудом преодолевают некоторые тропинки и требуют, чтобы на крутых спусках всадник спешивался. Часто, проезжая значительное расстояние, всадник не видит ничего, кроме нового поворота дороги и обрыва, по краю которого проложена узкая и вдобавок осыпающаяся тропа[2].

В некоторых местах вьющиеся тропы так узки, что там едва умещается лошадь. Горца не удивляет, что сбоку от него отвесный обрыв, и часто, соскочив с коня, он совершенно спокойно идет пешком, несмотря на то что любой неловкий и неверный шаг грозит падением в бездонную пропасть. Чем выше в горы, тем беднее растительность, и на самой вершине, у границы вечных снегов, только ярко-зеленые и красноватые мхи и ягели оживляют скалы. По мере подъема воздух делается реже и реже, дыхание ускоряется, и сердце неприятно колотится. Если скроется солнце и появятся облака, становится сыро и холодно до такой степени, что, несмотря на теплую одежду, сырость пронизывает насквозь. Облака разорванными клочьями носятся над головой, то охватывают лес и лижут горы, высящиеся над путешественником, то, расступаясь, открывают их. Мало-помалу обращаясь в черную массу, они скрывают самые близкие предметы, и чувство одиночества овладевает человеком, который видит себя на небольшом клочке земли в беспредельном пространстве среди грозящей природы. Ослепительный блеск молнии, а вслед за ней страшный удар грома, раскатывающегося по ущельям бесчисленным эхом, заглушается проливным дождем, который сменяется то снегом, то градом. Неожиданно налетевший ветер, срывая снег с горных вершин, вызывает метель, при этом непрерывно блистает молния и гремит гром. Восхитительная при всей ее суровости картина!..

Глава 2

Гидрографический очерк Кавказа. Бассейн Черного и Каспийского морей. Характер местности, ее производительность и климатические особенности. Гидрография Дагестана

Скатываясь с подножия Эльбруса, Кубань, известная у черкесов под именем Пшиз (что значит князь рек, или, в буквальном переводе, старый князь), в самом начале питается многочисленными стоками с той же горы, составляющими особый бассейн, который может быть назван Карачаевским от имени котловины[3], по которой протекают эти источники.

Прорвав Черные горы ниже Верхне-Николаевской станицы, Кубань постепенно спускается ниже, и уже после Карачая постоянные броды встречаются редко. Впрочем, в большую часть года можно отыскать место для переправы через Кубань, особенно на отрезке от ее истоков до впадения в нее реки Урупа, далее же переправа возможна только по мосту или на пароме, в особенности во время прибыли воды.

Прибыль воды в Кубани бывает обыкновенно три раза в год: во-первых, весной, в марте и апреле; во-вторых, летом, в конце июня и в начале июля – в обоих случаях от таяния снегов, и, наконец, третий раз осенью, в октябре и ноябре, от обилия дождей. В такое время количество воды в Кубани почти мгновенно увеличивается, бывает, что меньше чем за час вода подымается на аршин и более, и тогда глубина ее местами доходит до трех саженей. При значительной прибыли воды Кубань разливается и затопляет все низменные места, в особенности

Черноморию и противолежащий ей левый берег. В июле 1846 года разлив Кубани во многих местах доходил до 20 верст, вода затопила все прибрежные закубанские аулы, истребив запасы хлеба и сена.

Зимой Кубань, за исключением некоторых мест, покрывается тонким льдом, редко удобным для переправы, но замерзание и вскрытие ее непостоянно. Чаще всего она замерзает в середине декабря, а вскрывается в средних числах февраля.

Протекая около 680 верст, Кубань признана судоходной до Тифлисской станицы, то есть на 400 верст от устья, но для сплава леса она удобна почти от самых верховьев.

Кубань подчиняется общим свойствам горных потоков. Все горные реки, стекающие с Главного и второстепенных хребтов, собираются из нескольких ручьев, которые, слившись в один шумный и быстрый поток, стремительно бегут по глубоким ущельям до выхода в предгорную полосу. На равнине, по мере удаления от гор, скорость течения уменьшается, и тогда река принимает на дно песок, снесенный ею с гор. От постоянной осадки песка дно постепенно повышается, и река, имея на равнине плоские берега, разливается на несколько рукавов, а во время половодья затопляет окружающую местность. Из-за плоских берегов при сильном напоре и прибыли воды некоторые реки меняют свои русла. Глубина горных рек неодинакова и непостоянна: в жаркое время в реках образуется множество островов, мелей и бродов, весной же и осенью и во время таяния снегов в июле уровень воды быстро повышается, и реки можно перейти вброд только в немногих местах. По мере приближения к устью горные реки разливаются и образуют болота, почти никогда не пересыхающие.

Эти свойства присущи и Кубани, в которой от быстроты течения и обилия песка, глины и ила вода почти всегда мутная, но вкусная и не вредная для здоровья.

Имея первоначальное направление с юга на север, потом Кубань почти под прямым углом поворачивает на запад и впадает одним рукавом в Азовское море, а другим в Черное, образуя таким образом обширную дельту, низменную и болотистую.

Все прочие реки, вытекающие с северного склона Кавказского хребта западнее Эльбруса, вливаются в Кубань с левой стороны. Это небольшие речки Даут и Теберда и несколько большие оба Зеленчука – Большой и Малый, последний состоит из двух источников: Маруха и Аксаута. Большой Зеленчук принимает с левой стороны речку Кефар с притоком Бежгонт.

За этими притоками следует река Уруп, протекающая около 180 верст и принимающая в себя Большой и Малый Тегени. Уруп вообще мелководен, количество приносимых им вод невелико, и река почти везде проходима, за исключением периода, когда от таяния снегов вода значительно прибывает во всех реках, получающих начало на Главном хребте. Берега этой реки во многих местах покрыты хорошим строевым лесом.

Самыми значительными притоками Кубани можно считать реки Лабу и Белую (Схагуаше). Лаба образуется из двух источников: Большой и Малой Лабы, длина ее течения составляет около 250 верст. По выходе из Тамовского ущелья она протекает верст десять по долине, а потом, прорывая Черные горы, образует Ахметовское ущелье и, снова выйдя на равнину, принимает воды Малой Лабы, протекающей по Шахгиреевскому ущелью, и далее течет по равнине до самого впадения в Кубань. Воды Лабы, в отличие от Кубани, чисты и прозрачны, она чрезвычайно быстра и совсем не судоходна. С правой стороны Лаба принимает единственный значительный приток, реку Чамлык, а с левой стороны реку Лодзь с ее притоком рекой Туба.

Протекая Ирисским ущельем через Черные горы, Лодзь замечательна обилием известковых частиц, содержащихся в ее водах и составляющих ее отличие от всех прочих рек Кубанского бассейна. Западнее этой реки в Лабу впадают речка Чохрак, а потом Фарс с ее маловодными притоками: справа Псефирью, а слева Кхатль и Серале, наконец, последними данниками Лабы можно назвать весьма незначительные речки Уль и Гиаг.

Все речки, впадающие в Лабу, в низовьях образуют болотистые пространства, которые нередко встречаются по Лабе на всем ее протяжении от станицы Тенгинской до устья. Случается также, что вода в этих речках летом пересыхает, и тогда на всем пространстве между Лабой и Белой остаются только несколько источников.

Белая (Схагуаше) впадает западнее Лабы и составляет последний значительный приток Кубани. Беря начало на Главном хребте неподалеку от горы Оштен и протекая около 150 верст, Белая почти половину своего протяжения течет в горах. Прорываясь через Черные горы Даховским ущельем, стены которого, понижаясь к северу, постепенно сближаются и, наконец, почти сходятся, река всей массой своих вод пробегает в этом месте как бы глубокой пропастью, отверстие которой сверху составляет 3–4 аршина. С правой стороны Белая принимает в себя небольшие речки Дахо и Фюнфт, а с левой – Курджипс и Пшеху, которая является самым значительным из ее притоков.

Подвигаясь далее на запад, Кубань принимает реку Пшишь с ее левыми притоками Мат и Пчас; реку Псекупс с ее левыми притоками Дюс, Цаок, Чибий и Вуанобат; затем следует Суп, или Супс; Убын с его притоками с правой стороны Шебж, Афипс и многими другими и, наконец река Адакум. Между Убыном и Адакумом к Кубани стекает с гор множество ручьев и речек, но все они, образуя так называемые прикубанские плавни, теряются в болотах, не доходя Кубани, или впадают в лиманы, которые образует эта река при своем устье.

У поста Славянский начинается разделение вод Кубани на отдельные русла: тут берет начало Кара-Кубань, текущая прямо на запад, тогда как главное русло поворачивает к северу, и от него отделяется вправо широкий рукав, который известен под именем Протоки. Впадая в Азовское море, Протока ограничивает Таманский полуостров и болотистые берега Кубани. Последняя снова поворачивает на юго-запад и сливается с Кара-Кубанью, образуя таким образом Каракубанский остров.

Начиная от Протоки, верст сорок вниз до Андреевской почтовой станции, берег Кубани представляет собой бескрайний плавень – камыши, болота, озера и каналы. Следуя по этому плавню, часто приходится двигаться буквально между двух стен камыша. От Андреевской почтовой станции и до города Темрюка (верст двадцать пять) местность становится холмистой, и глазам едущего открывается справа Азовское море, а слева воды Кубани, разветвляющейся на многие рукава и образующей лиманы, благодаря которым она и сливается с двумя морями.

Пространство, прилегающее непосредственно к левому берегу Кубани, главным образом состоит из трех больших равнин, и все они резко отличаются друг от друга. Первая лежит между подошвами отрогов Кавказского хребта, реками Кубанью и Абином, притоком Афипса, вторая находится между Афипсом, Фарсом, Кубанью и последними высотами Кавказских гор, и, наконец, третья – между Лабой, Кубанью и последними высотами, образуемыми Черными горами.

На первой из этих равнин реки, не доходя верст десять – пятнадцать до Кубани, разливаются по равнине, образуя огромные болота, проходимые только зимой, когда они замерзают. Тянущиеся верст шестьдесят вдоль берега Кубани, болота эти достигают 20 верст в ширину, в особенности в том месте, где Кубань отделяет от себя рукав Кара-Кубанский. Между Адакумом и Кубанью болото сплошь покрыто водой, отчего и носит название озера Харам-Соагб.

Вторая равнина, лежащая между Афипсом и Фарсом, изобилует хорошими пастбищами и способна прокормить значительное население, но места, прилегающие к самой Кубани, болотисты и имеют вредный для здоровья климат.

Равнина, лежащая между Кубанью и правыми берегами Лабы и Чамлыка, безводна и безлесна, перерезана во многих местах и по разным направлениям сухими балками, в которых только иногда, при сильных дождях, показывается вода. Все население этой местности теснится по берегам рек. Летом жара достигает 40 градусов и тем более несносна, что нечем утолить жажду и негде укрыться от палящих лучей солнца. Зато по мере удаления от берегов Кубани и приближения к горам богатство края и плодородие его почвы быстро возрастают. Почти с той точки, откуда Кубань начинает делаться судоходной, горы освобождаются от вечного снега и становятся обитаемыми до самой их вершины. Не только долины, но и горбы гор покрыты столь мощной растительностью, что самые небольшие пространства земли могут обеспечить значительные поселения. Тучные пастбища, способные прокормить огромные стада скота и табуны лошадей, встречаются на каждом шагу. Изобилующие ярко цветущими растениями луга и леса способствуют пчеловодству. Пасека в 200 ульев приносит 200 пудов меду.

Чем ближе к устью Кубани, тем ниже Кавказский хребет, очертания его становятся более плавными, размашистыми и растет плодородность почвы. От крепости Анапа и укрепления Суджук-Кале до истока Пчеда горцы жили почти у самого хребта и обрабатывали ближайшие к нему склоны, вообще удобные для хлебопашества. Строевой лес составляет готовое и естественное богатство закубанской равнины, начиная от дуба и сосны до кедра и пальмы – все есть. Здесь растут сливы, вишни, разные виды смородины, виноград и в особенности малина. В верховьях Теберды есть урочище, которое носит название Малиновой рощи. Здесь на бахчах растут арбузы и дыни; многие деревья славятся тем, что способны давать отличную краску, в особенности желтую, отчего, по мнению некоторых, желтый цвет и стал национальным цветом черкесов.

Территория между Белой и Лабой наиболее покрыта лесом: прекрасные груши и яблони составляют в некоторых районах этой местности сплошные леса, но чем дальше к востоку, тем больше лес редеет и встречается реже.

На всем протяжении от устья Кубани до реки Белой леса простираются от гребня Кавказского хребта до последних возвышенностей, ограничивающих предгорья. До реки Афипс леса сплошь покрывают горы и доходят до самых болот Кубани: это сплошная стена, за которой внутри есть только небольшие поляны, занятые в прежнее время аулами и хуторами шапсугов и натухажцев. От Афипса до Белой леса уже не занимают сплошного пространства, но оставляют открытые поляны, лежащие на отрогах хребтов. Долины рек и здесь покрыты густыми лесами, а потому дороги, которые большей частью проложены по речным ущельям, проходят под сенью леса.

От Белой и до Кубани леса стоят только небольшими рощами у Зеленчукской линии и узкими лентами вдоль рек Пчаш, Пшиш, Лаба, Чамлык, Уруп и верховьев самой Кубани.

Запасы камня, годного для разного рода поделок, алебастр, довольно хорошего качества, залежи купороса, каменного угля, горной нефти и признаки присутствия в горах металлов – все эти богатства составляют принадлежность Закубанья.

Правая сторона реки, покрытая казачьими станицами, является также одним из плодороднейших мест Кавказа, причем производительная сила почвы становится благодатнее и обильнее по мере приближения к берегу «Князя рек». Пшеница, известная под именем кубанки, отличаясь превосходными качествами, имеет мало соперниц.

Береговые склоны, обращенные на юг, способствуют разведению винограда, развитию садоводства, виноделия, шелководства и т. п.

К востоку от горы Эльбрус, кроме рек Малка и Баксан, берут начало на Главном хребте реки Черек, Урух и Ардон, составляющие бассейн Терека.

Терек — это самая большая река после Кубани в северной части Кавказского края. Беря начало у горы Казбек в Осетии, недалеко от истока Ардона, Терек сначала имеет направление на восток, и, принимая в себя множество потоков, течет в котловине, образуемой Водораздельным и боковым хребтом. Обогнув подножие Казбека, он поворачивает на север, течет в узком и скалистом ущелье, прорывается через горы живописным Дарьяльским ущельем и, пробившись вторично через Черные горы, выходит на равнину у города Владикавказа. Отсюда до станицы Николаевской Терек течет по равнине двумя рукавами, а затем, слившись в одно русло и прорвавшись через Карадагский хребет (Псехеш), до впадения Малки он выступает границей между Большой и Малой Кабардой. Приняв воды Малки, Терек круто поворачивает на восток и, пройдя около 180 верст, у Шелкозаводской станицы снова принимает северное направление и отделяет вправо Каргинский рукав, сохраняющий воду только во время таяния снегов. Рукав этот в семи с половиной верстах ниже города Кизляра впадает в Новый Терек. Подобно Кубани, Терек отделяет от себя влево рукав, называемый Прорвой, который течет прямо на север и, пройдя около 75 верст, впадает в Каспийское море у селения Черный Рынок.

Приняв в себя воды Малки и значительного своего правого притока, Сунжи, Терек несется до станицы Щедринской, откуда еле-дует по равнине в совершенно плоских берегах и разделяется на рукава, направление которых меняется каждый год. Разделившись на рукава, Терек течет медленно, осаждает на дно землистые частицы и, постепенно загрязняя ложе, прокладывает себе новые русла, скатывая свои воды туда, где местность имеет больше наклона. На три версты ниже отделения Прорвы от Терека отделяется влево река Таловка, которая, распадаясь на несколько рукавов, несет свои воды в Каспийское море. Неподалеку от Кизляра Терек разделяется на два рукава: северный называется Старым, а южный Новым Тереком. Первый с каждым годом все больше и больше засоряется, а вся масса воды стремится в Новый Терек, который разделяется, в свою очередь, на многие рукава, часто образуя острова. Таким образом, при впадении в Каспийское море Терек вместе со своими рукавами образует дельту, низменную и болотистую.

На равнине из-за постоянного осадка землистых частиц, снесенных с гор, река поднимается так, что в настоящее время поверхность воды превышает крыши домов прилежащих станиц и постов на всем пространстве от Амир-Аджи-Юрта до устья, и во время наводнений эта часть долины особенно страдает. Долина же левого берега Терека от Владикавказа до устья Малки затопляется, чему способствуют сильные разливы множества его притоков. Терек, как и все горные реки, имеет подъем воды три раза в год, летом бывают самые большие половодья. Тогда уровень воды повышается более чем на сажень, броды и острова покрываются водой, при каждом наводнении в той или иной степени страдают жители станиц, прибрежные посты и укрепления.

Терек редко замерзает, но лед всегда несется в нем очень быстро, и тогда вода в реке чиста и прозрачна, во время половодья вода мутная, но вкусная и здоровая для употребления в пищу. От Карадагского хребта и до устья Сунжи правый берег реки выше левого, а затем до впадения в море оба берега одинаково низкие. Вся долина Терека покрыта или высоким лесом, или кустарником, представлявшими в прежние времена укрытие для разбойных неприятельских набегов.

Из-за быстроты течения переправа через эту реку затруднительна, постоянных и удобных бродов мало, и они находятся преимущественно в тех местах, где Терек разделяется на большое число рукавов и образует много мелей.

Протекая от истока до устья около 450 верст, Терек принимает множество притоков, из которых мы упомянем только наиболее примечательные.

Один из первых притоков Терека с левой стороны – довольно значительная горная река Ардоп, берущая начало на Казбеке в Осетии. Точно так же, как и Терек, Ардон прорывается через два хребта: северный, Снеговой, и Черных гор, течет сначала в тесных скалистых ущельях, выйдя на равнину, пересекает Военно-Грузинскую дорогу и разделяется на несколько рукавов, образующих в устьях болота. Глубина и ширина Ардона незначительны, но быстрое течение срывает мосты и делает переправу затруднительной. Река эта почти на всем протяжении покрыта лесом.

В Ардон впадает Гизал-Дон с притоками и река Архон.

Ниже Ардона в Терек впадают незначительные и пересыхающие летом речки Дурдур и Шугуля, или Змейка, затем Урух.

Урух, берущий начало со Снегового хребта несколькими истоками, течет в тесном и лесистом ущелье до впадения с левой стороны речки Сохало-Дон, которая служит границей между Большой Кабардой и Дигорским сообществом осетинского племени. Выйдя на равнину, Урух разделяется на несколько рукавов, которыми и впадает в Терек. Принимая несколько притоков, река эта отличается обилием воды и в устье часто затопляет окружающую территорию. Берега этой реки на всем протяжении покрыты густым лесом, открытых полян немного.

За Урухом в Терек впадают весьма незначительные и протекающие в топких берегах речки Ардуган и Думаковка, а за ними Малка с ее обширным бассейном.

Малка, главнейший приток Терека с левой стороны, берет начало с подошвы Эльбруса двумя истоками, правый образует замечательный водопад Кенрек, а при левом находятся два ключа кислосернистых минеральных вод. Оба истока сливаются вместе водопадом и, соединившись, получают название Малки. До впадения речки Хасаута, Малка имеет северное направление, течет между отвесными скалами, а затем, повернув на восток, протекает в тесном лесистом ущелье и служит границей между Кабардой и казачьими поселениями. Горные уступы, постепенно понижающиеся, сопровождают эту реку с правой стороны на всем ее протяжении до поста Известнобродского, а слева до станицы Марьинской; затем высоты переходят на левый берег Малки до самого ее впадения в Терек, а правый берег, сделавшись низменным, покрыт лесом и мелким кустарником. Выйдя на равнину, Малка течет широким руслом, отделяет много рукавов и во время половодья разливается у устья преимущественно по правой долине, образуя при этом болотистые пространства, заросшие камышом.

Протекая большую часть длины среди высоких гор, Малка имеет значительную глубину, особенно там, где не стеснена скалами, и оттого на всем ее протяжении встречается мало бродов, удобных для переправы. Из притоков Малки с левой стороны примечательны Хасаут и Кичмалка, почти до самого устья протекающая в тесных скалистых ущельях, покрытых лесом, и из-за недоступности берегов неудобная для переправы даже и пешему.

С правой стороны Малка принимает Баксан, самую значительную реку в Кабарде, вытекающую с южного склона Эльбруса. От истока и до Баксанского укрепления она течет то в тесном скалистом ущелье, то по горной долине, а ниже укрепления поворачивает на восток, извивается по Кабардинской плоскости, течет широким руслом в невысоких берегах и разделяется на рукава, которые в низовье окружены лесом. Воды Баксана обильны и чрезвычайно быстры, особенно в половодье, тогда река ворочает большие каменные глыбы и переправа через нее невозможна.

И в Баксанском ущелье, и по выходе из Черных гор Баксан принимает множество ручьев и речек, некоторые, как, например, Черек и Чегем, впадающие с правой стороны, весьма значительны.

После Баксана Черек можно считать главнейшей рекой в Кабарде. Выходя из гор Балкарского сообщества, Черек течет между каменистыми берегами, только изредка покрытыми лесом. Прорвавшись через Черные горы, он переходит в гористую долину, покрытую густым строевым лесом. Приняв здесь притоки справа и слева, Черек образует несколько каскадов и ниже устья реки Хоа разделяется на рукава, которыми и впадает в Баксан. Из-за значительной быстроты и глубины переправа через эту реку весьма опасна.

Другой приток Баксана, река Чегем, течет в не менее скалистом ущелье, покрытом вековыми соснами. По выходе из Черных гор Чегем течет в узкой долине, постепенно расширяющейся и покрытой справа густым лесом, а слева открытой.

Выйдя на Кабардинскую плоскость и приняв восточное направление, Чегем бежит по лесистой местности в плоских берегах и, разделившись на несколько рукавов, впадает в Баксан. Хотя река эта неглубока, имеет много бродов, но переправа во время половодья из-за быстроты течения не только затруднительна, но и опасна.

Ниже впадения Малки Терек, прилегая к безводной степи Прикаспийской равнины, не принимает ни одного притока. С правой же стороны в него впадает незначительная и пересыхающая в некоторых местах речка Камбилеевка и еще менее значительные реки Курп и Исти-Су (горячая вода). Главным притоком Терека с этой стороны является бассейн Сунжи.

Сунжа берет начало в Черных горах из двух истоков – Большой и Малой Сунжи. По соединении обоих истоков Сунжа течет на север между лесистыми хребтами в крутых и каменистых берегах. Выйдя на равнину в 5 верстах ниже Сунженской станицы, воды Сунжи теряются в каменистом русле и появляются опять несколькими потоками лишь на 12 верст ниже, у аула Экажева. Русло этой реки между станицей Сунженская и Экажевым аулом наполняется водой только во время таяния снегов в горах или после сильных дождей, а в остальное время остается сухим. По выходе из гор до станицы Карабулакская Сунжа сохраняет северное направление, причем слева к ней прилегает Надтеречная равнина, а справа почти к самому ее руслу подступают горы. От станицы Карабулакская она поворачивает на восток и затем сливается с Тереком.

Сунжа, по большей части зажатая между крутыми берегами, имеет весьма быстрое течение. Оттого переправы через нее затруднительны и устроены только в некоторых местах. Берега этой реки от выхода из гор и до Казак-Кичинского поста открыты, а далее до самого устья справа к ней прилегают леса Большой и Малой Чечни, образующие в некоторых местах открытые поляны, в особенности около крепости Грозной. Главенство над местностью принадлежит левому берегу, а правый, низкий, ежегодно затопляют разливы многочисленных притоков Сунжи. Вода в Сунже прибывает внезапно и в значительном объеме, бывает, что после сильных и продолжительных дождей уровень воды поднимается на две сажени. Это случается преимущественно в апреле и мае, но и тогда вода в Сунже безопасна для здоровья и приятна на вкус.

Почти каждый год Сунжа замерзает, но некоторые участки из-за быстрого течения никогда не покрываются льдом.

Реки, составляющие бассейн Сунжи и орошающие Большую и Малую Чечню, можно разделить на две категории. К первой относятся те, которые стекают с Сулако-Терского водораздельного хребта, прорываются через ущелья Черных гор, быстро струятся по равнине в пологих и одинаковой высоты берегах и образуют множество мелких островов. В устьях эти реки, разделяясь на рукава и постоянно мелея от наносимых с гор камней, ила и песка, мало-помалу затопляют низменные места при своем впадении в Сунжу. Все они по причине песчаного и твердого грунта преодолимы вброд, тем более что глубина и ширина их в обычное время незначительны, но при быстром подъеме воды из-за дождей или таяния снегов переправа через них прекращается не только для пеших, но и для конных. От сильного напора воды во время разливов русла этих рек весьма часто меняются, а с ними изменяются и броды, так что после каждого разлива необходимо проверять старые и отыскивать новые броды. К числу этих рек относятся: 1) Леса, протекающая то в скалистых, то в плоских берегах, большей частью покрытых густым лесом, и принимающая множество притоков, из которых наиболее примечательна река Фортанга, впадающая со своими притоками с правой стороны; 2) Гехи со своим рукавом Шавдопом; 3) Мартащ 4) Аргун, образующийся из слияния Шаро-Аргуна с Чанты, или Шато-Аргуном; 6) Хулхулау, приток Гудермеса.

Ко второй категории относятся те реки, которые берут начало в Черных горах и в ближайших к ним отростках Главного хребта. Такие реки текут медленно, одним руслом и имеют вид широких канав. При впадении они не раздробляются на рукава и при разливах не затопляют так сильно правый берег Сунжи. Имея илистое дно, реки эти хотя незначительны по глубине, но затруднительны для переправы вброд, зато устройство мостов через них не представляет особых затруднений. Во время половодья прибыль воды в реках этого разряда незначительна, поэтому они не прокладывают себе нового русла и текут постоянно в одних и тех же берегах. К этому разряду относятся: Валерик, или Вайрик, все притоки Фортанги и Мартана; Гойта с ее притоком Енгелик; Басс с Джалкой и, наконец, Гудермес, или Гумс, с его притоком Мичик.

Верховья всех рек, составляющих бассейн Сунжи, протекают в ущельях, покрытых сплошным лесом, образующим местами небольшие поляны, очищенные жителями для хлебопашества.

Восточнее Терека по Кумыкской равнине протекает много рек, не достигающих Каспийского моря и теряющихся на заболоченных пространствах. К их числу относятся Аксай, Яман-Су, Ярык-Су и Акташ. Все они берут начало на Сулако-Терском хребте, протекают по территориям сообществ Ичкери, Аух и Салатау, преимущественно в тесных и скалистых ущельях, покрытых лесом. По выходе на Кумыкскую равнину берега этих рек становятся плоскими и болотистыми, и в некоторых местах их покрывает редкий лес или кустарник.

Обилие вод и теплый климат делают полосу земли, по которой протекает Терек с его многочисленными притоками, весьма плодородной, за исключением немногих мест, имеющих степной характер. Богатый слой чернозема покрывает большую часть этой территории и, перемешанный с жирной и плодородной глиной, способствует развитию хлебопашества. Из злаков родятся здесь все виды, свойственные как средней полосе России, так и южному климату: рожь, пшеница разных сортов, ячмень, гречиха, овес, просо, лен, кукуруза, конопля, дающая отличную пеньку, замечательную своей прочностью, и, наконец, рис – все это дает обильные урожаи и щедро вознаграждает труд земледельца.

В горах имеются руды, а на равнине нефть, минеральные источники и залежи каменного угля составляют естественное богатство края. Вся страна покрыта лесом, которым преимущественно изобилует Большая и Малая Чечня, в котором попадаются плодовые деревья, растущие в диком состоянии. Лесные яблони, прививная слива, груша, тутовое дерево и, реже прочих, айва лучше всего указывают, что страна эта пользуется всеми выгодными условиями климата, способствующего садоводству и огородничеству. Кроме всех видов овощей, культивируемых в России, по обильным урожаям и их важности в рационе жителей заслуживают внимания арбузы и дыни. По своей незначительной цене они доступны представителям всех классов, а для людей рабочих в безводной степи арбузы заменяют и пищу, и питье. Виноград разводят здесь с большим успехом, в особенности около города Кизляра. Здесь же, и вообще по Тереку, там, где земля сухая и песчаная, растут каперсовые кусты, разные породы крушины, желтяк или желтинник, однолетний хлопчатник, кунжут, марена, растущая в степи около Терека в диком состоянии, разного рода целебные и фармацевтические травы: черешковый ревень, вероника, бузина, цикорий, солодковый корень и прочие растения составляют значительный источник дохода для многих, кто занимается их промышленным разведением.

Обширные луга, обильный подножный корм, которым скот может пользоваться почти круглый год, не доставляя хозяину забот о прокормлении стад, с давних пор способствовал развитию коневодства. Почти каждый кабардинский князь, каждый уздень и даже многие из простолюдинов имеют табуны или небольшие заводы лошадей под собственным тавром.

Горские лошади легки на ходу, приучены ко всякого рода лишениям, выносливы, привычны к продолжительному труду и крепки на ноги.

Скотоводство также составляет исключительное богатство жителей. Волы служат главным перевозочным средством, а здешние овцы составляют, можно сказать, единственную пищу как горских народов, так и крестьян, причем особенности трав делают их мясо очень вкусным и нежным.

Все сказанное о щедрости природы относится, разумеется, больше к равнинам и нижним уступам Черных гор.

Самые возвышенные места, относящиеся к умеренной полосе, лежат в горных котловинах между хребтом Черных гор и отрогами Водораздельного хребта. Летом жара достигает здесь 25 градусов по Реомюру, а в декабре и январе температура опускается до 20 градусов и 30 градусов. Жаркие дни стоят, впрочем, недолго, их охлаждают ветры и дожди, а весной, по утрам, часто бывают морозы. На восток, ближе к Каспийскому морю, жара усиливается, и во многих местах зной становится нестерпимым. На Кабардинской равнине, в Чечне и других местах по соседству от Черных гор жаркие дни освежаются порывистыми горными ветрами. Переход от дневной жары к холодной ночи чрезвычайно резок, и случается, что после 30 градусов тепла ночью термометр падает до нуля. Столь резкий переход имеет большое влияние на здоровье жителей. Близость Черных гор, покрытых снегом, делает на Кабардинской и Чеченской равнине зимы более суровыми.

Воздух благоприятен и здоров как для туземцев, так и для временных жителей. В местах болотистых, покрытых камышами, где происходит гниение, и близ речек с топкими берегами климат вреден для всех. К числу таких мест надо отнести обе дельты – Кубани и Терека.

Возвышенные места, где не бывает сильной жары, где воздух освежается частыми ветрами, и места, изобилующие лесами, считаются самыми здоровыми и не имеющими никаких эпидемических болезней. К таким местам относятся все горные котловины, большая часть Кабардинской равнины, равнины Большой и Малой Чечни и вся территория, примыкающая к уступам Черных гор.

Низменности, как, например, пространство, прилегающее к Тереку от Кизляра до его устья, равнина между Тереком и Сунжей, часть Кумыкской равнины, примыкающая к морю, Закубанского пространства, прилегающего к плавням, и прочее считаются местами наименее здоровыми.

По мере подъема в горы климат делается более и более здоровым, но только до известного предела, за которым он переходит сначала из умеренного в холодный, а потом в суровый, подобный климату Заполярья. Переход этот не резкий, постепенный. Так, склоны Черных гор, находящихся на значительной высоте над уровнем моря, покрыты преимущественно густыми хвойными лесами. Там снег лежит уже шесть месяцев, а в остальную половину года быстро сменяется весна, лето и осень, но травы достигают еще полного роста и служат обильным кормом для скота.

Еще выше климат становится суровее, так что человек здесь уже не строит жилищ, а старается спуститься в глубокие долины этих гор.

На многих вершинах Черных гор и на некоторых второстепенных боковых хребтах, отходящих от снежного кряжа, климат положительно холодный. Там снег лежит десять месяцев, и оттого природа крайне бедна, кое-где виден только чахлый кустарник, мох и другие полярные растения. За двухмесячное лето вершины покрываются травой, не достигающей полного развития, каждую ночь бывают морозы и земля покрывается инеем. Полоса эта, как не представляющая никаких средств к существованию человека, относится к числу необитаемых.

По мере подъема на высоты Кавказского хребта, покрытые вечным снегом, органическая жизнь совершенно исчезает и глазу представляются только снег да скалы, лишенные всякой растительности.

Такой вид имеют горы, если следовать на юго-восток по Главному хребту от горы Барбало до горы Баба-Даг. На этом пространстве Кавказские горы достигают наибольшей высоты, так что вершины их постоянно выше снеговой линии, начинающейся здесь с 11 тысяч футов, а средняя высота самого хребта превышает 8 тысяч футов. Несмотря, однако же, на это, снег в течение всего года сохраняется только в котловинах и впадинах и редко на вершинах, так как последние из-за остроконечности и скалистости ребер не удерживают на себе снега. Большая часть хребта освобождается от него в середине июня, а в начале сентября верхние части гор почти на всем протяжении снова покрываются снегом, и в то время, когда у подножия цветет роскошнейшая зелень, на перевалах свирепствуют метели и вьюги, а по ночам морозы достигают иногда десяти и более градусов. Дагестан (от слова даг — гора), большей частью занятый горными пространствами, не имеет значительного числа больших рек, а орошается множеством горных ручьев. Горные речки Дагестана, часто срываясь с высоты огромной горы, образуют великолепные водопады, шум которых слышен издалека. Падая почти с отвесной скалы, пробивая себе дорогу в дремучем лесу, опрокидывая на своем пути деревья и прыгая с камня на камень, горный поток вновь падает с голого утеса на новый уступ и дробится на мельчайшие брызги. Беспрестанно извиваясь и проходя то под одной горой, то под другой, горная речка часто заставляет путника несколько раз переправиться с одного берега на другой, и не всегда безопасно: лошади спотыкаются, то оступаясь в ямы, то натыкаясь на камни, запруживающие все русло реки.

Соединяясь вместе, горные ручьи составляют те немногие реки, которыми и орошается весь Дагестан. Реки Дагестана берут начало преимущественно с северного склона Главного хребта, имеют северо-восточное направление, текут в глубоких котловинах, словно в трещинах, окруженных со всех сторон малодоступными горами. Все они известны под общим именем Койсу. Таких Койсу четыре: Андийское, Аварское, Казикумухское и Кара-Койсу. Все они сливаются в один поток, который, получив название Сулак, уносит их воды в Каспийское море. Другим собирательным рукавом для рек Дагестана служит Самур, берущий начало с восточных склонов горы Гудур.

Сулак и Самур с их притоками, можно сказать, единственные реки, орошающие весь Дагестан, только незначительная полоса земли, прилегающая к морю и лежащая между устьями этих двух рек, орошается речками, берущими начало на восточных склонах Койсубулинского хребта и несущих свои воды непосредственно в Каспийское море.

Бассейн Сулака значительно обширнее бассейна Самура, занимая около двух третей территории всего Дагестана, он омывает его самую суровую часть, известную под именем Нагорного. Страна эта отделяется от прочих частей Кавказа высокими и малодоступными горами, через которые есть всего несколько доступных для сообщения перевалов.

Сулак составляется из двух рек – Андийского и Аварского Койсу. Андийское Койсу берет начало на Главном хребте несколькими истоками, которые, собравшись на дне котловин Тушинской и Дидойской, текут в Ункратль и, слившись у селения Сотль, получают название Андийского Койсу. Тот исток, который, взяв начало у горы Барбало, следует по Тушинской котловине, называется Дагестанской, или Перикательской, Алазанью, а исток Дидойской котловины, берущий начало у горы Кодор, известен под грузинским именем Ори-Цхали — две воды. Андийское Койсу до слияния с Аварским, за исключением нескольких горных потоков, не принимает в себя ни одной заслуживающей внимания реки. Приближаясь к Аварии, река эта течет в утесистых и малодоступных берегах, так что переправа вброд возможна только в самом верхнем ее течении, да и то в немногих местах, в среднем же и нижнем переправа возможна только по мостам, длина Андийского Койсу не превышает 150 верст.

Аварское Койсу берет начало у подножия гор Акимала и Сари-Даг и тоже несколькими истоками, из которых наиболее примечателен Джурмгут-Чай. Протекая на высоте около 8 тысяч футов над уровнем моря параллельно Главному хребту до Андухского сообщества, Аварское Койсу делит область между Главным и боковым хребтом на две части, резко отличающиеся одна от другой: правая сторона заселена и удобна для обработки полей, левая камениста, бесплодна и покрыта довольно густым лесом. На этом пространстве Аварское Койсу принимает с левой стороны реки Бежиту-Эхоль-орг, омывающую лесистое Капучинское сообщество и, после слияния с несколькими реками, теряющую свое название. «В Дагестане вообще, – пишет г. Воронов, – речкам и рекам не присвоено каких-либо собственных, единичных названий: всякая речка есть вода (тлар, герх, вац, озень, чай, нехи и т. д.), и к этому слову прибавляется имя селения или же общества, через которое она течет». Оттого и река Бежита не имеет одного определенного названия по всему течению.

Прорезав проход в снеговом хребте близ селения Ратлуха и встретив на своем пути скалы хребта Талакори, Аварское Койсу поворачивает на восток и, приняв у Койсубулинского селения Могоха реку Казикумухское Койсу, орошает Койсубулинское сообщество. Здесь, протекая в полном смысле между отвесными скалами, вздымающимися на несколько тысяч футов по обеим сторонам, и принимая все более и более северное направление, Аварское Койсу сливается с Андийским Койсу несколько ниже развалин селения Ашильты и верстах в десяти ниже разрушенного замка Ахульго. В среднем и нижнем течении Аварское Койсу окружено скалистыми берегами, неудобными для жизни и оттого малонаселенными. Переправиться вброд через эту реку затруднительно, это возможно только благодаря постоянным мостам, которых построено несколько. Будучи самой главной рекой во всем Дагестане, Аварское Койсу течет весьма быстро, имеет сильный напор воды, в особенности в весеннее время, и принимает в себя множество притоков. Последние из-за мелководности не заслуживают подробного описания, за исключением Казикумухского Койсу, впадающего с правой стороны.

Казикумухское Койсу берет начало на горе Дюльта-Даг в бывшем Казикумухском ханстве, от которого и получило свое название. Хотя река эта довольно быстра, она преодолима вброд там, где позволяют берега, которые в ее верхнем течении довольно пологи и совершенно безлесны, но удобны для возделывания и предоставляют обильные пастбища. За Кумухом горы подходят к обоим берегам, отчего последние делаются более каменистыми и бесплодными. Под Цухадаром Койсу пробивает себе узкий трехсаженный проход, длина которого не превышает 50 сажен, течет под нависшими скалами, а между селениями Таш-Кепур и Ходжал-Махи совершенно исчезает и проходит несколько сажен под землей. В этом месте природа перебросила с одного берега на другой естественный мост. Берега здесь соединяются, так что верхняя часть представляет настил моста в два-три фута толщиной, а нижняя образует арку, под которой и протекает скрытая от глаз река.

Отсюда Казикумухское Койсу поворачивает на запад, доходит до Гергебильских террас, приняв с левой стороны бурную и непроходимую вброд реку Кара-Койсу, вытекающую с территории сообщества Тлейсеруха, стремительно спускается в Кикунинское ущелье и у селения Могоха Койсубулинского сообщества впадает в Аварское Койсу. Ниже Кумуха для переправы через Койсу устроено несколько мостов, так как отсюда река становится трудно преодолимой вброд. Из рек, впадающих в Казикумухское Койсу с правой стороны, заметны Кюлюли-Чай и Акушинка.

Слияние Андийского и Аварского Койсу дает начало Сулаку, который, оторвав в этом месте Койсубулинский хребет от Салатау (часть Сулако-Терского водораздельного хребта), «прокладывает себе глубокую впадину, один вид которой в состоянии привести в трепет» и ширина которой в некоторых местах не превышает трех сажен. Неподалеку от селения Чир-Юрт Сулак, с шумом вырываясь на равнину, расширяется и начинает образовывать островки. На расстоянии почти 30 верст он стремится к северу до Казиюртовского укрепления, потом, описав пологую дугу и повернув на восток, Сулак совершенно теряет характер горной реки: течение становится плавным, ширина и глубина его делаются значительными, берега низкими, в весеннее время река местами разливается на 100–200 сажен, и тогда бродов на ней не существует. В устье Сулак заболачивается и зарастает камышом.

После четырех Койсу и Сулака главное место среди рек Дагестана занимает Самур, который имеет два истока: собственно Самур, берущий начало в горах Гудур-Даг и Акимал на высоте около 9 тысяч футов, и Кара-Самур. Протекая около 290 верст, до выхода из гор близ укрепления Хазры Самур зажат горами, и во многих местах берега его представляют собой огромные отвесные скалы. За Хазрами русло Самура расширяется, река начинает образовывать острова и впадает в море четырьмя рукавами, главный из которых у Яломы достигает 490 сажен в ширину.

Миновав верхние области Элисуйского владения, Самурский округ и часть Кюринского владения, до самого впадения в Каспийское море Самур выступает границей Кубинского уезда. В верховьях река эта почти везде проходима вброд, и берега ее удобны для переправ, но в среднем и нижнем течении значительная быстрота течения, совершенно плоские берега, отчего при резкой прибыли воды она разливается на большое расстояние, лишают возможности устроить прочные мосты. Переправа возможна не иначе как вброд, хотя из-за быстрого течения иногда это бывает крайне затруднительно. Летом из-за дождей и таяния снега вода так сильно поднимается, что переправиться через Самур можно только в определенных местах, да и то с большим риском. В недалеком прошлом в течение мая, июня и июля почта переправлялась через Самур только в арбах (двухколесные туземные повозки), запряженных буйволами, так как только эти животные способны устоять против сильного напора воды.

Кроме Кара-Самура (Ихрек-Чая) из притоков, впадающих в Самур с левой стороны, стоит упомянуть только об одном, речке Шипаз-Чай, протекающей по широкому ущелью того же названия, которая, перевалив через Салават-Даг, выходит в Джаро-Балаканский округ Шинским ущельем, а с правой стороны в Самур впадает Ахты-Чай, по ущелью которого проложена Военно-Ахтинская дорога.

Самур и Аварское Койсу делят Дагестан на три части. Пространство, лежащее между Апшеронским мысом и рекой Самур, называется Южным Дагестаном, между Самуром, Аварским Койсу и южной границей владений шамхала Тарковского, – Средним Дагестаном, и, наконец, остальная часть, к северу от Среднего Дагестана, называется Северным Дагестаном.

Берег Каспийского моря между устьями Самура и Сулака, как мы сказали, орошается множеством ручьев и речек, стекающих с гор Дагестана и несущих свои воды непосредственно в море. Из них наиболее примечателен Чирах-Чай с притоком Курах-Чай. Протекая до селения Касим-Кента в горах, Чирах-Чай служит границей южной Табасарани и Кюринского ханства. Приняв потом название Гюллар-Чай, он впадает в море. Кроме того, на означенном пространстве протекают Рубас-Чай, главная река вольной Табасарани, отделяющая ее от Казикумухского ханства, Бугин-Чай, отделяющий верхний Кайтаг от нижнего, и Шура-Озень, которая, минуя селение Кумтер-Кале, впадает в море недалеко от Озенского поста.

Озер в Дагестане немного, а все, которые есть, расположены в прибрежной части и, будучи солеными, по незначительности своей не заслуживают внимания. В горах известны только Технуцальское озеро в сообществе того же названия у селения Конхидатль и озеро Хупро в Дидойском сообществе. В устьях рек на берегу моря в некоторых местах встречаются болота, но и те незначительны, за исключением находящегося между рекой Кара-Су и низовьем Сулака, которое простирается на 500 квадратных верст[4].

Дагестан страна безлесная, лес там большая редкость, и жители очень его берегут. Склоны гор хотя и покрыты во многих местах вековыми соснами, но они растут или на значительной высоте, или в таких труднодоступных местах, что едва ли когда-нибудь станет возможной их добыча. Лесом изобилуют преимущественно Кубинский уезд, Табасаран и Кюринское ханство. Небольшими участками он встречается в северо-прибрежной части Дагестана около Чир-Юрта, Губдени, Дешлагара и др. Северо-восточные отроги Койсубулинского хребта почти сплошь покрыты лесом.

В таком краю, как Дагестан, где горные кряжи, то сталкиваясь и переплетаясь между собой, то расходясь в стороны, образуют бесчисленные котловины, долины, ущелья и высокие плато, не может быть одинакового для всех областей климата. Дикие и скалистые хребты гор, то запирая выход холодному воздуху, то защищая от него низменные места, которые прогревает солнце, способствуют чрезвычайному разнообразию климатических условий, а следовательно, и большому разнообразию растительности. Ни одна страна в мире не представляет на столь тесном пространстве такого климатического разнообразия.

В горах каждое место имеет свой собственный климат, не соответствующий ни географическому градусу широты, ни абсолютной высоте места, ни близости моря, снеговых вершин или лесов. Тут все зависит от расположения гор, ущелий и склонов, направляющих ветры: теплые или морозные, постоянные, случайные или периодические. Встречаются долины с жарким климатом и с очень холодным. В долинах, защищенных от ветра со снегового хребта, климат жаркий. Тут растет дикий виноград, хлопчатник, шелковица, рис и марена. Но стоит только перевалить на противоположную сторону хребта, и долина, расположенная по другую сторону, прямо напротив ущелья, из которого дует холодный ветер, продемонстрирует климатическую суровость, там хлеб вымерзает на корню. Выпадение снега среди лета в горах не редкость, точно так же, как не редкость гроза глубокой осенью, страшная оглушительными раскатами грома в горах и обвалами камней, сорванных с высоких вершин сотрясением воздуха[5].

Низменные долины, защищенные от ближайших снеговых гор гигантскими утесами, имеют теплый климат, в пяти верстах на плато климат наших северных губерний, а еще выше – зимняя стужа, метель и глубокие снега.

На вершинах гор и в прилегающих к ним котловинах климат по своей суровости напоминает далекий Север, а в низменных местах и ущельях накаленный солнечными лучами воздух становится удушливым. Весна в горах начинается в апреле – мае, а на равнине, ближе к морю, деревья расцветают уже в феврале, хотя март и здесь по большей части холоден и дождлив.

Снег в горах выпадает в середине октября, и случается, что он несколько раз сходит, а иногда лежит до весны. Зимы в горах суровы и напоминают русские морозы. Вообще же климат Дагестана чрезвычайно здоров, нездоровые места встречаются весьма редко, преимущественно в низменностях, окруженных болотами, и в некоторых ущельях, где нет свободного движения воздуха. Господствующими болезнями таких мест можно назвать лихорадку и цингу.

В северо-прибрежной части Дагестана климат достаточно переменчив, лето дождливое и иногда обильное холодными туманами. Южная же прибрежная часть Дагестана имеет много сходства с климатом Закавказья, орографическое, гидрографическое и климатическое описание которого будет дано в следующей главе.

Глава 3

Орографический очерк южного склона Главного хребта. Орографический и гидрографический очерк Закавказья. Характер местности, ее производительность и климатические особенности. Несколько слов о племенах, населяющих Кавказский перешеек, и местах их поселения

Закавказье, или пространство, лежащее по южную сторону Водораздельного хребта до государственной границы с Персией и Турцией, занято южным склоном Кавказского и другими хребтами, непосредственно с ним связанными.

Южный склон Главного Водораздельного хребта, занимая около 1150 квадратных миль, то есть немногим менее одной трети всего Закавказского перешейка, достигает наибольшего орографического развития в средней части и наименьшего по обоим концам, выходящим к Черному и Каспийскому морям.

Начинаясь от побережья Черного моря, южный склон имеет малую ширину, но большую крутизну и состоит из контрфорсов, примыкающих к главному гребню преимущественно под прямыми углами и образующих точно такую же передовую цепь, какая расположена на северном склоне Водораздельного хребта. Цепь прорывается потоками, берущими начало на Главном хребте и протекающими в тесных ущельях, в глубоких долинах, вследствие этого им присущ чрезвычайно быстрый подъем воды, и в такое время их трудно перейти вброд. На пространстве между 59 градусами и 63 градусами широты южный склон довольно широк, но далее, постепенно сужаясь, спускается на юг невысокими, но длинными Бакинскими кряжами.

В западной части Главного хребта у горы Паси-Мта начинается Сванетский кряж с его контрфорсами и вершиной Дадиаш, который идет в западном направлении.

Некоторые из его вершин покрыты вечными снегами. Между Главным и Сванетским хребтами находится богатая ледниками долина Ингура, протекающего в глубоком ущелье. Долина носит название Верхней Сванетии и имеет в длину до ста двадцати, а в ширину 40 верст.

Отроги Сванетского хребта, пересекаясь в разных направлениях, образуют Кодорскую долину, по которой протекает река Кодор, тесное, глубокое ущелье, по которому протекает река Цхенис-Цхали, и, наконец, ущелья, лежащие между реками Ингур и Хопи, Хопи и Техур, Цхенис-Цхали и Рион.

На границе Рачинского уезда с Шаропанским (в Имеретин) пролегает Рачинский кряж, образующий южную окраину продольной долины Риона и составляющий последний из отрогов, примыкающих, у горы Зикари, к Главному хребту под острым углом. Рион отделяет его от горы Хвомль. Самое большее возвышение Рачинского хребта не превышает 9389 футов, склоны его занимают все пространство между Рионом и Квирилой.

На всем протяжении от горы Барбало до Баба-Дага Главный гребень обращает к югу крутые контрфорсы, которые, простираясь в длину на 15–25 верст, образуют долины рек Алазань и Агрычай. Восточнее Баба-Дага южный склон состоит из длинных контрфорсов Главного хребта, которые сначала имеют довольно значительную высоту и крутизну, а потом, к югу от горы Шемахи, пролегают в виде невысоких водораздельных кряжей между реками Нижняя Кура, Пиресенат, Джеран-Кечмас и Сумгаит-Чай, кряжи эти известны под именем Бакинских или Шемахинских гор.

Почти посередине к южному склону Главного Кавказского хребта примыкают Грузино-Имеретинские горы, которые, следуя в юго-западном направлении, соединяются с горами Малого, или Нижнего, Кавказа и служат водоразделом для Черного и Каспийского морей.

Малым, или Нижним, Кавказом называют гористую область Закавказья, начинающуюся от турецкой границы и тянущуюся до Нижне-Курской равнины.

Область эта ограничена с юга долиной Аракса, а с севера долинами Риона и Куры, которые отделяют ее от собственно Кавказских гор.

Малый Кавказ состоит из плоскогорий и горных хребтов, некоторые поднимаются выше лесной полосы, а большинство представляют бескрайние луга, пригодные для пастьбы огромных стад кочующих народов. Плоскогорья Малого Кавказа орошаются множеством источников, известных под именем Карасу, или Черные воды.

Самую северную часть Малого Кавказа представляет горная цепь, простирающаяся от Черного моря до Тифлиса. Лесистое Боржомское ущелье, начинающееся у местечка Ацхуры и заканчивающееся у развалин древнего Боржомского укрепления, делит эту цепь на две части: западную, известную под именем Ахалцихо-Имеретинские горы, не превышающие высоты 9343 футов, и восточную, которая носит название Триалетские горы, которые не превышают 9351 фута.

Ахалцихо-Имеретинский хребет, примыкая восточной оконечностью к Грузино-Имеретинскому, образует Сурамский перевал (3027 футов), по которому проходит Военно-Имеретинская дорога. Западная оконечность Ахалцихо-Имеретинского хребта является естественной границей Озургетского уезда Кутаисской губернии с Турцией. Хребет имеет в верхней части крупные и открытые склоны, по мере понижения склоны становятся более пологими и покрываются лесами, на северной стороне они достигают необыкновенной мощи. Перевалы через этот хребет весьма затруднительны даже в летнее время.

От впадения в Куру речки Посхов-Чай в семи верстах к востоку от Ахалциха и до Тифлиса, на протяжении 130 верст, тянутся Триалетские горы. Северный склон этих гор имеет значительную крутизну и на всем протяжении покрыт лесом, южный склон более широк и гораздо более пологий. Триалетские горы соединяются с Сомхетскими (Акзыбюкскими), Безобдальскими, Эсаульскими и Мадатапинскими, разграничивающими Ахалцихский и Александро-польский уезды. Притоком Арпа-Чая, речкой Казанчи, эти горы отделены от пограничных с Турцией Чалдырских гор.

Сомхетские горы занимают пространство, ограниченное реками Орозмап, Машавера, Храм, Ворчала, Каменка и Джилга. Плоскость, служащая основанием для Сомхетских гор, имеет значительный наклон к северо-западу, и оттого северные контрфорсы этой цепи гораздо длиннее южных.

Безобдальский хребет тянется на восток от Сомхетских гор и имеет одинаковые крутые склоны, причем северный покрыт лесом, а южный обнажен. Через Безобдал проходит единственная колесная дорога из местечка Караклиса в Джелал-Оглы, подымающаяся до высоты 6680 футов, а самая высшая его точка, гора Аглаган, возвышается над уровнем моря на 9833 фута. Между Сомхетскими и Безобдальскими горами лежит совершенно ровная, плоская возвышенность, известная под именем Дорийской степи.

К югу от Безобдальского хребта на расстоянии около семи верст пролегает Эсаульский хребет с горой Бугатанец 8408 футов абсолютной высоты. Короткий контрфорс, идущий от Бугатанца, соединяется с западной частью длинного (около 220 верст) и высокого водораздельного кряжа, образующего с ним Ах-Булакский перевал, через который проходит почтовая дорога из Александрополя в Тифлис. Средняя абсолютная высота этого хребта достигает 9600 футов. Та часть хребта, которая идет на запад, известна под именем Памбских или Памбакских (Бамбакских) гор, а вся остальная часть, выступающая границей между Эриванской и Елисаветпольской губерниями, носит название Армяно-Ганжипских гор.

Северный склон у Памбакских гор крутой, причем западная его половина открыта, а восточная лесиста. Напротив, северный склон Армяно-Ганжинских гор довольно пологий и лесистый, а южный – крутой и узкий.

Между подошвами Памбакских и Безобдальских гор простирается возвышенная плоская долина, по которой протекает речка Бамбак, давшая название самой долине.

Один из отрогов, известный под именем Мисханского хребта, примыкая к южному склону Армяно-Ганжинских гор, образует вместе с ними высокую лесистую долину, которую орошает Мисхана (приток Занги), известную под именем урочища Дарачичаг. Почти на середине Мисханского хребта к нему с южной стороны примыкает небольшой Шахсуарский кряж, имеющий юго-восточное направление, а на юг от этого кряжа до города Эривани тянется холмистая возвышенность, бесплодная и каменистая, которую долина Занги отделяет от гор, образующих окраину Гокчинского бассейна, а долина Абарана – от горной массы Алагёза.

Название Алагёз носит гористая область, ограниченная с запада рекой Арпачай, с юга долиной Аракса, с востока долиной Абарана, а с севера речками Карабулаг, Гезалдара и Каранга.

«По направлению от северо-востока к юго-западу страна эта занимает около 70 верст, а по направлению от северо-запада к юго-востоку с лишком 60 верст. Северо-восточная ее часть, достигающая наибольшей высоты, представляется в виде обширного, плосковыпуклого конуса, а все остальное пространство есть не что иное, как холмистая плоская возвышенность, понижающаяся от подножия конуса, по направлению к Арпачаю и Араксу». Высочайшая вершина Алагёза достигает 13 436 футов, из-за пирамидальной формы и крутизны склонов все вершины его остаются свободными от снега.

Между подошвами Алагёза, Памбакских и Эсаульских гор и долиной Арпачая тянется полукругом Александропольская, или Шурагельская, плоская возвышенность, состоящая из трех частей – две совершенно плоские равнины, расположенные одна выше другой, а третья, средняя, представляет собой пологий и волнистый склон, служащий переходом от одной равнины к другой. Равнина эта имеет здоровый климат, плодородную почву и весьма хорошо заселена и обработана. Хотя зима здесь довольно суровая, по непродолжительная, зато лето продолжительно и почти всегда сопровождается ветрами и частыми небольшими дождями.

У горы Инак-Даг к Армяно-Ганжинскому хребту примыкает высокий водораздельный кряж, служащий исходной точкой трех довольно значительных рек: Восточного Арпачая, Базар-Чая и Тертер-Чая. Южной оконечностью хребет этот упирается в так называемые Даралагезские горы, а с западной его стороны у горы Сарьяр-Сарчала примыкает длинный ряд вулканических вершин, расположенных по направлению двух осей подъема: западно-восточному и северо-северо-западному. Вулканические вершины обусловили образование плоско-выпуклого плато, простирающегося от Восточного Арпачая до Занги и от Аракса до Гокчинского озера. Склон этого плато, обращенный внутрь угла, имея весьма незначительное падение и встречаясь со склонами Водораздельного хребта и Армяно-Ганжинских гор, образует обширную долину, на дне которой находится озеро Гокча, или Севанга, занимающее пространство в 1204 квадратных версты и имеющее в среднем около 6340 футов абсолютной высоты. Здесь встречаются только растения, свойственные Северной Европе. Быстрая смена температур, резкая противоположность времен года, частые и опустошительные бури, а летом град придают климату этого плато значительную суровость и несут угрозу урожаю.

К самым высоким вершинам этой местности относятся: высящийся у Нового Баязета конус Агманган (11 902 фута), Кызыл-Даг (11 823 фута), Ах-Даг (11 711 фут), Гезаль-Дара и др., в число которых входит и Шах-Булаг (11 308 футов).

К юго-востоку от Сарьяр-Сарчалы между Базар-Чаем и Акяра-Чаем, притоками Бергушета, располагается Карабахская возвышенность, простирающаяся своей продольной осью в юго-восточном направлении и имеющая в длину сто, а в ширину около 34 верст. Общий склон ее идет в юго-восточном направлении и в летнее время покрывается прекрасными кормовыми травами, дающими обильный корм стадам карабахских татар и курдов. Северная окраина Карабахского плоскогорья, образующего водораздел между верховьями Тер-тер-Чая и Базар-Чая, выступает началом высокого Карабахского, или Шушинского, хребта, пролегающего по границе Шушинского уезда. Его главные вершины Михтюкан (11 853 фута), Кырх-Кыз (9329 футов) и Кире (8988 футов) дают начала отрогам того же названия, образующим несколько долин и ущелий.

Плоская возвышенность, на которой расположено Гокчинское озеро, связана Водораздельным хребтом с Даралагезскими горами, ограниченными Восточным Арпачаем, Араксом, Базар-Чаем и Бергушетом. Даралагезские горы составляют самую южную часть Малого Кавказа и восточной оконечностью упираются в реку Аракс близ горы Ордубат. Средняя высота вершин этого хребта около 10 200 футов, а из главных вершин можно назвать Капуджих (12 854 фута), Оражин (10 562 фута) и Кюки-Даг (10 282 фута). Подходя к Араксу, Даралагезские горы стесняют Аракскую долину и, сближаясь с Азербайджанскими горами, на пространстве от Ордубата до Мигри превращают Аракскую долину в глубокое ущелье, дно которого усеяно огромными обломками скал, по которым Аракс несется с оглушительным ревом. Азербайджанские горы с одной стороны восточной оконечностью примыкают к Талышенским или Ленкоранским горам, окружающим юго-западный берег Каспийского моря и составляющим нашу границу с Персией, а с другой соприкасаются с высоким Агридагским хребтом, пролегающим по границе с Турцией и примыкающим, в свою очередь, к системе Арарата, расположенной на границе трех государств – России, Персии и Турции.

Последняя состоит из двух конусов, северо-западный называется Большой Арарат, его высота достигает 16 915 футов, а юго-восточный – Малый Арарат, его высота 12 840 футов. Обе горы отделены друг от друга широкой долиной, лежащей на высоте 8800 футов и представляющей собой превосходное пастбище.

Переходя к гидрографическому описанию края, мы должны начать его с побережья Черного моря.

На всем пространстве от устья Кубани и до турецкой границы Черное море имеет только три бухты: Новороссийскую, Геленджик-скую и Сухумскую. Первые две обширны, глубоки и закрыты от морских ветров, но вход в них узок, и в обеих есть тот огромный недостаток, что они подвергаются действию боры – особого сильного берегового ветра. Бора дует с северо-востока, с силой бури срывается с горного хребта и, действуя под углом, наносит страшные разрушения на суше и на море: вырывает деревья, срывает крыши с домов, а суда – с двух и трех якорей, ломает мачты, бросает их на мель или разбивает о берег. Нередко бывало, что суда, поставленные на мертвый якорь, не выдерживали боры, срывались с него и разбивались.

Осенью бора сопровождается снегом и морозом, но вода в бухте никогда не замерзает.

О приближении боры можно узнать по следующим признакам: небо очищается, а на вершинах гор появляются облака, похожие на снег, затем с гор начинает порывами дуть ветер, которые, постепенно учащаясь, превращаются в сильную бурю. Стихая, бора переходит опять в порывы ветра, которые, постепенно ослабевая, оставляют между собой все большие и большие промежутки, а затем от хребта отделяется белое облако и уносится вверх.

Столь серьезный недостаток первых двух бухт является причиной того, что Сухумская бухта, хоть и обращена своим широким отверстием к морю, считается все-таки лучшей. Она не подвержена действию боры и, имея илистое дно, лучше удерживает якоря, чем две другие, где дно песчаное и каменистое.

Отсутствие хороших бухт на кавказском берегу является серьезным недостатком, зато вдоль всего берега нет ни мелей, ни подводных камней, так что суда могут идти совсем близко от побережья, богатого роскошной растительностью.

По мере возвышения Кавказский хребет отдаляется от моря и за рекой Кодор совершенно расходится с морским берегом. Хребет уклоняется к востоку и отходит в глубь Кавказского перешейка, а берег, описав небольшую дугу к востоку, направляется на юг. К самому берегу горы подходят только у Суджукской, или Новороссийской, бухты, а далее отбрасывают к морю короткие и крутые ответвления.

В начале Кавказского хребта почти до самой Новороссийской бухты высота и крутизна гор незначительна, склоны пологи и местность открыта и безлесна. Речные долины широки и неглубоки, а оттого и сами реки незначительны. Больших рек здесь нет вовсе, а малых множество, и все они годятся для переправы вброд.

К югу от Новороссийска и до реки Шапсухо, в устье которой было построено Тенгинское укрепление, отрасли Главного хребта достигают значительной высоты, склоны их круты, изрезаны оврагами, а гребни остроконечны. Это пространство покрыто лесами и мало обработано, дорог, удобных для путешествия в экипаже, нет, в прежние времена сообщение шло по горным тропам.

Реки, протекающие здесь, однако же, не имеют характера горных. Наиболее значительные из них – Пшада, Byлан, Джуба и Шапсухо – текут тихо, в глубоких руслах, по широким долинам, они всегда полноводны и не меняют своего ложа. От Шапсухо и до реки Соча (Саше) местность становится еще более суровой. От Главного хребта в этом месте отходят к берегу массивные и изрытые оврагами утесистые отроги, разветвляясь, они наполняют пространство столь же крутыми и резких очертаний второстепенными отростками, образующими теснины и ущелья, покрытые, как и склонами гор, вековыми лесами. Здешние реки, сбегая с большой высоты по крутым склонам, очень стремительны. Главнейшие из них: Туапсе, Мокупсе, Псезуапе, Шахе, Зюебзе и Соча.

В обычное время не более трех четвертей аршина глубиной, реки эти допускают переправу вброд, но в период таяния снегов или во время дождей, которые в этой местности нередко выпадают в виде сплошной массы воды, они становятся непроходимыми. Впрочем, в такое время не только реки, но и все ложбины и впадины, обыкновенно сухие, превращаются в стремительные и разрушительные потоки.

Если же при быстром подъеме воды ветер дует с моря, то, несмотря на сильное течение, реки в устье задерживаются прибоем морских волн, кроме того, набрасывающих в устья много песка и гальки. Тогда горная река, остановленная в своем течении, выступает из берегов и прокладывает себе к морю новое русло в том направлении, где встречает меньше сопротивления, то есть под более или менее острым углом к направлению морской зыби. При перемене ветра меняется и направление волн, поэтому реки часто меняют свои русла, чему способствует мягкий грунт долин, который состоит преимущественно из наносного ила и щебня.

За долиной Сочи Главный хребет Кавказских гор отходит еще дальше от моря, значительно повышается, расширяется в основании и занимает широкую полосу земли. Его отроги понижаются к морскому берегу в виде террас или нагорных долин. Таких долин до окончательного поворота Кавказского хребта к востоку три: Ахчипсоу, Псху и Цебельда. В первой протекает река Мдзымта, впадающая в море. Река эта, хоть и берет начало на Главном хребте, но чрезвычайно мелководна. Вторая, Псхувская долина, со всех сторон окруженная горами, понижается к морю и выдается углом к укреплению Гагры. В верхней ее части, углубленной посредине, протекает река Бзыбь, которая, собрав воды со всех мест этой долины, несет их в море. Плоская возвышенность Псху прикасается одной стороной к Цебельдинской нагорной плоскости, которая отделяет северную часть Абхазии от южной. Цебельда, тоже окруженная горами, состоит из двух террас: верхней и нижней. Верхняя, прилегающая к Главному хребту, отделена от нижней поперечной грядой, идущей параллельно главной цепи. Воды этой террасы собираются в две реки – Чхалыпу и Секеи, которые, соединившись, падают на нижнюю террасу единым потоком, получающим название Кодор, которая спускается к морю несколькими уступами. Кодор питается многими притоками и, собрав их в одно русло, выходит в южную часть Абхазии, где, разделившись на несколько рукавов, впадает в Черное море. К южной стороне Цебельдинской террасы прилегает южная часть Абхазии и Самурзакань. Северная же часть Абхазии, вдающаяся углом между Псху и Цебельдой, пересекается многими горными цепями и стекающими с них речками. Почти все отроги гор не доходят здесь до берега, кроме одного, который, отделившись от Псхувской террасы у середины ее южного края, подходит к морю и образует между собой и берегом моря Псыртскую теснину. Кряж этот, разделяя Северную Абхазию на две части, оставляет возможность сообщения между ними только через эту теснину.

Абхазию отделяет от Самурзакани река Галидзга, а Самурзакань от сопредельной ей Мингрелии – река Ингур.

По мере удаления Главного хребта в глубь материка и его повышения реки, берущие начало на его склонах, становятся длиннее и водами полноводнее. Таким образом, на прибрежном пространстве между долиной Сочи и Ингуром все реки имеют характер горных потоков, главные из них, берущие начало на Главном хребте, имеют значительную глубину, препятствующую переправе вброд. К их числу относятся Бзыбь, Кодор и Ингур с его притоками. Ингур образуется из слияния двух истоков – Калуэ-тюбе, стекающего с Главного хребта, и собственно Ингура, стекающего с отрога Карилыпад, который является западной границей Сванетии. Соединившись у селения Лахшуты, река получает общее название Ингур, длина которого более 150 верст. Средняя ширина реки по выходе из тесных ущелий составляет 15–20 сажен, а при устье – 40–50 сажен.

Через Бзыбь можно еще иногда перейти вброд у устья по песчаным наносам с моря; через Кодор существуют два, впрочем, весьма затруднительных брода: выше и ниже Дранды, а через Ингур нигде нет переправы. Значительная скорость течения, утесистые берега в горной части и большая глубина на равнине, у устья, затрудняют устройство переправ.

Все эти реки, выходя на равнины, дробятся на рукава и образуют острова. Между этими четырьмя главными реками побережье Черного моря орошается множеством второстепенных, которые, спустившись с последних предгорий, проходимы всюду, особенно у устья, которое морской прибой заносит песком. К числу таких рек относятся Псоу, Хошупсе, Апста, Гумиста и более значительная Келасури[6].

Для сообщения между Черным морем и лежащими по северную сторону хребта Кубанскими равнинами есть несколько перевалов. Так, от верховьев реки Клыч, впадающей в Кодор, к верховьям реки Учкулан, левого притока Кубани, существует переход, известный под именем Иахарского перевала, абсолютная высота которого достигает 9617 футов. Далее через перевал Ахклыацаро от станицы Карданыкской по левому берегу реки Марух, притока Малого Зеленчука, через ледник Марух-Аная к реке Южный Марух ведет Марухский перевал высотой не менее 10 тысяч футов. С севера по реке Большая Лаба и ее притокам на юг к притокам реки Бзыбь достаточно близко расположенные друг от друга пять перевалов, высотой более 8 тысяч футов. Лучшим из них считается перевал Сапчаро.

От истоков Малой Лабы к реке Мдзымте ведут также три перевала, расположенные близко друг от друга, из которых самый удобный Псегашко, имеющий высоту 6200 футов.

В средней части существует два перевала: Белореченский, по реке Белой, ее притоку Чурупсу, на перевал Шатлиб, высотой 6250 футов к верховьям реки Шахе и по течению до ее устья, и несколько западнее Пшехский перевал, высотой 6000 футов, по реке Пшех и ее истоку Цели на реку Хакучипсы и далее по реке Псезуана. Гойтинский перевал по правому берегу реки Пшиш через высоту около 1500 футов в верховьях реки Чилипса, впадающей в Туапсе, и далее, по правому берегу последней[7].

По всему восточному берегу Черного моря равнины во многих местах покрыты болотами. Разливы рек и дождевая вода в тех местах, где они не имеют свободного выхода в море из-за морских наносов, частично испаряются, частично же увлажняют почву. При свойственных жаркому климату высоких температурах растительность развивается с невероятной быстротой: лоза за четыре года превращается в большое дерево, очищенные от растительности места на следующий год опять зарастают. Край этот относится к полосе вечной зелени, которая цветет там круглый год, за исключением горных районов, где, в зависимости от высоты, зима более или менее сурова.

Благоприятные условия для растительности приводят к тому, что местность почти всюду покрыта густыми вьющимися кустарниками, которые, переплетаясь между собой, составляют покров, непроницаемый для солнечных лучей и потому препятствующий осушению почвы. Гниение прошлогодней листвы и влажные испарения делают климат нездоровым и порождают болезни. Перемежающаяся лихорадка и цинга считаются господствующими в краях, граничащих с Абхазией, и в самой Абхазии, только возвышенности Псху и Дебельда и некоторые отдельные районы имеют довольно здоровый климат.

Вредный и сырой климат свойствен всему прибрежью Черного моря до самой турецкой границы. Не является исключением даже живописная Рионская долина.

Пространство между берегом Черного моря, подошвами Главного Кавказского хребта и Ахалцихо-Имеретинскими горами составляет Кутаисскую, или Рионскую, долину, обильно орошаемую реками Рион, Хони, Ингур и другими.

Рион с его притоками является главным бассейном Черного моря и орошает Имеретию, Рачу, Лечгум, большую часть нижней Мингрелки и часть Гурии. Рион, бесспорно, входит в число значительнейших рек Закавказья и по длине уступает только Куре и Араксу. Рион образуется из трех истоков: один берет начало близ горы Эденпси-Мта и соединяется с другим истоком, Гебицхали, стекающим с ледника на горе Паси-Мта в составе Главного хребта на высоте 6990 футов над уровнем моря. Гебицхали стремительно несется около 30 верст и, соединившись с третьим истоком, Глолацхали, получает название Рион. Протекая в юго-западном направлении, река имеет характер каскада до слияния у местечка Они (в Имеретии) с речкой Джорджоры. Подойдя к Они, Рион несколько утрачивает стремительность, поворачивает на запад и бежит по более широкой долине, изредка стесненной ущельями. У селения Дагера Рион поворачивает на юг и, выйдя у Кутаиса в долину, течет еще очень быстро до впадения в него Квирилы, затем, описав дугу, снова принимает западное направление, снижает скорость течения и расширяет свое русло. Ниже впадения в него с правой стороны Губис-Цхали Рион беспрестанно то расширяется, то сужается до самого впадения в море у горы Поти, причем расширение и сужение его берегов лежит в пределах от 40 до 200 сажен. При впадении в море Рион делится на несколько рукавов, образующих острова, его длина составляет 320 верст. От устья и до впадения Губис-Цхали Рион считается судоходным.

Большая часть притоков Риона – это горные реки, поэтому при обычном уровне воды любую можно перейти вброд. Из притоков с правой стороны заслуживают внимания Сакаури (Саканаури), Лаквуани (Лахауни), Рицаули, Асхи, Лаиджури, Губис-Цхали, Техур, Циви и самый значительный – река Цхенис-Цхали, протекающая около 150 верст и впадающая в Рион у местечка Орпири. Из рек, впадающих в Рион с левой стороны, примечательны Герула, Джорджора, Шараули, Лехидаро, Хееис-Цхали и самая значительная – Квирила с притоками, пробегающая около 120 верст и впадающая в Рион в том самом месте, откуда и начинается так называемая Рионская равнина.

Несколько выше Риона в Черное море впадает Хопи, весьма быстрая в верховьях, протекающая около 100 верст, у устья которой расположен Редут-Кале. Принимая несколько притоков справа и слева, при впадении в море Хопи имеет около 20 сажен ширины и значительную глубину. На расстоянии около 20 верст от моря река эта так глубока, что в ней могли бы с удобством останавливаться корабли, если бы вход в нее не был затруднителен часто образующимися песчаными отмелями. У Хопинского монастыря она почти внезапно становится столь стремительной и мелководной, что по ней не могут плавать даже небольшие лодки. По этой причине судоходство ограничивается тремя верстами вверх по реке до Редут-Кале.

К югу от устья Риона недалеко от побережья находится озеро Палеостом. Берега его низменны, болотисты, топки и покрыты осокой, камышом, а в некоторых местах и густым лесом. Глубина не превышает 10 сажен, цвет воды зеленоватый, запах у нее гнилой и вкус неприятный, летом поверхность покрывается водорослями, и озеро представляет собой зеленую равнину, зимой оно не замерзает. Палеостом служит источником для нескольких рек, впадающих в море, и принимает в себя реку Печера, текущую в низких берегах, но довольно глубокую (от 3 до 5 сажен) и при впадении теряющуюся в топях, окружающих озеро.

Из рек, орошающих Гурию, стоит упомянуть лишь об одной – Супсга, берущей начало в Аджарских горах, протекающей около 80 верст и имеющей в устье до 30 сажен ширины. Принимая множество притоков, Супсга во время половодья выходит из берегов, бывает глубока, но при впадении в море фарватер ее мелеет. Кроме Палеостома, на Рионской равнине встречается мало озер, сколько-нибудь примечательных, а в Имеретин их нет вовсе. Зато по всей равнине встречается множество болот. С приближением к Черному морю почва становится все более и более влажной, реки при впадении в море разливаются, образуют почти невысыхаемые топи, вредные испарения которых порождают болезни и повышают смертность. В тепле и сырости некоторые кустарники цветут здесь круглый год, многие, как, например, лимонные и померанцевые деревья, свойственны самым теплым странам Европы. Вообще, Рионская долина замечательна изумительной силой растительности: это обширный дикий сад чинар, каштанов, ореха, миндаля, персиков, дубов, обвитых виноградными лозами и ползучими паразитическими растениями. Селения здесь раскинуты на такое большое расстояние, жители селятся так далеко друг от друга, что деревня в двести домов занимает почти такое же пространство, как столичный город в Европе. Во многих местах дорога идет по густой тенистой аллее, среди редкого леса часто встречаются прогалины, превращенные в поля, засеянные кукурузой или гомией (разновидность проса), повсюду огромные высокие деревья, воздух напоен ароматом цветущих растений, ветер с моря, принося влажность, освежает и умеряет полдневный зной. С прогалин открываются великолепные виды: на горизонте сияют снежные вершины Главного Кавказского хребта и Аджарских гор, виднеются покрытые синевой громады отрогов Кавказа, спускающиеся к Риону, среди них наиболее заметен скалистый и мрачный Хомли (который называют выходной юрой, потому что в прежние времена на него ориентировались те, кто бежал из турецкого плена).

Ограниченная с трех сторон горами, а с четвертой морем, Рионская долина защищена от сухих восточных ветров и целиком находится под влиянием морского южноевропейского климата. Этой местности свойствен сильный ветер, который в летние месяцы дует с лесистых Ахалцихо-Имеретинских гор в сторону моря и, несмотря на влажность почвы и воздуха, наполняет долину в высшей степени сухим воздухом. Если это происходит в течение 6–8 дней, вся роскошная растительность поражается засухой, нередко истребляющей и сами деревья.

Вообще же климат этой долины сырой, и летом бывают обильные дожди. Чистое небо заволакивается тучами, дни напролет льются потоки воды, и тогда цветущая равнина превращается в сплошное болото. Горные ручьи и реки вздымаются, выходят из берегов, ломают и опрокидывают все встречающееся на пути и с шумом несут свои воды в Рион, который, разлившись у устья, затопляет окрестности. Глинистый грунт дорог обращается в топкую грязь, пересекаемую образовавшимися от дождя ручьями, повсюду видны лужи, дождь бьет в лицо, и путник промокает до костей. Через бушующие реки приходится переправляться вплавь, и стремительное течение часто топит или уносит отважного всадника вместе с его конем.

Весна начинается здесь с февраля или марта, сначала появляются полевые цветы, затем цветут деревья, и быстро завязываются плоды. Между тем реки разливаются, и сырость в воздухе увеличивается, ясные и теплые дни сменяются холодными ночами, и часто идут дожди. С середины июня наступает жаркое, знойное, расслабляющее человеческий организм лето.

Самым лучшим временем здесь является осень, тихая и ясная, в это время только изредка бывают недолгие дожди и ветры.

Перед наступлением зимы начинаются проливные дожди, леса обнажаются, зелень исчезает, ложатся густые туманы. С середины декабря наступает зима, проявляющаяся в постоянно дождливой и холодной погоде, иногда выпадает снег, но держится недолго, и случается, бывают вьюги и бури.

Рионская, или Кутаисская, долина отделяется Грузино-Имеретинским хребтом от Карталинской, или Горийской, равнины, которая простирается на север до подножия Кавказа, на юг до реки Кура, а на восток до высот, лежащих между реками Рехула и Ксан. Между этими высотами, подножием Кавказа и рекой Арагва лежит Мухранская равнина, покрытая во многих местах мелким кустарником. Арагва отделяет эту долину от Стурамской, которая также покрыта кустарником. Между северной подошвой Триалетского хребта, Курой и к югу от Карталинской равнины расположены две небольшие равнины: Карельская и Ахалкалакская, разделенные отрогом Триалетских гор, упирающихся в Куру у города Гори. Мцхетское ущелье соединяет Ахалкалакскую равнину с Дигомской, ограниченную с севера и запада подножием Триалетских гор, с юга рекой Догони, а с востока Курой[8].

Кроме названных равнин, Триалетские горы образуют много других небольших долин: долину близ Тифлиса, которая ограничена с юга ущельем реки Веры; долину Загордань на левом берегу Куры напротив Дигомской; на юг от Тифлиса Кодтскую равнину; и др.

Все эти равнины и долины орошаются Курой или ее притоками. Берущая начало на Саганлугском хребте на территории Турции, Кура пересекает Ахалцихские горы и входит в пределы Тифлисской губернии. Протекая в северо-восточном направлении по долине, в некоторых местах стесненной ущельями, у местечка Ацхуры она входит в Боржомское ущелье. Ширина реки на этом участке не превышает 12 сажен, а обычная глубина 5–7 футов. До Боржом-ского ущелья Кура принимает много притоков, из которых наиболее значительны: с правой стороны Ахалкалак-Чай и с левой – Поцов-Чай, берущий начало в турецких владениях.

Вступая в границы Карталинии и прорезав горы, Кура поворачивает на восток и протекает по равнине, состоящей из целого ряда долин.

Предгорья Армяно-Ганжинских гор, подходя к Куре близ поста Сала-Оглы, образуют границу между долиной рек Арам и Ворчала и Елисаветпольской равниной.

Долина Арама и Борчалы ограничена с севера подошвой Триалетских гор, с востока Курой, а с юга и запада – предгорьями Армяно-Ганжинских и Сомхетских гор. Долина имеет черноземный грунт и очень плодородна.

Елисаветпольская равнина простирается в юго-восточном направлении, между Курой и подножием Армяно-Ганжинских гор до реки Кюрак-Чай. Равнина эта относится к самым знойным и нездоровым местностям Закавказья, северо-западная половина ее холмиста, юго-восточная совершенно плоская.

Напротив долины Арама и Борчалы между Курой и подошвой Караязъской возвышенности лежит низменная равнина, совершенно безводная и безлесная, кроме узкой полосы по берегу Куры. Средняя часть равнины, где растет лес и сливаются реки Кура, Нора и Алазань, называется Самух, а остальная безводная и бесплодная часть – степь Упадар. Степь с одной стороны соединяется с долиной, пролегающей по обоим берегам Поры, а с другой через ущелье, образованное Шираком и Боздагом, соединяется с плоской и широкой долиной Алазани и Агри-Чая. Речка Еурак-Чай и горный хребет, лежащий между Курой и Аджиган-Чаем, образуют окраину плоской и обширной Нижне-Курской долины, простирающейся до Каспийского моря. Часть этой равнины между Курой и Араксом известна под именем Иушнской степи. Почва Нижне-Курской долины глиниста и только у подножия гор и по берегам рек черноземна. При постоянном орошении земля дает роскошную растительность, а без этого летом там растет лишь то, что выдерживает сильную жару: каперсы, полынь и терновник, в зимние полугодия земля покрывается тучной травой.

По Елисаветпольской губернии Кура бежит неподалеку от речки Кошкар в крутых и высоких берегах, от селения Карасаккал течет по равнине, шириной от 6 до 8 верст, и начинает образовывать острова. Течение здесь довольно быстрое, в зимнее время Кура мелководна, и можно часто найти удобный брод, весной река выступает из берегов, заливает окружающую территорию и портит сады.

В пределах Карабага, до Менгсчаура, течение Кура имеет быстрое, ширина в этом месте достигает 80 и даже 100 сажен, а глубина – от 10 до 15 сажен. В половодье уровень воды быстро повышается, и случается, река поднимается на шесть и даже на семь сажен, а в некоторых местах разливается на пять и более верст. Русло ее песчаное, но местами превращается в каменистое и илистое. Берега утесисты, река образует несколько островов, покрытых лесом. С наступлением зимы Кура покрывается тонким льдом, но только там, где течение медленное. Протекая далее по границе Карабага с Ширваном, Кура у селения Джават сливается с Араксом и, разделившись на рукава, тремя устьями впадает в Каспийское море, образуя дельтой остров Сальян. Нижнее ее устье называется Акушенским, среднее – Восточным, верхнее – Северным.

Верховья Куры до Тифлиса удобны только для сплава леса, ниже Тифлиса при впадении в Куру Алазани расположены Самухские пороги, хотя и не полностью препятствующие проходу плоскодонных судов, но все-таки весьма затрудняющие плавание. Далее река изобилует карчами, так что, по мнению некоторых, судоходность Куры начинается верст за пятьсот от ее впадения в море[9].

Открытая воздействию сухих и сильных ветров, господствующих в степях Средней Азии, долина Куры подчинена влиянию континентального климата, которому свойственны довольно суровые зимы и знойное лето. Плодородная в среднем течении реки (в Карталинии), долина Куры с приближением к Каспийскому морю становится более жаркой и у устьев превращается в безлюдную степь, покрытую песками и солончаками. Ранней весной с таянием снегов здесь быстро появляется яркая зелень, которая также достаточно быстро выжигается солнцем, так что все лето равнинные участки восточной части Закавказья являются пустыней, лишенной всякой растительности и вредной для здоровья. Сальянский остров, низменный, болотистый, также известен своим вредным климатом.

На всем своем протяжении Кура принимает множество притоков, из которых мы упомянем только о наиболее значительных.

Так, с левой стороны в нее впадают Лиахва (Диди-Лиафа), состоящая из Большой и Малой Лиахвы. Стекая с Главного хребта, Большая Лиахва бежит сначала по нескольким ущельям и последним, Джавским, выходит на равнину, где принимает воды Малой Лиахвы (Патара-Лиахва) и впадает в Куру у горы Гори. Река эта полноводна и весьма удобна для лесосплава.

За Лиахвой следует река Ксан, берущая начало в Магдадолетском ущелье и протекающая по Мухранской равнине. Ксан мелководна, глубина ее лишь изредка превышает аршин.

Недалеко от перевала через Главный хребет, на Военно-Грузинской дороге, у Гуд-горы берет начало Мтиулетская Арагва, которая, протекая через середину Мтиулетского ущелья, принимает в себя с обеих сторон множество незначительных горных потоков.

У селения Живания она сливается с Пшавской Арагвой, берущей начало в Пшавских ущельях и имеющей глубину не более трех четвертей аршина. Соединившись и получив общее название Арагва, река эта впадает в Куру у Мцхета, имея глубину более полутора аршин.

Главным притоком Куры с левой стороны служит Алазань с Порой. Берущая начало на Главном хребте, Алазань спускается с гор с севера на юг, затем, приняв направление, параллельное Главному хребту, течет по равнине. Течение Алазани медленное, глубина ее довольно значительна, так что лишь в некоторых местах можно пересечь ее вброд. В Телавском уезде Алазань разделяется на рукава, и потом, соединившись в одно русло и опять повернув на юг, она впадает в Куру, имея ширину немногим меньше последней.

Почти у самого впадения неподалеку от Самуха, Алазань сливается с весьма значительной рекой Порой, также берущей начало на Главном хребте недалеко от горы Барбало. Пора протекает то в крутых и высоких, то в пологих берегах, имея общее направление на юго-восток. По обоим берегам Поры и по левому берегу Куры тянутся степные пространства: Караязы, Упадар и Ширак, ограниченные невысокими белесыми кряжами, лежащими параллельно берегам Куры, Поры и Алазани.

Берега как Алазани, так и Поры в нижнем течении считаются неудобными и нездоровыми для жизни.

Впрочем, долина Алазани, окруженная со всех сторон высокими горами, отличается необыкновенной растительностью и плодородием. Вся Кахетия почти сплошь покрыта зеленью, садами и виноградниками.

Из рек, впадающих в Куру с правой стороны, заслуживают внимания быстрая речка Кавтура, незначительная Алгетка и бассейн реки Храм с правым его притоком Борчалой.

Храм весной довольно глубок, а в остальное время его можно переходить вброд. Он разделяется на рукава и предоставляет возможность проведения из него каналов для орошения полей, в чем и состоит его главная польза, как реки, неудобной для судоходства.

За Храмом в Куру впадают речки Акстафа с ее левым притоком Джеиаулг, затем следуют Гасан-Су, Тауз, Дзе-Гамз, Джипир и Шамхор, отличающийся быстротой, как в горах, так и на равнине, и вредностью своей воды. Не представляя нигде удобных берегов, Шамхор до такой степени быстр, в особенности при разливе, что опрокидывает экипажи. Ниже Шамхора в Куру впадает Кушкар-Чай, протекающий сначала в горах, а при урочище Дашкесан стремительно падающий вниз по скалам и затем протекающий в глубоком овраге. Русло Кушкар-Чая имеет здесь вид узкого канала, высеченного в каменистых скалах. Из-за мелководности эта речка там, где позволяют берега, проходима вброд.

Ганжи-Чай, или Ганжинка, стекая с гор, по выходе на равнину до самого Елисаветполя покрыта кустарником и в некоторых местах – чинаровыми деревьями. При незначительной глубине она проходима вброд и имеет вредную для здоровья воду, которая, впрочем, разводится по орошающим поля канавам.

Гораздо более значительны, чем Ганжинка, следующие притоки Куры – Курак-Чай и Тертер, при впадении разделяющиеся на несколько рукавов. Первая, вытекая из-под камня Омар-Дали у горы Капяс, протекает в высоких берегах. Дно оврага, в котором находится ее русло, является равниной в четверть версты шириной, покрытой кустарником и плодовыми деревьями, прекрасные пахотные земли и луга пролегают по обоим берегам этой реки.

Самый значительный приток Куры – это, бесспорно, Аракс, берущий начало в Эрзерумском пашалыке Турции и вступающий обоими берегами в пределы Эриванской губернии в 25 верстах ниже крепости Кагызван.

От устья Бураланского Карасу до Карадонинского поста, на протяжении около 362 верст, Аракс выступает границей России с Персией. Потеряв название при слиянии с Курой, он под именем этой последней впадает в Каспийское море. Все течение его по территории России достигает 720 верст. Аракс вступает в наши границы стремительными каскадами, но потом падение постепенно уменьшается до Арасбарского участка, а в Мигринский участок река вторично входит стремительными Арасбарскими каскадами. За селением Мигри падение постепенно уменьшается до самого слияния с Курой. Дно реки, по большей части ровное, пологое и хрящеватое, удобно для переправы, обломки скал и огромные камни попадаются только в тех местах, где река протекает между возвышенными берегами. Протекая по равнине, Аракс часто меняет русло, делится на множество рукавов, образующих песчаные острова, заливаемые в половодье и меняющие свою форму и положение. Вода в Араксе очень мутная и имеет красноватый оттенок, но здорова, приятна на вкус и не содержит минеральных примесей. Уровень воды в реке почти постоянен, приращения ширины и глубины незаметно. Из притоков Аракса заслуживают внимания Восточный Арпачай, Абаран и Заниа, остальные же незначительны, доносят свои воды до Аракса только весной при таянии снегов, а в остальное время года или пересыхают, или разводятся по канавам, устроенным для орошения полей. В горах река уже, чем на равнине, ее ширина находится в пределах от 60 до 20 сажен, глубина – около двух аршин. Берега, поднимающиеся над поверхностью воды на высоту от одной до полутора сажен, делают разливы весьма редкими, и притом лишь в немногих местах. С первых чисел июля, когда уровень воды значительно падает, открывается множество бродов, которые до следующей весны и прибыли воды удобны для переправы как конного, так и пешего.

Характер местности, по которой протекают правые притоки Куры и многочисленные притоки Аракса, резко отличается от той, которая прилегает к левому берегу первой.

Территория Эриванской губернии представляет собой более-менее широкую и возвышенную равнину, имеющую наклон к востоку и к югу.

Эриванская губерния – это восточное продолжение плоской возвышенности, начинающейся у Таврского хребта в пределах Азиатской Турции.

Постепенное понижение этой возвышенности к юго-востоку представляет собою ряд террас, которые оказываются в обоих соседних государствах. Из равнин этого края наиболее примечательна Элли-Дара, лежащая на левом берегу Арпачая и окруженная с трех сторон горами – Мадатапинскими, Гирлиполь, Мокрыми и Эсаульскими. Возвышенное положение этой равнины делает ее климат суровым, тем не менее на ней попадаются болота, хорошие пастбища и сенокосы.

Далее следует Шурапельская равнина, заключенная между хребтами Эсаульских, Джаджурских и Памбских гор и примыкающая к возвышенному Абаранскому полю, северному подножию Алагёза и склонам его Согутлинского ответвления. Долина эта плотно заселена, почва здесь плодородна, климат суровый, но здоровый.

От Джаджурских гор на протяжении 50 верст между Безобдальским и Памбским хребтами до Гамзачеманского перевала тянется равнина или, скорее, Бамбакская долина. Западная ее часть, отделенная от восточной Тапанлинскими горами, образует округлую равнину, сходную по характеристикам с Шамшадыльской.

К северу от Бамбакской равнины тянется Дорийская степь, лежащая между Мокрыми горами, Сомхетским (Акзыбюкским), Алавердским и Безобдальским хребтами. Она представляет собой как бы возвышенную террасу долины Куры. Климат в этой местности умеренный, но сырой, дожди и частый град угрожают урожаям, грунт слабый и черноземно-илистый.

«По южную сторону Согутлинской горной отрасли, отделяющейся от Алагёза, местность спускается последовательными террасами, которые известны под именем Мастаринской и Талынской высот». Террасы эти расположены очень высоко и рано покрываются снегом, но летом представляют собой хорошие пастбища. К северу и северо-западу от Алагёза тянется высокая равнина, которая носит название Абаранское поле. Несмотря на довольно суровый климат, летом эта равнина изобилует травой и водой, почти везде удобна для проезда, кроме небольших неровностей, лежащих между Памбским (Памбакским) хребтом до подошвы Алагёза.

От турецкой границы по всей южной части Эриванской губернии до города Ордубат тянется так называемая Аракская равнина, разделенная самой природой на несколько частей.

Начало Аракской долины расположено ниже устья Казыкапарана. Пересеченная во многих местах отдельными высотами и покрытая густым слоем лавы, она тянется по обоим берегам Аракса, та часть, которая примыкает к правому берегу, называется Сагат-Чухару, а к левому – Сардар-Абадская. Левый берег, резко понижающийся к востоку, из-за недостатка воды совершенно бесплоден до Сурмали, где равнина едва возвышается над уровнем реки. Такое резкое понижение способствует проведению каналов несколько ниже Сурмали и орошению полей водой Аракса. Тут пустыня превращается в плодородный край. Текущие по каналам воды Арпачая, Северного Карасу и Занги способствуют плодородию и развитию плотного населения. Здесь бывает суровая зима и зной летом, глубокий снег покрывает равнину иногда довольно долгое время. По мере приближения к рекам Занга и Арарату понижение равнины к востоку уменьшается, но к югу остается значительным.

При впадении Среднего Карасу Аракс протекает почти у самой подошвы Малого Арарата и отделяется от него только узкой болотистой полосой, которая замыкает лежащую по правому берегу Аракса равнину Сагат-Чухару.

К востоку от Арпачая по левому берегу Аракса тянется на 25 верст Затибасарская равнина. Орошенная каналами, она чрезвычайно плодородна и густо населена, здесь есть обширные сады, плантации хлопка и хорошие сенокосные луга. Отросток горы Архаман и ряд отдельных холмов отделяют Затибасарскую равнину от Шарурской, которая тянется по левому берегу Аракса верст на пятьдесят, имея не более 10 верст в ширину, и разделена реками и пересекающими ее невысокими холмами на Ведибасарскую и Садаракскую равнины. Первая мало населена, из-за недостатка воды не обработана и в некоторых местах заболочена, климат ее в летнее время не вреден для здоровья. Садаракская же округлая равнина населена еще меньше и бедна растительностью. Дагнийские ворота соединяют эту последнюю равнину с собственно Шарурской, которая простирается до Ададжинской канавы, проведенной из Восточного Арпачая, орошающего эту равнину. Из-за орошения равнина эта представляет собой самую плодородную почву. Летом жара здесь хотя и удушлива, но зато зима около Шарура едва чувствуется, и снег не лежит дольше нескольких часов. По правую сторону Аракса тянется узкая болотистая полоса, а за ней равнина, по физическим свойствам подобная равнине левого берега.

К Шарурской равнине примыкает безлюдная, голая степь, тянущаяся по левому берегу Аракса верст на 8 в ширину и на 35 в длину до самого Нахичевана, где соединяется с более широкой Нахичеванской равниной, наполовину окруженной скалами. Климат Нахичеванской равнины летом вреден для здоровья, зато зима теплая, вод Пахичевст-Чая и Аланджи-Чая недостаточно для ее орошения, поэтому она представляет собой голую степь. Деревни с садами и полями попадаются здесь очень редко.

В правом углу, у слияния Аланджи-Чая с Араксом, хребет Тарудаг подходит почти к самому левому берегу Аракса и образует очень узкую полосу – где находятся развалины города Джульфы, – соединяющуюся с равниной, окруженной близко подступающими горами, по которой протекает Аланджи-Чай.

«Небольшая цветущая поляна Гюлистан выходит из Аланджи-чайского ущелья на полукруглую голую равнину, имеющую версты две в радиусе, на которой построен Джульфинский карантин над самым Араксом».

Далее к востоку хребет Дар-Даг упирается в самую реку, но близ Ордубатского участка на обоих берегах Аракса снова появляется узкая бесплодная и каменистая равнина.

Наклон к востоку делается более значительным, у Ордубата горы с обеих сторон сходятся к берегам и замыкают Аракскую долину. Река пробивается сквозь трещину между скалами, нависающими над ней с обеих сторон, и резко падает вниз. За горными хребтами по берегу Аракса вновь тянется равнина, образующая юго-восточную часть Шушинского и Зангезурского уездов. После впадения Аракса в Куру равнина эта постепенно сходит к Каспийскому морю[10].

Все реки Эриванской губернии, в том числе и Аракс, незначительны по ширине и глубине, дожди и таяние снегов увеличивают их глубину, но не так резко, как в других областях Закавказья, широких разливов, прекращающих сообщение на долгое время, не бывает никогда. Летом все реки, кроме Аракса, пересыхают или струятся между камнями, которыми усыпано их русло.

Аракс не судоходен, но удобен для сплава леса. Совершенно бесплодная почва, на которой растения сгорают под палящими лучами солнца, не достигая зрелости, благодаря орошению становится плодородной, с избытком вознаграждая труд человека. Там, где нет возможности обеспечить искусственное орошение полей, земля остается мертвой пустыней из песка и камней. С давних пор человек трудится в этих местах над проведением каналов, всегда считавшихся общественным достоянием; за землю, через которую проходит канал, хозяин не имел права требовать вознаграждения.

Правильное распределение воды и исправность каналов была исключительной обязанностью правительства, имевшего для этой цели особую институцию, состоявшую из разного рода смотрителей. Последние разводили воду по каналам, соблюдая очередность между жителями и учитывая количество посевов каждого; оросив поля, они закладывали наливную канаву глиной и сверху прикладывали печать. Самовольное снятие такой печати считалось великим преступлением и беспощадно наказывалось.

Невыносимый летний зной в нижних частях долины Куры и Аракса заставляет жителей искать прохлады в соседних горах, куда они перекочевывают со своими стадами и семьями.

Долины пустеют, жители приходят в свои деревни всего на несколько дней для жатвы или других полевых работ, откуда опять спешат в свои кочевья, и только с наступлением осени возвращаются в свои дома.

Краткий орографический и гидрографический очерк Кавказского перешейка показывает разнообразие как особенностей местности, так и климатических условий. От этого происходит и чрезвычайное разнообразие жизни племен, его населяющих, или, лучше сказать, их быта. Переходя к описанию этого быта, мы должны предварительно указать место, которое занимает каждое из отдельных племен.

В северо-западной части Кавказского перешейка по обоим склонам Главного Кавказского хребта поселилось племя адыгов, или черкесов. Оно заняло треугольное пространство, две стороны которого составляют Кубань и северо-восточный берег Черного моря, а третью – линия, идущая от устья Шахе через Главный хребет и вдоль по гребню, разделяющему воды Белой и Ходзи. Отделившаяся с давних пор часть племени адыгов – кабардинцы, врезавшись углом в центральную часть Кавказа, заняли пространство от предгорий Эльбруса до верховий Сунжи и от левого берега Малки до вершин Черных гор и расселились на местности, по большей части плоской и открытой.

По берегу Черного моря между реками Шахе и Хамыш, примыкая непосредственно к черкесам, живут убыхи. Далее пространство между реками Хамыш и Ингур населено абхазским племенем, часть которого перевалила на северную сторону Главного хребта и, приняв название абазии, заняло узкую полосу земли между Главным и второстепенным хребтами и реками Ходзь и Большая Лаба. Так как значительная часть абхазского племени живет по южную сторону гор, то этнографический очерк этого племени войдет в описание народов, населяющих Закавказье.

Несколько южнее кабардинцев за хребтом Черных гор дикие и неприступные котловины, образованные Снеговым и второстепенным хребтами и ограниченные верховьями Кубани и Терека, заняты малкарским (или балкарским) и осетинским племенами, которые разграничиваются между собой хребтом, разделяющим верховья Уруха и Терека. Малкарское племя, как один из тюркских народов, живет одной жизнью с кабардинцами. Часть осетин перевалила на южную сторону Главного хребта до границ Грузии и Имеретин, а часть поселилась вдоль склонов Черных гор и даже на равнине до левого берега Терека. Бассейн Сунжи и западный склон Судакского водораздельного хребта заняты чеченским племенем, а по соседству с ними на плоской и открытой полосе земли между низовьями Терека и Сулака поселились кумыки. Большую часть Дагестана, за исключением прибрежной части, населяют многочисленные отдельные сообщества, принадлежащие в основном к аварскому племени, которое известно у нас под именем лезгинского. В прибрежной полосе, подвергавшейся с давних времен влиянию разных завоевателей, население образовало отдельные ханства и представляет собой смесь аварцев с татарами, турками и персами.

В Закавказском крае к абхазскому племени примыкают сваны, занявшие суровые котловины в верховьях Ингура и Цхенисцхали, а на юг от Абхазии все пространство от берега Черного моря и почти до слияния Куры с Алазанью и между Главным хребтом и северными склонами Аджарских гор и Малого Кавказа занято племенем картли, или грузинским. Население Грузии, Имеретии, Мингрелии и часть Ахалцихского уезда относится к картвельскому племени. Остальная и большая часть Ахалцихского уезда населена армянами. Некоторые относят к грузинскому племени тушин, пшавов и хевсуров, удалившихся в самые суровые котловины между двумя снеговыми хребтами.

Угол между Курой и Араксом и все плато Малого Кавказа населены преимущественно армянским племенем, перемешанным с другими племенами. С другой стороны армяне, рассеянные по всей земле, живут отдельными группами во многих городах и областях как Закавказья, так и Кавказа.

Грузины и армяне, два христианских народа, отделены друг от друга мусульманским населением, которое, врезавшись клином с востока в середину Закавказья, расселилось до самой Куры и по ее долине. Мусульманское население состоит из персов и татар, а по религии делится на шиитов и суннитов. Персы расселились в юго-восточной и южной частях Закавказья, нижних частях долины Куры, на нижних уступах Главного хребта, частично по берегу Каспийского моря и в приграничных с Персией областях. Татары же поселились в низовьях притоков Куры.

Как персы, так и татары образовали отдельные ханства: Карабахское, Ганжинское, Шекинское, Ширванское, Дербентское, Кубинское, Бакинское и Талышенское. Все эти ханства были под властью Персии и потом в разное время оказались в подданстве России.

Перечислив племена, населяющие Кавказ и Закавказье, мы должны сказать, что некоторые из названных племен дробятся на множество родов и отдельных сообществ, в особенности те, которые населяют горы. Там каждая долина реки представляет собой как бы отдельное сообщество, имеющее очень мало контактов с соседями.

Значительная высота горных хребтов, окружающих расположенные на высоте котловины, очень затрудняет доступ к некоторым сообществам. Часто одна только пешеходная тропа соединяет два сообщества, но и та доступна только в течение двух, самое большее четырех месяцев, в остальное время глубокие пропасти, заваленные рыхлым снегом, делают каждый шаг путника опасным. Вьюги и метели, сбрасывающие с соседних горных хребтов снеговые завалы, сильные и порывистые ветры, свирепствующие на перевалах, делают сообщение с соседями невозможным нередко в течение двух третей года. Предоставленные исключительно самим себе, запертые со всех сторон в своей котловине, жители усвоили дикий и суровый характер, такой же, какой проявляет окружающая их природа. Эта замкнутость является единственной причиной того, что многие роды одного и того же племени живут различной жизнью, имеют разные обычаи и даже говорят на особом наречии, которое подчас с трудом понимают соседи-единоплеменники.

Краткий очерк этих обычаев, а главное, особенностей пародов, населяющих Кавказ и Закавказье, и является целью дальнейшего описания, приступая к которому мы будем придерживаться порядка того географического положения, которое занимают племена, населяющие Кавказский перешеек.

Черкесы (адыги)

Глава 1

Одежда черкеса, его жизнь и набеги. Черкесские деревни, дом и кунахская. Гостеприимство и черкесский этикет. Пища черкеса и угощение приезжего. Обычай куначества и усыновления

В самой высокой точке правого берега Кубани, напротив устья Урупа, стоит крепость Прочный Окоп. Господствуя над окружающей местностью, она видна издалека, равно как и из нее видно далеко за реку. Перед крепостью на противоположном берегу Кубани расстилается необозримая зеленая равнина, ограниченная на горизонте темной полосой лесистых гор, из-за которых белеет ряд зубчатых вершин Главного Кавказского хребта.

Уруп и его притоки вьются серебристыми лентами по равнине, которая издали кажется совершенно гладкой, но на самом деле она перерезана глубокими оврагами, служившими удобным убежищем для черкесов, выжидавших удобного случая прорваться на нашу территорию. Хищник, везде проникающий, почти неуловимый, не знающий усталости, умеющий терпеливо сидеть в засаде, выжидая время, чтобы совершить убийство или похищение, и почти всегда уходящий без вреда для себя, – таков был черкес, скрывавшийся в балках, которыми изрезана Кубанская равнина.

От реки Зеленчук и до Черного моря по течению Кубани тянется эта равнина на 400 верст, простираясь в ширину на 70 верст. Здесь был разгул для конных черкесов и для наших линейных казаков. Первые искали добычи, вторые гонялись за ними, оберегая границу. И те и другие отличались смелостью, ловкостью и сообразительностью, были отличными наездниками, уважали друг друга и избегали встреч, но, встретившись, не отступали и не просили пощады…

Без набегов не было для черкеса удовольствия в реальной жизни, не было блаженства и в загробном мире. Выводив как следует своего коня, выдержав его несколько часов без корма и призвав на помощь Зейгута — божество, покровительствующее наездникам, черкес отправлялся в набег – один, а чаще в компании из нескольких человек.

Одежда черкеса состояла из мохнатой бараньей шапки, обшитой галуном, прикрывавшей его бритую голову, из бешмета, черкески, ноговиц и сафьяновых чевяков, обычно красных[11]. Все это отличалось хорошим вкусом, изяществом покроя, в особенности чевяки, обувь без подошвы. На последнюю черкесы обращали особое внимание. Чевяки делают обычно несколько меньше ноги, и, перед тем как надеть, их предварительно размачивают в воде, натирают изнутри мылом и, еще сырые, натягивают на ногу, подобно перчаткам. Надевший новые чевяки вынужден лежа выжидать, пока они, высохнув, примут форму ноги. Под низ чевяков впоследствии подшивают очень легкую и мягкую подошву.

Весь костюм черкеса и его вооружение были как нельзя лучше приспособлены к верховой езде и конной битве. Бурочный чехол защищал винтовку от грязи, она закидывалась за спину, и ремень к ней был пригнан так, что черкес легко заряжал ее на всем скаку, стрелял и потом перекидывал через левое плечо, чтобы обнажить шашку. Последнее оружие черкес особенно любил и владел им в совершенстве. Черкесская шашка остра как бритва, страшна в руках наездника и употреблялась не для защиты, а для нанесения удара, который почти всегда бывал смертелен. Он носил шашку в деревянных, обтянутых сафьяном ножнах и подгонял так, чтобы она не беспокоила во время езды. За пояс были заткнуты два пистолета и широкий кинжал, его неразлучный спутник даже в домашнем быту. На черкеске на обеих сторонах груди были пришиты кожаные гнезда для ружейных патронов, которые лежали в газырях — деревянных гильзах. На поясе висела жирница, отвертка и небольшая сумка, наполненная тем, что позволяет всаднику, не слезая с лошади, вычистить оружие.

Хотя черкес был с ног до головы обвешан оружием, оно было подогнано так, что одно не мешало другому, ничто не бренчало, не болталось, а это было крайне важно во время ночных набегов и засад. Шашка, покоившаяся в сафьяновых пахвах (ножнах), не гремела, винтовка, скрытая в бурочном чехле, не блестела, чевяк, мягкий и гибкий, как лапа тигра, не стучал, выхолощенный конь не ржал в засаде, и, наконец, сам язык, где мало гласных, а слова односложны, позволял обходиться без резких звуков при разговоре, если в нем возникала необходимость при ночном нападении.

Все незатейливое хозяйство в походной жизни черкеса находилось при нем. Отвертка винтовки служила огнивом, кремень и трут висели на поясе в кожаной сумке. В одной из патронных гильз лежали серные нитки и щепки смолистого дерева для быстрого разведения огня. Рукоять плети и конец шашки были обмотаны навощенной тканью, скрутив ее, он получал свечку. Богатый черкес всегда носил в кармане кабалар (буссоль), чтобы определять направление, куда обращаться лицом во время молитвы. Конь его был отлично выезжен и повиновался уздечке в совершенстве. Он не боялся ни огня, ни воды. Черкесские наездники шпор не употребляли, а погоняли лошадь тонкой плетью с привязанным на конце плоским куском кожи, чтобы при ударе не причинять лошади боль, а только понукать ее хлопаньем плети.

Седло черкеса было легко и удобно, не портило лошади даже тогда, когда по несколько недель оставалось на ее спине. Часто встречая неприятеля в засаде, спешившись, он возил за седлом присошки из тонкого и гибкого дерева, за седлом висели также небольшой запас продовольствия и тренога, без которой ни один наездник не выезжал из дому.

Разборчивый вкус черкеса, который не терпел ничего тяжелого и неуклюжего, наложил свой отпечаток и на присошки. Два тонких деревянных прута, отделанные по концам костью и связанные вверху ремешком, – вот черкесские присошки. Они напоминают циркуль, иглы которого втыкаются в землю, а наверх кладется ружье. Присошка легка и удобна в употреблении, если черкесу не хватало места пристегнуть ее к седлу, он пристегивал ее к ружейному чехлу, и она нисколько не мешала ни пешему, ни конному.

По лесам и оврагам пробирался черкес на разбой, ехал ночью, а днем отдыхал, скрывался и караулил стреноженного коня. Выбрав в лесу полянку, окруженную непроходимой чащей терновника, сообщники останавливались. Проворно соскочив с коней, доставали походные или седельные топорики, прорубали небольшую тропинку в чаще терновника, вводили туда лошадей и сразу же втыкали вырубленный терновник на прежнее место – прорубленная тропа таким образом зашивалась, как говорят черкесы. Убедившись, что их убежище никто не обнаружит, они снимали с лошадей седла, а с себя оружие. Один из спутников брал на себя заботы о приготовлении пищи или доставал походный запас, другой шел с кожаным ведром за водой, третий косил кинжалом траву лошадям или пускал их на поляну, но в последнем случае лошадей непременно стреноживали.

Черкесы, как и вообще все горцы, употребляли простой, но практичный способ стреноживать лошадей, отнимавший у них возможность делать большие прыжки и уходить далеко. «Тренога состоит из двух широких сыромятных ремней, одного длинного, а другого короткого, связанных между собой в виде латинского Т; на концах этих ремней находятся петли из узких ремешков, застегиваемые на костяные чеки. Коротким ремнем спутываются обе передних ноги несколько выше копыта, а петлей длинного ремня обвязывается одна из задних ног выше колена»[12]. Петли с чеками позволяли снять треногу в одно мгновение, при первой же неожиданной тревоге.

Поевши сухого чурека, сообщники ложились отдыхать, один стерег лошадей, другой с высоты наблюдал за окрестностями и «по полету и крику птиц заключал довольно верно о том, что происходило в непроницаемой глубине леса; и этих примет было достаточно для того, чтобы знать, приближаются ли люди».

В такой тревоге проводил черкес всю жизнь. Он не заботился ни о теплой сакле, ни о мягкой постели, ни о вкусном сытном обеде. Бурка заменяла ему теплый дом, защищала от дождя и непогоды, седло служило изголовьем, а об обеде он не думал, надеясь на гостеприимство своих соотечественников. Не имея никакого продовольствия и остановившись где-нибудь в лесу, группа разбойников отправляла, бывало, кого-то в ближайший аул, который, по обычаю, снабжал странников молоком, просом и баранами, оставляя их поблизости от места расположения группы и, по черкесскому этикету, не пытаясь узнать: из кого именно состоит группа, откуда она и зачем пришла в этот лес? Если случалось потом, что эта группа причиняла вред русским или угоняла скот из соседнего аула, то жители, кормившие ее, не видав никого в лицо, с чистой совестью говорили, что не знают, кто это был. Разбойники не разбирали ни правого, ни виноватого. Черкесский разбойник угонял скот у своего соседа, если представлялся случай. Так, когда в 1848 году за Кубанью строилось укрепление, князь одного из ближайших аулов постоянно снабжал отряд мясом за очень умеренную цену. Впоследствии выяснилось, что он с товарищами угонял скот у подвластных ему людей, не возбуждая при этом никакого негодования, потому что кража производилась ловко.

Однако разбой не всегда удавался, часто бывало, что за украденного коня или быка разбойник платил жизнью или увечьем. Но в трудности предприятия и состояла вся слава разбойника, придававшая молодому черкесу авторитет и уважение. Его начинали приглашать на все разбои, отличившийся в набегах сам собирал сообщников, и количество собранных под его начало участников было лучшей вывеской его достоинств. Посвящая себя такой жизни, он раздавал похищенных быков, овец и лошадей знакомым, потому что настоящий джигит (витязь) должен был иметь щедрую руку, а сам ходить оборванным, питаться по знакомым и проводить молодость в тревогах и набегах.

Полуодетый, с обнаженной грудью и руками, голыми по локоть, с косматой шапкой на голове и буркой на плечах – таков был вид настоящего разбойника. Только три вещи – ружье, обувь и кинжал, без которых нельзя жить в горах, были у него исправны, а все остальное висело лохмотьями. Настоящий джигит презирал добычу и довольствовался лишь славой лихого наездника.

Страсть к разбою была у черкесов повсеместна. Но не одна жажда добычи побуждала черкеса к грабежу. Желание стать храбрым джигитом, прославиться своей удалью не только в каком-то одном селении, но во всем сообществе, в долинах и горах, составляло его страсть и вместе с тем лучшую награду за перенесенные невзгоды. Во многих случаях черкес брался за оружие, не знал отдыха, пренебрегал опасностью во время грабежа и в бою лишь для того, чтобы стать героем песни, персонажем былин и длинного рассказа у очага бедной сакли, а этого нелегко было достигнуть при врожденной скромности черкесов и отсутствии хвастовства и самохвальства. Черкес знал, что, прославленный поэтом-импровизатором, он не умрет в памяти потомков, что слава его переживет и сам надгробный гранит.

«Его гробница, – говорит народная песня, – разрушится, а песня до разрушения мира не исчезнет».

Слава джигита очерчивала вокруг него очарованный круг безнаказанности. Быть удальцом значило быть аристократом, только разбой давал право на почтение и уважение, воровство и мошенничество считалось лучшей похвалой горцу[13].

Терпение, настойчивость, смелость и самоотверженность в набегах были изумительны. К этой страсти примешалась впоследствии политическая идея, и грабеж принял религиозный характер. С 1835 года разбойники приняли название хаджиретов, грабеж на русских территориях считался делом душеспасительным, смерть там давала павшему в бою венец шахида, или мученика. Набеги участились и отличались дерзостью. С наступлением ночи, переправившись за Кубань, черкесы проникали в глубь нашей территории, неожиданно нападали на селения, грабили оплошных жителей, угоняли скот, захватывали пленных и к утру, опять переправившись за Кубань, скрывались среди мирных аулов, и при их содействии добыча быстро отходила в глубь страны, от одного аула к другому. Преследовать, а того более – поймать разбойников было крайне затруднительно: за Кубанью они были дома. Почти до самого берега широкое пространство между Кубанью и горами было густо усеяно небольшими группами черкесских аулов. На каждой версте можно было встретить два-три двора, обнесенные оградами[14].

Заметив на горизонте кучу сероватых бугорков, приподнимающихся иногда всего на сажень от земли, а иногда просто сливающихся с почвой, и следуя в этом направлении, путешественник приезжал к черкесскому селению. Кабардинские аулы издали отчасти похожи на русские деревни, но, присмотревшись, не найдешь никакого сходства: сакли раскинуты поодиночке или группами в разных направлениях, без всякого понятия об улицах. В самих саклях нет ничего общего: одна сложена из земли и камней и покрыта той же землей и теми же камнями, другая построена из турлука и обмазана с обеих сторон глиной, перемешанной с рубленой соломой. Крыша покрыта той же соломой или камышом и образует вокруг дома навес фута на четыре. Черкес любил жить отдельно, уединенно и потому выбирал себе место для усадьбы подальше от соседа, где-нибудь между деревьями, которыми так обильна его родина. Оттого очень часто аул разбросан на значительное расстояние вдоль высокого и крутого берега реки, упираясь тылом в дремучий лес, который обеспечивал жителям надежное убежище в случае нападения русских войск.

Главный дом черкеса состоял из нескольких комнат с низкими дверями и маленькими окнами без стекол, изредка затянутыми пузырем. Плотно запираемые ставнями, окна служили скорее для наблюдения за тем, что делается на дворе, чем для освещения, основной свет проходил через двери, растворенные настежь летом и зимой. На дверях не было ни запоров, ни замков, на ночь их запирали и заколачивали изнутри деревянными клиньями, отчего в аулах каждый вечер поднимался всеобщий стук, которым заканчивалась дневная деятельность жителей. У одной стены комнаты было устроено полукруглое или четырехугольное углубление в земле для огня, над которым висела высокая труба, сплетенная из прутьев и обмазанная глиной, земляной пол был так хорошо утоптан, что не давал пыли. Вокруг очага приделаны полки, а иногда повешен целый шкаф, где на полках стояла домашняя утварь и посуда, а оружие и одежда висели на гвоздях. Широкие низкие кровати, покрытые войлоком и коврами, и небольшие круглые столы, расставленные в разных местах комнаты, составляли всю мебель, а стоявшая во дворе маленькая четырехугольная двухколесная арба, в которую запрягали пару волов, служили единственным экипажем. На полках вдоль стен ставилась, как украшение, европейская посуда, и если хозяин был зажиточным человеком, то стопка тарелок, ничем не покрытая и стоящая на самом видном месте, свидетельствовала о его достатке[15].

Хозяин, его жены и взрослые дети имели свои отдельные помещения, но посторонний никогда не проникал в эти покои, если же хозяин был человеком богатым, он прятал свою семью от постороннего глаза особым забором, которым обносил сакли и хозяйственные постройки. Это были кладовая и хлев для овец. Кладовая делилась на четыре закрома для разных сортов зерна; чтобы уберечь его от мышей, пол ее не касался земли. Все три строения стояли на одном дворе, огороженном плотным тыном. Рядом с ним находились огороды, где черкесы сеяли пшеницу и рожь, но главным образом просо и кукурузу. Огороды окружены были деревьями и рощами, которые были для черкеса первой необходимостью.

Вне ограды у богатых и в дальнем углу в ограде у бедных строился хаджичиж — дом для гостей, или кунахская. Самая значительная и лучшая часть имущества шла на убранство этой комнаты. Дом для гостей строился по возможности на удобном месте, огораживался частоколом или плетнем, оставляя чистый двор, нередко обсаженный ветвистыми деревьями, под сенью которых гость мог бы укрыться от летнего зноя. Люди со средствами устраивали другой такой же дом, меньших размеров, внутри семейной ограды, он был предназначен для приема исключительно родственников или самых близких друзей. При кунахской была устроена конюшня, а за оградой врыт столб (коновязь) для привязи лошадей, над столбом – небольшой круглый навес, чтобы укрывать седло от дождя, а лошадь – от зноя.

Устройство кунахской и ее убранство ничем не отличалось от устройства обыкновенных черкесских домов, только камышовые циновки, ковры, тюфяки и подушки, составлявшие самую роскошную часть домашнего имущества черкеса, свидетельствовали о стремлении хозяина сделать это помещение по возможности богатым и удобным.

По одной стене стоял невысокий диван с подушками, покрытый узорчатой циновкой, над диваном в стену было вбито несколько деревянных гвоздей или колышков, на одном обычно висела скрипка или балалайка о две струны, на другом – нечто вроде лиры о двенадцати струнах, а стальные гвозди предназначались для размещения седла, оружия гостя и других походных принадлежностей. Длинная дубовая скамья, которую по мере надобности передвигали с места на место, от одной стены к другой, – вот и вся мебель. Медный кувшин с тазом для омовения и намаза, шкура дикой козы или небольшой коврик, на который мусульмане становятся на колени во время молитвы, составляли необходимую принадлежность любой кунахской. Стеганые ситцевые или из синей бумажной материи одеяла вместе с подушками и коврами грудой лежали в одном углу комнаты. Слабый свет чтаури — плошки, в которой горит жир, – освещал кунахскую, часто состоявшую из одной комнаты, разделенной надвое верблюжьим сукном. Каждый хозяин столько же заботился о чистоте кунахской, сколько о том, чтобы доставить по возможности максимальные удобства гостю.

Гостеприимство было чрезвычайно развито между черкесами и составляло одну из важнейших добродетелей этого народа. Гость был священной особой для хозяина, который принимал на себя обязанности угостить, уберечь от оскорблений и готов был пожертвовать ради него жизнью, даже в том случае, если это был преступник или кровный враг. Стоило преступнику войти в первую попавшуюся саклю – и он уже под защитой, ему не грозит преследование.

«Благословение на дом и жену твою! – говорил незнакомец, входя в саклю. – Во имя славных дел твоих, седой джигит, требую гостеприимства, седла и бурки…»

«Голова моя, – отвечал хозяин, – и заряд за друга или недруга. Ты гость мой и, стало быть, властелин мой».

Любой путешествующий черкес останавливался там, где застигала его ночь, но предпочитал найти приют у знакомого, и притом человека с достатком, которому было бы не слишком обременительно накормить приезжего.

Если путников было много, останавливаясь на ночлег, они разделялись на несколько групп, которые и расходились по соседям.

Хозяин, заслышав издали о приезде гостя, спешил ему навстречу и держал стремя, пока тот слезал с лошади. В глазах любого черкеса не было такого поступка или услуги, которые могли бы унизить хозяина перед гостем, как бы велика ни была разница в их общественном положении. Общественный статус хозяина, равно как и гостя, не играл здесь никакой роли, и только самые незначительные нюансы могли отличать прием более редкого или почетного гостя от обыкновенного. Едва гость слезал с лошади, как хозяин первым делом снимал с него ружье и вводил в кунахскую, указывая место, обложенное коврами и подушками, в самом почетном углу комнаты. Здесь снимали с приезжего все остальное оружие и либо развешивали его в кунахской, либо относили в дом хозяина. Последнее имело у черкесов двоякий смысл: или что хозяин по дружбе берет на себя всю ответственность за безопасность гостя в своем доме, или что, не зная его, не очень ему доверяет.

По обычаю, в сакле тотчас же разводился огонь, и чем больше было огня в очаге, тем больше почета для гостя. Если гость был высокого происхождения, какой-нибудь князь, приехавший к другому князю и имевший за собой многочисленную свиту, обычно останавливался у князя только в том случае, если у него не было гостей, в противном случае располагался у одного из старших, подвластных князю. При госте оставались его старшие спутники и человека два-три самых младших, прочая свита расходилась по домам остальных жителей аула.

Гостя принимали с тем радушием, которым отличаются вообще все горцы. Приезжий мог пользоваться гостеприимством сколько душе угодно, но приличия требовали не задерживаться слишком надолго. Войдя в саклю, гость все время пребывания в ней находился на попечении хозяина, который обязан был ограждать его от любой неприятности и угощать вместе со свитой, как бы многочисленна она ни была. Для почетного гостя хозяин резал барана, а иногда и быка. «Добрый хозяин, – говорит черкесская поговорка, – обязан доставить гостю сытный стол, хороший огонь и обильный фураж». Мысль о том, что скажут о нем гости по возвращении домой, преследовала хозяина, день и ночь он хлопотал о госте, старался быть при нем безотлучно и оставлял его лишь на несколько минут, чтобы взглянуть, накормлены ли лошади приезжих. Все это делалось без какой бы то ни было мысли о вознаграждении, из одного убеждения, что он исполняет завет отцов и долг гостеприимства. Взять подарок от гостя значило навлечь на себя всеобщее презрение, да и сам гость не предлагал его, боясь оскорбить хозяина.

Усевшись на почетном месте, приезжий, как водится у черкесов, проводил некоторое время в глубоком молчании, хозяин и гость, если они были незнакомы, рассматривали друг друга с большим вниманием. Помолчав, приезжий осведомлялся о здоровье хозяина, но считалось неприличным расспрашивать о жене и детях. В свою очередь, несмотря на то что черкесы крайне любопытны, они считали нарушением правил гостеприимства закидывать гостя вопросами: откуда он приехал, куда и зачем едет, гость, если ему было угодно, мог сохранить полное инкогнито. Все время пребывания в гостях приезжий был избавлен от всякой услужливости по отношению к хозяину. Зато на все время пребывания в чужом доме гость оставался как бы прикованным к месту – встать, прохаживаться по комнате было бы не только нарушением приличий, но многим из его соотечественников показалось бы даже преступлением.

Усадив гостя на самое почетное место и получив от него приветствие, хозяин спрашивал его о здоровье только в том случае, если приезжий был знаком, в противном случае задавал этот вопрос не раньше, чем гость объявлял свое имя. Тогда хозяин приглашал его снять верхнюю одежду, обувь, все остальные доспехи и отдохнуть. В оставшееся до ужина время считалось неприличным оставить гостя одного, и потому к нему, один за другим, являлись соседи хозяина с приветствиями. Если гость был родственником или особо уважаемым почетным лицом, к нему приходила дочь хозяина, а за нею вносили блюдо с сушеными плодами и разными овощами. В некоторых сообществах существовал патриархальный обычай, согласно которому дочь хозяина должна была умыть ноги странника.

«Когда мы уселись на приготовленных для нас местах и сняли обувь, в кунахскую вошла молодая девушка с полотенцем в руках, за которою служанка несла таз и кувшин с водой. В то мгновение, когда она остановилась передо мною, кто-то бросил в огонь сухого хворосту, и яркий свет, разлившийся по кунахской, озарил девушку с ног до головы. Она покраснела, улыбнулась и, молча наклонившись к моим ногам, налила на них воды, покрыла полотенцем и пошла к другому исполнять свою гостеприимную обязанность. Между тем свет становился слабее, и она скрылась в дверях тихо, плавно, подобно видению. Более я ее не видал»[16].

Любой почин исходил от гостя. Он начинал разговор и просил присутствующих садиться, те сначала отказывались, но потом старшие по возрасту уступали вторичной просьбе и садились, а младшие стоя размещались вокруг комнаты. По обычаю, во время разговора гость обращался исключительно к почетным лицам или старшим по возрасту, и мало-помалу разговор делался общим. Общественные интересы страны, внутренние происшествия, известия о мире или войне, подвиги какого-нибудь князя, приход судов к черкесским берегам и другие темы, заслуживавшие внимания, составляли содержание разговора и служили единственным источником, из которого черпались все черкесские новости. В беседе соблюдалось самое тонкое приличие, придающее черкесам при общении между собой самый благородный и благопристойный вид[17].

Появление прислуги, сыновей хозяина или, наконец, его соседей с кувшином и тазом для омовения рук служило знаком, что ужин готов.

Вслед за умыванием в кунахскую вносили небольшие круглые столики о трех ножках. Столики эти известны у черкесов под именем аны, слово это составное: а — значит рука, ны — глаза, то есть на них обращены глаза и руки всех сотрапезников. Черкесы всегда были чрезвычайно умеренны в пище: ели мало и редко, особенно во время походов и в пути. «Печали желудка, – говорит народная пословица, – легко забываются, а нескоро лишь муки сердечные».

Зато на званых обедах, праздниках и при угощениях они впадали в другую крайность: ели и пили так много, что можно было подивиться вместимости их желудков. В таких случаях меню черкесов бывало довольно разнообразно. Вместо хлеба они употребляли пасту — густо сваренную пшенную кашу, которой окружают другие кушанья, ее режут ломтями. Хлеб если и употреблялся, то большей частью просяной. Просо составляло исключительную важность для черкесского стола: из проса готовили хаптхупс — суп или похлебку с бараниной, и тахсым — бузу или брагу, которую пили вместо вина, запрещенного исламским законом[18]. Пища абадзехов состояла летом из проса и молока, а зимой ели просо, сыр и соленую баранину, при недостатке проса абадзехи часто питались тыквой. Вообще, пища черкесов состояла из говядины, баранины и конины (преимущественно молодых жеребят), которые солили и сушили осенью и запасали до мая. С мая до октября употребляли в пищу кислое молоко, сыр и растительные продукты. Кушанье подавалось чисто и опрятно, молоко черкесы ели деревянными ложками, говяжий отвар или бульон пили из деревянных плошек, а все остальное ели руками. Каждое блюдо подавалось на особом столике, без тарелок, которые, как мы видели, служили только для украшения комнат.

Зарезанного для почетного гостя барана варили в котле целиком, за исключением головы, ног и печени, и, окруженного этими частями, приправленными соусом, подавали на одном из столов. Кушанье это известно под названием быго и быгомгази. Следующее блюдо также состояло из отварной баранины, разрезанной на куски, между которыми ставилась каменная чашка с шипсом — кислым молоком, приправленным чесноком, перцем и солью: в этот соус туземцы макали мясо. Затем следовал китлебс — курица с приправой из лука, перца и масла, на столик клали пасту и, сделав в ней углубление, наполняли ее этим соусом, за китлебсом опять кислое молоко с кусками отварной бараньей головы, творог, варенный с маслом и запеченный в тесте в виде огромной ватрушки, пирожки с творогом, пилав, шашлык, жареная баранина с медом, вареное просо со сметаной, сладкие пирожки и другие кушанья, число и количество которых зависело от достатка хозяина. В конце обеда вносили котел с очень вкусным супом, который наливали в деревянные чашки с ушками и подавали гостям, за неимением ложек пили его через край прямо из чашки. Вино, пиво, буза или арак и, наконец, кумыс были необходимой принадлежностью каждого обеда. Число блюд, в зависимости от значимости гостя и состояния хозяина, бывало иногда весьма значительным. Так, в 1827 году натухажский старшина, Дешеноко-Темирок, угощая посетившего его анатолийского Гассан-пашу, подал за обедом сто двадцать блюд.

Ни у знатных, ни у бедных не было определенных часов для еды: каждый ел, когда захочется: отец в одном углу, мать в другом, дети там, где придется. Общим столом пользовались только при гостях.

За ужин рассаживались по достоинству и значению, возраст играл при этом весьма важную роль. Возраст черкесы всегда ставили выше всякого звания, молодой человек самого высокого происхождения обязан был встать перед любым стариком, не спрашивая его имени, и, выказывая уважение к его седине, уступить ему почетное место, которое в обиходе черкесов имело очень большое значение.

Если гость был человеком знатным по происхождению или по заслугам, то он ел один, а хозяин ему прислуживал, если же из низших, тогда хозяин разделял с ним трапезу.

Каждый столик с блюдом первым подносили почетному гостю, и, по черкесскому этикету, никто не прикасался к кушанью прежде старшего гостя. С первым куском, подносимым ко рту, гость вполголоса произносил молитву, призывая на хозяина благодать свыше, и затем обязан был непременно отведать каждого блюда, сколько бы их ни было: иначе он мог жестоко обидеть хозяина. Воздержание и умеренность в еде считались в то же время одним из похвальных качеств черкеса, и в особенности соблюдались высшим классом. Такой гость лишь едва прикасался к кушаньям, несмотря на неоднократные просьбы хозяина есть досыта и побольше. Гость, отделивший часть блюда и передавший его слуге, выказывал этим уважение хозяину, который принимал такой поступок как знак особенного внимания к себе. Когда старший заканчивал есть, все сидящие с ним за одним столом также переставали есть, и стол передавался посетителям ниже рангом, а от них переходил дальше, пока совершенно не опустеет, потому что черкес не оставлял на другой день то, что было уже приготовлено и подано. Чего не съедали гости, то выносилось из кунахской и раздавалось на дворе толпе детей и зевак, сбегавшихся на каждое подобное пиршество.

После ужина подметали пол и снова вносили умывальник, на этот раз на особом блюдечке подавали небольшой кусочек мыла. Пожелав гостю спокойствия, все удалялись, кроме хозяина, который оставался до тех пор, пока гость не просил его также успокоиться.

Приезжий засыпал в полной уверенности, что лошади его накормлены, что им дана постилка или что они пасутся под надзором специально назначенного для этого случая пастуха. Гость знал, что если лошадь или какая-нибудь из его вещей пропадет, то хозяин, отвечая за нее, должен будет отдать ему взамен собственную вещь и сам потом разыскивать вора. Он знал и то, что хозяйка дома встанет еще до рассвета, чтобы успеть приготовить самые разнообразные блюда и как можно лучше угостить приезжего.

Утром гостю обычно приносили кислое молоко с пастой, а иногда и с ватрушкой, в полдень подавали в баранину, но немного, а вечером хозяева и их кухарки показывали все свое искусство, чтобы блеснуть угощением.

При отъезде хозяин и гость пили шесибзь — застремянную чашу. Гость выходил во двор, лошади его и его свиты были оседланы и выведены из конюшни, каждую лошадь держал особый человек и подавал стремя. Если гость приехал издалека, ему оказывали еще больший почет: тогда хозяин, не довольствуясь прощанием в доме, также садился на коня, провожал несколько верст и возвращался домой только после долгих уговоров и просьб гостя.

В прежнее время бытовал обычай засевать для гостя особое поле просом или гомией, другое – овсом для его лошадей и отделять для него часть скота из своего стада.

Чем большим уважением пользовался человек, тем чаще посещали его гости. Если нечем было угощать путешественника, хозяин обращался к соседям, и те охотно снабжали его всем необходимым.

Соседи жили между собой дружно, охотно делились последним куском, одеждой, всем, чем только можно поделиться, и считалось постыдным отказать нуждающемуся, кто бы он ни был. Хозяин должен был защищать гостя даже ценой собственной жизни. Принявший под свое покровительство преступника обязан был примирить обе стороны, а если ему это не удавалось, то он передавал дело на рассмотрение народного суда. Если суд решал выдать обидчика обиженному, тогда давший убежище в точности исполнял приговор.

Отказ в гостеприимстве навлекал на хозяина нерасположение всего общества. Негостеприимство у черкесов считалось большим пороком и порицалось пословицей: «Ты ешь один, не делясь, как ногайский князь». Чем гостеприимнее был хозяин, тем лучше он старался угостить приезжего и, провожая его домой, при прощании часто делал подарки, нередко весьма значительные. Со своей стороны, гости обязаны были досконально исполнять все обычаи страны и ни словом, ни даже намеком не оскорбить хозяина и тем не обесславить его гостеприимства. Нарушение законов гостеприимства вело к кровной вражде, возникавшей не просто между двумя людьми, но между целыми родами. По коренным черкесским законам, тот, кто оскорбил гостя, в чьем бы доме он ни был, платит хозяину дома штраф в одну сха, что равнялось количеству 60–80 быков. В случае убийства гостя убийца выплачивает девять таких цен за бесчестье дома, независимо от его цены, родственникам убитого[19]. Черкесы до такой степени ревниво оберегали обычай гостеприимства, что если два человека, враждовавшие между собою, неожиданно встречались в чужом доме, то, как бы сильна ни была эта вражда, они делали вид, что не замечают друг друга, и держались один от другого как можно дальше.

Приведем пример, прекрасно иллюстрирующий обычаи гостеприимства. Один из богатейших бзедухских князей был в гостях у князя другого племени, от которого при отъезде получил в подарок тысячу баранов. Обычай требовал отдарить приятеля. Бзедухский князь звал его к себе в гости, но тот медлил и только через год совершенно неожиданно явился с огромной свитой как раз в то самое время, когда хозяина не было дома.

Остановившись перед кунахской, князь слез с коня, его ввели в комнату. Княгиня-хозяйка засуетилась в хлопотах об угощении и отправила гонцов к мужу с известием о прибытии гостя. В ожидании приезда супруга княгиня была в крайнем затруднении: надо было готовить ужин, а она не знала как – готовить ли кушанье из мяса быка, забитого утром, или, как принято у черкесов, в честь гостя зарезать барана. Вызванный из кунахской старший из подвластных князя, человек опытный и хорошо знавший обычаи страны, разрешил затруднение: он определил готовить говядину и, кроме того, зарезать барана.

Эти затруднения затянули приготовление ужина, но, наконец, его подали. Князь, приехавший издалека, проголодался и, сев за стол, принялся за еду с большим аппетитом. По обычаю, когда следовало приняться за мясо, в богатых и знатных домах прислуживающие подавали ножи, и без этой формальности никто не дотрагивался до кушанья. Проголодавшийся же князь не соблюл этикета и, не дожидаясь, когда ему подадут нож, вынул свой, бывший при ножнах кинжала, и начал резать говядину.

– Ого! Гости-то наши приехали вооруженные! – заметил вслух какой-то остряк из тех, кто был в кунахской при угощении.

Князь молча кинул сердитый взгляд на остряка и продолжал есть. Вскоре почетный гость потребовал пить, что, по принятым правилам, значило, что, отрезав себе еще кусочка два мяса, князь перейдет к следующему блюду. Усталость и голод взяли и тут верх над обычаем, куски шашлыка один за другим стали исчезать во рту гостя.

– По мокрому бруску провели ножом, – заметил вторично остряк.

Князь вспыхнул и, оттолкнув от себя стол с кушаньями, бросил ужин.

– Подайте мне оружие! – закричал он в гневе. – Я не с тем приехал к своему приятелю, чтобы слушать насмешки какого-то наглеца. Оружие!.. Коня! – кричал взбешенный князь.

Поднялась страшная суматоха. Подвластные хозяина стали просить гостя не сердиться, не уезжать и тем не наносить бесчестия хозяину. Бедная и ни в чем не повинная княгиня рвала на себе волосы и тоже упрашивала разгневанного гостя не наносить позора ее мужу. Гость уступил просьбам, согласился остаться, и все успокоилось. Приехал хозяин и скоро узнал о случившемся. На следующее утро он призвал к себе несчастного остряка и в присутствии гостей прогнал его из своих владений.

– Счастье твое, что с отцом твоим я ел хлеб и соль, а то отправился бы ты туда, к рыбам, – сказал князь остряку, указывая на реку, протекающую невдалеке от кунахской. – Отныне нога твоя не смеет переступать черту моих владений – вон отсюда! Но чтобы ты не подумал, будто я выгоняю тебя с намерением под этим предлогом отделаться от подарка, то на, возьми себе двух моих лучших коней и – с богом!

Остряк, довольный тем, что так дешево отделался, ускакал без оглядки. Князь гостил около недели, а при отъезде домой получил в подарок трех девушек, двух мальчиков, шестнадцать прекрасных лошадей, множество драгоценного оружия и несколько десятков сундуков, полных шелковых тканей.

Обычай одаривать гостя породил у черкесов особый род гостей хаче-уако — гость с просьбой. Такие люди, погостив несколько дней, просили у хозяина, преимущественно князя, подарить, например, десять лошадей, двадцать быков да сотню овец. По обычаю, князь не мог отказать в подобной просьбе и должен был удовлетворить просителя[20]. Пользуясь законами гостеприимства, многие нашли средство всю жизнь существовать за чужой счет. Образовался особый, хоть незначительный, класс людей, которые, не имея пристанища, скитались из одного аула в другой и вели бродяжническую жизнь. Они знали, что их приезд под видом гостя любой из хозяев сочтет за приятное событие, доставляющее удовольствие и ему, и всем членам его семьи, и дающее возможность исполнить долг и священную обязанность. Зато среди черкесов ни разу не было случая, чтобы кто-нибудь умер от голода…

Гостеприимство, свято чтимое между черкесами, не следует путать с правами покровительства, или куначества, также весьма распространенного. Обычай куначества имеет долгую историю. В прежние времена, когда междоусобные войны раздирали мелкие черкесские племена, каждый черкес, нарушивший границы чужих владений, считался неприятелем или чужеземцем. Ему грозила опасность быть убитым, ограбленным или проданным, как невольник, куда-нибудь далеко на восток. Чтобы избежать этого, он должен был иметь в чужом сообществе влиятельного покровителя – кунака, на которого в случае надобности мог положиться. Обоюдная польза сделала куначество свято чтимым среди черкесов. Кунак и прибывший под его защиту были тесно связаны между собой, и никто не мог обидеть последнего, не подвергаясь неизбежному мщению кунака. Хотя впоследствии, с прекращением междоусобных раздоров, черкес уже не подвергался прежней опасности, но куначество так укоренилось в народной жизни, что ни один черкес не считал возможным обойтись без кунака, который бы мог выручить его из беды в случае ссоры, драки, убийства и грабежа. Кунаком, разумеется, мог быть только князь или владетельный дворянин, словом, такое лицо, чье имя имело вес в горах.

Отказать кому бы то ни было в покровительстве считалось предосудительным. Человек, совершивший преступление и опасавшийся преследования, являлся к князю, чье покровительство могло дать ему желаемую защиту, касался рукой полы его платья и произносил: «Отдаюсь под твое покровительство». Коренные обычаи черкесов обязывали покровителя в любом случае вступаться за подзащитного. Ни тот ни другой ничего от этого не теряли – напротив, оба оставались в выигрыше. Нуждавшийся в защите приобретал сильную опору, а покровитель в случае обиды, нанесенной клиенту, получал право взыскивать штраф в свою пользу. Право это составляло даже одно из преимуществ князей, которым они старались пользоваться, получая от него материальную выгоду, и хотя оно часто вело к распрям и ссорам, однако князь, допустивший безнаказанно обидеть покровительствуемого, терял всякое уважение у народа.

Любой иностранец вне зависимости от происхождения и веры, имевший влиятельного кунака, находился в полной безопасности в этом сообществе. Все иностранцы, тайно посещавшие горские племена, жившие на побережье Черного моря, отправлялись в путь (по большей части из Турции), имея с собой рекомендации на имя владетельных князей, которые становились их кунаками, то есть принимали их под свое покровительство. Одни лишь русские не пользовались у черкесов этим правом. Любой русский в глазах черкеса подлежал закону кровной мести, так что очень немногие из черкесов решались вступать с ними в куначество, да и то не иначе как с соблюдением обеими сторонами самой строгой тайны.

Нужда в чьем-то покровительстве и помощи дала начало оригинальному обычаю, известному под именем усыновления. Представитель чужого народа или чужого сообщества, переселившись к одному из черкесских племен и желая скрыться там от преследования или остаться навсегда, изъявлял желание быть усыновленным одним из семейств аула. Глава семьи призывал к себе желающего стать приемышем, в присутствии всех обнажал грудь своей жене, и приемыш три раза дотрагивался губами до ее сосков. Этот символ давал знать присутствующим, что приемыш был как бы вскормлен грудью этой женщины и отныне считается сыном. Усыновление устанавливало священную связь и налагало на приемыша те же обязанности, какие свойственны сыну по отношению к отцу. Точно так же поступали два человека, решившие образовать союз до гробовой доски. Жена или мать одного давала другому свою грудь, и с той минуты он пользовался такой же защитой, какая обеспечена настоящему сыну. Впоследствии этот обычай до того развился, что стоило только преследуемому дотронуться до груди женщины, как ее муж прекращал преследование даже в том случае, если дотронувшийся до груди был заклятым врагом[21]. Нижеследующий рассказ наглядно показывает, насколько свято соблюдали черкесы обычаи гостеприимства и усыновления.

Хегайкское племя раньше занимало важное место среди черкесских племен. Князья этого племени, два родных брата, славились благородством и щедростью. Старший из братьев, Атвонук, был средних лет и очень дурен собой, а младший, Канбулат, молод и красоты необычайной, плечи его были так широки, а талия так тонка, что когда он лежал на боку, то под ним могла пройти кошка, не задевая пояса, – а это верх черкесской красоты!

Сознавая свою физическую ущербность, Атвонук не хотел жениться, но настойчивые уговоры друзей заставили его взять жену – с тем, однако, с условием, что и младший брат последует его примеру. Оба брата женились, и Канбулат, как бы предчувствуя неладное, вопреки обычаям никогда не показывался своей невестке. Черкесская женщина в прежние времена пользовалась относительно большей свободой и даже принимала участие в общественных делах.

Однажды в отсутствие мужа к ней в гости приехали родственники и попросили Канбулата провести их в покои невестки. Отказать в такой просьбе было бы неприлично, и Канбулат был вынужден против собственного желания побывать у жены брата. После ухода гостей, пораженная красотой брата мужа, княгиня под предлогом переговоров о домашних делах удержала у себя Канбулата и с бесстыдством сладострастной женщины потребовала от него клятвы провести с ней наступающую ночь, угрожая в противном случае поднять тревогу и объявить народу, что он хотел ее обесчестить. Слова свои она подтвердила целованием молитвенника, который в серебряном футляре висел у нее на груди. Потрясенный ее бесстыдством, но понимая безвыходность своего положения, Канбулат дал слово исполнить желание невестки и в подтверждение поцеловал тот же молитвенник.

Наступила ночь. Канбулат явился, но объявил, что пришел не для того, чтобы быть преступником, а для того только, чтобы исполнить клятву, к которой добавил еще одну: что зарежет невестку при первом же нескромном порыве, при неуместной и соблазнительной ласке. Обнаженная сабля, как доказательство его решимости и твердости слова, легла между ним и княгиней. С наступлением утра Канбулат бежал из ненавистной ему постели, не заметив, что одна из трех стрел, которые носили тогда черкесы на себе даже дома, закатилась под кровать, он забыл даже о том, что у него были три, а не две стрелы…

Возвратившийся Атвонук в первую же ночь заметил чужую стрелу и по ее необыкновенной длине узнал в ней стрелу брата.

– Чего я опасался, – сказал он одному из своих друзей, – то и случилось…

Оскорбленный Атвонук оставил свой дом и уехал к крымским татарам. Князь хегайкский не терял, однако, надежды отомстить Канбулату. Настойчивостью и неутомимостью он сумел уговорить хана дать ему войско и повел многочисленный отряд татар на владения брата, почти по соседству от земель крымских татар. Распустив слух, что татары идут войной на отдаленное племя, Атвонук хотел захватить брата врасплох, но приближенные Канбулата, узнав в стане татар пегую лошадь Атвонука, дали знать своему господину. Князь бежал, однако семья его попала в руки мстителя – старшего брата.

Пленницу, жену Канбулата, женщину твердого характера, поместили в отдельную палатку. Она была в то время беременна, тогда как у преступной жены Атвонука детей не было. Атвонук решил отомстить брату тем же, в чем подозревал его. Наступила ночь, и он отправился к пленнице…

Гордо встретила княгиня мстителя.

– Наш повелитель, – сказала она (так черкешенки величают старших братьев своих мужей), – ты торгуешь не совсем чисто: меняешь бесплодную корову на тельную…

Слова эти устыдили Атвонука, он оставил невестку и объявил ей, что отныне будет считать ее сестрой. Такое признание не означало еще примирения с братом: Атвонук обратил весь свой гнев на аулы, подвластные Канбулату. Тот же, скрывшись от преследований брата, поехал к жанеевцам, жившим на юго-востоке от хегайкского племени. Пара десятков бедных хижин на Каракубанском острове – вот и все, что сегодня осталось от жанеевцев, некогда многочисленного воинственного племени, выставлявшего десять тысяч всадников и страшного для соседей. Один из жанеевцев, князь Хакушмук, человек уважаемый и могущественный, состоял в кровной вражде с Канбулатом. Тот в одном из набегов убил его сына.

И вот однажды утром у ворот ограды маленькой кунахской этого князя остановился всадник на вороном коне. Князя в тот день не было дома. Пользуясь отсутствием хозяна, разбрелись и его слуги. Оставив лошадь у ограды, приезжий вошел в кунахскую и лег на скамейку. Одна из прислужниц, пришедшая убрать комнату, была поражена его красотой и тотчас же объявила своей госпоже о приезде гостя. Княгиня отправилась в кунахскую в полной уверенности, что встретит там одного из самых близких друзей мужа: в противном случае гость не пришел бы в маленькую гостиную, предназначенную только для почетных гостей, а остановился бы в общей и большой гостиной.

Как только княгиня перешагнула порог, незнакомец вскочил и бросился к ней.

– Будь моею восприемной матерью! – проговорил он, дотронувшись до ее груди.

Перед княгиней стоял Канбулат – убийца ее единственного сына. Как ни велик был гнев княгини, преступить священные законы гостеприимства она не могла. Следуя обычаю, княгиня взяла Канбулата под свою защиту и поселила в безопасном месте.

Прошло некоторое время. В одну из отлучек мужа княгиня приготовила пир и, собрав из всего племени самых почетных старейшин, поручила им просить старого князя, чтобы тот дал слово исполнить самую ее заветную просьбу.

Сидя вечером в своей кунахской, князь был немало удивлен, когда к нему явились старейшины в сопровождении служителей с блюдами, наполненными разными кушаньями. Князь принял старшин ласково. Сели за ужин, полные чаши стали ходить по рукам, и разговор оживился. Старейшины объявили князю свое поручение.

– Согласен! – сказал развеселившийся старик. – Но с условием, что княгиня сама и при всех откроет мне свою тайную просьбу.

В прежние времена в высших классах черкесского общества жена никогда не приходила к мужу в присутствии посторонних, и потому двое старейшин отправились к княгине объявить волю князя. Она не затруднилась нарушить обычай и в сопровождении посланных вошла к пирующим.

– Я прошу тебя оказать гостеприимство этому человеку, – сказала она, указывая на следовавшего за ней Канбулата, и при этом изложила обстоятельства, вынудившие ее принять его под свою защиту.

Неожиданная встреча взволновала старого князя.

– Конечно, – отвечал он внешне спокойно, – я не могу мстить человеку, который в моем доме ищет моего покровительства, но ты напрасно вздумала поить нас перед тем, как открыть свою тайну, столь для нас приятную: мы могли забыться, и наш позор пал бы тогда на тебя.

– Острие стрелы прошло, так перья не сделают вреда, – заметили дворяне, умевшие позлословить и польстить, и просили княгиню прислать по этому случаю еще бузы и браги.

– Дельно! – согласился и старый князь. – Только послаще той, которую ты поднесла мне теперь…

На следующий день жанеевский князь объявил Канбулата своим гостем, однако, следуя обычаям, потребовал от него плату за кровь, объявив, что, поскольку все богатство Канбулата заключается теперь в лошади и оружии, то он удовлетворится и этим.

Канбулат подчинился и оставил у себя только саблю, но и ту ему пришлось отдать, когда князь того потребовал.

– Что сказал Канбулат, отдавая саблю? – спросил князь принесшего ее старейшину.

– Сказал только, – отвечал тот, – что не считает саблю драгоценностью, а оставил ее для обороны от собак. Тут у него, – прибавил старшина, – на глаза, кажется, навернулись слезы…

– Он достоин и оружия, и уважения! – перебил князь. – Отнесите все обратно и скажите, что я хотел только испытать его, хотел узнать, таков ли он, как те, о ком говорит мудрая поговорка наших предков: храброго трудно полонить, но в плену он покорен судьбе, а труса легко взять в плен, но тут-то, когда уже нечего бояться, он и делается упрямым. Скажите ему, что я раскаиваюсь в том, что хотел его испытать, и что, пока он мой гость, – моя рука, мое оружие, все принадлежит ему.

Изгнанник был страшно доволен великодушием своего врага-покровителя, но, по местным обстоятельствам, не мог оставаться у него слишком долго и потому просил жанеевского князя проводить его к бзедухам, жившим в верховьях речек Псекупс и Пшиш.

Представители сильного бзедухского племени как раз были в сборе, на совещании по общественным делам, когда среди них явился жанеевский князь в сопровождении своего гостя. Объяснив причину своего приезда, старый князь поручил Канбулата великодушию их племени.

Обнажив, по тогдашнему обычаю, голову, Канбулат обратился к собранию:

– Бзедухи! Отдаюсь под защиту вашего рода. Отныне, после Бога, на вас вся моя надежда. Не мои достоинства, а ваша честь и глава мне порукой в вашем великодушии.

Бзедухи объявили себя защитниками гостя. Семь лет тянулась с тех пор ожесточенная война между братьями, лучшие воины с обеих сторон остались на поле сражения, разорение и кровопролитие опустошили землю и истощили обе враждовавших стороны, но ни та ни другая не хотела уступить, и вражде не предвиделось конца.

Виновница всех несчастий – жена Атвонука, жившая у своего отца, – вздумала сшить полный мужской костюм и послала его в подарок Канбулату.

Посланный был захвачен Атвонуком, узнавшим работу своей жены. Чтобы окончательно убедиться в преступной связи брата с его женой, Атвонук, отправив посылку со своим слугой, поручил ему пригласить Канбулата на мнимое свидание. Канбулат изрубил на куски подарок ненавистной ему женщины и прибавил, что, если кто впредь явится к нему с подобным поручением, он повесит его на первом попавшемся дереве.

Этот поступок заронил у Атвонука подозрение, что брат не так виновен, как он предполагал, и он решил помириться. После переговоров братья съехались на встречу.

– Я знал, – сказал Канбулат, – что моя невинность меня оправдает, но ты не хотел видеться со мной, а я был готов скорее погибнуть, чем открыть кому бы то ни было несчастный случай, обесславивший наш дом.

Братья помирились. После долгого кровопролития наступил мир, бзедухам осталась слава строгого исполнения обычая гостеприимства, благородной защиты гонимого и удовольствие слышать о своих подвигах в народной песне и гордиться ею…[22]

Глава 2

Деление черкесов по племенам и место, которое занимает каждое из них. Краткий очерк местности, которую занимают черкесы, или адыги, и их экономический быт

Черкесы сами себя называют адиге, что на всех наречиях этого племени означает остров.

Происхождение названия черкес объясняют по-разному. Одни выводят его от Чера и Чеса, по преданиям бывших будто бы родоначальниками адигского народа[23], другие, не полагаясь на мифические сказания, утверждают, что черкес — слово татарское, происходит от речки Черек, известной кровопролитными битвами, происходившими между татарами и кабардинцами[24], наконец, дагестанцы и все остальные жители Закавказья называют черкесов сар-кяс, что означает сорвиголова, головорез[25]. От последнего и произошло испорченное черкес, название, данное народу, от хищнических набегов которого соседи немало страдали. Откуда бы ни произошло название черкес, оно стало у нас гораздо популярнее, чем слово адиге.

Многочисленное черкесское племя делилось на несколько родов, известных под разными названиями.

Ниже города Георгиевска, на юг от казачьих земель, поселилось одно из значительнейших племен адыгов – кабардинцы (кабертай), которые, в свою очередь, делились на Большую и Малую Кабарду.

Большая Кабарда, примыкая на юге к осетинам, лежит между Малкой и Тереком, а Малая Кабарда, занимая правый берег Терека до предгорий и берегов Сунжи, примыкает на востоке к чеченцам.

Несколько кабардинских семей в разное время со всеми подвластными им переселились в долины обоих Зеленчуков, где образовали особые поселения, известные под именем абреков, или беглых кабардинцев.

В прежние времена жители Большой Кабарды были разделены между четырьмя княжескими фамилиями: Кайтукиных, Бек-Мурзиных, Мисосговых и Атажукиных[26]. Малая Кабарда состояла из трех сообществ: Бековича, Ахлова и Тау-Султанова[27].

Составляя часть племени адыгов и говоря с ним на одном языке, кабардинцы были отделены от остальных ответвлений этого народа казаками 1-го Владикавказского казачьего полка и племенами татарского происхождения.

Кубанская котловина, орошаемая реками Ферзь, Гегене (Большая Тегень), Гегенезий (Малая Тегень) и Воарп, была занята бесленейцами, на северо-западе от которых, по долине, орошаемой ручьями Чехурадж, Белогиак и Шеде, жили мохошевцы. К западу от последних между реками Схагуаше (Белая) и Пшиш обитали хатюкайцы, а севернее, между Кубанью, Лабой и Схагуаше, поселилось племя кемгуй, или темиргой, примыкавшее к абадзехам. Абадзехи населяли северный склон Кавказского хребта, пространство между реками Схагуаше и Суп, отделявшей их от шапсугов. Абадзехи, многочисленные и воинственные, делились на нагорных, или дальних, и на равнинных, или ближних. Нагорные абадзехи сражались по преимуществу пешими, а равнинные – всегда верхом. Главные аулы были расположены в долинах Курджипса, Пчехе, Пшиша и Псекупса. Они делились на девять сообществ или хаблей[28].

От реки Суп все долины, лежащие на северо-запад до Шипса, теряющегося, как и многие соседние реки, в болотах, окружающих Кубань, заняты были шапсугами.

На восток от них по левому берегу Кубани до Пшиша обитали бзедухи, делившиеся на два рода: хамышей, живших до Псекупса, и перченей — далее до Пшиша[29].

За рекой Шипе весь угол между низовьями Кубани и Черным морем и оба отрога Главного хребта заняты были племенем натухаж (ноткуадж), по южному склону хребта и побережью Черного моря их территория тянулась до речки Бу или Буань, протекающей ниже Головинского поста[30] и впадающей в Черное море. Кроме того, к адыгам принадлежат остатки некогда могущественного племени жан, или жанеевцев. Аулы их были расположены на 70 верст ниже бзедухов, на острове, образованном двумя рукавами Кубани, который носит название Каракубанский (по-черкесски Детлясв). Среди натухажцев жили три рода адыгов, потерявшие свою самобытность и слившиеся с местным населением: чебеин и хегайк, в окрестностях Анапы, в котловине Чехурай, и хетук, или адале, на полуострове Тамань, а теперь разбросанные в разных местах среди натухажцев[31].

Таким образом, во владении адыгов находились: восточный берег Черного моря, значительная часть обоих склонов Кавказского хребта, Кубанская равнина и большая часть Кабардинской плоскости.

Весьма трудно точно определить численность черкесского племени: «Все цифры, которыми означали кавказское население, брались приблизительно и, можно сказать, на глаз. По понятиям горцев, считать людей было не только совершенно бесполезно, но даже грешно; почему они, где можно было, сопротивлялись народной переписи или обманывали, не имея возможности сопротивляться»[32].

Следующая таблица показывает численность черкесского племени в разные годы.

* Русский вестник. 1842. Т. 6.

** Кавказский календарь. 1858. Статья Ад. П. Берже.

К черкесскому племени мы должны причислить и убыхов, живших по берегу Черного моря на юго-восток от натухажцев между реками Зюебзе и Хамишь (или Хоста) в двух урочищах – Вардане и Саше.

По происхождению и языку убыхи вовсе не принадлежат к адыгам, но по обычаям, общественному устройству и, наконец, по всеобщему употреблению среди них черкесского языка наравне с родным должны быть причислены к группе черкесских племен[33].

Все пространство, занятое адыгами, имеет в топографическом отношении двойственный характер. С северо-запада на юго-восток земли адыгов пересекает Главный Кавказский хребет, который, как мы видели, от Анапы до мыса Адлер подступает к самому морю. Далее, поворачивая на юго-восток, хребет отходит в глубь Кавказского перешейка, а морской берег, описав дугу, постепенно отходит от гор.

До реки Мдзымта, впадающей в Черное море, Главный хребет, имея еще незначительную высоту, состоит из отдельных частей, связанных перемычками, образующими в местах соединения узлы или центральные пункты гор, которые дают начало рекам.

Самый замечательный узел представляет гора Оштен, достигающая 9359 футов абсолютной высоты и дающая начало рекам Белой (Схагуаш), Пшехе, Шахе и др. От начала и до реки Туапсе высота Водораздельного хребта не превышает 5000 футов, он довольно резко поднимается до горы Оштен, а оттуда до Мдзымты – относительно довольно равномерно. На всем этом пространстве высота его ниже снеговой линии, начинающейся на вершинах Абхазских гор.

По обеим сторонам Водораздельного хребта и почти параллельно ему тянутся по три хребта с южной и северной стороны. Все эти второстепенные южные хребты прорваны главнейшими реками – Туапсе, Псезуапе, Аше, Шахе, Соча и Мдзымта, – стекающими с Водораздельного хребта. Второй хребет дает начало второстепенным рекам Дедеругай, Шепси, Мокуапсе, Дагомыс, Мецоста, Хоста, Псоу и др. Эти реки и речки прорывают третий и последний хребет, с которого стекают уже реки третьего разряда.

Продольные хребты, соединившись с поперечными по обоим берегам рек, следуют по их течению и упираются в море, образуя у устьев небольшие долины.

Пересеченная по всем направлениям местность представляет собой ряд котловин, окруженных со всех сторон горами и теряющих свой нагорный характер по мере приближения к морю.

Одно и то же на всем протяжении направление горных хребтов придает общий характер течению южных рек: все они имеют два главных истока – северный и восточный, после слияния которых они текут перпендикулярно к морскому берегу. Имея много восточных и мало западных притоков, почти все реки у устья левым берегом довольно близко подходят к горам, а по правому берегу лежат более-менее широкие поляны.

По мере подъема хребта и отступления его от Черного моря меняется полноводность и быстрота течения рек. Чем выше находится исток, тем больше тающего снега, тем больше количество воды, тем круче падение, а следовательно, и течение быстрее. У Туапсе, например, нет такого обилия воды и быстроты течения, каким отличается берущая начало гораздо выше ее Мдзымта, имеющая характер настоящей горной реки. Многие здешние реки маловодны, некоторые вообще пересыхают, однако весной они полноводны, и даже многие балки, сухие летом, весной, при таянии снегов, наполняются водой[34]. Обрывающиеся вертикальными уступами и покрытые густою растительностью, прибрежные скалы бывают в это время иссечены потоками.

Берег Черного моря Геленджика до Гагр имеет почти прямолинейное очертание, и только в немногих местах выдаются в море короткие и тупые мысы или, напротив, море вдается в сушу пологими дугами. Частые морские приливы набросали к подножию гор узкую полосу песка, гальки и камня шириной от 5 до 10 сажен, где пролегает единственный путь для сообщения между собой жителей, разделенных горами. Однако дорога эта, идущая по ничем не скрепленному и подвижному обкатанному булыжнику, неудобна даже для верховой езды[35]. Волны во время прибоя, ударяясь в самое подножие крутых скал, не только прекращают по этому пути всякое сообщение, но и разрушают постепенно сам берег[36].

Вообще, существует весьма мало хороших продольных путей сообщения между поселениями, расположенными в ущельях главных рек или их притоков.

Прибрежная часть Закавказья представляет собой ряд террас, постепенно снижающихся по мере приближения к Черному морю. Террасы изрезаны реками, вливающими свои воды в море. Ниже скалистых вершин расположены прекрасные пастбищные луга, ниже раскинулся громадный лес, по преимуществу сосновый. На высоте 4000 футов над уровнем моря растут чинары и грецкий орех. Прибрежная полоса может похвастать множеством самых разнообразных фруктовых деревьев, дающих плоды очень хорошего качества.

Недостаток значительных равнин делает эту часть Закавказского края непригодной для занятия одним хлебопашеством, но садоводство, виноделие и шелководство могут иметь здесь широкое применение. Около мыса Адлер растительность чрезвычайно разнообразна. Чирта, кипарис, пальма, увитые диким виноградом и другими вьющимися растениями, перекидывающимися с дерева на дерево живописными фестонами, видны повсюду, полевые цветы отличаются разнообразием и богатством красок[37]. Прибрежная часть Закавказья превосходит в этом отношении Южный берег Крыма и из-за того, что она южнее по широте, и из-за обилия орошающей ее воды. Единственный, однако весьма важный ее недостаток – почти полное отсутствие бухт и пристанищ для судов. Зато сообщение через Главный хребет с хлебородной полосой северной части Кубанской области довольно удобно.

Климат этой местности нельзя назвать совершенно здоровым и благоприятным. Прибрежная полоса имеет местами дурной климат, особенно в устьях рек, по большей части разделяющихся на несколько рукавов. Задерживаемая нанесенной с моря галькой, вода в этих рукавах запруживается, часть ее медленно просачивается дальше, а остальная, застаиваясь, образует болота и заражает воздух. В некоторых горных ущельях с обильной растительностью от большого количества палой листвы и сырости воздух пропитан миазмами. Однако отличное состояние здоровья местного населения говорит в пользу хороших качеств климата.

В юго-восточной части находятся месторождения серебряной, свинцовой, медной и железной руд. По словам туземцев, на скалистой возвышенности Фишта есть месторождение ртути. Нефть, горный деготь и горный воск составляют главное богатство этого края. Кое-где попадаются минеральные источники.

С северной стороны Водораздельного хребта также, параллельно ему, идут три хребта с крутыми, недоступными скатами на юге и пологими на севере. Первый второстепенный хребет прорван реками, стекающими с Водораздельного хребта, части второго хребта, прорванного теми же реками, имеют вид дуги, обращенной выпуклостью на юг, от третьего и последнего хребта отделяются небольшие возвышения; пролегая между реками, они спускаются к Прикубанской равнине. На северном склоне орографический характер гор тот же, что и на южном: по мере удаления на юго-восток они постепенно возвышаются. Примечательно, что от верховьев Туапсе и до реки Соча Водораздельный хребет ниже параллельных ему с севера и юга, а далее на восток картина принимает совершенно обратный характер[38].

Отроги Главного хребта занимают и значительную часть Большой Кабарды – в ее юго-западной части. Вся же северо-восточная часть имеет наклон к слиянию Малки и Терека. В Малой Кабарде пролегают два хребта, почти параллельные друг другу, один из них делит ее пополам, а другой выступает ее южной границей[39]. Край этот не может похвастать обилием ни леса, ни воды.

Подошвы последних уступов гор, примыкающих к Кубанской равнине и к Кабардинскому плато, почти сплошь покрыты лиственным и хвойным строевым лесом и изрезаны глубокими ущельями, тогда как пространство, прилегающее непосредственно к Кубани и к нижней части Лабы, – это гладкая равнина, покрытая мелким кустарником.

Обширную Закубанскую равнину и Кабардинское плато пересекает много параллельных рек и речек, главные из которых, как мы видели, берут начало на Главном, а второстепенные – на побочных хребтах. Все они сливают свои воды или в Кубань, или в Терек.

Климат этой части местности в целом здоровый, весна по большей части дождливая, лето сухое и жаркое, часто дуют ветры. Зима обычно наступает в начале декабря и длится до середины февраля. В январе морозы достигают иногда 20 градусов, но глубокий и большой снег выпадает редко.

Горная часть Кабарды от Чегема до Терека вся покрыта лесом, а в Малой Кабарде лес растет только по северному склону гор, образующих ее южную границу. Чинара, бук, липа и редко дуб наполняют леса, яблони, груши и другие плодовые деревья растут преимущественно в низменных местах лесной полосы, виноград встречается около слияния Баксана и Малки. Многие из черкесских лесов до того болотисты, что пройти по ним весьма трудно. Все пространство Закубанской равнины и Кабарды, не покрытое лесом, – это обширная плодородная местность, пригодная для выпаса скота, посевов зерновых и покосов. Трава здесь отличается ростом и необыкновенной питательностью. «Один год – теленок, а другой год – корова», – говорит черкесская поговорка, как нельзя лучше описывающая питательность местной травы.

Земледелие здесь находилось в неразвитом состоянии. Между туземцами уважали не того, кто занимался хозяйством и торговлей, не того, кто богател мирными трудами рук своих, а того, кто приобретал добычу в бою и рисковал при этом жизнью.

Небольшие посевы кукурузы, проса, очень редко пшеницы окружали аулы, но их было недостаточно, даже чтобы прокормить семейство. Местные жители постоянно покупали хлеб, тогда как по богатству почвы и изобилию земли они могли бы иметь его с избытком. Причиной этого было отсутствие собственности на землю. Каждый пользовался землей, какую успел захватить, и такой порядок вел к бесконечным спорам и нескончаемым тяжбам. Садоводство и огородничество в особенности страдали от этого: никто не решался заниматься ими из опасения, что сообщество отнимет обработанную и удобренную землю.

Леса считались общими, принадлежащими всему народу нераздельно. Каждый мог пользоваться лесом для собственных нужд, но, чтобы продать лес, следовало внести определенную сумму в общественный капитал.

Главное богатство черкесов, особенно кабардинцев, составляли пчеловодство, огромные табуны лошадей и отары овец, и те и другие славились своими качествами. Кабардинская лошадь не требует особого ухода, пасется круглый год в поле и питается зимой кореньями, которые вырывает из-под снега копытами. Кабардинские лошади не знают ковки, но в течение целого месяца легко делают переходы по 60—100 верст в день, причем без дневок.

Образцы местной промышленности представляли собой довольно грубое сукно, известное под названием черкесского, бурок, отличавшихся легкостью и непромокаемостью, разных кожаных изделий, расшитых серебром, пистолетных чехлов, чепраков, чевяков и чрезвычайно удобных арчаков с подушками[40].

В целом местная промышленность и торговля были незначительны. В горах изготовляли оружие и земледельческие орудия, но то и другое не отличалось хорошим качеством. Закубанские черкесы изготовляли вино, белое и красное, которое, вопреки запрету Корана, составляло обязательную принадлежность любого пира. За неимением денег торговля была меновая. Горцам были известны только русские рубли и грузинские абазы (двугривенные), да и то в обращении их было немного.

Главная отрасль промышленности черкесов, доведенная до довольно высокой степени совершенства, – ювелирное дело. Они имели искусных золотых дел мастеров, которые особенно отличались в рисунках для черни на серебре, которой покрывали рукояти пистолетов, шашек, ножны кинжалов и др.

С черкесского берега вывозили мед, воск, кожи, лес, масло и другие продукты, а главным объектом ввоза была соль, в которой черкесы испытывали крайнюю нужду и которая заставляла туземца ходить на наши меновые дворы, устроенные в разных пунктах кавказской линии, или платить ногайским мурзам тяжким трудом, а иногда и кровью…

Глава 3

Религия черкесов и их суеверия. Обряды при лечении раненого. Вера в духов. Народные легенды. Колдуны и ведьмы. Гадание

В прежние времена все черкесы исповедовали христианство. Песни, сказки и предания черкесов свидетельствуют, что христианство было введено при Юстиниане, тогда были воздвигнуты храмы, поставлены священники (шогени), главный из которых в звании епископа (техник), по преданию, жил в четырех верстах от крепости Нальчик, в месте, до сих пор известном в народе под именем лесистого кургана.

«В те времена, – говорят черкесы, – народ отличался набожностью, твердой верой, и никто не клялся именем Творца, считая то величайшим для себя грехом. Каждый черкес довольствовался тем, если клянущийся в подтверждение истинности своих слов произносил имя уважаемого всеми человека».

По свидетельству древних писателей и лиц, посещавших земли[41]черкесов, они называли себя христианами, имели священников, крестили детей по достижении ими восемнадцатилетнего возраста или вообще совершеннолетия. Имена новорожденным давали по имени первого встретившегося чужестранца или в честь дедов и отцов. По тогдашнему обычаю, в церковь могли входить только шестидесятилетние старцы, уже переставшие вести разбойничью жизнь, остальные становились у входа или у церковного притвора.

Не имея письменности на родном языке, они слушали богослужение на греческом, которого не понимали не только народ, но и сами священники.

Христианство пришло сюда не как догматическое учение, а только как новые обряды. Оно воздействовало на чувства и воображение формой богослужения, но не касалось нравственных понятий и внутренней жизни. «В обычай черкесов вошло соблюдение некоторых постов, и тем легче, что за исключением особых случаев горцы постоянно крайне умеренны в пище. Дальнейшим стеснениям они не подчинялись; так, например, супружеский устав их остался в совершенном противоречии с церковными положениями»[42].

При таких условиях христианская вера не могла до конца укорениться среди черкесов, и с сокращением числа священников христианские обряды стали мало-помалу исчезать из памяти народа. Обрядовая сторона религии начала меняться, а с ее изменением стали меняться и понятия народа об исповедуемой им религии. Покинув церкви, черкесы при молитве всегда обращались на восток, зажигали в домах восковые свечи и ладан. К этим остаткам христианства народ прибавил свои собственные обряды, родившиеся из суеверий и предрассудков. Для молитвы собирались под сень огромных деревьев, привязывали к веткам кресты, приносили жертвы и заканчивали все это пиром. Обряд носил название ташь — богоугодная жертва. За неимением рукоположенного священника выбирали старика, надевали на него ямычи — белую войлочную мантию, и тот, взяв в руки деревянную чашу, наполнял ее вином или бузой и, повернувшись к востоку, читал молитву, по большей части импровизованную, потом обращался к народу, призывал на него благословение небес и просил исполнения того, о чем молились присутствующие.

Потеряв нить истинных христианских обрядов, черкесы не могли оставаться совсем без религии и потому примешали к своим религиозным верованиям понятие о многобожии, установили посты и праздники в честь разных святых и почитаемых ими богов и таким образом незаметно отпали от христианства.

В таком состоянии были религиозные воззрения черкесов, когда в начале XVIII столетия[43] к ним стало проникать учение Магомета. Религиозное усердие крымских ханов, с которыми черкесы некогда поддерживали тесные и частые контакты, распространяло ислам.

То ласками и угрозами, то огнем и мечом вводили они среди народа магометанскую религию. Многие шогени (священники) были убиты, книги сожжены, а пастырские жезлы расхищены и с презрением выброшены. Память об этом событии до сих пор сохранилась в народе.

«Чтобы твое имущество, – говорит черкес, рассердившийся на соседа, – было расхищено так, как расхищены были шогейские жезлы!»

Старания крымских ханов не прошли даром, и из всех племен адыгов кабардинцы первыми стали исповедовать ислам.

После занятия турками Анапы влияние турецкого духовенства увеличило число последователей Магомета, и мало-помалу ислам, хотя и с большими препятствиями, утвердился среди племен, населявших северный склон Кавказского хребта.

Народное предание сохранило рассказ о сопротивлении, которое было оказано народом адыгов распространению магометанства. Шапсуги, видя, что в Анапе, в Кабарде, в ногайских степях распространяется ислам, решились и сами принять учение мединского пророка. Они построили мечети и стали молиться на юг, а натухажцы по-прежнему поклонялись кресту и молились на восток.

Следуя новому учению – распространять свою религию мечом, – шапсуги в значительном числе напали на натухажцев, собрали все кресты и сожгли их. Последние, оскорбленные таким вторжением, в свою очередь вторглись на земли шапсугов, разрушили и разорили все их мечети. Началась междоусобица, борьба двух религий, длившаяся, по сказанию народа, двадцать с лишним лет. Натухажцы обычно имели перевес и при заключении перемирий упрекали шапсугов в отступлении от веры отцов.

«Вы, – говорили они, – наши братья, изменили закону предков, приняли новый, но мы не можем согласиться, чтобы вы последовали Магомету, и требуем возвращения к старому закону».

Шапсуги оставались глухи к подобным просьбам, междоусобная вражда продолжалась. Оба племени несколько раз обращались с жалобой к анапским пашам: одни просили удовлетворения за сожжение крестов, другие – за разрушение мечетей. Анапские паши, сами магометане, естественно, принимали сторону шапсугов и старались положить конец вражде склонением натухажцев принять ислам. Усилия их долгое время оставались тщетными.

«Поклонение распятию, – отвечали натухажцы, – древнее магометанского учения. Все горцы поголовно исповедовали Христа, и шапсуги, отпав от закона предков, первые подали повод к неприязненным действиям оскорблением святыни».

После столь категоричного ответа, казалось, трудно было надеяться на распространение ислама среди натухажцев. Однако анапские паши разными способами сумели примирить оба племени, и каждое из них осталось при своем относительно исполнения религиозных обрядов. В такой ситуации черкесы встретили наступление XIX века. За истекшее время магометанское духовенство деятельно распространяло свое учение среди шапсугов. Тогда как натухажцы оставались совершенно забытыми, без пастырей и наставников. Священник Иоанн Хазров, посетивший черкесов, насчитывает за полвека только шесть священников, бывших пастырями для всей христианской или полухристианской части племени адыгов. За отсутствием пастырей натухажцы не могли сохранить твердость веры и рано или поздно должны были отпасть от христианства, что и произошло. В первое десятилетие XIX века Гассан-паша Анапский вступил со значительным войском в земли черкесов и то угрозами, то большими подарками сумел склонить их к принятию магометанства. Они дали клятву в соблюдении законов Корана и согласились принять к себе духовных наставников, и этого было совершенно достаточно. С тех пор господствующей религией черкесов стал ислам суннитского толка[44]. Христианство исповедуют только черкесы, живущие в Моздоке, около Кубани, – так называемые прочноокопские черкесы, и около Пятигорска. Первые двое относятся к православному, а последние к армяно-григорианскому изводу.

Беспокойная, тревожная жизнь делала черкесов плохими мусульманами, а недостаток в образованном духовенстве лишал их возможности основательного изучения основ этой религии.

«Мусульмане у нас, – говорили старики-горцы, – только одни муллы и кадии, но они все из Турции или из ногайцев; муллы из адыгов недоучиваются. Мы же умеем делать только намазы; два человека из тысячи умеют читать Коран, а старики наши и до сих пор сохраняют в памяти рассказы отцов о сборах в рощах, о сборах в топах — церквях, где блистали золотом техники (епископы) и шогены (священники), говорившие им слово спасения».

«Техник наш защитник и воспитатель, – говорит черкесская песня, – техник – наш свет. Воспитатель рассуждал о законе Божием с вершины лесистого кургана. И на лесистом кургане сделан ему дом из жести с дверями из литого серебра, и там-то обитал светлый Божий Дух. И ангелы беседовали с мудрым старцем. Свет от бороды его уподоблялся свету факела. Он парит в воздухе, как земная птица подымается под облака, и видит творящих беззакония. Ребра его не простая кость, но кость слоновая, и благородный золотой крест сияет на его груди».

Магометанская религия не помешала отважным черкесам, поборникам свободы и грабежа, отправлять языческие обряды, удовлетворявшие их жажду воинственных потех, набегов и наездов.

В основной части народа, особенно в низших сословиях, религиозные верования состоят из смеси остатков христианства и язычества с добавлением ислама. От христианства у черкесов остались развалины церквей[45], свидетельствующие, что учение Христа было не чуждо земле адыгов.

Существование в Кабарде нескольких священных книг, частые находки зарытых в землю распятий и глиняных горшков с угольями и ладаном неопровержимо свидетельствуют о христианском прошлом. Туземцы еще помнят время, когда поставленный в саду или перед домом крест делал их неприкосновенными и никто не осмеливался войти в дом или сорвать что-либо в саду. Если отец или мать, умирая, делали завещание своим детям и хотели, чтобы оно было в точности исполнено, то складывали крест-накрест указательные пальцы и только после того изъявляли свою волю. Этот обычай, сохранившийся почти до середины XIX века, разумеется, является остатком прежней веры черкесов. Когда какому-нибудь аулу угрожала заразная болезнь людей или скота, то на границе с местом, где свирепствовала эпидемия, горцы вкапывали крест. Обряд подобного крестовоздвижения совершался всем сообществом, с пышной церемонией. И даже сейчас любая вещь, оставленная в поле без присмотра, над которой поставлен крест, остается неприкосновенной. Названия дней недели также указывают на то, что черкесы исповедовали христианскую религию. Так, среду черкесы называют бираскезий, а пятницу – бираскешхуо, то есть малый и великий пост (бираск значит «пост», зий — «малый», а шхуо — «великий»), воскресенье, тгаумаф (Божий день), считают днем, назначенным для отдыха, и потому не работают[46].

Необходимо заметить, что развитию магометанства способствовали враждебные отношения между черкесами и русскими. Фанатическое учение магометанских проповедников сильно действовало на умы народа и подстрекая их на войну с русскими. Проповедуя новое учение, исламское духовенство ходило вместе с народом на войну, на разбои, производило волнения, следствием которых, как увидим ниже, стал упадок власти князей и дворянства. Мало-помалу духовенство слилось с народом и приобрело в его среде весьма большое значение. Эфенди и мулла разделяли с наездником его риск и невзгоды, бойко сражались и наряду с этим играли важную роль на народных собраниях. Такими поступками муллы достигли того, что слово шоген, означавшее на черкесском языке христианского священника, означает теперь медика, знающего свойства трав и умеющего лечить[47].

Будучи, однако, весьма плохо образовано, мало знакомо с основами ислама, духовенство передало черкесам шаткие понятия о религии, но сумело уверить народ, что гяуры, принудившие Магомета бежать из Мекки в Медину, не кто иные, как русские, и что правоверных, павших в бою с русскими, ожидает райское блаженство, а тех, которые им покоряются, – адские муки.

«Все религии от Бога, – говорила черкешенка одному из русских пленных, – все пророки от него и передавали людям только одни его заповеди. Сперва был послан Мусса (Моисей) просветить умы еврейского народа и подготовить своим законом приход Иссы (Иисуса), чье чистое, возвышенное учение из-за строгих правил оказалось неисполнимым для слабого человеческого рода, продолжавшего грешить через беспрестанное их нарушение. Тогда Аллах всеблагой послал Магомета смягчить закон Иссы, определив, что тот, кто не станет следовать этому последнему учению, не превышающему человеческих сил, будет осужден на веки веков».

Просвещенная горянка сожалела о заблуждениях христиан, исповедующих, по ее же собственным словам, более чистое и возвышенное учение, чем она сама[48].

Эфенди уверили суеверный народ, будто бы нашли в Коране пророчество, согласно которому абадзехи, шапсуги и убыхи никогда не будут подвластны русским, если только станут защищать свою независимость, молиться и уважать духовенство. Возлагая в этом случае всю надежду на лес, горы и свою мнимую многочисленность, но не отрицая могущества России, они обычно говорили: «Мы знаем, что русские богаты и пользуются житейскими удобствами. Бог им дал мир, но они гяуры и будут в аду, мы бедны, но мусульмане – и рай наш. Жизнь эта коротка – не променяем блаженства будущей, вечной, на удобства преходящей»[49].

Ислам не коснулся, однако, большей части простого народа, особенно жителей морского побережья от Геленджика до мыса Хизе и примыкающих к нему долин. Они оставались без определенной религии, придерживаясь обрядов жертвоприношения и возлияния. Особой формы деревянный крест, прислоненный к дереву, был единственным символом их поклонения. У них не было ни церквей, ни особых молитвенных домов или жертвенников. Священные рощи, к которым никто не смел прикасаться, заменяли храм, были местом для молитвы: в святость таких рощ и лесов, в их чудесную силу черкесы верили всей душой. Джемплохский лес, например, был посвящен богу изобилия (Тхагалегг), и ежегодно белая телка приносилась в этом лесу в жертву. В 1841 году, когда генерал Засс вторгся на территорию между реками Белой и Пшехом, где находился Джемплохский лес, он встретил там горячее сопротивление и сам был ранен. Черкесы были уверены, что Господь наказал Засса за то, что он решился пройти с отрядом через их священную рощу. Спустя семь лет, в 1848 году, генерал Ковалевский также совершил набег на это урочище, который оказался удачен, потери были незначительны. Абадзехи очень удивлялись счастливому исходу этого набега для русских и пришли к выводу, что, вероятно, Ковалевский – это шейх (святой), раз так счастливо отделался.

В одной из таких рощ, считавшихся священными, собирался народ для молитвы. Под открытым небом, под сенью развесистого дуба устраивалось нечто вроде алтаря, украшенного простым деревянным крестом грубой работы, и народ возносил свои мольбы к небу, призывая Всевышнего по имени – Тгашхуо. В каждой долине было по нескольку таких священных рощ с известным числом «приписанных» к ним домов или семейств, составлявших, так сказать, приход этой рощи, или тгахапх. Богослужение совершал старец, избираемый в звание жреца пожизненно. Он первым делом ставил у дерева крест, облеплял его свечами, зажигал их и умывал руки и лицо. Накинув на себя бурку, сняв шапку и встав на колени, он громко произносил молитвы, соответствующие празднику. По большей части молитвы представляли собой прошение земных благ, урожая, дождя, избавления от повальных болезней и других бедствий. Окончив молитву, жрец приступал к закланию жертвы – барана, козла или быка. Взяв от креста одну из зажженных восковых свечей, он натирал воском шерсть на лбу животного, предназначенного в жертву, совершал над его головой возлияние из приготовленной для этого бузы и тут же закалывал. Затем жрец брал в одну руку пирог или лепешку, в другую – деревянный сосуд, выточенный наподобие чаши и наполненный бузой, и, вознося все это к небу, вновь молился. По окончании молитвы пирог и сосуд передавались старшему из присутствующих, а несколько таких же пирогов и чаш – другим, стоявшим рядом, которые передавали их следующим, – это заменяло причастие, после которого каждый трижды обходил вокруг креста. Между тем голову животного, принесенного в жертву, насаживали на длинный шест, воткнутый в землю где-нибудь поблизости от креста, а из мяса готовили пищу, шкуру жертвенного животного получал жрец. Во время приготовления пищи старики и старухи, взявшись за руки, составляли круг и плясали под звуки песен особого напева. К старым присоединялись молодые, и скоро веселье делалось всеобщим.

Кроме приготовленного мяса, каждое семейство приносило с собой кругленький столик, пасту, пирожки с сыром и прочие кушанья. Рассевшись на земле вокруг столиков человека по четыре, главы семейства принимались за пищу и питье. Молодые люди не участвовали в пиршестве, они разносили яства и напитки, прислуживали старшим и довольствовались остатками кушаний. Женщины составляли отдельный кружок и старались скрыть от мужчин, что едят, в особенности девушки, которые скорее готовы были остаться голодными, чем допустить, чтобы мужчина увидел их жующими[50].

Подобные жертвоприношения совершались у черкесов довольно часто, в честь разных божеств и высших покровителей. Веруя в единого Бога и называя его Тиа и Тиар, черкесы признавали божество в трех лицах: Тга-Шхуо (великий Бог), Марием-Тга-Пши (Мария-Бог-князь) и Шериупз (смысл и значение этого слова утрачены), но в то же время верили и молились множеству различного рода покровителей. Так, в народном сознании существовал Зегуш (или Зейкутх), покровитель наездников, Емиги — покровитель овец, Хепегуаш — дева морских вод и Псегуашаха — дева вод речных, Хятегуаш — дева, покровительница садов, Кодес — бог в образе рыбы, удерживающий море в пределах берегов, Мезитх — бог лесов и покровитель охотников. Его молили об удаче на охоте и представляли едущим на кабане с золотой щетиной. Народ верил, что по мановению Мезитха собираются на луга все олени и лоси и божественные девы доят их самок.

Всем этим богам приносились жертвы. Так, после каждаго удачного набега черкесы отделяли лучшую часть добычи в пользу Зейгута, относили ее в священную рощу и вешали на деревья. Многие леса до сих пор наполнены множеством приношений, состоящих по преимуществу из старого оружия и металлических предметов. Хепещаш чествовали пляской на берегу моря, а в честь Псегуашахи плескались в воде и обливали друг друга.

Гром и вообще гроза особенно сильно действовали на воображение народа и внушали ему безотчетный страх. Черкесы благоговели перед Шибле — богом грома – и представляли его себе соперником Тга-Шхуо, или великого бога. По народным преданиям, старшинство последнего сомнительно.

«Если бог Шибле рассердится, – говорили черкесы, – то вряд ли Тгашхуо найдет себе место, где укрыться»[51].

Вера в силу Шибле была так велика, что убитого молнией считали блаженным и погребали на том самом месте, где он был убит. По мнению черкесов, жертве молнии приносит этот знак небесного благоволения ангел. Животных, убитых молнией, хоронили также на месте гибели.

Такое погребение происходило с особенной церемонией, которая отличалась от обыкновенных похорон. Л. Люлье, ставший свидетелем обряда, совершенного над тремя козами, убитыми молнией, пишет: «Около коз составился круг, и началась обычная пляска с напевом, в котором часто повторялись слова: Шибле (гром) и Ялий (Илья). Между тем несколько человек отправились в лес, нарубили жердей и кольев, устроили из них на четырех столбах довольно высокий помост, уложили на нем коз и накрыли их листьями. Помост делается высокий для того, чтобы укрыть трупы коз от хищных зверей. В то время когда одни устраивали помост, другие успели сходить в аул и принести оттуда разных съестных припасов, в том числе и нескольких живых коз. Эти последние тут же были принесены в жертву с обрядом возлияния, а головы их надеты на высокие шесты, воткнутые в землю около помоста. Вся эта процедура называется шибласха. Устроенного помоста, кольев и коз никто не трогает, и все остается до совершенного разрушения и тления. Пока приготовлялись яства и варилась паста, заменяющая хлеб, молодежь обоего пола плясала с рвением; веселость и одушевление были общие. Когда все было изготовлено, нас накормили и только тогда отпустили в путь»[52].

По обычаю, над телом убитого животного празднование происходило в течение трех дней, а над телом человека – семи. Случалось, что родственники поздравляли друг друга с особенной честью, которую даровало им небо. Разбитое или расколотое молнией дерево было объектом особого уважения, и ему часто приписывали целебные свойства, например исцелять от лихорадок. К одному такому дереву стекались страждущие со всех концов. Больной приезжал с запасом приношений, большей частью пирожков, которые и съедались его спутниками. Кусок дерева зашивали в лоскут материи, надевали больному на шею, чтобы он носил его постоянно, а остаток материи вешали на дерево, ветки которого были увешаны подобными приношениями.

С наступлением осени и в день уборки хлеба черкесы приносили благодарность богу Тиа за прошедшее лето и молили его об обилии хлеба и плодов земных на будущее. Сохранением стад они считали себя обязанными Ахину, покровителю скота, которому приносили жертвы.

Ахин, по народным представлениям, существо весьма сильное и потому заслуживающее особого почета. Вера в это божество была свойственна не одним черкесам, значительная часть Абхазии надеялась на его благосклонность, тем более что в прежние времена постоянные поклонники и служители Ахина жили именно в этой последней стране. Там существовало, а может быть, существует и до сих пор сообщество Аркоадж, в котором был род или семейство Цсбе, состоявшее из нескольких дворов. Это семейство с давних пор состояло под особым покровительством Ахина, и вот по какому случаю.

На жителей окрестностей Ахиновой рощи[53], говорит предание, однажды напало скопище враждебных племен и многих из них взяли в плен. Никем не преследуемый при отступлении, неприятель перевалил через горы и расположился отдыхать. Довольные захваченной добычей, налетчики предались увеселениям, пению и пляскам.

В припадке исступленного веселья они нарушили обычаи страны, заставив плясать и своих пленниц. Одна из них, будучи беременна, просила оставить ее в покое[54], но победители не слушали ее просьб и требовали, чтобы она тоже плясала.

– О, Ахин! – проговорила она со слезами. – Поневоле пляшу!

Божество явилось на помощь к несчастной и проявило свой гнев тем, что победители целыми толпами стали проваливаться сквозь землю. Тогда один из рода Цсбе обратился с мольбой к разгневанному божеству.

– О, Ахин! – закричал он в отчаянии. – Если возвратишь меня домой, то через каждые три года буду пригонять к твоей роще корову на жертву.

Он был спасен и исполнил данное обещание.

Обычно перед праздником, как утверждают в народе, Ахин сам избирал себе в жертву еще не телившуюся корову из стада, принадлежавшего семейству Цсбе. Избранная жертва разными движениями и ревом давала понять, что она удостоена чести быть принесенной в жертву божеству. Тогда все члены семейства собирались к корове, мыли ее молоком и после обычной молитвы провожали из дому. Хозяин избранной жертвы отправлялся в путь вместе с ней и брал с собой тхие (вареное тесто, нечто вроде освященной булки).

Корову никто не гнал – она сама шла к месту заклания в священную рощу, отчего иногда и называлась «чеме тлерекуо», то есть корова, идущая сама. Она проходила по местам, известным под именем Цзужи, Чеккофи и Хмиги-Тчей, а потом переходила через реку Сфеши и вступала в убыхское селение Сшаше. Здесь корова останавливалась у двора рода Чземух и, отдохнув, снова отправлялась в путь, сопровождаемая крепостным человеком старшины Чземух, также с тхие и черной козой. Дальнейший путь жертвы лежал через сообщество Ордане (Вардане), где ее принимал старейшина из рода Зейфш, здесь также присоединялся человек с тхие и козой и проводил жертву через сообщество Десчеи. Тут старейшины разных кланов с тхие и козами присоединялись к свите коровы и следовали за ней до места жертвоприношения, называемого Ахин-итхачех, которое находится в верховьях Шахе и представляет собой купу огромных вековых деревьев, на которых висит разное оружие, покрытое ржавчиной.

Церемониальное шествие Ахиновой коровы представляло в прежние времена любопытное зрелище. Огромная толпа народа с непокрытыми головами, в праздничных одеждах следовала за коровой и гнала перед собой множество коз. Туземцы уверяют, что во время разлива рек, когда сопровождающие корову были вынуждены отыскивать броды в их верховьях, корова без труда переплывала реки и сама, одна, добиралась до места назначения. Подойдя к священной роще, она ложилась под сенью одного из деревьев и ожидала прибытия хозяина и сопровождавшей его толпы. В течение ночи, предшествующей празднику, жертва оставалась на одном месте. Сопровождавшая ее толпа также ночевала в лесу и воздерживалась от пищи и питья до следующего утра, с наступлением которого жертву закалывали с особой молитвой, в которой особенно примечательны следующие слова:

О, Боже! О, Ахин!

Если и придут – даруй мне!

Если и пойду – даруй мне!

Смысл этих слов: когда молящиеся пойдут на войну сами или когда на их землю придут враги, чтобы и в том и в другом случае победа и добыча досталась им.

Характерную особенность этого жертвоприношения составляло то, что зарезанную жертву переносили несколько раз с места на место. Так, чтобы освежевать и разделить на части, ее переносили на другое место, а мясо варили в котлах на третьем месте и, наконец, кушанье относили на место пиршества. При каждом переносе присутствующие, взявшись за руки и образовав круг, с пляской, песнями и с обнаженными головами сопровождали принесенную жертву.

Под священными деревьями постоянно хранился огромный ковш, наполняемый вином. В день жертвоприношения, совершаемого через каждые три года, перед закланием коровы старшины пили по чарке вина, произнося при этом особые молитвы. Тут же всегда находился старинный котел, в котором варили жертву. Потом мясо делили на части, разносили по домам и, как особую святыню, давали каждому домочадцу, не исключая и младенцев, которым клали его в рот. Кожу, голову и ноги жертвы зарывали в землю на месте жертвоприношения.

Почти в одно время с нашим Рождеством черкесы отмечали праздник в честь Созериса, божества, покровительствующего хлебопашцам, изобилию и домашнему благосостоянию[55]. Пришествие Созериса ожидается до сих пор с особенным благоговением, и существует поверье, что он ушел пешком по морю и точно так же вернется. Олицетворением этого божества служил деревянный обрубок с семью суками, вырубленный непременно из дерева под названием гамшут. Обрубок этот весь год тщательно сохранялся в амбаре каждого дома, кроме того, был еще и общий, принадлежавший всему селению.

Вечером накануне праздника одна из молодых женщин, обычно из тех, кто недавно вышел замуж, одевшись в самое нарядное платье, отправлялась в дом, где хранился общественный обрубок. Держа в руке зажженную свечу из оставшихся от прошлогоднего праздника, она, обратившись лицом на восток, зажигала от нее все свечи, прилепленные на обрубке. Осветив весь дом, женщина выходила, запирала за собой дверь и вставала у двери, закрывая собой вход в дом. Вокруг нее между тем собиралась толпа. Хромой старик брал в руки палку, унизанную восковыми свечами, и обращался к божеству.

– Ай, Созерис! – восклицал он. – Отверзай нам двери (Ай, Созерис, пчерухи тхечах).

Народ вторил словам старца. Тогда молодая женщина отворяла дверь, и толпа входила в дом. Старик с палкой зажигал бывшие на обрубке свечи, читал молитву, а в доме и на улице зажигали костры. По окончании молитвы народ расходился по домам, неся с собой горящие свечи.

В самый день праздника все члены семейства собирались вечером в амбаре, где каждый хозяин с непокрытой головой выносил своего идола на середину. К каждому суку прилеплял по одной восковой свечке, изготовленной заранее из желтого воска. В каждом доме на полках хранились для этого в течение всего года куски желтого воска: под полками висели особые деревянные сосуды, предназначенные исключительно для возлияния. Вместе со свечами к тем же сукам обрубка привешивались пирожки и кусочки сыра. Убрав таким образом своего истукана, хозяин с торжеством в сопровождении всех своих домочадцев вносил его в саклю. Установив его на подушках в середине комнаты, все члены семьи без различия пола и возраста, взявшись за руки, окружали обрубок, а хозяйка читала молитву.

– Созерис! – произносила она. – Благодарим тебя за урожай нынешнего лета, молим тебя даровать и в будущие годы обильную жатву. Молим тебя, Созерис, охранять наши хлеба от кражи, наш амбар от пожара.

Молитва эта произносилась с паузами, в которых окружающие идола делали движения вокруг него и хором произносили: аминь.

Примечательно, что после молитвы идол сразу терял всю свою святость и значение: его без всяких почестей относили обратно в амбар и хранили там до следующего года. Семья садилась за ужин и, пользуясь праздником, уничтожала много еды и вина[56].

За этим праздником следовал итляс — Новый год. Год у черкесов состоял из двенадцати месяцев и носил название итляс. Названия месяцев, или по-черкесски мазо, соответствовали явлениям природы. Так, январь назывался тчимахок-мазо — сильный мороз, март – гатхепе-мазо — первый весенний месяц, апрель – мальхоо-мазо — мор на баранов[57]. Месяц делился на тхаумахо, или недели, которые состояли из семи дней[58].

В один из зимних месяцев черкесы устраивали праздник в честь нардов (богатырей), из которых они особенно отличают Саузерука. Приготовив кушанья, часть их относили в кунахскую, где и оставляли для приезжего, заменявшего Саузерука, который, несмотря на все ожидания народа, до сих пор не является, а между тем и доныне в день праздника для буланой[59] лошади Саузерука заготовляют сено и овес, а в стойле стелют солому. Появление в этот день гостя неизмеримо поднимало праздник в глазах хозяев и придавало больше веселья, за неимением гостя пировали с друзьями и соседями.

У черкесов существовало нечто вроде мясопуста и сыропуста православной церкви – ллеумешхе и коаяште — праздники, отмечавшиеся ранней весной один за другим с небольшим промежутком. Ллеумешхе в буквальном переводе означает: не ешь мяса, а коаяште – взятие сыра. В эти дни на стол подавали пироги, начиненные сыром, а вечером молодежь наряжала чучело или куклу в какой-нибудь странный костюм.

Некоторые посещавшие черкесов свидетельствуют, что у них существовала Масленица, угаг, и Великий пост, угыг, продолжавшийся 48 дней[60], говорят, что черкесы признавали гушгах, Вербный день или воскресение мертвых, и отправлялись в этот день на могилы поминать родственников. В течение всего поста черкесы не употребляли яиц ни для каких нужд, и разбить яйцо в это время считалось грехом. Накануне Пасхи красили яйца и ими разговлялись. В первое воскресенье после гушгаха праздновали кутишь — Пасху, и в этот день яйца составляли обязательную принадлежность стола, как и небольшой круглый пшеничный хлеб с изображением трех голов.

7 апреля черкесы праздновали нагышатах — дарение свежих цветов. В этот день девицы и молодые женщины толпами отправлялись в поле, собирали цветы и дарили их друг другу в память того, что ангел в день Благовещения принес цветок Деве Марии. После этого праздновали день Вознесения Господня — приносили в жертву ягненка, приготовляли из него обед, и с этого дня разрешалось употребление мяса. Смешивая этот праздник с праздниками Троицы и Сошествия Святого Духа, черкесы убирали свои дома в день Вознесения Господня деревьями и цветами.

Богородицу считали покровительницей пчеловодства. Сохранилась легенда, что в то время – а когда оно было, черкесы и сами не знают, – когда все пчелы погибли, одна, каким-то образом уцелевшая, скрылась в рукаве Богородицы, которая ее сберегла. Эта пчела произвела всех ныне существующих. В честь Богородицы было установлено несколько праздников и пост. В день тгагрепых — Божья дочь или Господня дева – каждая девица была обязана отнести на место моления цыпленка и там приготовить из него кушанье. Собравшийся народ потчевали этим кушаньем и после этого поздравляли присутствующих с заговением в честь Богородицы. Пропостившись следующую неделю, в первое воскресенье праздновали марием и янь (или, по другим сведениям, Тгашхуо-янь), что происходило в августе и соответствовало нашему Успению. В этот день черкесы пели всенародно песнь в честь Богородицы: «Великого Бога мать, великая Мария, облаченная в золото белое, на челе имеет луну, а вокруг себя солнце».

Называя святую Марию «матерью великого Бога», черкесы питали к ней особенное благоговение. Множество хвалебных песен в честь Богородицы, длинный ряд осенних праздников и, наконец, обычай прыгать летом через огонь свидетельствуют о большом уважении к ней в народной среде. Прыгая через огонь, туземцы просили Марию о прощении грехов и после этого считали себя очищенными от них.

К этому ряду праздников мы должны прибавить праздник в честь Тлепса — покровителя кузнецов, бога железа и оружия. В народе существует предание, что Тлепс был кузнецом, отличавшимся святостью жизни и изготовлявшим такие сабли, которые рассекали целые горы железа. В семействе Шумноковых хранится до сих пор древняя сабля, которая, по преданию, была сделана каким-то оружейником-полубогом. При разорении аулов Шумноковых сабля эта была захвачена черноморскими казаками и впоследствии была возвращена владельцам, значительным у себя на родине лицам. Когда черкесы узнали о ее возвращении, они поспешили посмотреть на саблю, о которой ходит столько преданий. До двух сотен подвластных и знакомых Шумноковых собралось в аул, они один за другим подходили и прикладывались, по обычаю, к поле верхней одежды человека, способствовавшего возвращению дорогой сабли.

По преданию, Тлепс похоронен в лесу под названием Гучипце-Говашх, до сих пор черкесы показывают его могилу, усыпанную железными опилками.

Тлепс очень уважаем в народе, так что его имя произносят как род клятвы или божбы. В день праздника черкесы молились, совершали возлияние на лемехе и топоре, а совершив обряд, пили, ели и предавались забавам, главной из которых была стрельба в цель, преимущественно в яйцо, поставленное на видном месте. К Тлепсу обращались с молитвой об излечении каждого раненого.

Вообще, обряды, которые совершают черкесы при лечении раненого, были остатком времен язычества. Если раненый был человеком знатного происхождения, его помещали в доме ближайшего владельца того аула, возле которого он был ранен.

Перед тем как внести больного в назначенное ему помещение, возвышали порог, прибивая к нему толстую доску, а девушка моложе пятнадцати лет обводила коровьим пометом черту по внутренним стенам комнаты, чтобы предохранить этим больного от дурного глаза. У постели больного ставили чашку с водой, в которую опускали куриное яйцо, и тут же клали железные лемехи и молоток. Последние иногда привешивали к потолку или клали у порога при входе в комнату. Каждый посетитель должен был подойти к ним и три раза ударить молотком по лемехам. Этим отгоняли злых духов, заклинали бога войны и унимали жар в ране.

Посетитель старался ударить молотом по железу так сильно, чтобы звук был слышен всеми, кто находился в доме. В народе бытовало поверье, что, если пришедший навестить раненого был братоубийцей (мехаадде) или убийцей невинного человека (кайлы), то удар молота не производил звука. Если такой человек, говорили черкесы, прикоснется к чашке с водой, то лежащее в ней яйцо непременно лопнет и тем обнаружит преступление посетителя. Поэтому убийцы не касались чашки, стараясь, однако же, скрыть это от присутствующих.

«Бог да сделает тебя здоровым!» – произносил посетитель, подходя к постели больного и слегка окропляя одеяло водой из чашки.

Входившие к больному и выходившие от него должны были переступать через порог с крайней осторожностью, чтобы не задеть его ногой, так как это могло повредить раненому и считалось для него неблагоприятным предзнаменованием.

Поместив раненого в дом, тотчас же призывали доктора, который и оставался при нем до выздоровления. Каждую ночь у постели больного собиралось множество народу: старики и молодые, приезжие и жители аула – все считали своим долгом его навестить. В самый короткий срок аул становился сборным пунктом посетителей не только соседних, но и дальних дворян и лиц высшего звания. Из общего правила не исключались и девицы. Хозяйка дома и ее дочери спешили пригласить к себе соседок, дав им возможность проявить внимание к больному. Женщинам же, напротив, обычай строго воспрещал подобные посещения.

Посетители, окружавшие больного, старались не давать ему заснуть и для этого разделялись на две партии, каждая старалась превзойти другую в изобретении средств для развлечения больного. Перед его глазами происходили разные игры и пение. Сначала пели песни, сложенные исключительно для подобного случая, а затем, если больной находился вне опасности и был весел, переходили к обычным песням, в противном случае тянули прежние песни, пока хватало сил.

Девицы, находившиеся у постели раненого, принимали особое участие в играх, из которых наиболее употребительной считалась рукобитье. Кто-нибудь из посетителей, подойдя к одной из девиц, требовал, чтобы она протянула ему свою руку, и бил ее по ладони, после чего она, в свою очередь, подходила к одному из мужчин с точно таким же требованием. В этом и заключалась вся игра, тем не менее она продолжалась довольно долго, потому что, по замечанию автора-туземца, «никакая другая забава в сих сборищах не доставляет столько удовольствия мужчинам. Вероятно, и девицам не бывает неприятно позабавиться с молодыми наездниками, которые привлекают их внимание, потому что они играют в рукобитье весьма охотно».

Крик, шум и толкотня окружали больного постоянно и продолжались до тех пор, пока присутствующие не устанут. Тогда, в ожидании ужина, вновь затягивали песни, но продолжались они недолго. Напившись и наевшись досыта, мужчины расходились по домам, а девицы в сопровождении друзей хозяина переходили на женскую половину и там, дождавшись утра, расходились по своим саклям. С наступлением сумерек общество вновь собиралось для того, чтобы повторить вчерашнее. Сборища продолжались до тех пор, пока раненый не выздоравливал или не умирал.

«Разумеется, – говорит тот же автор, – если нет надежды на выздоровление, когда больной явно приближается ко гробу, сборища бывают невеселы, следы уныния заметны на лицах посетителей, которые в таком случае немногочисленны и состоят по большей части из друзей больного и хозяина дома, его содержащего. Но песни не прекращаются и в последнюю ночь жизни больного».

Народный этикет требовал, чтобы сам больной, несмотря ни на какие страдания, принимал участие в забавах и увеселениях. При входе и выходе посетителей он должен был вставать с постели, а если не мог этого сделать, приподнимался на изголовье. Охавший, морщившийся и не приподнимавшийся с постели больной падал в глазах общества и подвергался насмешкам, оттого черкесы во время болезни были всегда терпеливы до чрезвычайности.

Часто случалось, что родственники и близкие знакомые раненого присылали скот и разного рода припасы. Когда больной выздоравливал, хозяин дома, где он лечился, устраивал в честь его праздник, дарил выздоровевшему подарки и вознаграждал лекаря. Последнему, кроме того, отдавали все кожи от быков и баранов, съеденных во время лечения. Со своей стороны, выздоровевший награждал подарками женщину, которая стирала ему бинты и тряпки, девушку, проводившую черту внутри комнаты, где он лечился, хозяина дома, в котором он лежал, и доктора, с которым бедные люди предварительно торговались, а лица знатного происхождения предварительные условия с доктором считали предосудительными[61].

Таков был уход за раненым, способ его лечения и уверенность черкесов в участии в этом деле Тлепса.

Кроме Тлепса, черкесы почитали еще и многих других лиц, отличившихся святостью жизни.

Все жители, обитавшие между бассейнами рек Туапсе и Шахе, почитали священным урочище Хан-Кучий (что в переводе означает «священная роща»), где и совершали богослужение. Посреди рощи находится могила, в ней, по преданию, похоронен человек, который делал много добра ближним, был известен храбростью, умом и, дожив до глубокой старости, был убит молнией. Звали его Кучий, но поскольку князь на местном наречии называется хан, то и роща получила название Хан-Кучий.

По уверениям туземцев, больные, принесенные в рощу, получали облегчение, а просьбы молившихся у могилы всегда исполнялись. По воскресным дням в роще совершались богослужения и приносились жертвы, особенно во время голода и разных невзгод и бедствий. Когда народ собирался в роще, закалывали жертву и ее кровью поливали могилу Кучия, а в память о жертвоприношении вбивали в дерево, растущее над могилой, железный или деревянный крест. Все дерево унизано такими крестами, и по наслоениям его коры видно, что некоторые из них вбиты более ста лет назад. После жертвоприношения опять следовали молитвы, мясо животного раздавалось нищим, потом присутствующие пировали: ели, пили, плясали и стреляли в цель. Жители окрестных аулов, питая особое уважение к этой роще, со страхом смотрели на то, как русские солдаты в 1865 году рубили в ней деревья. Проводники-туземцы просили разрешения не располагаться в роще вместе с отрядом, уговаривали солдат не рубить деревья и, наконец, объявили, что русских за такое святотатство постигнет кара небесная.

Примечательно, что на одном из деревьев в этой роще была прибита дубовая доска с вырезанной на ней надписью плохими славянскими буквами: «Здесь потеряна православная вера. Сын мой, возвратись на Русь, ибо ты отродье русское». Эта надпись дает некоторым возможность предполагать, что небольшое племя, известное под названием хакучей, состояло из русских выходцев – как говорят, бежавших когда-то некрасовцев, нашедших приют в горах и одичавших[62].

Горцы верили также и в существование множества духов: каждая речка имеет свою богиню (гоуаше), многие ущелья – своих духов.

Некоторые туземцы рассказывают, что существуют богини – покровительницы ворожей и колдуний и что последние обращаются с мольбами к каким-то трем божественным сестрицам (тхашерейпх-шерейпхум). Черкесы верят и в русалок, которых они представляют себе прекраснейшими женщинами.

Черкесы убеждены, что никто не может избегнуть своей судьбы, что есть дни счастливые и несчастные, что колокольчик спасает от воровства, что существуют злые духи, привидения и домовые. Многие уверяют, что видели их собственными глазами и с большим трудом могли от них скрыться. Существование духов разного рода и вида породило в народе множество легенд, не лишенных поэтических достоинств. Приведу из них более замечательные.

По преданию кабардинцев, на горе Эльбрус, а по сказанию других кланов черкесского народа – в верховьях Большого Зеленчука, который они называют Энджик-Су, обитает джин-падишах, дух гор, владыка духов и царь птиц, которому известно все будущее. Он знает, что за его старую вину могущественный Тиа пошлет великанов покорить его мрачное царство, что великаны явятся из полуночных стран, где царствует вечная зима. Седовласому старцу не хочется расставаться со своими заоблачными владениями, которые принадлежат ему от сотворения мира, и вот в мучительной тревоге он встает со своего ледяного трона и сзывает со всех вершин и из пропастей Кавказа огромные полчища духов против ожидаемых великанов – русских[63]. «Когда он летал, то от ударов его крыльев тряслась земля, поднималась буря, море бушевало и страшным ревом своих волн будило дремлющих в его пучинах духов… Иногда со снежной вершины, где был трон царя, раздавались плач и стоны: тогда умолкало пение птиц, увядали цветы, вздымались и ревели потоки, вершины гор одевались туманом, тряслись и стонали скалы, гремел гром, все покрывалось мраком… Порой неслись гармонические звуки и пение блаженных духов, витавших над троном грозного владыки гор, желавших пробудить в нем раскаяние и покорность воле великого Тиа: в это время облака быстро исчезали с лазурного неба; снеговые вершины сверкали как алмаз; ручьи тихо журчали; цветы благоухали; повсюду водворялся мир, тишина; но грозный старик не внимал зову небес, угрюмо глядел в будущее и из преисподней ждал помощи против русских»[64].

Перед Новым годом каждый кабардинец считает своей обязанностью отправиться к джин-падишаху. Джигит, исполнивший это, целый год будет иметь удачу во всех своих предприятиях: вражеская пуля его не заденет, шашка не прикоснется к его телу, и он может быть уверен, что его жизни ничего не будет угрожать до тех пор, пока не придет время вновь идти на поклонение к духу. Но как добраться до него? Гора Эльбрус не для всех близка, да и подняться на нее трудно, и потому жители, не имея возможности проникнуть туда, где пребывает дух, отправлялись к урочищу Татар-Туп.

Под названием Татар-Туп (в переводе: татарское место) в прежнее время известны были у кабардинцев башни, или жулаты, превращенные татарами в минареты. «Жулат» значит часовня для добровольных дарителей, и в старину их было много по берегам Терека, выше его слияния с Малкой. Туда издревле ходили черкесы на поклонение, и там приносили жертвы, там кончались все ссоры и произносились клятвы. Нередко и теперь черкесы во время клятвы произносят: «Татар-Туп, пенже сан», то есть «да буду под Татар-Тупом хоть миллион раз».

Кабардинцы до сих пор питают глубокое уважение к курганам и древним развалинам, в особенности к урочищу Татар-Туп, лежащему на западном берегу Терека на семь верст ниже реки Комбулея. Кабардинцы сохраняют предание о существовании близ него какого-то большого города. Урочище и сами развалины считаются убежищем для убийц от преследования мстителей, здесь же раньше заключались все договоры и приносились те клятвы, в точном исполнении которых обе стороны хотели быть уверенными.

При поклонении джин-падишаху горцы произносят какие-то таинственные слова, в знак своего посещения они оставляют в ущелье несколько пуль, нож или какую-нибудь вещь. То же самое происходило и в верховьях Большого Зеленчука. В обоих ущельях можно обнаружить множество пуль, стрел, ножей, шашечных клинков и разнообразных мечей, ржавеющих там с незапамятных времен. Никто из местных жителей не решался их тронуть из боязни прогневить духа гор[65].

На той же горе Эльбрус, по сказанию черкесов, за какие-то грехи прикован великан. «На высокой снеговой горе, на самой вершине ее, есть громадный шарообразный камень, на котором сидит старик с длинною, до ног бородой; все тело его обросло седыми волосами, ногти на ногах и руках очень длинны и похожи на орлиные когти; красные глаза его горят, как расчаленные угли. На шее, посредине тела, на руках и ногах тяжелая цепь, которою прикован он с незапамятных времен. Он прежде был близок к великому Тиа (Богу) за свое благочестие; но когда вздумал свергнуть его и стать выше, то погиб в борьбе и прикован к скале на вечные времена. Немногие его видели, потому что доступ к нему сопряжен с большими опасностями; никто не мог видеть его два раза: кто пытался этого достигнуть – погибал».

Давно, очень давно томится старик и находится по большей части в оцепенении, но когда пробуждается, то первым делом обращается к сторожам.

– Растет ли на земле камыш и родятся ли ягнята? – спрашивает он.

– Камыш растет, и ягнята родятся, – отвечают безжалостные стражи.

Великан приходит в бешенство, зная, что будет томиться до тех пор, пока земля не перестанет производить камыш и ягнят. С отчаяния он рвет на себе оковы, и тогда земля дрожит от его движений, цепи его производят гром и молнию, тяжелое дыхание – порывы урагана, стоны – подземный гул, а слезы его – та бурная река, которая с неистовством вырывается из подножия снежного Эльбруса[66].

Искренняя вера в существование духов привела к тому, что некоторые кланы суеверного черкесского народа имели своих гениев-покровителей. Натухажцы избрали своим покровителем Хакуапаша, считая его в то же время покровителем и пахотных волов. Зажиточные семейства до сих пор посвящают одного из своих волов Хакусташу. Вола не употребляют ни в какую работу и называют «вол Хакусташа». В таком же почете находился Тугуплоху у клана надхо и Тугузитха у клана нетахо, входящих в племя натухажцев.

Среди суеверий черкесского народа особенно важную роль играли гадальщицы и колдуньи, или ведьмы.

Гаданием обычно занимались старухи, к чьей помощи чаще всего прибегали несчастные влюбленные. В таких случаях гадание производилось на нескольких зернах фасоли с одним камешком. К чести гадальщиц надо признать, что из своих знаний они не делали ремесла, а гадали только из одного желания услужить тем, кто приходил к ним за утешением. Самое же частое гадание у черкесов было по лопатке убитого домашнего животного. Разглядывая на свет эту кость, по заметным на ней жилкам и линиям предсказывали: будет ли хороший или дурной урожай, будут ли дождь, засуха, голод, холодная зима или война, словом, опытный гадальщик или гадальщица могли предсказать всевозможные бедствия или, напротив, благополучие. К гаданию прибегали и собираясь в набег на русские территории. После роскошного угощения предводитель партии брал косточку чен — бараний альчик – и бросал ее на пол у очага. Если косточка падала гладкой поверхностью вверх, это предвещало неблагоприятный исход, и наоборот. В первом случае набег откладывался, а во втором тотчас же осуществлялся. О провидческих способностях своих гадальщиков черкесы рассказывают чудеса, будто бы оправдывавшиеся на самом деле. Так, по их словам, один из князей предсказал, что в следующую ночь необходимо быть готовым к тревоге – и действительно, аул в ту же ночь был атакован неприятелем; другой был в гостях и, посмотрев на лопатку, увидел, что его жена, пользуясь отсутствием мужа, сидит с посторонним мужчиной. Поспешно оседлав коня, он поскакал домой, но, когда сообщили об этом его родному брату, бывшему среди гостей, тот потребовал ту же самую лопатку.

– Брат мой увидел, – сказал он, посмотрев на лопатку и улыбаясь, – что с женой его сидит наедине мужчина, но не рассмотрел, что этот мужчина ее младший брат.

Спешно посланные в дом князя, возвратившись, подтвердили справедливость его слов.

Если, с одной стороны, подобные гадальщики возбуждали уважение к себе у суеверного народа, с другой стороны, черкесы жестоко преследовали колдунов и ведьм. Таких людей они называли удде, считали их злыми и истребляющими собственных детей. Удде может быть и мужчина, и женщина, последние бывают чаще. Они находятся в контакте с нечистым и могут наслать на человека любую невзгоду. Изнурительные детские болезни, зараза, падеж скота и прочие несчастья приписывались действию их дурного глаза. Поймать колдуна или колдунью на месте преступления не было возможности, потому что, по понятиям черкеса, они при помощи нечистого духа могут превращаться в собак, кошек, волков и даже делаться невидимками.

У черкесов, в особенности у шапсугов, существовало поверье, что раз в год, весной, в определенную ночь, удде собираются на вершине высокой горы Себеркуасха в верховьях речки Убин и приезжают туда верхом на разных животных, как домашних, так и диких. Шапсуги уверяли, что сбор ведьм и чертей на этой горе бывал каждую пятницу в двенадцать часов ночи. Отдав нечистому отчет в своих поступках, они проводили ночь в пиршествах, пении, пляске, а с рассветом, схватив мешки – в одних заключались все земные блага, а в других все вредное для человечества, – разлетались по домам. Таким образом, все болезни, которыми люди страдают весной, приписывались удде. Не будь на свете цысюе (знахарь), черкесы не знали бы, как отделаться от ведьм и колдунов. Цысюе имел способность узнавать чародеев.

Чтобы снять болезнь, посланную ведьмой, призывали знахаря, который объявлял, что может вылечить больного и снять с него наговор не прежде, чем отыщет саму ведьму и очищением снимет с нее способность быть ведьмой и вредить людям. Ему представляли тотчас же всех, кого подозревали в чародействе. После тщательного осмотра обвиняемых знахарь указывал на виновных и отпускал признанных невинными. Обвиняемых в чародействе, если они не признавались в грехе, подвергали пытке: зажигали на близком расстоянии друг от друга два, а иногда и три костра. Жертву раздевали донага, связывали и сажали между костров. Знахарь, а иногда вместо него и мулла, при стечении народа, выспрашивал у обвиняемого в чародействе имена сорока чертей, с которыми он должен был быть в сношении и союзе. Бедная жертва, терзаемая мучениями, сознавалась в преступлении, и тогда приступали к ее очищению. Убивали совершенно черную, без всяких пятен и отметок, собаку, вынимали печень и, надев зажаренный кусок на ветку терновника, совали его в рот мнимому чародею. Несмотря на крик жертвы и боль, причиняемую терновником, ее заставляли съесть это нелакомое блюдо и тем же терновником прочищали горло. Между тем жареная печенка вызывала тошноту и рвоту, а народ уверял, что чародей изрыгает из своих внутренностей все зло, которое там скрывалось. Уничтожив таким способом у виновного всякую способность к чарам и взяв с него клятву навсегда прекратить сношения с нечистым духом, его освобождали. Впрочем, чародейная сила могла опять проявиться у такого человека, если он в течение тридцати дней после очищения украдкой съедал куриное яйцо или куриное мясо, а потому народ строго следил за этим тридцатидневным карантином[67].

Точно так же поступали черкесы и тогда, когда полагали, что свирепствующая повальная болезнь в околотке вызвана колдунами или ведьмами. Составлялась инквизиционная комиссия, которая переходила из аула в аул, отыскивая ведьм и колдунов – виновников болезни. Предводителем такой комиссии был цысюе или какая-нибудь старуха, которая сама побывала в подобной переделке и некогда обвинялась в чародействе. Поводив толпу из одного аула в другой, предводитель или предводительница указывали по большей части на какое-нибудь уединенное место, где, по их мнению, были спрятаны чарующие предметы, которые служили причиной несчастий и болезни. Такой предмет отыскивали: он состоял преимущественно из разноцветных ниток, связанных в узелки, и тогда советовали предостерегаться от них. Народ успокаивался.

Одним из самых слабых проявлений колдовства черкесы признавали порчу от дурного глаза. Народ утверждал, что есть целые семейства, у которых дурной глаз передается по наследству, из поколения в поколение. Для предохранения от столь вредного действия они носили на себе, надевали на детей и привязывали к уздам любимых лошадей стихи из Корана или завернутый в тряпочку кусок дерева, в которое ударила молния.

В заключение нельзя не упомянуть о страхе, который сумели внушить народу муллы относительно картин, в особенности портретов и вообще изображения человеческих фигур. Рисунки животных, цветов и видов природы черкесы еще переносили, но как только увидят запрещенные Кораном суреты — так они называют картины, – с фигурой человека, так тотчас же старались соскоблить или замарать их[68].

– Откуда берешь ты смелость, – спросил однажды черкес своего русского пленного, – так похоже изображать человека, созданного по подобию Аллаха? Души ты не можешь ведь дать твоему изображению. Смотри, когда ты умрешь, на том свете твои суреты отнимут у тебя покой, требуя для себя бессмертной души, а откуда ты ее возьмешь?..

Глава 4

Характер черкеса. Черкесская женщина и ее одежда. Свобода девушек. Сватовство. Продажа пленных. Похищение невест. Свадебные обряды. Музыка, пение и пляски. Черкесские песни

Шаткость религиозных убеждений и жизнь, полная опасностей, придали характеру черкеса такие особенности, которые в основании своем противоречат друг другу. В народе, не имевшем никаких властей, каждый должен был заботиться о себе и об общественной пользе, заводить связи и употреблять силу слова для защиты своих интересов. Это развивает присутствие духа, быстроту соображения, а постоянные физические упражнения способствовали развитию гибкости и силы. Черкесы богато одарены как умственными способностями, так и красотой, но все их таланты употреблялись на разбой и войну. Семейство, в котором ни один из членов не был убит или ранен в сражении с врагами, вторгшимися в пределы его родины, не пользовалось уважением соотечественников.

Привыкшие с детства бороться с опасностью, черкесы никогда не хвастались. О своих подвигах черкес никогда не говорил, никогда не прославлял их, считая такой поступок неприличным. Самые смелые джигиты отличались необыкновенной скромностью, говорили тихо, готовы были каждому уступить место и замолчать в споре, зато на действительное оскорбление отвечали оружием с быстротой молнии, но без угроз, крика и брани. Заслуги своих великих людей черкесы воспевали обычно после их смерти, впрочем, рассказывают, что в древности знаменитейший из витязей Бхезинеко-Бексирз удостоился этой чести при жизни. Он был уже в глубокой старости, когда его сыновья поручили певцам сложить песню об отце. Старец, узнав об этом, призвал певцов, приказал им пропеть сложенную песню и, найдя в ней описание подвига, который унижал одного из соперников его славы, приказал выкинуть это из песни. Скромность почиталась между черкесами лучшим украшением человека.

Будучи чрезвычайно впечатлителен, черкес легко увлекался, но скоро и остывал. С соплеменниками был вежлив, почтителен к старшим, откровенен, говорил смело и резко то, что думал. С русскими был всегда вероломен, холоден, натянут. Скорый на обещания, об исполнении обещанного думал мало. С необычайной гибкостью переходил он от пирушки к деятельности, от молитвы к воровству, от благочестия к злодеянию. Религия была его единственной опорой, но, когда он не боялся, что его увидят соотечественники, легко уклонялся от исполнения религиозных обрядов и правил. Эта черта характера проявлялась и в бою. В составе партии, вынужденный сражаться на глазах своих товарищей, черкес выказывал удивительную храбрость и совершал необыкновенные подвиги самопожертвования. Он знал, что храбрость его будет с избытком вознаграждена молвой, но на одиночном грабеже, где свидетелей не было, черкес старался поскорее убить, ограбить или украсть что попало и убраться, избегнув погони.

За деньги черкес шел на убийство, на измену, однако, получив деньги, готов был раздать их кому придется. Ведя непрерывную войну с русскими, черкесы часто за деньги были лучшими проводниками для купцов, доставлявших скот гарнизонам крепостей[69]. Проявления скупости были крайне редки среди черкесов, да и невозможно быть скупым, когда в обычае укоренилось правило, что порядочный человек должен подарить вещь по первому слову или намеку нуждающегося. Стоило только похвалить чекмень, бурку, лошадь или другую вещь, как черкес тотчас же дарил ее вам. Такая щедрость составляла весьма важное условие в жизни черкеса, потому что бедный, ничего не имеющий человек мог тотчас же получить лошадь, оружие, одежду и таким образом снарядиться на войну или разбой, а последнее уже давало ему средства к существованию. Если он не получал в подарок просимого, то мог взять вещь на время – на два и даже на три года, а лошадь можно было одолжить для езды, в чем никто не отказывал, зная, что, когда он обзаведется собственным имуществом, то с лихвой вознаградит тех, кто способствовал этому. И если, с одной стороны, черкес не дорожил имуществом, то, с другой, когда дело касалось его самолюбия, он готов был тягаться двадцать лет за какого-нибудь украденного у него теленка, лишь бы только не уступить противнику, и тогда спорам и разбирательствам не было конца. Несмотря на видимое легкомыслие, черкес обладал характером, в котором скрывалась твердая настойчивость и необыкновенное терпение. Последнее, особенно в страданиях, считалось у черкесов одним из главных достоинств молодого человека. Насильно оторванный от родных гор, черкес тоскует. Известно много примеров, как, изгнанный из сообщества и не имеющий возможности явиться на родину, ночью приезжал на свои родные поля, просиживал ночи напролет вблизи аула, где провел молодость, и с рассветом уезжал.

Черкесу, жившему в маленькой независимой общине, родина казалась большой, он видел, что она независима, воюет и заключает мир с такими же соседями, как она сама, – и это придавало ему гордости и сознания собственного достоинства. Все иноземное, иноплеменное черкес ненавидел, гордился своей родиной, где считал себя не последним человеком, часто играющим весьма важную, по его понятиям, роль. Чувство собственного достоинства развило в характере черкесов заносчивость, а неограниченная свобода сделала их неуживчивыми, самонадеянными и в высшей степени гордыми.

Женщины не меньше мужчин гордились своим происхождением, отлично знали старшинство княжеских и дворянских родов и значимость каждого из них. Такие сведения передавались из поколения в поколение.

Манеры черкесских девушек были исполнены и скромности, и достоинства. Их красота с давних пор не имела соперниц: правильные черты лица, стройный стан, маленькие руки и ноги, поступь, походка и все движения, которые были исполнены гордости и благородства. Все, кто видел черкесских женщин, свидетельствуют, что среди них встречаются такие красавицы, при виде которых невольно в изумлении останавливаешься. «Про черкешенок, – говорит очевидец, – можно сказать, что они вообще хороши, имеют замечательные способности, чрезвычайно страстны, но в то же время обладают необыкновенною силою воли».

Однако красоте черкешенок очень вредила оспа, от которой не принималось никаких мер. Обычай надевать на девушку корсет с ранних лет и не снимать его до замужества приводил к тому, что грудь красавицы не развивалась.

Корсет, который надевают под рубашку, носит название пша-кафтан (девичий кафтан). Пша-кафтан делали из кожи, холста или другой ткани с шнуровкой спереди и двумя гибкими деревянными пластинками, сжимающими грудь. Тонкая талия и плоская грудь, по понятиям черкесов, первое условие девичьей красоты[70]. Знатные девушки шили иногда корсет из красного сафьяна или бархата и обшивали его серебряными и золотыми галунами, в этом случае он был с короткими полами и серебряными застежками на груди. Такой корсет надевался поверх рубашки под верхнюю одежду, преимущественно на праздники. Хотя корсет вместе с ростом девочки меняли, он препятствовал развитию груди, а главное, стеснял движения.

После свадьбы супруг распарывал кинжалом шнур корсета, но делал это осторожно, чтобы не порезать тела или сафьяна. Неловкость при этой операции приносила большое бесчестье. Рассказывают, что после того, как корсет снимают, грудь у женщины вырастает за две недели.

У абадзехов и у некоторых шапсугских семей девушки корсетов не носили.

Черкесский женский костюм чрезвычайно живописен. Поверх широких, суженных книзу шаровар надевается длинная белая рубашка из бязи или кисеи с вырезом на груди, широкими рукавами и небольшим стоячим воротничком. На талии рубашка стягивается широким поясом с серебряной пряжкой. Поверх рубашки надевается шелковый бешмет яркого цвета. Бешмет шьется выше колена, с короткими, выше локтя рукавами, полуоткрытый на груди и украшенный продолговатыми серебряными или другими металлическими застежками. На ногах легкие красные сафьяновые чевяки, обшитые галуном, на голове круглая шапочка с небольшим околышем из смушек, обложенная серебряным галуном, верх шапочки повит белою кисейной чалмой с длинными концами, падающими за спину. Из-под шапочки вьются волосы, всегда распущенные по плечам, и придают много прелести костюму и красоте девушки[71].

Черкесы не скрывали своих девушек, девушки не носили покрывала, бывали в мужском обществе, плясали с молодыми людьми и свободно ходили в гости. Замужние женщины были скрыты от посторонних глаз в сокровенных комнатах сакли. Выходя из дому, женщина должна была закрываться, потому что, по словам Магомета, «прелюбодеяние глазами преступнее прелюбодеяния действиями»[72].

Черкесские девушки были очень целомудренны, несмотря на предоставленную им свободу. Нравственность жен была также довольно строга, однако бывали и случаи нарушения супружеской верности, особенно у шапсугов, где женщины необыкновенно хороши. Там, несмотря на ревность мужей, неверность жен часто служила поводом к кровавым сценам. Еще не так давно женщины пользовались у шапсугов гораздо большей свободой, и каждая должна была иметь любовника. Это служило символом достоинства женщины, и мужья гордились тем, что их жены любимы другими мужчинами. Теперь же любовь к другому мужчине считается неприличной, и ее надо скрывать. Но то, что позволялось женщине, во все времена считалось постыдным для девушки, и потому они всегда тщательно сохраняли целомудрие. С ранних лет все мечты девушки были только об одном: выйти замуж за бесстрашного воина и попасть в его объятия чистой. Малейшие знаки внимания со стороны мужчины внушали девушке робость, и она со страхом отталкивала от себя соблазнителя.

– Харам (нечисто, запрещено)! – говорила она. – Станешь моим мужем, все будет твое, а теперь ничего не позволю.

Черкесы редко рано выдавали дочерей замуж и часто предоставляли им право самим выбрать жениха. На аульных свадьбах девушка могла видеть молодых людей, которые, в свою очередь, давали ей заметить свою любовь взглядами и выстрелами в ее честь, когда она танцевала, но разговор и какие бы то ни было объяснения с девушкой не допускались. Через друзей и доверенных лиц молодой человек узнавал о чувствах девушки и тогда уже сватался. Хотя по большей части родители и не препятствовали дочери выбирать себе жениха, но случалось, что, дав слово одному, способствовали другому, более богатому и знатному, в похищении дочери, и девушка становилась женою похитителя. По принципам гражданского и уголовного права черкесов, невеста была неотъемлемой собственностью жениха. Если в то время, когда невеста еще находилась в доме родителей, она была похищена другим, жених был не только вправе преследовать похитителя, но даже обязан ему мстить. Такое оскорбление относилось к числу несмываемых обид, и для восстановления попранной чести жених должен идти на самые крайние меры. Такие ссоры часто имели кровавые последствия. Родители, содействовавшие похищению, лишались калыма, а невеста принадлежала по праву первому жениху, если похититель не успевал на ней жениться[73].

Следующая легенда хорошо иллюстрирует характер и поступки обиженного.

Давно, очень давно, в те блаженные времена, когда черкесские красавицы славились далеко, когда вся страна блистала ими, как небо в темную ночь блистает звездами, а наездники как вихрь летали по Черкесии, оставляя за собою кровавые следы, как луна среди звезд блистала прекрасная Гюль и как молния сверкал знаменитый наездник Кунчук.

Гюль часто засматривалась на удалого Кунчука, а он был неравнодушен к прелестной девушке. Сердца их стремились друг к другу, и вот Кунчук, казалось, был уже близок к блаженству, потому что был женихом прекрасной Гюль. Он мечтал уже о счастье скоро назвать ее женою, как вдруг несчастье обрушилось на его голову.

Однажды паша Азова был в гостях у соседа Кунчука. На празднике была и прекрасная Гюль. И поразила пашу своей красотой.

– Чья она? – спросил паша.

– Невеста Кунчука, – отвечали ему.

– Сколько стоит? – спросил опять паша.

Покупка турецкими сановниками черкешенок не была редкостью, продажа пленных просуществовала в Черкесии почти до наших дней. Жители северо-восточного берега Черного моря с древнейших времен вели широкую торговлю людьми, и многие греческие колонии, покрывавшие этот берег, обязаны были своим процветанием лишь этой торговле. Гаремы наполнялись черкешенками, торговля которыми после основания турками крепостей Анапа и Сухум стала еще более интенсивной.

Сцены торговли женщинами ежедневно повторялись на черкесском берегу, несмотря на все старания наших крейсеров положить конец этой торговле. «Не оправдывая черкесов в этом деле, – говорит очевидец, – я не буду и строго судить их. У мусульман девушка, выдаваемая замуж, равномерно продается: отец, брат или ближайший родственник, у которого она жила в доме, будучи сиротою, берут за нее калым (плату, выкуп). Черкесы притом же редко продавали своих дочерей, а продавали туркам преимущественно рабынь или пленниц, отдавая их в руки своих одноверцев». В этой продаже, с точки зрения продаваемых, не было ничего оскорбительного их достоинству. Проданные почти всегда первенствовали в гаремах богатых турок, а если им выпадала несчастная судьба, никто не винил продавца, объясняя, что проданной так было написано на роду. Почти каждая черкешенка, идущая на продажу, мало горевала, теша себя надеждой на будущее благополучие.

– Здесь я рабыня, – говорила она, – а там, говорят, непременно буду госпожой, мне дадут хорошие платья, денег, я стану пересылать их отцу и матери, а если будет много денег, так выкуплю их на волю и перевезу к себе за море.

При таких понятиях о самой унизительной для человеческого рода торговле неудивительно, что паша, свыкшийся с нравами черкесов, мог спросить, сколько стоит Гюль: он знал, что за деньги можно купить любую черкешенку. Однако на этот раз громкий смех присутствующих был ответом на вопрос паши. Но плененный красотой девушки паша решил во что бы то ни стало приобрести красавицу. Часто там, где не продают явно, торгуют тайно – не один воз бархата, парчи, сукна и всякого добра перешел тайком из кладовой паши в саклю отца Гюль. Она была продана…

Однажды утром, когда отец нарочно скрылся из дому, в комнату Гюль вошел черкес.

– Кунчук требует скорейшего соединения, – сказал он ей шепотом, – отец твой скряга, он рад будет, если ты убежишь к жениху и тем избавишь его от издержек на свадьбу.

Гюль согласилась и с нетерпением ждала наступления ночи, но день тянулся невыносимо долго. Когда темнота покрыла землю сорока покровами, а каждый из них был чернее совести кади, к терновой ограде дома, где жила красавица, подъехало десять всадников. Гюль вышла к ним навстречу и миг спустя уже мчалась по степи. Сердце ее билось от радости, что скоро увидит милого. Но она ошибалась: то были не Кунчуковы посланные, а ногаи, подосланные пашой, и с ними тот черкес, который утром приходил обмануть красавицу. Гюль очутилась не в объятиях Кунчука, а в ненавистном ей гареме паши.

Долго несчастная не могла свыкнуться со своим положением, едва паша приближался к ней, как она грозила ему кинжалом и клялась зарезаться, если он подступит к ней еще хоть на шаг. Бледная как смерть, она тосковала и проводила бессонные ночи. Так прошло несколько дней, и тот, кто был виной несчастья красавицы, стал орудием ее освобождения. Предавший и обманувший Гюль черкес надеялся стать любимцем паши и первым богачом Азова, но ошибся в своих мечтах.

– Ты вчера продал свою госпожу, – сказал ему паша, – а завтра продашь и меня, если кто посулит тебе много золота: знаем таких!

Затаив обиду, черкес остался служить в страже паши, но с твердым намерением отомстить – он стал теперь сообщником Кунчука.

Опозоренный жених метался, искал случая возвратить красавицу и жестоко отомстить похитителю. Предложение черкеса было принято с радостью, хотя в душе он презирал изменника.

В одну ночь на одной из стен крепости стоял часовым изменник-черкес. Он тихо спустил в ров лестницу и осторожно, как змея, пополз к группе панцирников, притаившихся на земле неподалеку от крепости. Шепнул что-то на ухо Кунчуку – и сто броней заскользили по траве так тихо, что и сама трава не слышала шелеста и звона кольчуг.

Изрубить стражу, разбить двери гарема и поджечь со всех сторон город было минутным делом для отважной шайки – и прекрасная Гюль очутилась в объятиях Кунчука. Храброму джигиту было недостаточно, что он успел отнять и вернуть свою невесту: сердце его пылало мщением, и притом самым жестоким. Передав невесту в надежные руки товарищей, Кунчук в сопровождении изменника-черкеса пошел отыскивать пашу, чтобы отомстить за бесчестье.

– А, жирный пес! – с яростью закричал Кунчук, увидев пашу. – Ты не умел ценить моей дружбы, так умей почувствовать мою злобу.

Кунчук обнажил саблю.

– Мы с тобой еще успеем разделаться, но прежде мне надо отдать долг этому изменнику, – сказал паша, указывая пистолетом на черкеса.

Грянул выстрел, и проводник Кунчука рухнул…

– Вот ему награда за услуги, – проговорил паша, – а теперь твоя очередь.

Другой пистолет блеснул в его руке, но было уже поздно: сабля Кунчука тяжело опустилась на голову паши, и он повалился к ногам мстителя.

Азов пылал, в городе кипела тревога. Шайка Кунчука, захватив невесту, пленниц гарема и богатую добычу, спустилась по лестницам из крепости и скрылась в степи. Один Кунчук, оставшись на кургане, любовался плодами своей мести, с наслаждением смотрел, как огромные языки пламени лижут ненавистный ему Азов, но скоро и он оставил курган и присоединился к своим отважным удальцам.

Достигнув берега Кубани, партия расположилась на отдых. Наездники стреножили лошадей, построили два шалаша, один для красавицы, другой для Кунчука, и старались веселостью превзойти друг друга. Ночь прошла тихо и спокойно. Наутро черкесы заметили за собою погоню, но только тогда, когда она была уже совсем близко. Погоня настигла их, и черкесы падали под ударами неприятельских шашек. Кунчук отправил невесту и пленниц к переправе, но та оказалась отрезана и занята неприятелем. Переколов своих лошадей и укрывшись за их телами, черкесы дрались отчаянно, однако ряды их редели. Кунчук уговаривал прекрасную Гюль отдаться в руки неприятеля, но она не соглашалась. Тогда отчаянный любовник, обхватив одной рукой ее стан, а другой рубя своей страшной саблей, бросился сквозь толщу врагов к берегу Кубани. Пораженный смелостью наездника, враг расступился, Кунчук уже на берегу… но берег высок, внизу кипят бурные волны глубокой реки, а сзади мечи неистовых врагов… и он с разбега бросился с обрыва. Волны с шумом расступились и, скрыв навсегда под собою двух любовников, бурно пенясь и клокоча, потекли обычным путем…

С тех пор крутой мыс, видный с восточной батареи Павловского поста, в пяти верстах от него вверх по течению Кубани черкесы называют Купчуков спуск[74].

Месть в подобных случаях не разбирала ни родства, ни дружбы, оскорбленный жених не щадил ни брата, ни дяди, и только тогда смывал с себя бесчестие, когда убивал своего обидчика. В тридцатых годах настоящего XIX века произошла памятная многим вражда между двоюродными братьями Хамурзиными, кабардинскими князьями. Адель-Гирей и Аслан-Гирей, так звали братьев, поселились на Урупе. Между ними с самого детства возникло соперничество. Аслан-Гирей был умен, пользовался военной славой, но известен был как человек злой и мстительный. Адель-Гирей, имея меньше ума, превосходил своего противника добротой и редкою красотой лица. Примерно в это же время появилась на Лабе известная красавица Гуаша-Фуджа (белая княгиня), сестра бесленеевского князя Айтеки Канукова. Оба брата почти одновременно домогались руки Гуаши-Фуджи, которой нравился Адель-Гирей. Но так как Аслан-Гирей был богаче, имел вес у русских, пользовался влиянием у черкесов и никому не прощал нанесенной обиды, то явно отказать ему посчитали опасным. Поэтому, не оскорбляя Аслан-Гирея, Кануков обещал выдать за него сестру с условием, если она будет на то согласна, а Адель-Гирею способствовал ее увезти, в чем приняли участие все кабардинцы, не любившие Аслан-Гирея. Последний, узнав об этом происшествии, поклялся, что брат его недолго будет пользоваться своим счастьем. Преследуя его везде, пока друзья, по черкесскому обычаю, старались примирить их по шариату, Аслан-Гирей отыскал Адель-Гирея, напал на него и ранил выстрелом из ружья. Тот, обороняясь, ранил, в свою очередь, Аслан-Гирея, бывшие при этом кабардинцы разняли их прежде, чем дошло до убийства. Аслан-Гирей и слышать не хотел о примирении и стал мстить всем, кто содействовал похищению Гуаши-Фуджи. На Урупе образовались две враждебные партии, и грабежи и убийства происходили каждый день. Преследуемый повсюду, Адель-Гирей с женой бежал в Чечню, за Терек. Тогда Аслан-Гирей из мести Адель-Гирею убил его отца и своего дядю и сам бежал к абадзехам. Так кончилась кровавая вражда двух братьев.

Несмотря на все ужасы подобных сцен, похищения невест у черкесов происходили очень часто, и брак с похищением невесты предпочитался обыкновенному.

– От непохищенного мяса, – говорят черкесы, – у волка делается оскомина.

Сутки, проведенные девушкой в доме похитителя, делали ее законной женой. Тогда никто не вправе был ее отнять, и дело обычно кончалось третейским судом, который назначал калым в уплату семье. Плата назначалась соразмерно достатку жениха и потому очень часто бывала меньше той, которую ему пришлось бы заплатить, если бы он вздумал жениться путем обычного сватовства.

Черкесы решались на похищение еще и потому, что этим освобождались, как увидим ниже, от издержек по свадьбе и от тягостных церемоний во время сватовства. Кроме того, похитить невесту считалось делом молодецким, которое заслуживает одобрения и подражания. Кто не разбойничал, тот не пользовался уважением у народа, молодежь преследовала его насмешками, а женщины презирали. Черкешенки любили славу и доблесть: молодость мужчины, его красота и богатство – эти качества ничего не значили в глазах девушки, если к ним не прилагались храбрость, красноречие и громкое имя. Девушка, не задумываясь, предпочитала седого удальца богатому и красивому юноше. Другое обстоятельство, которым руководствовалась девушка при выборе жениха, было равенство происхождения. Нигде так строго не следили за чистотой происхождения, как у черкесов. Они были чрезвычайно разборчивы в этом отношении и заходили так далеко в своих понятиях о чистоте происхождения, что княжеское звание сохранял только тот, кто родился от брака князя с княжной. Редкая девушка согласилась бы выйти, а еще реже родители соглашались выдать дочь за человека, не равного ей по древности рода. К исключению из правила могли подтолкнуть только слава жениха и его громкое имя. Привожу легенду, относящуюся к выбору жениха.

Давно то было, когда в горах среди непроходимых лесов жил кабардинский князь Джан-Клич-Улудай. Денег у него было что у солнца Ирана (персидского шаха?), рабов столько, сколько звезд на небе. Сам князь был богатырь, уносил с чужого двора быка на плечах, а идет по лесу – дубы перед ним как тростинки валятся. Один раз вражий аул дани не внес: рассердился князь, свалил гору и задавил непокорных. Казалось бы, чего недоставало князю, а он часто задумывался, хмурил брови, словно две громовые тучи.

Кручинится князь, что нет ему равного, что нет жениха для дочери-невесты, Шекюр-Ханум, такой красавицы, которая могла бы быть жемчужиной среди райских гурий.

Наконец Улудай собрал к себе своих узденей (дворян).

– Объявите, – сказал он им, – всему миру, от Дербента до Анапы, что лишь тот назовется моим зятем, кто совершит такое дело, какого в горах еще никто не совершал.

С тех пор удалые князья, видевшие Шекюр-Ханум, не ели, не пили и не спали, а только мечтали о том, как бы выказать такую храбрость, чтобы стать достойным красавицы, чтобы слава о подвиге, достигнув ее ушей, проникла в самое сердце.

Прошел месяц, прошел другой, на двор к Джан-Кличу прискакал витязь, весь закованный в броню. По обычаю, уздени князя встретили гостя, приняли лошадь, оружие и отвели его в кунахскую.

– Селям алейкюм (Благословение Господне над тобою)! – проговорил гость, наклонив голову и приложив руку к сердцу.

– Алейкюм селям (Да будет благословение и над тобой)! – отвечал гордый хозяин, не вставая с места.

– Я Джембулатов, – объявил приезжий.

– Добро пожаловать! Имя знакомое… слыхал об удальстве, садись.

– Всему миру известно, – начал опять гость, – какого жениха ты хочешь для дочери. Ты знал моего отца: от Дербента до Анапы не было человека храбрее, сильнее и выше его. Когда, бывало, поднимется во весь рост, луна задевает макушку его головы.

– Правда, – отвечал Джан-Клич, – велик был твой отец: сам его видел, и старики говорят, что горы ему по плечи, но, когда мой отец вставал во весь рост, твой проходил под его ногами…

– Пожалуй, – перебил его гость, – не будем считаться отцами, скажу я лучше о себе. Собрав пять тысяч панцирников, скакал я с ними до Дона, разграбил русские села и отогнал пять тысяч коней. Они там, в долине, возьми их в калым за дочь, я сделал то, чего никто еще не делал на свете – от Дербента до Анапы.

– Ты сделал славное дело, но Кунчук сделал больше тебя: со ста панцирниками он ворвался в Анапу, убил пашу, сжег город, освободил невесту и ускакал обратно. Будь моим гостем, но мужем моей дочери не будешь.

На следующий день является новый гость и претендент.

– Переплыл я Терек один, без товарищей, – начал пришедший, – ночью прокрался мимо караульных в станицу, переколол сонных двадцать человек, отрезал у каждого правую руку, поджег станицу, вышел, никем не замеченный в общей суматохе, а тебе принес двадцать рук – вот они, перечти!.. Я сделал то, чего никто не делал, – отдай мне дочь свою.

– Видел я пожар станицы, – отвечал Джан, – и слышал, что ты это сделал, но Хевсур Аната-Швилп сделал больше тебя. Из мести за смерть отца он днем пришел в кистинский аул, в дом старейшины, окруженного семейством, на вопрос: зачем явился? – Аната отвечал: за твоей головой в отмщение за смерть отца. Старейшина захохотал, но Аната одним взмахом кинжала снял с него голову, схватил ее, пробился к выходу из сакли, прошел весь аул сквозь толпу кистинов, поражая насмерть всех встречных, убил тридцать человек, скрылся в горы и, весь израненный, истек кровью на пороге родной сакли, принеся домой голову убийцы отца… Будь моим гостем, но мужем моей дочери не будешь…

Много являлось молодых князей рассказать о своих подвигах Джан-Кличу, но не было между ними ни одного, достойного руки прелестной Шекюр-Ханум.

Однажды Джан-Клич отпустил всех своих узденей и нукеров (служителей) на разбой за Терек и только сам остался в доме. Дверь в кунахской неожиданно скрипнула, Джан-Клич обернулся – перед ним стоял статный молодец.

– Добро пожаловать, что нужно? – спросил он незнакомца.

– Пришел за твоей дочерью, – отвечал тот.

– Ого, какой молодец! А знаешь ли, что сотни славнейших молодцов и удальцов со всего света домогались этой чести и никто не смог получить?

– Знаю и смеюсь над ними! А я получу то, за чем пришел.

– Неужели?.. Что же ты сделал такого, что дает тебе право быть счастливее сотни твоих предшественников?

– Пока ничего, но сделаю…

– Когда сделаешь, тогда и приходи.

– Не гони! Увидишь, что сделаю, но прежде скажи: сам-то ты храбр ли, силен ли?

– Слава Аллаху! – отвечал Джан с достоинством. – В нашей семье еще не было труса, и имени Улудая боятся от Дербента до Анапы! А силен ли я?.. Вот дедовские панцири, подыми, если можешь… Я ношу их на себе…

– О да! Ты храбр и силен. Ни тебя, ни предков твоих никто еще не побеждал?..

– И не будет такого счастливца, – отвечал с самодовольством Джан-Клич.

– Неужели?

И незнакомец вскочил, выхватил кинжал и приставил к груди Улудая.

– Слушай, – сказал он ему, – сопротивление бесполезно, ты один. У меня – посмотри в потолок – двенадцать нукеров целят в тебя.

Взглянул Улудай вверх и видит двенадцать дул, направленных в него сквозь крышу сакли.

– Я могу сделать то, – продолжал незнакомец, – чего еще никто никогда не делал: могу убить одного из Улудаев, убить тебя… Хочешь, сделаю?

– Нет, не хочу.

– Но ты согласен, что могу сделать то, чего еще никто не сделал?

– Совершенно согласен.

– Итак, я выполнил условие и теперь могу жениться на твоей дочери.

– Выполнил, и я сдержу данное мною слово, но это еще не все.

– А что еще?

– Чтобы стать мужем моей дочери, надо исполнить то, что она потребует.

– Как так? Об этом не было объявлено.

– Нет, извини, условие записано в Коране андреевского эфенди Сулеймана.

Делать нечего, претендент вместе с отцом отправились к красавице. Прекрасная Шекюр-Ханум сидела на своей половине на парчовых подушках, окруженная старухами. Красавица приветливо встретила молодого и статного князя.

– Мне легко угодить, – сказала она сладким голосом и с лукавой улыбкой посмотрела на него.

Князь отвечал, что готов для нее исполнить даже самое трудное дело.

– Сделай самую обыкновенную вещь, – сказала красавица. – Если ты назовешь и сделаешь сто дел и не отгадаешь задуманного мною и известного этим трем старухам, то я не буду твоей женой.

– Изволь… я совершу намаз.

– Раз! – провозгласили старухи и черкнули углем на стене.

– Сделаю пять омовений.

– Два! – посчитали старухи.

– Пообедаю.

– Три!

– Украду лошадь из конюшни соседа.

– Четыре!

Сколько ни называл князь, но угадать не мог, и самое обыкновенное дело так и не было названо.

– Ступай подумай, – сказала княжна, – а то скоро и ты потеряешь право на мне жениться.

Опечаленный, вышел князь из сакли невесты. Смеркалось, можно было ожидать скорого возвращения узденей и нукеров Джан-Клича, и тогда, конечно, жениху пришлось бы поплатиться за свой дерзкий поступок.

Князь опять вернулся в саклю невесты, называл ей самые обычные дела, дошел до девяноста девяти и все не мог угадать. Положение было критическим. Как бешеный выбежал молодой князь из сакли невесты: голова его горела, холодный пот обдавал все тело, члены дрожали.

На дворе он слышит топот, видит чернеющих вдали узденей Джан-Клича: смерть неизбежна.

– И я погиб и мои храбрые товарищи! – вскричал он. – Пусть и она погибнет от моего кинжала – не доставайся же никому!

Князь с гневом бросился к сакле, но в это время из-за угла показалась старуха: она подозвала к себе князя, шепнула ему что-то на ухо и поспешно скрылась.

Тот вбежал в саклю Шекюр-Ханум, но от волнения не мог выговорить рокового слова, а только показал на конец кинжала и баранью шкурку, которою обтягивается грудь черкешенок.

– Я твоя! – радостно воскликнула княжна и протянула ему обе руки.

– Будь осторожен, не порань груди в первый день брака, – сказал Улудай…[75]

Брак у мусульман бывает трех родов: постоянный, временный брак и брак с невольницей. Постоянным браком каждый мусульманин может сочетаться с четырьмя женами. Временный брак допускается только у шиитов и может быть заключен на несколько лет или на определенное число сближений мужчины с женщиной. Брак с невольницами разрешается только тем, кто по бедности не может содержать жену свободного происхождения.

Хотя многоженство и допускается исламским законом, но черкесы-магометане и те, кто исповедует особую религию и установил у себя правило, допускающее многоженство, редко пользовались этим правом. По большей части каждый имел только одну жену. Причина этому, во-первых, бедность и отсутствие средств на содержание нескольких жен, а во-вторых, ревность жен, приводящая к беспорядкам в семье. Если черкес обзаводился несколькими женами, он обязан был дать каждой отдельную саклю и особую прислугу, что полностью соответствует и правилам ислама. Но и это не всегда удерживало прекрасный пол от ссор и дрязг. Жены, несмотря на отдельные жилища, были не в состоянии поладить между собой, и старшая жена при малейшем предпочтении, оказанном второй жене, например при неравномерной покупке нарядов, устраивала много неприятностей и свар в доме. Считая себя обиженной, первая жена призывала на помощь родных. Начинались разбирательства, и иногда дело доходило до того, что муж или разводился с первой женой, или вынужден был отослать домой вторую. Все эти причины заставляли черкеса отказываться от удовольствия иметь несколько жен.

До вступления в брак мужчина собирал сведения о невесте через своих родственниц. Разузнавал о физическом состоянии невесты, о ее девственности, об исполнении ею религиозных обрядов и способности иметь детей. По мусульманскому праву, помимо прочих качеств женщины, с которой дозволено сочетаться браком, требуется еще еелудь — способность иметь детей. Согласно Корану, женщина, не способная иметь детей по старости, не должна выходить замуж[76]. По тому же праву брак считается делом гражданским, договором на основе обоюдного согласия, и перед вступлением в брак требуется исполнение церемонии сватовства, когда через поверенных с обеих сторон изъявляется взаимное согласие на вступление в брак. Согласие часто обозначается присылкой особого подарка. В свою очередь, жених – в прежнее время, когда черкесы носили панцири и кольчуги, – присылал в подарок родителям невесты панцирь.

По законам, данным Магометом, женщина, достигшая совершеннолетия, сама изъявляет свое согласие на брак. В случае малолетства невесты изъявление согласия предоставляется опекуну, причем женщина по достижении совершеннолетия и при нежелании оставаться замужем может просить о разводе. Последующие толкователи Корана для уменьшения числа подобных разводов постановили различие между опекунами. По их толкованию, согласие, данное естественным опекуном (отцом или дедом), считается непреложным, и такая женщина не может просить о разводе, прочим же опекунам дано право давать условное согласие на вступление в брак несовершеннолетней.

Сватовство с колыбели хотя весьма редко, но случалось и у черкесов, обычно вскоре после рождения дочери друзья заключали договор, что, когда у одного вырастет сын, а у другого дочь достигнет совершеннолетия, их сочетают браком. Проходило время, молодые люди, обрученные словами родителей, подрастали, не подозревая, что судьба их решена. С наступлением 17 лет мальчику и 16 девушке им объявляли о скором счастье, и несчастные, часто не видевшие друг друга, исполняли волю родителей.

У православных черкесов в настоящее время сватовство происходит между родителями, за их отсутствием близкие родственники отправляют к отцу невесты двух стариков, а к ее матери – старух, которые и делают предложения. В случае согласия назначается день, когда родственники жениха должны принести подарки в дом невесты. В этот день, преимущественно вечером, в доме невесты собираются одни мужчины. Поздравив отца невесты и пожелав молодым счастья в супружеской жизни, гости садятся за стол. Родственники жениха приносят вино и подарки: несколько перстней для невесты и ткани на платье, все это передается ее матери. После этой церемонии накрывают стол, приносят закуску, и начинается угощение, во время которого рекой льются всевозможные пожелания жениху и невесте. Последняя на этом вечере не присутствует, ее уводят из дому к одной из родственниц.

У остальных черкесов, неправославных и немагометан, сватовство состояло в присылке в дом невесты с одним из родственников или приятелей коня, которого сватающийся поручал отдать отцу, брату или кому-нибудь из членов семьи. Конь оставался, если предложение принималось, в противном случае его отсылали обратно. Подарок этот назывался эуж, и как только его принимали родители невесты, девушка уже принадлежала жениху.

Спустя некоторое время происходили смотрины и обручение. В назначенный день жених являлся в дом невесты и проводил время среди пиршества с обильным количеством яств и вина, сопровождавшегося пляской и пением. К вечеру подруги наряжали невесту, выводили ее к пирующим и ставили против жениха. Присутствующие медленно подвигали невесту к жениху, и, когда они достаточно приближались друг к другу, в комнате гасили огонь и соединяли их руки. В этом, собственно, и состоял обряд обручения, при котором родители невесты не присутствовали.

После обручения жених приглашал к себе родителей невесты, чтобы условиться о калыме. Иногда, впрочем, для заключения договора о калыме жених отправлял в дом невесты брата с многочисленными друзьями, где они и проводили несколько суток до окончательной сделки, причем каждый представитель со стороны жениха что-нибудь платил за него. В течение всего этого времени не было таких шуток, которым бы не подвергали приехавших к невесте. Каждую ночь молодежь собиралась в доме и коротала ее среди шума, игр и шалостей, продолжавшихся до рассвета.

В старину у черкесов существовал прекрасный обычай: человек, желавший вступить в брак, но не имевший средств заплатить калым, собирал в свой дом как можно больше мужчин и объявлял о своем желании жениться, и каждый из гостей делал ему подарок по средствам.

В прежнее время калым, или гебен-хак, был чрезвычайно велик. За княжну обычно следовало отдать лучший панцирь, который стоил как две рабыни, еще один панцирь, который стоил как одна рабыня, налокотники (по цене одной рабыни), другие налокотники и шишак (по цене одной рабыни), шашку (по цене одной рабыни), еще шашку похуже, пять лошадей, из которых одна должна была стоить рабыни, а остальные без оценки, но право их выбора оставалось за родными невесты. Вместо оружия и доспехов, если их не было, можно было платить рабынями. За дочь узденя (дворянина) выплачивалось от 800 до 1200 рублей, за крестьянку – от 200 до 300 рублей. Со временем калым значительно уменьшился: за княжну платят теперь 500 рублей, за вдову – 300. У узденей первой степени за девицу платят 350 рублей, за вдову – 200, а у прочих узденей за девицу – 220 рублей, за вдову – 150, а за черных девок по 100. У вольных черкесов за девицу – 150 рублей, за вдову – 100. У шапсугов и у натухажцев калым составлял: за дочь князя от 50 до 60 сха (сха – это от 60 до 80 быков), за дочь дворянина 30 сха, за дочь простолюдина 25 сха. Плата поступала отцу, брату или дяде невесты, а если у последней вообще не было родных, можно было жениться и без выплаты калыма. У тех кланов, где не было такого сословного деления и степень общественного развития оставалась низкой, калым уплачивался детьми: за княжну от трех до восьми мальчиков или девочек, а за простолюдинку одного-двух детей. Детей покупали, преимущественно это были дети-рабы или захваченные в плен, часто их заменяли соответствующим количеством рогатого или другого скота[77].

Часть калыма выплачивалась – или сразу, или через определенные промежутки времени, – а другая поступала в мехр невесты, который она получала после заключения брака в виде приданого. Мехр составляет собственность замужней женщины и даже не засчитывается в наследство, которое ей причитается в случае смерти мужа. После развода, если муж снова пожелает вступить в брак с той же самой женщиной, он должен был назначить ей новый мехр и соблюсти определенные условия, о которых упоминается в постановлениях пророка.

Отказаться от невесты без причины значило нанести оскорбление ей самой и ее семье. При этом часть калыма, выплаченная женихом, не возвращалась, кроме того, он должен был к уже выплаченной части дополнить столько, чтобы составилась половина условленного калыма.

Собственно духовная сторона обряда бракосочетания у черкесов-магометан заключалась в том, что после взаимного согласия брачующиеся должны были совершить предварительно два рук’эта намаза с произнесением особой молитвы. Кади читал объявление согласия и потом молитву.

– Слава тому Богу, – произносил он, – который дозволил брак и воспретил все преступные по прелюбодеяниям действия. Да восхвалят небесные и земные существа Магомета!

Затем кади составлял письменный брачный акт, где точно обозначалось количество мехра и прочих обязательств, которые муж принимал на себя. Акт, подписанный свидетелями (не менее двух) мужеского пола, служил неоспоримым доказательством заключения брака. В конце кади провозглашал: «Да поможет Бог!» — и читал первую суру Корана.

В этом и заключался весь обряд мусульманского бракосочетания. Там, где не было кади, любое постороннее лицо могло составить акт и прочесть объявление согласия. При двух свидетелях можно было обойтись и вовсе без письменного акта.

У черкесских князей в прежние времена существовал обычай, согласно которому князь до свадьбы отдавал невесту одному из почетнейших лиц из числа своих подвластных, у которого она нередко жила в течение целого года. Обычай этот имел в то время глубокий смысл. В те времена князья одного и того же племени все были между собой в близком родстве и вынуждены были искать себе жен у соседних, часто отдаленных народов, отличавшихся обычаями и нравами. В такой стране, как, например, Кабарда, где князь считался блюстителем традиций и чистоты нравов, молодая княгиня, как иноземка, не знающая местных условий, могла навлечь на себя упреки со стороны народа за несоблюдение его коренных обычаев. Для ознакомления с ними князь избирал для временного пристанища будущей жены дом почтенного и отличающегося нравственными достоинствами человека, в чьей семье она и приучалась к семейным и общественным традициям народа.

Воспитатель, приняв молодую княгиню, кормил ее, богато одевал, задавал беспрестанные пиры и при передаче мужу одаривал. Несмотря на все эти хлопоты и расходы, охотников было очень много: во-первых, потому, что это считалось величайшей честью, во-вторых, потому, что давало воспитателю связь, равную кровному родству. Кроме того, князь при передаче жены всегда вознаграждал воспитателя подарками за понесенные им расходы. Такие воспитатели у черкесов были известны под именем тей-шаришс, то есть кум. Тей-шаришсы бывали и у других сословий черкесского народа – с той только разницей, что проживание у них молодой не было столь продолжительно.

Таким образом, каждый черкес женился вне своего дома, он привозил невесту в дом уважаемого человека, и там совершалось бракосочетание.

В день свадьбы ватага молодежи отправлялась вместе с женихом за невестой, и получить ее можно было только после того, как один из приехавших дотронулся до ее платья, чего находящаяся при невесте толпа женщин старалась не допустить, что нередко им удавалось. Чтобы положить конец такому сопротивлению, приехавшие делали пожилым женщинам подарки, после чего получали невесту беспрепятственно. Этот обычай носил название вывод невесты.

Если дом, назначенный для первоначального размещения невесты, находился в другом ауле, ее сажали на арбу, запряженную парой коней или волов. Спереди и сзади арбы ехали всадники, которые все время пути пели свадебные песни и беспрестанно стреляли из ружей и пистолетов. Каждый встретившийся со свадебным поездом был обязан к нему присоединиться, над неучтивыми путниками, пренебрегшими обычаем, молодежь глумилась, простреливая у них шапки, сбрасывая с седла или срывая с них одежду.

У дверей дома приятеля жениха свадебный поезд останавливался, невесту вводили в покои, а сопровождавшие ее разъезжались, сделав несколько выстрелов – преимущественно в трубу дома, где оставалась невеста.

Здесь совершался религиозный обряд бракосочетания, а затем, если новобрачный не имел родителей или старшего брата, он удалялся в дом одного из приятелей и оттуда, в сопровождении друга, посещал супругу, но только после захода солнца.

Ночь. Над аулом повисла тишина, и только в отдельно стоящем домике светился огонек и слышен был тихий говор – там молодая новобрачная в тревоге ожидала своего супруга. Покрытая прозрачной белою вуалью, она молча стояла у брачного ложа, вокруг толпились несколько подруг, которые шутили и смеялись. Но вот за дверями слышался шорох шагов – то подходили два человека. Один в бурке, с шашкой через плечо, кинжалом и пистолетом за поясом. Это счастливец жених, а с ним его приятель, который спешил в саклю, чтобы предупредить молодую о приходе супруга. Подруги уходили, невеста оставалась одна. Она стояла неподвижно и безмолвно, как статуя. Молодой муж садился на постель, спутник снимал с него оружие, вешал его на стену, снимал чевяки и, засыпав огонь в очаге золой, уходил, пожелав новобрачным доброй ночи. Оставшись наедине, молодой муж подходил к жене, если она была не в большом страхе, то раздевалась сама, в противном случае муж помогал ей. Перед рассветом новобрачные расставались. Спутник, прокараулив, по обычаю, всю ночь, стучался в двери, как только занималась заря. С уходом мужа в комнату вбегали подруги и с плутовскими улыбками бросались к постели, находили корсет и, если он им нравился, брали себе.

Случалось, что вступление новобрачной в дом, назначенный для временного пребывания, сопровождалось празднеством, но конец его всегда и у всех сословий отмечался самым торжественным обедом. Хозяин дома, где находилась молодая, сделав все необходимые приготовления, созывал народ. По его приглашению собирались девицы из окрестных аулов, и торжество открывалось плясками, пением, играми, продолжавшимися в течение трех дней, а на четвертый молодая отправлялась в дом мужа.

В ауле, где жил молодой супруг, все с нетерпением ожидали приближения свадебного поезда. Дети и взрослые толпами ходили на холмы и курганы, чтобы посмотреть вдаль на дорогу.

– Вот, показались! Вот, выезжают из леса! – вскрикивали хором заметившие церемониальное шествие новобрачной.

Несколько десятков всадников ехали в авангарде. За ними, на татарской висячей колеснице, покрытой белой шелковой или другой тканью и устланной коврами, ехала новобрачная. С ней обычно сидели ее воспитательница и хозяйка дома, в котором она гостила по выходе замуж.

Самые важные люди окружали колесницу и ехали, как правило, с веселыми лицами, но без шума и крика, раздававшихся позади них в группе молодых всадников. Посреди этой толпы ехала двухколесная арба, покрытая красной тканью, развевавшейся по ветру. Вокруг этой арбы, составлявшей обязательную принадлежность каждого свадебного поезда, раздавалось громкое пение свадебных песен, превозносивших красоту, скромность, искусство вышивания золотом молодой супруги, славу и подвиги ее мужа. Черкесские свадебные песни сложены так, что не называют никого по имени, но исполнены намеков на разных лиц. Ружейные выстрелы вторили протяжному напеву, и дым их туманом висел над поездом.

По мере приближения поезда росла и суета в ауле. И старый и малый поспешно вооружались длинными и гибкими палками и толпой спешили навстречу новобрачной, чья колесница, отделившись от поезда, направлялась к дому супруга. У самой ограды поезд останавливался, и молодая шла в саклю по разостланной родственниками мужа шелковой ткани, протянутой от ворот до дверей сакли.

На пороге молодую осыпали сухариками, специально изготовленными для этого случая. Затем ей подносили блюдо с медом, маслом и орехами. Она, по обычаю, только дотрагивалась до них, зато старухи, управлявшие церемонией, лакомились сластями досыта.

Проводив молодую в саклю, ее спутники спешили к выходу из аула полюбоваться зрелищем, которое там ожидало. Несколько десятков наездников окружали арбу, накрытую красною тканью, и должны были довести ее до дома новобрачной в целости, а это было трудно: вооруженные палками старались захватить арбу – этот обычай практиковали исключительно на свадьбах. Конные бросались на пеших, чтобы смять их и открыть арбе путь в аул. Пешие защищались, отчаянно колотя лошадей и всадников, и, прорываясь к арбе, старались сорвать покрывало. Те, кто сидел в арбе, отбивались от преследователей и понукали коней, стремясь достичь заветной сакли. Если толпе удавалось овладеть повозкой, в одно мгновение красное покрывало разрывали на клочки, которые ходили по рукам многочисленных победителей.

Три дня продолжалось празднование торжественного вступления молодой под кров мужа. Здесь, как и у себя, прежний хозяин угощал народ и благодарил гостей за посещение.

Во все время празднования свадьбы голова и лицо молодой были покрыты нарядным платком, для снятия его назначался хатех, или снятчик. Молодой супруг не принимал участия в общем веселье, оставался в уединении или отправлялся в набег, во всяком случае, не возвращался домой до окончания свадебного торжества. Хозяин дома, где молодая пробыла некоторое время, становился аталыком мужа и пользовался теми же правами, что и воспитатель. С приходом молодой в дом мужа ее отец присылал своего человека, жемхараса, или дружку, который оставался у молодых целый год, а потом его отпускали с подарками.

У черкесов смешанной религии были собственные обычаи относительно брака. После обручения и окончания переговоров о калыме жених одевался в самую старую одежду, надевал самое плохое оружие и в назначенный день в сопровождении друзей отправлялся за невестой. Навстречу ему из аула невесты выходила молодежь, срывала оружие, всю верхнюю одежду, отбирала коня, словом, обирала жениха так, что тот вынужден был брать платье у кого-нибудь из приятелей. В чужом платье он шел в дом невесты, брал ее и отводил домой, где и оставлял под надзором родственников или друзей, а сам скрывался у кого-нибудь из соседей. Ежедневно в течение месяца с наступлением темноты друзья приводили молодого к жене, с которой ему дозволялось оставаться всю ночь, а с рассветом он тайком удалялся с брачного ложа.

Вообще, у всех черкесов, кроме христиан, мужу дозволялось видеться с женой только тайком, прокрадываясь на свидание как вор в ночи, и сохрани Бог, если рассвет заставал его в сакле жены. Молодежь, узнавшая об этом, сразу же начинала в насмешку стрелять по трубе женской сакли и сбивала ее пулями до самой крыши. Этот обычай особенно строго соблюдался в первые дни, причем мусульмане в первую брачную ночь, известную под именем шебе-зефаф, обязаны были приступать к супружеским объятиям не иначе как со словами бисмиллах — во имя Бога!

Видеть жену днем, входить к ней в саклю и разговаривать с ней в присутствии других считалось предосудительным: это мог позволить себе только простолюдин, и то пожилой, но князь и дворянин – никогда.

Отсутствие хозяина не мешало гостям веселиться. Они пировали, варили бузу и запасались вином для завершающего пира, на который приглашались все жители аула. После этого жених возвращался в свой дом и вознаграждал приятеля, у которого жил во время свадьбы, быком, коровой или чем-то другим. На свадьбе можно было видеть самые лучшие наряды, холостые или молодые мужчины украшали себя всеми имеющимися доспехами, девушки – праздничной одеждой. Молодой человек, отличившийся рыцарскими ухватками, проворством и силой, получал одобрение стариков и право плясать с той девушкой, с которой пожелает[78].

Свадебный обряд черкесов-христиан также имеет особенности, которые нельзя обойти молчанием.

За несколько дней до свадьбы назначается девичник, на котором собираются девушки и пируют присланной женихом снедью. Последнему в этот вечер дозволено посмотреть на свою невесту в окно, если до того ему не случалось ее видеть.

В день свадьбы, часов в шесть вечера, невесту везут в церковь. Когда жених приезжает за невестой, ее брат бьет его плетью за то, что он будто бы отнимает у него сестру.

Закрытую с головы до ног тонкой кисеей невесту сажают в экипаж, остальные женщины размещаются на арбах и всю дорогу играют на бубнах. Впереди едет верхом жених, рядом с ним шафер и несколько молодых людей, которые всю дорогу до церкви и обратно джигитуют. Наездники срывают шапки со своих товарищей, скачут вперед, те их догоняют, но вот шапка брошена вверх, со всех сторон слышатся выстрелы, и шапка уже никуда больше не годится… Джигитовка не останавливается и во время брачного обряда, молодые находятся в церкви, а джигиты остаются за оградой.

Джигитовка – одна из любимейших черкесских забав. Двадцать, иногда тридцать всадников бешено носятся по полю, показывая свою ловкость и смелость, на всем скаку они поднимают с земли разные вещи и грациозными движениями привлекают взгляды молодых красавиц.

За джигитовкой часто следует игра в палки. Участники разделяются на две партии – конных и пеших. Первые, прикрытые бурками, вооружены нагайками, а вторые – солидных размеров дубинами, которыми и стараются нанести удар конным противникам. Те, разумеется, увертываются, подставляют под удары бурку и за палочные побои платят жестокими ударами нагаек. Зрители ободряют победителей, смеются над побежденными, и игра часто кончается увечьями, а иногда и смертью.

По возвращении из церкви, не доезжая до дома жениха, выносят на блюде полустак — это мука, поджаренная на масле и подслащенная медом, ее кладут на тарелки и разрезают на куски. Тарелку с полустаком из рук несущего выхватывает один из ловких джигитов и мчится по аулу, за ним бросаются в погоню другие всадники, стараясь отнять тарелку, кончается тем, что тарелка бывает разбита, а полустак растоптан.

Молодые въезжают во двор, где раздаются выстрелы, мужчины идут в одну комнату, женщины в другую, шафер вынимает шашку, рубит на притолоке изображение креста – символ счастья, а родители благословляют новобрачных. Жених присоединяется к мужчинам, невеста к женщинам. Она по-прежнему закрыта вуалью и остается так в течение трех дней, на четвертые сутки шафер поднимает вуаль концом шашки и делает молодой подарок.

В то время когда молодые входят в саклю, один из родственников бросает с крыши в толпу разные фрукты. В доме происходит угощение. Все нары уставлены кушаньями, на одной установлен куст терновника, увешанный фруктами, того, кто осмелится взять хоть один из висящих на нем орехов, привязывают веревками к балке и держат до тех пор, пока он не заплатит штраф, сколько ни потребуют от него.

В середине нар, прислонясь к стене, сидит жених, рядом кто-то из пожилых мужчин, подле него стоит металлическая тарелка. Стук палочкой по тарелке возвещает о появлении гостя, который должен положить на тарелку какую-нибудь монету.

До начала ужина сваха ведет невесту, а шафер – жениха в спальню, где они и остаются, не принимая участия в ужине. Жених должен сам раздеть невесту, расшнуровать ей корсет, а если надеется на свою ловкость, то распороть его концом кинжала. С уходом молодых подают ужин, тут-то и начинаются пир и веселье[79]. Вино развязывает и языки, и руки. Пляска делается общей, самые дряхлые старики под громкие одобрительные крики и ружейные выстрелы пускаются в пляс.

Музыкальные инструменты черкесов немногочисленны и неразнообразны: бубен, две или три дудки, подобие свирели с круглыми отверстиями, «скрипка», «балалайка» и нечто вроде лиры, впрочем, очень редко встречающейся, – вот и все инструменты.

Шапсугский намыль состоял из дудки, сделанной из старого ружейного ствола и нескольких связанных досточек, в которые по временам ударял музыкант. Во время игры на таком инструменте вместо аккомпанемента гудели несколько голосов, и несколько человек прихлопывали в ладоши.

Струнные были представлены в двух видах и носили два различных названия. Пшиннер, несколько похожий на виолончель инструмент с двумя волосяными струнами, во время игры держат левой рукой, упирая в колено, а в правую берется дугообразный смычок, которым водят по струнам, издающим глухие, заунывные и однообразные звуки. Точно такой же инструмент, на котором натянуты три струны, носил название пшедегекуакуа, на нем играли как на гитаре, без смычка.

Несмотря на простоту инструментов, небольшой их выбор и незатейливость издаваемых ими звуков, черкесы восторгались своей музыкой и часто в разгар пляски поддерживали свои музыкальные инструменты, хлопая в такт, стреляя из пистолетов и винтовок. Чем больше было выстрелов, тем больше чести для танцора[80].

Существовало два рода танцев у черкесов: орираша, или круг (угг), и кафеныр, род лезгинки, которую танцует один мужчина или одна девушка.

Обычно на середину площадки выходил шестнадцатилетний юноша, раздавались звуки лезгинки, и юный танцор открывал начало народного танца. Сначала шел по кругу медленно, как медленны были хлопки присутствующих. Потом музыка и удары в ладоши учащались, а вместе с ними и движения танцора становились быстрее. Он то становился на острые носки чевяков, то совершенно выворачивал ноги, то описывал быстрый круг, изгибаясь в одну сторону и делая рукою жест, похожий на то, как всадник на всем скаку подхватывает с земли какую-нибудь вещь.

Но вот, усталый и измученный, он останавливался перед кем-нибудь из окружающей его толпы, делал поклон или дотрагивался до его одежды, и тот непременно должен был выйти плясать: отказ исполнить такое предложение считался большой обидой танцевавшему. Таким образом танцоры быстро сменяли друг друга, но черкесы не любили танцевать без девушек, так что на праздниках, где девушки не присутствовали, танцев почти никогда не было. Один из танцующих подходил к девушке и с поклоном приглашал ее танцевать. Она выступала на середину круга и стыдливо опускала глаза. Танец женщины отличался от танца мужчины: она двигалась по кругу медленно, будто плыла или тихо скользила по полу, осторожно изгибалась, а больше держалась прямо, изредка делая умеренные взмахи руками.

Но вот она остановилась, вызвала подругу. Вызванная начала кружиться с самыми грациозными движениями, а вызвавшая шла, танцуя, ей навстречу. «Сначала они быстро вертелись в кругу вдоль рядов восхищенных зрителей, кокетливо нагибаясь по временам к которому-нибудь из горцев или подруг, смотревших на пляску; потом быстро носились одна за другою с плутовской улыбкой и веселыми, смеющимися взглядами, сходились и расходились… Казалось, ноги девушек не двигались в то время, когда они с быстротою стрелы носились по кругу, с неописанной грацией взмахивая руками. Ничто не могло сравниться с прелестью этих танцорок, очаровательною мимикою выражавших природные страсти жителей своей полудикой родины…»

Такой жизни и энергии черкесов не проявлялось в общих танцах, где мужчины и женщины составляли круг и с припевом орираша потихоньку передвигались с места на место, пока не обойдут весь круг. Танец этот довольно монотонный, все двигались молчаливо, плавно, не делая никаких быстрых движений, а только переступая вправо и влево, с одной ноги на другую.

Орираша, или круг, имел другое назначение и смысл для черкеса: он служил местом свидания и переговоров любящих сердец. Пляшущие свободно разговаривали с девицами, которые так же свободно и без робости им отвечали, не нарушая при этом приличий. Грубые манеры, громкий смех во время танцев строго порицались черкесами. Любое отступление девушки от приличий считалось признаком ее дурного воспитания. Общественное мнение требовало, чтобы девица не танцевала слишком часто и долго с одним мужчиной, считалось куда приличнее по очереди танцевать со многими. Девушке предоставлялось, впрочем, полное право оставить своих кавалеров, находившихся с обеих сторон, перейти к другим или просто выйти из круга для отдыха. Тогда под надзором пожилых женщин, не спускавших с нее глаз во время танца, девушка уходила в соседнюю комнату. Мужчина же, напротив, вовсе не имел права оставлять свою даму во время пляски, но мог танцевать и без нее.

Иногда случалось, что круг бывал настолько велик, что внутри его помещались музыканты, посторонние люди и дети старейшин, которых вводили туда на лошадях. В таких случаях назначалось несколько человек для наблюдения за порядком. Они следили за тем, чтобы народ не теснил пляшущих и чтобы конные не слишком приближались к кругу. Из числа надзирателей несколько наиболее важных лиц назначались, по выбору хозяина, для исполнения обязанностей распорядителей праздника. Они подводили девиц к танцующим кавалерам, строго соблюдая при этом правила приличия, состоявшие главным образом в том, чтобы приезжие гости не оставались без дам.

Кафеныр и орираша – самые распространенные танцы у черкесов, кабардинцы же, кроме этих двух, часто исполняют так называемый карачаевский танец, который носит комический характер. Двое мужчин берут под руки девушку и в такт музыке и мерному хлопанью в ладоши в ногу, как солдаты, переваливаются из стороны в сторону. То они тесно прижимают девушку к своим бокам, то отнимают ее друг у друга, то комично покачиваются, точно пьяные. Ритм постепенно ускоряется, и пляска заканчивается полным изнеможением танцующих[81].

Продолжавшиеся по нескольку часов танцы сменялись потом играми, более шумными и нередко весьма опасными. Во всех играх черкесов проглядывала воинственная отвага, сила, а главное, ловкость. Обычно играющие разделялись на два отряда: пеших и конных. Вооруженные огромными кольями, пешие с криком и сравнительно большой толпой бросались на конных противников и били без пощады как людей, так и лошадей. Наездники, со своей стороны, также не жалели пеших, топтали их конями и бросались на всем скаку в середину толпы. В основном конные побеждали пеших, разгоняли их, преследовали до самого дома и, случалось, нередко давили своих противников. Доходило иногда до исступления с обеих сторон, и тогда старики, выступая как посредники, прекращали ссору. Такие игры почти никогда не обходились без несчастных случаев, недаром черкесы говорили: «Кому не страшно в день такой игры, тот не устрашится и в битве». Из всех народных игр наиболее замечательна была известная под именем диюр, что на наречиях некоторых черкесских племен означает крест, она, вероятно, осталась от христианского прошлого.

В каждом ауле жители разделялись на две партии: верховую и низовую, сакли восточной части назывались верховьями, а западной низовьями. В больших и сильно растянутых в длину аулах подобное деление существует до сих пор. Перед началом игры каждый из участников являлся на сборное место с огромным шестом, на верху которого была прикреплена корзина, наполненная сухим сеном или соломой, обе партии, выстроившись друг против друга, зажигали корзины и с криками «диюр! диюр!» бросались друг на друга.

Игра обычно начиналась с наступлением сумерек, и вид пылающих во мраке огромных факелов представлял весьма интересное зрелище. Каждая из сторон ставила себе главной целью захватить как можно больше пленных, которых со связанными за спиной руками отводили в кунахскую одного из старейшин своей партии. По окончании игры каждая сторона собиралась в кунахской, где были собраны пленные. Начинались переговоры, происходил обмен пленных, и та сторона, которая потеряла их больше, должна была выкупать излишек потери, иногда пленные сами обязывались внести за себя выкуп, который всегда состоял из определенного количества съестных припасов. Собранные припасы поручались одному из старейшин партии, который и задавал пир всем своим соратникам. Игра, затеянная молодежью, привлекала и пожилых и старцев, приходивших взглянуть на веселящихся и вздохнуть, «вспоминая прошедшие годы молодости, отчасти предпринимать меры предосторожности от пожара, что легко могли причинить корзинками, в безумии веселья, быстро разносимыми с одного угла аула в другой. Старики часто попадались в плен, будучи немощны и не в состоянии противиться сильным молодым борцам, налагавшим на них ременные оковы. Впрочем, такие пленники дорого обходились победителям, а равно и той партии, у которой были похищены: для примирения с ними надлежало удовлетворять их за то, что, не уважая их седин, увлекли их в плен, и в сем случае виновники приготовляли яства и напитки, и примирение со старцами заключалось новым угощением».

Игры черкесов хоть и были довольно однообразны, но продолжались довольно долго, их прекращала только всеобщая усталость, и тогда все присутствующие усаживались в кружок, на середину выступал певец и после нескольких прелюдий затягивал песню. Окружающие хранили почтительное молчание, и свет огромного костра, разложенного в сакле, то ярко, то тускло освещал внимательные лица…

Черкесы любят поэзию и песни. В прежнее время у них были поэты, гекоко — слагатели народных песен. По большей части это были простолюдины и редко знали язык священников – людей грамотных. Такие поэты высоко ценились князьями и дворянством, они ходили в бой впереди войска. Князья любили иметь при себе певцов и гордились ими. Умение сочинить песню во все времена глубоко уважалось. Замечательнейшие наездники не пренебрегали рифмой. Магомет-Аш, один из первых богатырей за Кубанью, был великолепным импровизатором. Песни, особенно старинные, составляли для черкесов святыню. Едва разнесется по горам весть о смерти героя, как в честь его тотчас же слагалась песня. Родственники умершего собирали к себе всех известных поэтов и удаляли их на время из аула в ближайший лес, снабдив всем необходимым для жизни.

«Каждое утро певцы оставляли свое общее временное жилище и расходились в разные стороны леса, где в уединении слагали свои песни в честь героя. Вечером они сходились вместе, и каждый представлял собранию все, что ему дало вдохновение дня. Из этих отдельных песен особенно хорошие места служили материалом для составления одной общей песни».

Сложив песню, поэты отправлялись в аул, где к тому времени приготовлялся пир. Песня выслушивалась, певцы получали награды и разносили новую песню по всему пространству, где обитало черкесское племя.

В старину, в период могущества и самостоятельности черкесского народа, певцы-поэты были необходимы, так как за отсутствием письменности песня была единственным средством оставить свое имя потомкам. Давая знаменитым людям бессмертие, певцы всюду встречали покровительство, и их щедро осыпали подарками.

Поэзия – это жизнь, душа и живая летопись событий на земле черкесов. Она управляла их сознанием и воображением в домашнем быту, на народных съездах и совещаниях, в радости и в печали. Она встречала их рождение, сопровождала всю жизнь от колыбели до могилы и передавала потомству их дела.

Благоговея перед поэтами-импровизаторами, черкесы не уважали самих певцов, исполнителей народной поэзии. Из высшего класса никто не соглашался быть певцом, сделав из этого профессию, хотя знание народных песен вменялось в обязанность каждому дворянину. Столь странное противоречие объяснимо. Содержание большей части песен составляет историю черкесского народа, жизнь и славу его предков, и потому естественно, что человек, способный передать в поэтической форме все то, что составляет гордость Черкесии, не мог не пользоваться почетом. Отсюда уважение к поэтам-импровизаторам и слагателям песен. А вот исполнители народной поэзии или певцы уронили свое звание и с каждым годом делали его более и более унизительным.

С образом певца черкес соединял понятие о канатном плясуне. Разъезжая по аулам, певцы собирали у жителей подаяние, в котором, большею частью, вовсе не нуждались, позволяли себе шутки и остроты, иногда весьма неблагопристойные. Впрочем, и между певцами были такие, кто пользовался общим уважением, и если они не могли поднять в глазах народа своего звания, то и не подвергали себя всеобщему осмеянию. О некоторых из них сохранились предания, доказывающие, что певцы были необходимы черкесам как прославители и хранители событий. «Рассказывают, что два княжеских рода в спорном деле не могли примириться, каждый доказывал древность своего происхождения, следовательно, и преимущество своих прав. Для разрешения дела потребовали в собрание известного певца и приказали ему пропеть одну из самых древних песен в таком предположении, что тот княжеский род, которого члены оказали более подвигов в известном событии, естественным образом должен пользоваться преимуществами. Положение певца было опасное: та сторона из спорящих, которую он решился бы унизить, могла отомстить ему. Однако же певец имел столько твердости, что словами: «Если сын (такого-то родоначальника) убьет меня, то погибну во чреве собаки», – которые прибавил он от себя, высказал он преимущество одного рода против другого. Песня Теймрг-кап, или Хутч-чоюпч (Дербент), сказывают, послужила одному из крымских ханов историческим доказательством того, что черкесы давали войско его предкам, и потому взял он от них вспомогательное войско».

Все песни черкесов сложены тоническим размером, их нельзя читать как стихи, а следует декламировать нараспев. При обычном чтении они теряют гармонию и не производят того впечатления, как во время пения. Некоторые песни звукоподражательны, в особенности та, что воспевает быстроту реки. Ее звучание действительно напоминает бурные потоки клокочущей реки.

Народная поэзия черкесов делится на три рода – это песни, старые сказания (тхдезси)[82] и старые вымыслы (тхдесезси). Каждый из разрядов, в свою очередь, подразделяется на части. Так, песни можно разделить на колыбельные, исторические или военные (тльбепшьнатль – что в переводе означает «песня многих мужей»), жизнеописательные (тльзекопшьнатль – «песня одного человека»), плачи (гбзе), наезднические (зейко-ород), религиозные (их пели почтительно, с непокрытыми головами и в дни праздников в честь языческих богов), песни, сочиненные в честь раненого (тдчешпеко-оред), и плясовые (утчь-оред).

При рождении младенца мужского пола его будущий воспитатель поручал импровизаторам сложить колыбельную в честь своего питомца. Поэты начинали рассказ со славы предков новорожденного, потом переходили к достоинствам его родителей и заканчивали картиной будущих подвигов младенца и его заслуг на пользу родины. Начав поэтический рассказ, певец-импровизатор в своих поэтических сравнениях не жалел ни южного солнца, ни цветов и красок природы. Он воспевал не настоящее, а будущее своего героя, которое было точно так же беспредельно, как беспределен был простор воображения самого поэта…

В тльбепшьнатль воспевались исключительно военные события, притом такие, в которых принимали участие целые племена или кланы чаркесского народа. Если бы в этих песнях не была забыта хронология событий, они могли бы служить самым полным материалом для рассказа о жизни черкесов в отдаленные времена. По способу сложения все эти песни очень схожи между собой, некоторые из них известны по именам воспеваемых лиц, таковы знаменитые песни Солох, Карбеч, Канболет и др. Другие носят название места и времени битв – Ккурее, Кешьтейво, Бзиек козеогор и др. В таких песнях часто встречается описание положения племен до начала военных столкновений и обстоятельств, которые к нему привели. Из вступления, которое делал певец, нередко можно было понять политическую жизнь двух племен и причины войны, послужившей сюжетом для песни.

Рассказ о подвигах одного человека относится к разряду жизнеописательных песен. Другие лица, упоминавшиеся в песне, служили только для объяснения обстоятельств, были, так сказать, дополнительным материалом. Эти песни самые важные, и неудивительно, что черкесы, народ полудикий, не имевший ни образованности, ни литературы, думали и заботились о том, что скажет о них потомство. Особенно замечательны в этом отношении песни Айдемир и Бзехипеко-Бексирз, преимущественно последняя. Певец говорит, что Бексирз является во время сражения в железном виде, что его стрела пробивает панцирь и что идти против него – все равно что идти против пожара…

Плачи (гбзе) описывают исключительно бедствия, например истребление целых племен и аулов войной или эпидемией, иногда воспевается и горькая участь отдельных лиц. В первом случае они относятся скорее к историческим песням, а во втором похожи на жизнеописательные. Отличаясь от других плачевным напевом, песни этого рода по красоте сравнений и выразительности уступают всем другим родам песен.

«Такое обстоятельство заставляет меня думать, – говорит неизвестный автор-туземец[83], – что в старину плачевных песен не слагали; потому что важные события, бедственные и истребительные, воспевались, как принято было воспевать песни, в историческом виде, а несчастья или жизнь одного лица излагали в виде жизнеописательном, если чья-либо жизнь была достойна такой чести. Впоследствии, когда певцы перевелись с бедствиями и тревогами народа, друзья погибавших начали сами воспевать или оплакивать в песнях несчастных друзей, и из того возникли плачевные песни; они легко утвердились в народе, который не может жить, не воспевая своего горя и своей радости. По крайней мере, в новейшее время, к сожалению, древние песни теряются, приходят в забвение, а между тем маловажные случаи, возбуждающие по обстоятельствам соболезнование народа, немедленно превращаются в плачевные песни».

К числу жизнеописательных относятся и песни наезднические, которые пелись преимущественно в поле, во время наездов и довольно протяжно. Восхваляя подвиги знаменитого наездника, черкесы, пропев один куплет, снимали с себя шапки и приклонялись на гриву лошади. Песни этого рода служили наилучшим стимулом для отваги для воинственного народа, напевая наездническую песню, ни один черкес не удержится, чтобы не погарцевать на своем скакуне, а иногда в руках его заблестит и обнаженный клинок шашки.

Черкес не радовался, не печалился без пения, он пел, например, сахгеш — песню у тела умершего, когда оно оставалось в доме в ночь перед погребением, пел и тдчепшеко-оред — песню около раненого. Низовые черкесские племена начинали каждый раз пение у постели раненого так называемой песней кракец, отличавшейся протяжностью напева. Потом обращались к Тлепсу и просили его покровительства для успешного излечения.

Говоря о плясовых песнях черкесов, надо признать, что в них нет столь высокой поэзии. Напротив, они состоят из набора фраз, иногда даже неблагопристойных.

Тонический размер песен был причиной того, что они передавались из уст в уста именно в тех словах, как были сложены изначально. Оттого описание событий не столь подвержено изменениям и произволу певцов. Следовательно, песни черкесского народа заключают в себе больше достоверности, чем все другие формы устного творчества. Напротив, тхдезеи, или старые сказания, могли излагаться не одними и теми же словами по прихоти рассказчиков. Поэтому старые сказания, сохраняя название и тему, передавались с бесчисленными изменениями, дополнениями и купюрами, следовательно, от многих тхдезеи остался только остов, которому время и люди придавали своеобразие. Несмотря на это, тхдезеи весьма любопытны и заключают в себе множество героических описаний, характеризующих народную жизнь в разные исторические эпохи.

Вот один из примеров.

Жанеевский дворянин Каит был человек гордый, отличавшийся храбростью и разбойной удалью. Однажды, возвратившись из набега, он посетил красавицу, которых было так много в древней Черкесии.

– Неужели, Каит, – спросила с улыбкой встретившая его девушка, – и ты, подобно таким-то (тут она назвала имена двух знаменитых князей), питаешься только походной пищей?

Сомнение в том, что он не способен переносить лишения, задели гордость храбреца, и с наступлением ночи Каит отправился к названным князьям, чтобы доказать, что он не уступает ни в чем ни одному наезднику в мире. Преодолев все трудности пути, сопряженные с дальним и опасным переездом, Каит достиг наконец знаменитых князей, скрывавшихся в доме преданного им кунака. Две злые собаки вцепились в ноги Каита, когда он пошел в кунахскую, но, не обращая на них никакого внимания, хотя ноги его были окровавлены, он продолжал свой путь. Дочь хозяина сообщила о странном госте, и князья, удивляясь хладнокровию приезжего, пожелали тотчас же его видеть.

С тех пор Каит стал неразлучным спутником и другом князей.

Однажды, когда их жестоко преследовали враги, князья пали на поле битвы. Истекая кровью, друзья просили Каита оставить их и спасаться бегством. Каит принял их просьбу за оскорбление.

– Многолюдное жанеевское племя! – говорит Каит устами рассказчика, – я для вас все покинул и с вами делил походную пищу, теперь, когда вы гибнете, разделю с вами и участь свою!

Каит защищал их тела с такой отвагой и мужеством, что неприятель, потрясенный его храбростью, просил, чтобы он, как иноплеменник, беспрепятственно удалился на свою родину. Каит не хотел и слышать о том, чтобы ему сохранили жизнь, – и пал, защищая тела убитых друзей.

Что касается старых вымыслов, то этот род поэзии подразумевает то, что мы называем сказками. У черкесов было много сказок, представляющих значительный интерес, но, к сожалению, в настоящее время их можно считать утраченными для исследователя – если не целиком, то большей их части. Причина тому – рассеяние черкесского народа, а кроме того, преследование магометанским духовенством любого рода песен, забав и увеселений, не соответствующих духу ислама.

С принятием черкесами магометанства муллы и эфенди совершенно изгнали стихотворцев, и гекоко уже не существуют. Теперь между черкесами появляются одинокие странствующие барды, исполняющие песни, предания старины и импровизующие стихи на новые события. Черкесы чрезвычайно впечатлительны, легко воодушевляются от песни или рассказа. Этой чертой характера часто пользовались люди, стремившиеся овладеть умами народа и занять место военачальников и предводителей в борьбе с русскими. Задумав какое-нибудь предприятие, они отправляли по округе преданных им импровизаторов, которые прославляли их ум и дела, привлекали народ на их сторону. Появление поэта-импровизатора на празднике, как прежде, так и теперь, составляет истинное удовольствие для собравшихся. Густая толпа тотчас же окружает странствующего барда. И вот посреди двора садится, поджав под себя ноги, старик с загорелым лицом и обнаженной грудью, утвердив на колене свой инструмент, он извлекает из него монотонные звуки, подпевая свою монотонную песню.

«Красавицы гор, – поет он, – на порогах саклей за рукоделием поют про подвиги храбрых. На крутых берегах кипучей Лабы питомцы брани вьют арканы, а Темир-Казек с небес в ясную ночь указывает им сакли врагов. И не на ладьях, а грудью буйных коней рассекают они шумные воды Кубани, и пустыни безбрежных степей пролетают падучей звездой. Вот перед ними древний Дон плещет и катит седые волны; над волнами стелется туман; в мглистой выси лишь коршун чернеет, а по берегу только робкие лани бредут…»

Для потехи публики в особую подставку инструмента вставлена палочка, к которой прикреплен деревянный конек-горбунок вершка в три, связанный в суставах ног ниточкой. Когда певец водит по струнам пальцами, к которым привязан шнурок от палочки, конек выделывает в такт уморительные движения. Старик тянет свою заунывную песню, а толпа помирает со смеху…[84]

Часто и вовсе импровизатор не употребляет инструмента. Он начинает рассказ довольно медленно, мерно ударяя черенком ножа о какую-нибудь звонкую вещь, потом такт ускоряется, голос его усиливается, и тихий речитатив превращается в звонкую песнь, воспевающую, например, подвиги Керзека-Шрухуко-Тугуза, натухажского дворянина[85].

– Ах, была когда-то блестящая пора света! – говорит импровизатор. – Тогда-то и первенство благородного удальства находилось в руках дворян Керзеков[86].

«Старый Шрухуко-Тугуз горит пылкой отвагой. Мрак ночи для него то же, что лунная ночь, а лунная ночь – верх блестящего дня. Он обожаем толпой поклонников, всегда густо теснящихся вокруг него. Находясь в обществе добрых молодцев, старый Шрухуко-Тугуз заставляет завистников сгорать от досады, а врагов пресмыкаться и льстить себе.

Шрухуко-Тугуз надоедает своей молодой жене беспрерывными подношениями шелковых тканей.

В несчастный день Калаусской битвы Шрухуко-Тугуз на быстром как вихрь белом коне опередил спутников и прежде их очутился на противоположной стороне реки.

Не сопровождаемый войсками падишаха и не дожидаясь позволения анапского паши, Шрухуко-Тугуз решается на беспримерный подвиг, за что, впрочем, вместо благодарности получает впоследствии выговор от начальника янычаров – Япичар-аги.

Ружейную стрельбу начинает прежде других, присоединяется к обнажившим шашки, не оглядываясь назад, мчится вперед, опустошает бастион, обретая славу…

Любя мусульман, презирая в лице генерала всех русских, Шрухуко-Тугуз упивается громом боя.

В сражении Шрухуко повторяет пример кровавой сечи славного Озермеса, сына Еркена, а в храбрости уподобляется младшему брату Озермеса, Темиркану[87].

Шрухуко-Тугуз топчет копытами своего коня русский стан, снова обнажает вековую саблю и мчится на генерала… Потом налетает на ближайшую русскую станицу, оставленную без защиты испуганными воинами, освобождает плененных собратьев и прославленным героем возвращается на родину.

Гассан-паша[88], великий начальник Анапы, усыновляет Шрухуко-Тугуза и представляет его народу как сына. Седр-азам[89], племянник Гассан-паши, льстя себя надеждой взглянуть на героя, присылает Тугузу пригласительные письма. Шрухуко отправляется на корабле в Стамбул. Знаменитый почитатель Шрухуко-Тугуза приветствует его на падишахской пристани. Султан приказывает войскам всюду отдавать честь Шрухуко-Тугузу. Шейх-ислям привстает при появлении героя в стенах золотого сераля. Герой осыпан драгоценностями. Он не трудится поднимать оброненные алмазы. Падишах и Стамбул ликуют в честь Шрухуко-Тугуза…

Так проходят дни, но храбрый черкес уже тоскует по родине: в Стамбуле нет ему равного, и он собирается в обратный путь. Провожать его до падишаховой пристани объявлено по Стамбулу обязательным для всех, а не подарившие Тугузу подарки всенародно осмеяны.

Бывши так почтен османами, Шрухуко-Тугуз наконец возвращается и с радостным восклицанием ступает на родную землю».

Примечательно, что черкесы не пренебрегали и врагами, отличившимися храбростью: про них также слагались песни. Так, черкесы воспевали подвиги генерала Вельяминова, которого называли кизил-генерал, или генерал-плижер, то есть «красный генерал», по причине его рыжеватых волос, славили дело Круковского у станицы Бекешевской 1843 года и подвиг генерала Засса на Фарзе в 1841 году[90].

«Дети, не играйте шашкою, – пели они про Вельяминова, – не обнажайте блестящей полосы, не накликайте беды на головы ваших отцов и матерей: генерал-плижер близок!

Близко или далеко – генерал-плижер знает все, видит все: глаз у него орлиный, полет его соколиный.

Было счастливое время: русские сидели в крепостях за толстыми стенами, а в широком поле гуляли черкесы, что было в поле, принадлежало им, тяжко было русским, весело черкесам.

Откуда ни возьмись – генерал-плижер, и высыпали русские из крепостей, уши лошади вместо присошек, седельная лука вместо стены, захватили они поле, да и в горах не стало черкесам житья.

Дети, не играйте шашкою, не обнажайте блестящей полосы, не накликайте беды на головы ваших отцов и матерей: генерал-плижер близок.

Он все видит, все знает. Увидит шашку наголо, и будет беда. Как ворон на кровь, так он летит на блеск железа. Генерал-плижер налетит как сокол, заклюет как орел, как ворон напьется нашей крови»[91].

Старинные песни про нардов (гигантов, богатырей) и про прежних рыцарей пользуются глубоким уважением, но они очень редки, большая их часть забыта народом.

Из исторических песен, распространенных в последнее время, одна воспевает сражение при урочище Кыз-Бурун, а другая – взятие Дербента черкесами и татарами. Первая пелась за Кубанью, вторая у шапсугов.

«Кыз-Бурун» составлена размером, напоминающим гекзаметр, и поется под аккомпанемент пшиннера. Вот ее содержание. Князья Большой Кабарды, потомки Капарта, старшего сына Иналова, хотят посадить для княжения над бесленеевцами одного из своих князей, но у бесленеевцев остался наследником малолетний князь, потомок Беслана, младшего сына Иналова, и потому бесленеевцы сопротивляются. Князья Большой Кабарды вооружаются, бесленеевцы, как более слабые, призывают на помощь все закубанские черкесские племена и крымского хана. Здесь поэт дает описание всех народов и князей, участвовавших в союзе, перечисляет дворянские роды.

Союзники поднялись и двинулись в Большую Кабарду. Кабардинцы заняли позицию на реке Баксан и укрепили ее опрокинутыми арбами. Завязывается бой, темиргоевцы и бзедухи выказывают чудеса храбрости, растаскивают арбы и врываются в укрепление. Победа остается за закубанскими черкесами, и кабардинцы отказываются от своих притязаний.

Песнь, которую поют шапсуги, описывает взятие Дербента (Демир-Хапу). Черкесы по вызову крымского хана пошли на Дербент. В состав ополчения вошло все лучшее черкесское дворянство, и князья Болотоковы отличались в этом походе такой храбростью, что крымский хан даровал им право черного хана (кара-хан или кара-султан), это означало, что Болотоковы имеют все права настоящего хана над народом везде, где он сам, белый хан, то есть повелитель Крыма, не управляет народом самолично. Черкесы говорят, что эта песнь представляет собой родословную книгу их дворянства, так что фамилии, которые не упомянуты в песне, не принадлежат к коренным дворянским фамилиям.

У шапсугов еще недавно существовала песня об их вражде с крымскими ханами.

С давних пор крымские ханы, которым повиновалась тогда вся нынешняя Кавказская область, населенная нагайцами и калмыками, которые, таким образом, огибали горы своими владениями с севера, постоянно стремились утвердить свою власть в горах.

Из народных преданий и песен видно, что крымские ханы в течение двухсот лет вели войну с черкесами, стремясь их покорить, что много народа погибло в кровавых сечах, но не сумели ни полностью, ни надолго оставаться повелителями черкесского народа. Беспрерывные восстания уничтожали только что упрочившуюся власть крымских ханов, и всегда оставались один или два клана, которые, сохранив свою независимость, успевали и других соплеменников подбить на мятеж.

Война была кровопролитна, некоторые кланы, например хегайков, были полностью истреблены в этой борьбе, жанеевцы и 150 лет спустя не в состоянии были оправиться от войны и составляют очень небольшое племя среди шапсугов.

Черкесские народы, жившие на подгорных равнинах, – хатюкайцы, темиргоевцы, бесленеевцы и даже кабардинцы, – некоторое время покорялись крымским ханам, шапсуги же никогда не находились под властью Крыма и были покровителями всем своим соплеменникам, стремившимся освободиться от чуждой им власти. Война крымских ханов против шапсугов всегда была неудачна. Хан Девлет-Гирей, вторгшийся в их земли, был разбит на реке Пшад шапсугским предводителем, князем Немира-Шубс. В этом сражении, по словам песни, сам крымский хан был взят в плен и, по предложению предводителя черкесов, посажен задом наперед на верблюда и отправлен восвояси.

– Поезжай себе в Крым, – сказал Немира-Шубс плененному хану, – но так как ты любишь шапсугов, мы тебя так посадили на верблюда, чтобы ты, возвращаясь в Крым, все смотрел на наши горы.

У кабардинцев есть песня про хана Селим-Гирея, она относится к тому времени, когда Большая Кабарда была под властью крымских ханов.

Селим-Гирей собирался идти на Дербент, желая им завладеть. С частью своих войск он прибыл в Большую Кабарду, которая должна была выставить милицию. Кабардинцы устроили заговор, истребили татар, убили самого Селим-Гирея и сняли с него панцирь. В песне с насмешкой говорится, что «кабардинцы с крымского хана сняли кожу». Панцирь этот до сих пор хранится в семье князей Мисостовых.

В одной песне, которую поют у шапсугов, сохранилось описание кровавого эпизода борьбы жанеевского племени против крымских ханов. Неоднократно побеждаемые в битвах с татарами, жанеевцы, узнав, что против них опять собираются крымцы, решили победить или погибнуть все до последнего. Каждый из жанеевцев должен был участвовать в бою и взять с собой своего малолетнего ребенка, чтобы, защищая его, не отступать ни на шаг. Один из жанеевцев, не имея детей, взял невестку и поставил у себя за спиной. Невестка в песне спрашивает, что будет с ней в случае смерти деверя.

– Если я паду в бою, – отвечает тот, – то труп мой спасет тебя и народ.

Завязывается рукопашный бой, крымцы одолевают. Один татарин налетает на жанеевца, прикрывающего своим телом невестку, и убивает его. Но в тот миг, когда он хватает беззащитную, чтобы взять ее в плен, лошадь поскальзывается на трупе жанеевца, и татарин падает с лошади. Жанеевцы убивают татарина и снимают с него доспехи: это был поворотный момент битвы. Жанеевцы ободряются, татары робеют и, разбитые, отступают…

Вот еще одна песня, сохранившаяся лишь частично в виде предания у шапсугов, темиргоевцев и кабардинцев. Исходя из ее содержания, кабардинцы и темиргоевцы считают себя выходцами из Арабистана. По преданию, кабардинцы и темиргоевцы до прибытия на Кавказ перекочевали в Крым, где и жили очень долгое время. Недовольные ханами, они перебрались через Таманский пролив и поселились на Джимитейском острове в устье Кубани. После упорной войны они отошли в Бакинское ущелье на реке Адагум. Крымцы и прочие горцы вытеснили их и оттуда. Тогда кабардинцы двинулись к Каменному мосту на реке Малке и поселились на местах, которые занимают и поныне. На пути от Адагума кабардинцев постоянно преследовал неприятель, так что они не могли похоронить свою умершую княжну и везли ее тело. Из-за этого путь отступления кабардинцев от бывшего Ахметовского укрепления до укрепления Хумары получил название хадах-тляхо, то есть путь усопшей.

Что касается мотивов песен, то «пение горцев, – говорит Вердеревский, – еще оригинальнее их музыки. Представьте себе, что четыре певца хором тянут четырехнотную гамму, например с до, останавливаясь на фа и потом опять спускаясь к до; в это время пятый, главный певец, резкой фистулой поет, во всю силу своего голоса, какой-то речитатив в лад, но не в такт аккомпанемента своих товарищей; в это же самое время пшено (пшиннер) делает свое дело – и из всего этого выходит удивительная разноголосица, в которой, однако же, мало-помалу привыкающее ухо европейца может наконец различить какой-то мотив, какую-то смутную музыкальную мысль»[92].

Мотивы старинных песен похожи на григорианский церковный напев, что доказывает, что музыка здесь родилась из церковных песнопений. Христианство исчезло между черкесами, но мотивы его молитв остались…

Глава 5

Домашний быт черкеса и его семейная жизнь. Неограниченная власть мужа над женой, отца над сыном. Положение в семье черкесской женщины. Разводы. Целомудрие женщин. Рождение и воспитание детей. Аталычество. Похороны

Жизнь черкеса всегда была тревожна: то народное собрание подымало на ноги весь аул, то начиналось какое-нибудь разбирательство, то приходила весть о грозящей опасности, то сбор партий, то набег, то вторжение наших войск, то, наконец, появление в горах шейха (святого), проповедующего покаяние.

В последнем случае народ в приступе набожности начинал с воплями каяться, приносил в жертву черных баранов, молился, налагал на себя пост и шел слушать проповеди шейха.

На большой поляне, где-нибудь в лесу, недалеко от аула, собиралось до трех тысяч черкесов, образовывавших широкий полукруг. Стоя на коленях, иногда в снегу, с поникшими головами, они жадно следили за молитвой, которую громкими голосами произносило несколько эфенди в белых чалмах и такого же цвета длинных мантиях, накинутых поверх черкески. Воткнутые перед ними палки с полумесяцем обозначали сторону, где находится Мекка. После молитвы проповедник читал главу из Корана и произносил проповедь, убеждавшую не сближаться с гяурами и драться с русскими до последней капли крови. Яркие картины, обещавшие райские утехи павшим в бою с русскими и адские муки тем, кто покорился, были так хорошо приноровлены к понятиям и характеру черкесов, что сильно поражали их воображение.

Впечатление, которое проповедник производил на аудиторию, было очень велико: это можно было видеть по быстро изменявшимся выражениям лиц. Но и этого ему казалось недостаточно: он заканчивал проповедь только тогда, когда своей речью вызывал всеобщее восклицание. Перечисляя грехи, принимаемые на душу черкесскими племенами, признавшими над собой силу русского закона, проповедник замечал, «что, по дошедшим до него слухам, они – от чего да избавит Аллах каждого правоверного, чающего вечной жизни, – даже едят свинину, без чего гяуры не стали бы им покровительствовать». Этого черкесы уже не могли вынести: они дрожали от досады, неистовые крики омерзения и проклятия вырывались у толпы…

– Харам! Харам (нечисто, запрещено)! – кричала толпа, перекрывая последние слова проповедника.

Довольный эффектом от своей речи и необузданным рвением своих слушателей, проповедник благословлял собрание, и все расходились по домам. Проходило два-три дня, самое большое неделя, и все бывало забыто, и вот уже совсем другой вопрос занимает всех.

Весна и осень – два времени года, когда жизнь черкесов отличалась наибольшей активностью, время это можно назвать временем набегов. С наступлением весны или осени князь, собрав достаточную партию молодых дворян, выезжал с ними, что называется, в поле. Найдя удобное место, партия располагалась в шалашах или просто под навесом. Княжеская свита, прислуга и молодые дворяне разъезжались по ночам в аулы, искали добычу, захватывали, то есть воровали и пригоняли быков и овец для пропитания. Если ночной поиск бывал неудачен, отправляли днем посланных в аулы, где они закупали необходимые припасы и ту провизию, которую нельзя приобрести благородным разбоем, как то: пшено, молоко, сыр и пр. Лучшие наездники отправлялись в экспедицию к дальним племенам, пригоняли к своим товарищам табуны лошадей и приводили пленных. Пир за пиром, угощение за угощением следовали в это время и сопровождались стрельбой, скачками и другими играми.

В жизни черкеса нельзя указать ни одного момента, чтобы он сидел смирно. Только ненастные дни, бури да ночь заставляли его сидеть дома и греться у очага, развалившись на разостланной полости.

Простая домашняя обстановка навевала скуку на черкеса, в сакле было ему тесно, душно и грязно.

Дома без деревянных полов, недостаток белья и одежды, отсутствие теплых бань и скудная пища порождали неслыханную нечистоту и самые отвратительные кожные болезни. «Кроме чесотки, – говорит очевидец, – и всякого рода злокачественных нарывов, я не раз встречал настоящую проказу, видел детей, у которых шея и плечи были покрыты наростом, похожим на рыбью чешую».

Черкесы вообще неопрятны: носят, не снимая с плеч, бешметы, испещренные заплатами, и нагольные тулупы с множеством самых разных насекомых, в бараньей шапке содержится чуть не целый воз сена, щепок, отрубей и множество других вещей. Бедность и нехватка одежды были так велики у абадзехов, что только половина из них имела рубашки, остальные же носили одну черкеску, не снимая ее с плеч. Дети до десятилетнего возраста, особенно у крестьян, ходили или голыми, или в одной рубашке. В теплой одежде и в шубах нужда была так велика, что из трехтысячного сборища абадзехов для набега на нашу линию реки Лабы достигало не более тысячи, а остальные были вынуждены вернуться домой с полпути. Одежда абадзехов была по преимуществу сшита из грубой бумажной ткани, которую они выменивали у турок на женщин и детей.

При такой бедности нельзя было и помышлять об особенной чистоте. Черкесы высшего класса и люди богатые держали себя гораздо чище, и между ними кожных болезней не встречалось. При этом во всех сословиях черкесского народа женщины отличались большей опрятностью, чем мужчины, несмотря на то что исполняли почти всю грязную домашнюю работу. За неимением бань, женщины беспрестанно полоскались в больших, совершенно плоских медных тазах и содержали свою одежду в исправности и чистоте.

Непривлекательность обстановки отчасти служила причиной тому, что черкес редко проводил время в кругу семьи, только вечерний сумрак пригонял его домой, где хозяйка хлопотала об ужине, помешивая ложкой в котелке, висящем на железной цепи над ярким костром. Оборванные ребятишки ползают на четвереньках по полу и с криками протягивают ручонки, ловя за полы мать, переливающую из ведер в корыто только что надоенное молоко. Захлопотавшаяся женщина сердито прикрикивает на детей и гонит их прочь.

– Не до вас мне сейчас, – говорит она, – подите вон к нему.

Лежащий перед костром отец семейства считает неприличным пускаться в интимную беседу со своей дражайшей половиной. Он ограничивается сухими, угрюмыми фразами, которые нехотя кидает через плечо, очень похожими на мычание быка. Жена никогда не дерзнет назвать мужа по имени, ни в глаза, ни за глаза, точно так же, как и муж не снисходит до этого. Местоимения он и она заменяют в семейном быту черкеса собственные имена супругов.

– Подите к нему! – говорит женщина детям, указывая на отца.

– Видите, что она занята! – кричит отец, унимая детей.

Приласкать детей, поцеловать жену считается предосудительным. Вообще, поцелуй у черкесов – это принадлежность исключительно брачного ложа.

Черкесский дворянин проводил жизнь на коне, в воровских набегах, в стычках с неприятелем или разъезжал по гостям. Если же и был дома, то проводил весь день в кунахской, где лежал или чистил оружие, поправлял конскую сбрую, а чаще совсем ничего не делал. В минуты совершенного безделья он стругал ножом палочку или напевал песню, аккомпанируя на пшиннере. Ему дела не было до того, что происходит в семье, с которой он редко виделся, и ходил к жене только вечером. На последней же лежала обязанность смотреть за хозяйством. Она ткала сукно, холст и одевала детей и мужа с ног до головы. Если у черкеса было несколько жен, каждая из них занимала отдельное помещение, имела особое хозяйство, и они поочередно обязаны были готовить для мужа пищу и относить ему в кунахскую.

Княгиня днем сидела за шитьем и тканьем галунов, сакля ее была наполнена женщинами и девушками, занимавшимися делами под ее руководством. В присутствии княгини работающие с ней женщины соблюдали строгий этикет, за неприличное слово, даже движение следовало строгое наказание. Жена одного из конвойных князя допустила в присутствии княгини Темиргоевской, жены Джембулата Айтекова, какую-то незначительную оплошность. Княгиня, не сказав ей ни слова, тотчас приказала вооруженным прислужникам идти на выгон и взять пару быков, принадлежавших этой женщине. Быков привели на княжеский двор, зарезали, и они были отданы на съедение княжескому двору и прислуге, наполнявшей комнаты.

Черкешенки отличаются замечательной искусностью в рукоделии, скорее износится и разорвется самое платье, чем лопнет шов, сделанный их рукой, серебряный галун черкесской работы крепок и изящен.

Во всем, что сделано женскими руками, видны тонкий вкус и практичность. Умение хорошо работать считалось, после красоты, главным достоинством девушки и лучшей приманкой для женихов. Замужних женщин никто не видел, они сидели дома, занимались детьми и хозяйством. Им дозволялось принимать у себя родных обоего пола, однако Коран запрещает входить в дом без согласия хозяина.

Мужу предоставлено господство над женой, так как на него возложено ее содержание. «Господь охраняет жен, – говорит Коран, – через покровительство мужа, потому жена должна повиноваться мужу и сохранять всякую тайну». Мужья считают своих жен рабынями, существами безответными, которым даже не позволено жаловаться на мужа. Такое рабство происходит от обычая платить калым родителям за невесту.

По магометанским законам, кроме мужа, никто не имеет власти над женщиной. Муж, который хочет наказать жену, обязан сделать ей сначала словесные наставления, потом, оставляя ее одну на супружеском ложе, воздерживаться от близости с ней и уж только потом наказывать телесно, но без причинения увечья или ран. В последнем случае жена может пожаловаться кади, и тот подвергнет мужа телесному наказанию.

Семейные отношения у черкесов были вообще грубы и деспотичны, отцовская власть в семье была ничем не ограничена. Глава семейства имел право не только лишить сына наследства, но даже убить его, не неся за то ни перед кем никакой ответственности. «Та же неограниченная власть признается за общиной, которая имеет право жизни и смерти в отношении каждого своего члена».

Сын при отце, младший брат при старшем говорить не смеет. Молодой человек самого высокого происхождения обязан был оказывать почтение любому старику, вставать перед ним, не спрашивая его имени, уступать ему место, не садиться без его позволения, молчать перед ним, кротко и почтительно отвечать на его вопросы. Уважение к старшим распространялось часто и на невольников, которые не исключались из этого правила. «Хотя дворянин и каждый вольный черкес не имеет привычки вставать перед рабом, – говорит очевидец, – однако же мне случалось нередко видеть, как они сажали с собою за стол пришедшего в кунахскую седобородого невольника»[93].

Жена могла беседовать с мужем только ночью, во время супружеских свиданий, присутствие же мужа в ее покоях днем считалось предосудительным. Жена не имела права проститься с умершим мужем, ей не позволялось быть в той комнате, где лежал покойник. Мертвого сына матери позволено видеть, но близко подходить к нему или проститься с ним – нельзя. В определенных законом случаях женщины могли выступать свидетельницами как по гражданским, так и по уголовным делам, но их показания принимались только при совпадении с показаниями нескольких мужчин. Показания одних женщин, как свидетельниц, принимались исключительно в вопросах относительно рождения, физических недостатков женщин и родства по кормилице. Женщины могли быть поверенными в делах о браке и разводе, могли быть назначены опекунами, если не было благочестивых и достойных мужчин. Над беременной женщиной воспрещалось совершать кровную месть и подвергать ее телесному наказанию до разрешения от бремени.

Кроме мужа, женщина может показывать лицо только отцу, сыновьям, братьям, племянникам, тестю, сыновьям мужа от другой жены и вообще всем детям, не понимающим еще различия полов. Даже между собой женщины обязаны соблюдать в этом отношении определенные приличия. Считалось неприличным мужу показываться вместе с женой вне дома, а отцу ласкать детей при посторонних.

Несмотря на столь незавидное положение женщины, черкешенку все-таки можно считать счастливой в сравнении с женщинами других горских народов. Хотя у черкесов на долю женщины и выпадали самые тяжелые домашние работы, но это было обусловлено обычаями, а не жестокостью. Случаи сурового обращения с женщинами бывали очень редко, и почти всегда виной была сама женщина. У черкесов, если женщина и не пользовалась самостоятельностью, зато играла роль прихотливо оберегаемой игрушки. Она была сыта, одета всегда лучше мужа и прочих членов семейства, занималась рукоделием, и зачастую муж работал вместе с ней в поле.

Черкесы чрезвычайно щекотливы в вопросах женской добродетели, ее нравственности и жестоко мстили за оскорбление женщины.

С обидой, нанесенной семейству обесчещением женщины или девушки, можно было, впрочем, покончить иным соглашением, и тогда обидчик платил пеню в двадцать четыре головы крупного рогатого скота, в противном случае лишь кровь смывала бесчестье, и для удовлетворения обиды были допустимы любые способы.

Черкесы делили женщин на три категории: девушек, замужних женщин и вдов. Самая строгая нравственность требовалась от девушки, и наблюдение за этим возлагалось на родителей, перед которыми девушка и отвечала; женщина отвечала только перед мужем, а вдова не отвечала ни перед кем и могла делать что ей угодно. Вдова имела право жить как ей вздумается, и никто был не вправе вмешиваться в ее дела, если не были нарушены законы приличия. Если она была знатна, хороша собой и богата, то и в полудикой Черкесии могла надеяться скоро выйти замуж даже после многих любовных грешков и похождений. По обычаю, если женщина овдовеет, один из братьев покойного мужа может на ней жениться, но это не обязательно, и брак в случае взаимного несогласия мог и не состояться. Вдове предоставлялась в этом случае полная свобода.

Потеря невинности девушкой считалась не преступлением, а несчастьем. Черкесы всю вину возлагали на соблазнителя, которого ожидала непременная смерть, если только он не мог или не хотел жениться на соблазненной. Такой человек лишался права на гостеприимство, ему не было пощады. Чтобы спасти свою жизнь, обольстителю оставалось одно: оставить свой аул и бежать к соседям или в какое-либо отдаленное племя.

Нарушение супружеской верности замужней женщиной считалось тяжким преступлением, которое нередко влекло за собой смерть женщины, а иногда рабство. Соучастника в подобном преступлении также убивали. Казнить преступную жену предоставлялось самому мужу. В прежнее время он отрезал жене кончик носа и выгонял из дома. В этом отношении виды наказаний для женщины были чрезвычайно разнообразны, и все оставалось на усмотрение мужа. Он имел право убить преступную жену, не навлекая на себя кровной мести и не отвечая перед ее родственниками. Он мог просто развестись с женой, не подвергая ее наказанию. Разводы допускались, обычно жену отсылали к ее родственникам с требованием возврата калыма. Развод, впрочем, требовал фактического доказательства виновности женщины. Муж, не доказавший виновности жены, терял право получить обратно весь калым: он мог требовать только половину. Кроме того, муж, не доказавший виновности жены, становился объектом кровной мести ее родственников. Если же жена сама бросала мужа и, вернувшись в родительский дом, отказывалась с ним жить, калым возвращался мужу полностью. Затруднения, связанные с разводом, приводили к тому, что мужья, как неограниченные властелины своих жен, чаще всего продавали их вместе с незаконнорожденными детьми туркам. Так поступали и родители с девушками, совершившими прелюбодеяние, чтобы изгладить из памяти позор, падавший на ее родных, а еще больше потому, что у таких женщин и в особенности девушек уже не было возможности выйти замуж в своих краях[94].

Наконец, был еще один вид наказания женщины за прелюбодеяние – суд шариата, отличавшийся в первое время необыкновенной строгостью и почти всегда заканчивавшийся смертной казнью. Вот один из примеров такого суда, сохранившийся в народной легенде.

В Большой Кабарде на правом берегу Баксана, там, где оканчивается долина и начинаются Черные горы, есть выступающая гора, которая называется Кыз-Бурун. Гора имеет обрывистый уступ, покрытый редкой зеленью и колючими кустами терна и шиповника. На ней в древние времена происходили собрания кабардинцев, приносились жертвы богам, творился суд и расправа над осужденными и виновными, которых сбрасывали со скалы в пропасть[95].

Вырываясь из ледяных ущелий, мелководный Баксан спускается к Черным горам и, подойдя к Кыз-Буруну, как бы с негодованием отстраняется от него, потом опять поворачивает к скале, с шумом протекает у самого ее подножия, выходит в долину и дальше течет тихо и спокойно.

Ниже этого мыса некогда находились аулы одного из первостепенных владельцев – князя Мисостова.

Один из сыновей князя, Али-Мирза, женился на прекрасной Зюльми, дочери князя Атажукова, не менее знаменитого и богатого человека в Большой Кабарде.

Еще молодой девушкой во время праздников и увеселений красавица Зюльми обращала на себя внимание всех молодых князей и первостепенных узденей.

Большие черные глаза с длинными ресницами и тонкими бровями дугой могли обворожить любого, кто имел несчастье их увидеть, улыбка алых губ открывала перламутровые зубы, белизна лица и шеи спорила с белизной покрывала. Собираясь на праздник, где могла присутствовать Зюльми, каждый из мужчин надевал лучшее вооружение и старался своим удальством и ловкостью обратить на себя внимание красавицы.

Множество молодых людей были пленены красотой Зюльми, но никто не был в состоянии уплатить калым, назначенный ее корыстолюбивым отцом, знавшим цену достоинствам дочери. Три панциря со всеми приборами, три шашки, лучшие в Черкесии, три коня и шесть кобылиц, лучших во всей Кабарде, да двести юсликов (турецкая монета, около 5 рублей 67 копеек) – вот калым, который назначил за дочь князь Атажуков.

Более всех полюбил прекрасную девушку Канамат, один из первостепенных узденей, но все его имущество не составляло и половины того, что требовал отец за Зюльми, также очарованной Канаматом.

Зюльми любила смотреть на стройный стан Канамата, на его быстрые, огненные глаза, орлиный нос, красивые усы и кудрявую бороду. Любовалась им, когда в малиновой черкеске он садился на серого коня и, как вихрь летая на нем, стрелял – всегда без промаха – в брошенную вверх шапку или когда плясал лучше всех.

В такие минуты Зюльми не сводила глаз с Канамата, который, видя это, только и думал о том, как бы овладеть красавицей. Но калым был слишком велик, и напрасно Канамат ласкался к отцу и братьям своей возлюбленной, напрасно старался вступить с ними в куначество и через своего воспитателя уговорить на уменьшение калыма – старый князь был непоколебим, как гранитная скала.

Другим поклонником прекрасной Зюльми был знаменитый разбойник и джигит Девлет-Мирза, человек жестокий и угрюмый, но пылкий. Девлет был так беден, что не мог и думать о том, чтобы приобрести красавицу ценой калыма, и потому решил добыть ее силой.

Двоюродная сестра его, Фатима, была наставницей Зюльми, и Девлет решил воспользоваться ее помощью. Открывшись в своей страсти, Девлет просил Фатиму узнать мнение о нем красавицы, и если оно благоприятно, то предложить ей побег.

Однажды, оставшись наедине с Зюльми, Фатима заговорила с нею о замужестве. Она перебрала по именам всех князей, которых считала достойными быть женихами своей воспитанницы. Фатима выхваляла достоинства каждого, а сама зорко следила за лицом. Зюльми оставалась спокойною, пока не услышала имя Канамата. Девушка вздохнула и, стыдясь своей слабости, покраснела. Хитрая Фатима стала еще больше расхваливать Канамата.

– Перестань, Фатима! – возразила Зюльми. – Я не могу быть его женой.

– Почему? – спросила хитрая воспитательница.

– Он беден.

– Но он тебе нравится.

– Зачем такой вопрос! – отвечала смущенная девушка.

– Я пошутила, чтобы полюбоваться твоим румянцем, – сказала Фатима. – А заметила ли ты Девлет-Мирзу?

– Нет, – отвечала Зюльми.

– Напрасно. Он лучше всех князей и узденей, он превосходит Канамата если не лицом, то статью, ростом, проворством и силой. Он отлично владеет конем, смело бросается с утесов в стремнины, шашка его рубит железо, а меткая пуля снимает голову с быстротой ласточки. Его страшатся все джигиты и боятся завести с ним ссору. Слава о нем носится от Эндери до Анапы, куда он не раз водил на продажу пленников, и если бы ты знала, как он тебя любит!..

– Оставь, Фатима, я никогда не буду его женой.

– Почему?

– Он страшен, – отвечала побледневшая девушка.

– Так он тебе не нравится?.. Я пошутила, чтобы полюбоваться твоей бледностью…

Девлет-Мирза и Фатима поняли, что попытка не удалась, и отбросили мысль о похищении.

Зюльми вышла замуж за Али-Мирзу, сына Мисостова. Молодой Али, оставшись после смерти отца богатым наследником, влюбился в Зюльми, внес половину калыма и стал обладателем красавицы.

Али-Мирза был сухощав, всклокоченная борода, кривые брови, широкие губы и дикое выражение глаз придавали ему что-то зверское. Сравнивая его с Канаматом, Зюльми не могла не видеть преимуществ последнего. Она не любила Али, а тот, заметив ее холодность, стал ревновать.

Недолго пользовался Али-Мирза своим счастьем. Девлет-Мирза решил отомстить Зюльми и воспользовался своей дружбой с Али-Мирзой.

– Знаешь ли, – сказал однажды во время охоты Девлет Али-Мирзе, – что Канамат, который везде прячется от нас, крадет из твоего огорода тыкву.

– Как так? – спросил озадаченный Али-Мирза.

– Да, он надеялся прорезать своим кинжалом тот корсет, который достался тебе… теперь же думает заменить это тем, что по вечерам лазит в твой гарем.

Али-Мирза не верил, Девлет уговорил его убедиться в истинности его слов.

– Скорее хочу потерпеть разорение от уруса (русского), чем видеть это, – отвечал Али-Мирза.

Девлет знал, что Али-Мирза заметил нелюбовь к себе Зюльми, что ревность давно нашла место в его сердце, а потому решил довести дело до конца.

– Зачем не сказал мне прежде, – говорил он Али-Мирзе, – что хочешь иметь Зюльми? Все знали, что она любит Канамата, что тот хотел взять ее без калыма. Я бы никогда не посоветовал без уверенности в расположении девушки покупать ее даже за пару подков. Нет радости для нее пить из одной чаши с тем, кого она не любит, а для тебя нет удовольствия обнимать ту, которая любит другого. Такой союз – холодный труп тляги (мертвеца), привязанный к телу живого, с которым надо жить и умереть, если не хватит мужества разорвать его цепи.

Али-Мирза слушал все это с мрачной задумчивостью. Он не возражал на советы коварного друга прогнать неверную жену к отцу, но готов был отдать еще двойной калым только за то, чтобы приобрести любовь своей прекрасной супруги.

– Девлет, – сказал он после долгого раздумья, – ты открыл мне такую тайну, верить которой было склонно мое сердце, но я страшился думать о том… Змея, ты скоро почувствуешь всю силу моей власти над тобой!.. Но если это ложь, Девлет, то за нарушение моего спокойствия и за вмешательство в домашние тайны ты будешь отвечать своей жизнью.

– Али, – отвечал разлучник, – не забудь, что я умею владеть оружием, и кто грозит мне гибелью за правду, тот сам пострадает от неправды…

Мнимые друзья расстались. Али был увлечен охотой, а Девлет круто повернул своего коня и скоро приехал к аулу своего друга. Остановившись у своего знакомого, он вызвал из сакли Али-Мирзы верного себе слугу, переговорил с ним и приказал позвать к себе Фатиму. В мужском костюме, с кинжалом у пояса явилась она к своему родственнику и после коротких переговоров ушла обратно в гарем Али-Мирзы, а Девлет уехал домой.

Почти в полночь, мрачный и задумчивый, возвратился домой Али-Мирза. Дворник Шегень, тот самый, который был вызван Девлет-Мирзой, бросился к нему принять лошадь.

– Не приезжал ли кто сюда без меня? – спросил Али.

– Кто смеет, повелитель мой, – вкрадчиво отвечал слуга, – топтать в твое отсутствие ногами коня сень гарема? Но…

– Что? – перебил Али. – Говори.

– Может быть, нечистая сила шайтана в человеческом образе с наступлением ночи приходила и уходила отсюда…

– А где он был? – сердито спросил Али-Мирза.

– Вон там, – сказал Шегень, указывая на саклю, где жила Зюльма с Фатимой и другой старой женщиной.

– Кто еще его видел?

Шегень указал двух других прислужников, которые подтвердили, что ночью какой-то черкес входил в гарем и выходил из него.

Подозрение Али-Мирзы усилилось и, казалось, готово было подтвердиться. Желая, однако, оставить своих суеверных слуг в убеждении, что им являлся дьявол, он приказал призвать на другой день муллу для очищения гарема от нечистой силы.

Бессонница всю ночь мучила Али-Мирзу, ревность грызла ему сердце. С рассветом он послал на реку Чегем, в аулы Джанхота, за эфенди Бешегуром, который пользовался доверием Мисостовых. Едва Бешегур приехал, Али повел его в саклю жены. Зюльми и Фатима шили для Али кафтан из шелковой ткани. Женщина уже слышала рассказ о вчерашнем появлении шайтана в образе человека. Зюльми виделось в этом недоброе. Она была поражена просьбой Али-Мирзы, чтобы эфенди прочел молитву об изгнании нечистой силы из гарема и призвал на помощь пророка Магомета очистить жену от дурных помыслов и вселить в ее сердце любовь и верность к мужу.

Больно было Зюльми слышать о таких подозрениях мужа, которому она старалась быть послушной, как вернейшая раба. Смиренно стала она на колени и вместе с другими слушала страшные заклинания, от которых бледнела и терзалась. Али не спускал с нее ревнивого взгляда и в бледности жены, ее тихих вздохах видел только одно – измену.

– Прощай, – сказал он ей после молитвы, – я вижу твое беспокойство, мое присутствие для тебя тягостно, я еду и даю тебе время успокоиться…

Али был в необыкновенном волнении.

– Смотри, – сказал он, обращаясь к Фатиме, – ты погибнешь, бажа (лисица), если…

И, не договорив, вышел из сакли. Созвав к себе узденей, Али объявил, что едет на Кубань на несколько дней, и просил Бешегура сопутствовать ему хотя бы до реки Малки.

Зюльми осталась в своей сакле, как громом пораженная последними словами мужа, а Фатима стала продолжать начатое дело. Она позвала Шегеня и поручила ему от имени Зюльми позвать Кана-мата на свидание. Шегень оседлал коня и ускакал.

Али-Мирза во время ночлега на Малке признался эфенди в своих подозрениях о неверности жены и просил Бешегура быть свидетелем всего, что может случиться. Получив его согласие, Али-Мирза на следующую же ночь поехал обратно. Вдвоем с Бешегуром они тайными путями добрались в полночь до аула, привязали лошадей к плетневому забору, а сами, тихо пробравшись через задние огороды, засели так, чтобы видеть все происходившее во дворе и в сакле-гареме.

Стояла мрачная осенняя ночь, луна, то показываясь из-за облаков, то опять скрываясь, слабо освещала землю. Из ущелья дул порывистый ветер, Баксан, вздымаясь половодьем, переворачивая камни, несся с таким шумом, какой редко слыхали жители.

В ауле все давно спали, спал под буркой и старый Бешегур, зарывшись в сухие листья кукурузы. Не спал один Али-Мирза, он давно вынул из чехла винтовку и ждал незваного гостя. Али понимал, что, решившись на такое дело, поступил крайне неблагоразумно, что, если ожидания окажутся напрасны, его ждет позор. Али уже готов был прямо и открыто идти в дом, но вдруг услыхал конский топот, потом скрипнули ворота, и он увидел человека, тихо вошедшего во двор. Незнакомец украдкой пробирался к сакле, где жили женщины, тихо постучал, и оттуда вышла женщина без покрывала, лица мужчины разглядеть было невозможно, но в женщине князь узнал Фатиму.

Ревнивый муж поскорей взвел курок, хотел направить в них смертоносный выстрел, но тут темное облако закрыло луну, и все погрузилось во мрак. Али-Мирза пополз к месту, где предполагал найти разговаривающих, но случайно ударил ружьем о камень, разговаривающие переглянулись и бросились в разные стороны, но, едва незнакомец оказался у ворот, луна осветила его фигуру. Али прицелился… грянул выстрел, и незнакомец упал на месте.

Как бешеный зверь, бросился Али на свою жертву, топтал ее ногами, добивал прикладом и, нагнувшись над ней, узнал Канамата. С еще большей яростью бросился он с обнаженным кинжалом в саклю Зюльми, думая прежде всего поразить преступную Фатиму, но той уже не было в сакле. При первом же звуке выстрела она бросилась в дальний огород, села на приготовленную ей Шегенем лошадь и ускакала вместе с ним. Али-Мирза вошел к Зюльми и, схватив ее за волосы, стащил с постели. Не обращая внимания на ее слезы, он поволок ее на двор к телу Канамата. Али уже занес кинжал, чтобы поразить неверную, но явившийся Бешегур и подвластные князя остановили разъяренного мужа. Эфенди советовал предать несчастную духовному суду. Али-Мирза согласился, в знак вечного разрыва с женой обрезал ей волосы, наложил на руки цепи, одел в рубище и, толкнув в грудь ногой в знак презрения, приказал посадить ее в яму.

На следующий день собрались члены шариата. Обвиняемая вызвана на допрос. Две старые женщины под руки ввели подсудимую. Никто из судей не мог видеть, что выражает скрытое под покрывалом лицо несчастной. Кади раскрыл Коран и заклинал обвиняемую рассказать правду.

– Знаешь ли ты Канамата? – спросил он.

– Знаю, – отвечала Зюльми со слезами.

– Любила ли ты его?

– Любила, до замужества.

Кади улыбнулся, заметив, что она, должно быть, очень хитра, если думает уверить судей, что, полюбив кого-нибудь до замужства, можно разлюбить его, став женой другого.

– Сколько раз ты виделась с ним, будучи женою? – спросил опять кади.

– Ни разу, – отвечала подсудимая.

– К кому же, думаешь ты, приходил он ночью?

– Я не видала.

– Был ли он у тебя в последнюю ночь?

– Я спала и ничего не знаю.

– Но ты знаешь Канамата, – перебил ее кади, – и любила его, а что он посещал тебя, это доказывает труп, лежащий у твоих ног. Итак, ты виновата.

Подсудимую снова отвели в яму и скоро объявили приговор: преступницу сбросить живьем с высокой горы.

Двух черных быков впрягли в легкую арбу. Осужденную завернули в белую пелену, окрутили голову белым покрывалом и, сложив ей руки на груди, обвязали так крепко, что она не могла пошевелиться. Младший мулла сел в арбу и держал несчастную между колен, как обычно отвозят умершего к могиле. Окруженная конвоем и в сопровождении членов шариата, арба направилась в Баксанское ущелье. Али-Мирза, охваченный жаждой мести, спокойно ехал за жертвой своей ревности…

Арба въехала на крутой мыс. Осужденную поставили на краю пропасти. Мулла прочел отходную молитву – казнь свершилась…

Посланные подняли труп и опять принесли его на гору, чтобы предать земле на месте казни.

Но только хотели зарывать труп, как вдали послышались вопли и сквозь толпу ворвалась женщина с распущенными волосами. Раздирая себе лицо и грудь, она голосила как исступленная:

Постойте, злодеи! Не режьте ее…

Ах! Сжальтесь над нею, невинна она!

В ней сердце так чисто, как светла струя;

Душа непорочна, как в небе звезда;

Язык непричастен преступных речей,

Смиренна как голубь, незлобна она —

Добрее овечки, вернее всех жен.

О, прелесть ты света! О, радость души!

Ни черные очи, ни сладость в устах

Тебя не спасли от погибели злой…

Зверь Али! Омойся в невинной крови!

Коварный Девлет! Ты посмейся ему!

Сестру ты обманом в злодейство введи,

С Шегенем лукавым учите меня —

Пусть я призову Канамата к себе,

Ревнивого мужа пусть кровь закипит,

Пусть мщением лютым он гнев утолит,

И крови напьется невинной жены…

Ах! Режьте, злодеи! Терзайте меня!

Я, я погубила… невинна она!

Ах! Дайте отраду – убейте меня!

О, дочь моя! Где ты? Иду я к тебе —

С тобой неразлучно жила – и умру,

Тебя погубила – и гибну сама…

Женщина бросилась к ближайшему черкесу и, выхватив у него кинжал, поразила себя и пала, умирая, на ту, которую погубила. Это была Фатима.

Надгробная песнь Фатимы слишком поздно убедила Али-Мирзу в невинности жены. Ему оставалось только оплакивать свою участь, заплатить пеню семье князя Атажукова за бесчестье дочери и с трудом примириться с возмущенными братьями погибшей.

Девлет-Мирза скрылся, мщение стало невозможным.

Али-Мирза, терзаемый грустью и мучимый совестью, оставил свой дом и, переселившись из Кабарды к абадзехам, стал с ними совершать набеги на русские земли. Жители аула, посчитав это место оскверненным злым духом, переселились с берегов Баксана на Уруп, а ту гору, где две насыпи скрывают прах погибших женщин, назвали Кыз-Бурун (Девичий мыс), как свидетельство невинности погибших[96].

Прошло много лет с тех пор, в устах кабардинцев осталась только песня Фатимы да рассказ о Кыз-Буруне, вечном памятнике кровавой трагедии и людской злобы…

Мусульманское право предписывает за прелюбодеяние подвергать виновных смертной казни – побить каменьями, живьем зарыть в землю, – и только в редких случаях допускает возможность ограничиваться телесным наказанием. То же право признает, однако, что дети не должны отвечать за вину родителей, и потому не отстраняет их от наследства. Дети, призванные заведомо незаконными, и те не теряют права на наследство, если прочие наследники согласятся на предоставление им права ходатайствовать о наследстве. В этом отношении участь и положение подобных детей, по мусульманскому праву, обеспечена лучше, чем на основании других законоположений.

Рождение ребенка не составляло у черкесов ни особенной важности, ни особенной радости, не сопровождалось оно и никакими особенными церемониями.

При рождении младенца его оставляли на сутки на воздухе без всякой заботы. Один из ближайших соседей, родственников или приятелей дарил счастливому отцу корову, лошадь иди овцу, смотря по состоянию, приносил хлеб, вино и другие съестные припасы и получал за это право дать имя новорожденному.

Имена новорожденным даются совершенно произвольно. Влиятельные и богатые люди часто дают имена по названиям тех племен, у которых воспитывается их сын или живут они сами: так, встречаются имена Бесльиий, Убых и др. Давший имя ребенку у некоторых племен черкесов считался как бы вторым отцом новорожденного. Из принесенных им угощений затевалась пирушка, которая, собственно, и знаменовала семейную радость в обыденной жизни горца.

Если новорожденный был первенцем, отец мужа снимал с головы невестки небольшую шапочку с околышем из смушек, повязывал ей голову косынкой и дарил молодым скотину или другое имущество.

После родов муж не вступал с женой в половые отношения около полутора лет, до тех пор, пока ребенок не начинал ходить, поэтому почти у каждого имелась в запасе любовница, по большей части из рабынь. По прошествии года ребенку мужского пола подносили оружие, и, если он его принимал, это считалось признаком его воинственности и часто служило поводом к празднествам и разного рода увеселениям.

Бедные черкесы воспитывали детей дома, до семилетнего возраста мальчик находился при матери, а после поступал в распоряжение отца, который учил его владеть ножом и кинжалом, верховой езде и военному делу.

Князья и дворяне сразу после рождения отдают мальчика на воспитание или одному из самых достойных подвластных, или, чаще, кому-то из другого сообщества. Воспитатель носит название аталыка, и охотников взять на себя эту обязанность бывает очень много, тем больше, чем знаменитее и уважаемее отец новорожденного. Многие начинают хлопотать об этом уже за месяц до рождения ребенка. Родители будущего ребенка в такие споры не вмешиваются, считая это предосудительным. Претенденты решают между собой, кому быть воспитателем. Избранный заблаговременно отправляет в дом родителей бабку и заготовляет все для пиршества. Как только приходит известие о рождении, он пирует с родственниками и знакомыми дня два или три и только затем принимает к себе новорожденного.

Часто между желающими стать аталыком возникают такие споры, что прийти к согласию возможности нет, и тогда князь бывает вынужден согласиться, чтобы его сын, пробыв некоторое время у одного аталыка, переходил потом ко второму, а иногда и к третьему.

Так, Аслан-бек, сын Джембулата Болотокова, темиргоевского князя, имел трех аталыков. Первым был Куденетов, кабардинец, приближенный друг Джембулата, потом, по их обоюдному согласию, Аслан-бека взял абадзехский старшина Аджи Аджимоков. Тем временем шапсугский дворянин Хаджи-Берзек, бывший некогда аталыком самого Джембулата, украл Аслан-бека у Аджимокова и стал воспитывать у себя. Из-за этого началась кровавая вражда между Аджимоковым и Берзеком, наконец обе стороны обратились к помощи народного суда, началось разбирательство. Аслан-бек был возвращен Аджимокову с тем, чтобы через несколько лет быть снова переданным Берзеку, у которого и окончил свое воспитание.

Принявший ребенка приобретал все права кровного родства, это объясняет, отчего было так много желающих породниться с богатым и влиятельным князем. Связь по аталычеству считалась у черкесов священной. Не только семья аталыка становилась родной воспитаннику, но часто и жители целого селения, сообщества и даже страны считали себя аталыками воспитанного среди них ребенка из знатной семьи. Так, все медовеевцы называли себя аталыками князя Карамурзина, а все абадзехи – аталыками темиргоевского владыки, Джембулата-Айтеки.

Аталык не мог иметь больше одного воспитанника, иначе навлекал на себя неудовольствие первого питомца. Знатный же воспитанник мог иметь несколько аталыков, в число которых входил и тот, кто в первый раз обрил ему голову и хранил его волосы.

Если воспитанник умирал, аталык в знак глубокой скорби в прежнее время обрезал себе концы ушей, со временем стало достаточно ограничиться ношением годичного траура.

Обычай аталычества способствовал примирению и сближению разноплеменных горских семейств. Кроме того, при таком способе воспитания дети обучались говорить на чужих наречиях, что, учитывая обилие разных языков, бывало весьма полезно впоследствии. С другой стороны, как увидим ниже, этот обычай имел вредные последствия в семейном быту черкеса. Женщины с особенной нежностью заботились о своих питомцах, а дети привязывались к кормилицам тем сильнее, чем меньше знали своих родителей. Заботливость воспитателей о питомцах основывалась на убеждении, что вред, причиненный аталыком воспитаннику, навлекает неотвратимое несчастье на всю семью аталыка, и преимущественно на кормилицу.

Главное воспитание состояло в обучении владеть оружием, выезжать боевого коня, быть ловким на разбое, уходить от погони и неожиданно нападать на неприятеля, словом, всему, что могло сделать из питомца искусного грабителя и храброго джигита.

Аталык, нося на плечах своего воспитанника, напевал ему удалую песню, в которой рассказывал о качествах, которыми должен обладать его питомец.

«Баю, баюшки, мой свет, – пел он ребенку, – вырастешь большим, молодцом будь, отбивай коней и всякую добычу, да не забывай меня, старика».

Аталык обязан был вскормить питомца, выучить его стрельбе в цель, приучить безропотно переносить отсутствие сна, голод, труд и опасности. Когда воспитанник подрастал, он получал в подарок от друзей махлуф – оружие и лошадь и отправлялся в сопровождении надежных людей в набег, сначала легкий, а потом и более трудный. Как младший в партии, он должен был ночью караулить лошадей, заботиться об их пропитании, услуживать остальным и терпеливо сносить их обращение. При этом ему старались выказывать не просто неуважение, но полное пренебрежение, как мальчишке, еще не доказавшему ни что он храбр, ни что способен быть ловким грабителем.

На аталыке также лежала обязанность ознакомления воспитанника с религией и народными обычаями, для чего он водил его на народные собрания и разбирательства. В этом заключалось почти все воспитание черкеса. Из-за отсутствия письменности на черкесском языке познания народа были крайне ограниченны. Писали они на арабском и, частично, на турецком языках. Большая часть князей и старейшин писать не умела, а потому муллы и эфенди, кое-как знающие арабский и турецкий, были единственными, кто владел грамотой, поэтому на народных собраниях и при разбирательствах они имели большой вес.

Черкесы имели странные представления о самых обычных вещах и с трудом перенимали чужие обычаи. Беспрерывно сталкиваясь с нами, они не понимали, что такое Россия, и не признавали наших порядков. Случалось, что старейшины из-за личного расположения к одному из наших начальников заключали с ним мирный договор, но разбойничали на землях соседнего. Не понимая принципов государственного устройства, они считали каждого начальника самостоятельным князем и находили естественным разбойничать у того, с кем не заключили договор. Когда им рассказывали о могуществе России, о пространстве ее земель, они недоверчиво качали головой.

– Странно, – замечали они, – зачем же русским нужны наши горы, наша маленькая земля? Нет, видно, им негде жить.

Точно такое же понятие черкесы имели о французах (франти), англичанах (инглис), немцах (немце) и полагали, что эти государства – нечто вроде их маленьких горских сообществ. О турецком султане, Египте, Аравии они имели больше представлений, потому что их богомольцы там бывали, но ни границ, ни устройства этих государств они не знали. Мегмет-Али-пашу, египетского и турецкого султана считали самыми могущественными царями на свете и были уверены, что рано или поздно они выгонят русских с Кавказа. Черкесы были искренне убеждены, что Турция самая могущественная держава в мире – как по населению, так и по пространству. Они верили, что султан повелевает всеми европейскими государствами, что, начиная последнюю войну с нами, он не хотел беспокоить своих мусульманских подданных, а приказал французам и англичанам прийти и выгнать русских. По словам черкесов, он отправил с этим приказом своего посланника во Францию и Англию.

– Собаки вы неверные, – сказал им посланник султана, – если вы тотчас же не придете, мой государь прикажет потушить огни на ваших кухнях.

Устрашенные угрозой, французы и англичане тотчас же явились в Севастополь выгонять русских из Крыма[97].

При столь низкой степени развития общества воспитание черкеса было несложно. Во все время воспитания сына родители делали аталыку частые и значительные вспомоществования, а кроме того – два раза богатые подарки. Первый раз, когда он привозил питомца на показ, а второй, когда окончательно сдавал на руки родителям. Еще большее вознаграждение аталык получал, когда воспитанник в первый раз, как говорится, вкладывал ногу в стремя. Отправляясь тогда с визитами к своим родным и друзьям отца, молодой человек получал от них щедрые подарки, которые почти целиком поступали в распоряжение аталыка.

В период воспитания родители не должны были проявлять ни малейшей нежности и ласки к ребенку и при свидании даже не показывать виду, что узнают его. Черкесы избегали видеть своих детей до их совершеннолетия. Родительская нежность считалась делом в высшей степени неприличным и служила выражением слабости, недостойной мужчины и воина. По понятиям черкесов, при воспитании детей следует избегать всего, что может изнежить юную душу.

Когда аталык считал воспитание молодого князя оконченным и когда воспитанник достигал определенного возраста, он собирал всю свою родню и задавал пир.

Абадзехский старейшина Магомет-Касай, окончив воспитание Шерлетуко Болотокова, по случаю его возвращения к отцу задал пир на весь Закубанский край. За две недели до пиршества были созваны девицы и молодые люди со всего края, составился огромный общий круг. В то время, когда молодые танцевали, князья и наездники производили бешеную джигитовку в середине круга. В течение десяти дней аталык кормил на славу всех прибывших к нему многочисленных гостей.

Подарив своему питомцу коня, наделив его хорошим оружием и одеждой, аталык отводил его в родительский дом в сопровождении музыканта, которому отец воспитанника обычно дарил лошадь. С этого времени аталык считал свои обязанности исполненными, но воспитанник часто так привязывался к аталыку, что любил его больше, чем отца. Бывали случаи, что в ссорах отца с аталыком молодой человек принимал сторону аталыка, которому часто отдавал все, что только мог, и исполнял все его желания.

Приняв сына, отец одаривал аталыка и вознаграждал его за труды и расходы. Богатство и щедрость князя определяли меру вознаграждения. Обычно князь давал аталыку несколько голов скота, лошадей, разные вещи, а иногда два или три семейства крестьян, что составляло за Кубанью значительную сумму.

Князь мог отдать сына на воспитание человеку более низкого происхождения, но сам мог воспитывать у себя только княжеского ребенка.

Дворяне, как и князья, отдавали детей на воспитание аталыкам. Девочек княжеского происхождения раньше тоже отдавали на воспитание. Девушки воспитывались в чужих домах до 12 или 13 лет, а иногда оставались там до замужества, и тогда калым за невесту принадлежал аталыку.

Аталычна учила девушку женской работе, объясняла ей ее будущее положение и обязанности и, принадлежа по большей части к лицам более низкого происхождения, отдавала первенство своей воспитаннице-княжне и соблюдала при ней во всем строжайший этикет[98].

При возвращении девушки в родительский дом задавались пиры, на которых ели и пили до отвала. Вообще, угощения и общественная трапеза сопровождали все важные события в жизни черкеса, не исключая похорон.

Когда черкес умирал, в саклю сходились все родственники и знакомые усопшего, оплакивали его, били себя в грудь и голову, царапали лицо и тем выказывали свое горе. Такие знаки глубокой скорби оставляли на себе преимущественно жена и родственники покойного. Часто синяки от ударов и жестокие раны долгое время оставались свидетельствами горести, постигшей семейство. Все женщины аула считали своей обязанностью приходить в саклю умершего, чтобы увеличить число плачущих. Приходящие начинали протяжный вопль, не доходя дома, с плачем входили в дом, но у самого тела оставались недолго. Плач посетителей прекращался только по выходе из дома умершего или же по просьбе стариков, занятых приготовлением тела к погребению.

Жители побережья Черного моря и вообще немагометане не сопровождали похороны никакими религиозными обрядами. Покойника зашивали в холст, относили на кладбище головой вперед и зарывали без всякой молитвы.

Абадзехи закрывали покойника доской, засыпали землей, а поверх наваливали камни. По их верованиям, камни, положенные на могиле покойного, «помогут ему затушить вечный огонь в день Страшного суда, в который предназначено всем камням превратиться в воду».

Присутствующие на похоронах возвращались в саклю покойного, на том месте, где он умер, расстилали циновку, клали на нее подушки, и, если покойник был мужчина, на подушки клали оружие и кисет с табаком. Желающие приходили в любое время оплакивать покойника, набивали трубку табаком и, покуривая, так проводили время, сидя или лежа на циновке. Эта церемония продолжалась, в зависимости от достатка родни умершего, неделю, месяц, а иногда и год, словом, до тех пор, пока родные готовили достаточный запас для последних поминок, продолжавшихся, по большей части, около трех дней.

Обычай оплакивания существовал прежде и между черкесами-магометанами, но в последнее время духовенство запретило громкие изъявления горя и преследовало песни, поминки и джигитовку.

Теперь после смерти черкеса-магометанина немедленно призывают муллу, который вместе со своими учениками или помощниками обмывает тело. На покойника надевают что-то вроде савана или мешка, открытого с обоих концов, который называется кефин. Тело обмывают самым тщательным образом и даже обрезают покойному ногти. Тело женщины моют и готовят к погребению старухи.

Умершего кладут на связанные доски или на короткую лестницу и, приспособив так, чтобы тело лежало неподвижно, покрывают лучшим одеялом, какое только есть в семье, и на руках относят на кладбище. Очень редко тело отвозят на кладбище на арбе, в которую садится мулла и держит между колен голову умершего. По пути от дома до могилы печальный кортеж трижды останавливается, и мулла, а если его нет, то умеющий читать Коран читает молитву. Перед опусканием тела в могилу читается другая молитва, после которой мулла принимает от родственников искат – дары, причем несколько раз спрашивает, добровольно ли они приносятся. Черкесы жертвовали их охотно и как можно больше, надеясь ими если не совсем уничтожить, то значительно уменьшить грехи покойника и его ответственность на том свете.

После установленных молитв тело опускают в могилу головой на запад и несколько набок, так, чтобы оно лежало с наклоном к югу. Каждый присутствующий считает долгом принять участие в засыпании могилы. Работая попеременно и передавая деревянную лопату другому, каждый должен положить ее на землю, а не отдавать прямо в руки. Перед засыпанной могилой приносят в жертву барана, а мулла читает молитву. Иногда при этом людям, по завещанию умершего или по желанию родственников отпущенным на волю, объявлялась свобода.

Когда могила зарыта, ее поливают водой, и тогда все, кроме муллы, отходят на сорок шагов, а мулла читает молитву. Суеверный народ рассказывает, что если покойник не очень обременен грехами, то повторяет молитву слово в слово за муллой.

С наступлением ночи духовенство собирается в доме усопшего и, оставаясь там до рассвета, проводит ночь в молитвах об упокоении души умершего и прощении ему грехов. После предрассветного ужина все расходятся по домам.

Такие сборы продолжаются иногда три дня кряду.

Между тем над могилой ставят каменный или деревянный столб с шаром наверху или с изображением чалмы и именем и отчеством покойного. Больших кладбищ не было, покойника хоронили там, где он сам назначал перед смертью, и для этого выбирали самые живописные места. Если же кладбища и встречались, то лишь из нескольких могил. Вблизи могилы почти всегда вкопано сухое дерево с ветвями, где проезжающий черкес может остановиться, зацепив поводья за ветви, совершить у ближайшего источника омовение и, разостлав у гробницы бурку, на коленях помолиться за упокой души усопшего. Помолиться на гробе шахида (мученика), убитого в сражении с русскими, как учило исламское духовенство, было великой заслугой, помолившийся мог сподобиться такой же благодати, как если бы совершил паломничество в Мекку на поклонение гробу пророка.

В Кабарде существует обычай класть на могилу вырезанное из дерева небольшое изображение того, чем занимался покойный при жизни. Так, если он был воином, то изображается оружие, если он изготовлял арбы, на его могилу кладут маленькую арбу, если же он был кузнецом – маленький деревянный молоток и т. п. На могиле воспитанника ставится железный трезубец на шесте, к которому прикрепляют черную или красную ткань. В прежние времена вместо трезубца ставили железные кресты, также с тканью. Над могилами князей в прежнее время ставились каменные доски с надписью или же небольшие, в три аршина вышины, конусообразные памятники с доской, на которой вырезана молитва. Такие памятники встречаются и за Кубанью.

По правому берегу Мдзымты, за Главным хребтом, на побережье Черного моря, есть историческое урочище Кбаада, где закончилась Кавказская война. На одной из площадок этого урочища, «испещренной красивыми полевыми цветами, – говорит очевидец, – разбросаны были могилы горцев, сохранявшиеся весьма тщательно, что доказывают устроенные над ними павильоны и памятники из тесаного камня».

Со дня смерти родственники чурались увеселений, сохраняли печальный вид и, надев траур, носили его: жена по мужу и аталык по своему питомцу в течение года, причем первая в продолжение всего траура не могла спать на мягкой постели, муж же, по обычаю, не должен был плакать о смерти жены, и если выказывал печаль во время ее болезни или смерти, то подвергался всеобщим насмешкам.

В прежнее время на седьмой день совершались первые поминки, а на сороковой день – вторые. Третьи или большие поминки совершались иногда на шестидесятый день со дня смерти, но преимущественно по истечении года. На первых двух читали Коран, потом пили, ели и расходились по домам.

В промежуток между малыми и большими поминками не только друзья покойного, но и те, кто едва его знал, считали своим долгом посетить родственников и выказать им свое душевное участие в понесенной утрате. Подъехав к дому ближайшего родственника, посетители слезали с коней, снимали с себя оружие и, приближаясь к сакле, начинали плакать, причем били себя по непокрытой голове плетью или треногой. Родственники умершего выскакивали из дома и старались удержать гостей от нанесения себе побоев. Если же последние не имели в руках орудий истязания, то их не встречали, и они шли в саклю медленно, тихо и прикрывая лицо обеими руками.

Войдя в дом, и прежде всего на женскую половину, посетители начинали плакать, женщины отвечали им тем же. Потом они отправлялись в кунахскую, где выражали свою печаль родственникам-мужчинам, но уже без плача, одними словами. Если посетитель при входе на женскую половину не плакал, то и женщины в его присутствии не плакали, зато, едва посетитель оставлял их комнату, как она оглашалась пронзительным воплем. Эта церемония продолжалась до окончательных поминок. Те, кому обстоятельства мешали приехать для изъявления печали, присылали уважаемых людей, которые изъявляли печаль от их имени.

Ровно через год справлялись большие поминки, или тризна. Семейство умершего приготовляло как можно больше кушаний и напитков. Нередко не только родственники, но и знакомые привозили с собою готовые кушанья и пригоняли скот, предназначенный для убоя на угощение.

За несколько дней до поминок рассылали гонцов в соседние аулы созывать гостей, число которых зависело от обширности родства и достатка устраивающих поминки. Иногда гостей бывало так много, что они не могли разместиться в одном селении и должны были останавливаться в соседних аулах.

В день тризны гости собирались в кунахскую и размещались под открытым небом, под навесом или во дворе дома семейства умершего. В кунахской было приготовлено все необходимое для начала тризны. Чем богаче и знатнее было лицо, по которому совершалась тризна, тем больше было приготовлений и затей, в особенности если покойный принадлежал к сословию князей.

В кунахской перед очагом, на бархатных подушках раскладывали одежды умершего или убитого князя, покрытые черной прозрачной шелковой тканью. Над ними развешивали боевые доспехи покойного, непременно в порядке, обратном тому, как надевают оружие живые. Вокруг подушек толпились предводители партий и молодые наездники – друзья покойного, одетые в черное платье и с печальными лицами. Между предводителями и наездниками ближе к куче одежд стояли певцы в богатых нарядах с музыкальными инструментами, оправленными в черненое серебром и с позолотой.

С приходом в кунахскую самого близкого родственника начиналась тризна. Один из певцов, выступив вперед, пел жизнеописательную песнь покойному, ему аккомпанировали туземные инструменты и удары в такт дощечек в серебряной оправе. Звонкий голос певца и красноречивые слова песни часто вызывали шепот одобрения у внимательных слушателей. Певец воспевал подвиги умершего, жизнь его уподоблялась светлой заре, алмазной струей разлившейся по горизонту лазурного неба и «как молния изчезнувшей во мраке кровавых туч, скопившихся над его родиной; его ум – разуму книги; его щедрость – майскому дождю, позлащающему нивы. Внимательный певец не забыл мужественной красоты погибшего наездника и необыкновенной его ловкости владеть оружием. Громко выхвалял он, как его герой под сумраком ненастной ночи выезжал в наезды, а пред рассветом, напав на аул врага или соперника в славе, истреблял его до основания, с богатой добычей возвращался на родину, и воины его делили добычу отваги, из которой сам себе ничего не брал: он – веселился славою наездника и презирал добычу…».

Голоса певцов замолкали, и гости отправлялись смотреть скачку – второй акт тризны. Желавших принять участие в скачке еще до рассвета высылали в назначенное место. С ними отправлялся кто-нибудь из почетных лиц, который, выстроив их в ряд, пускал всех одновременно. Толпа народа, высыпавшая из аула, ожидала скачущих, и вот в конце аула раздавался выстрел.

– Возвращаются! – кричало несколько голосов, и толпа бросалась к холму или возвышению, на котором обычно ставилась палатка и где собирались наиболее почетные гости.

За огромным столбом пыли виднелись скачущие по дороге всадники, обгоняя один другого. Большинство были молодые, ловкие мальчики, одетые в разноцветные платья. Лошадь, выигравшую первый приз, немедленно уводили в конюшню, чтоб ее не сглазили, а ту, которая выиграла второй приз, водили перед толпой народа, принимавшего самое сердечное участие в этой забаве.

– Едет! Едет! – вдруг раздавалось несколько голосов, и громкий смех толпы оглашал окрестности.

Все обращали взгляды на дорогу, по которой бежал утомленный скакун, далеко отставший от остальных. Толпа смехом приветствовала сидящего на нем всадника и иногда в насмешку выдавала ему приз, представлявший собой какую-нибудь незначительную вещь.

По окончании скачки все гости сходились к дому умершего, причем самые почетные собирались в кунахской, куда приносили столики со всякого рода кушаньями, точно такие же столики появлялись и для остальных гостей, собиравшихся в разных домах аула, на открытом воздухе, во дворе, под навесами или около строений.

Перед началом обеда духовенство читало молитву. Впрочем, видя, что поминки сопровождаются торжеством и весельем, в котором одна забава сменялась другой, исламское духовенство сначала неохотно посещало тризну, а потом стало и вовсе ее преследовать. Черкесы долгое время отстаивали свои обычаи и, не обращая внимания на оппозицию духовенства, пили, ели и веселились.

Напитки и столы с кушаньями разносились в избытке, и хозяева-распорядители наблюдали за тем, чтобы никто не остался ненакормленным и ненапоенным, хлеб, пироги и прочие сухие продукты разносились в бурках и раздавались всем без исключения. Напитки ставились на открытом воздухе в бочках, чтобы любой желающий мог пить сколько ему угодно. Во избежание беспорядков при таком стечении народа назначались для надзора особые лица, которые держали в руках длинные палки – знаки их власти – и потчевали ими молодых шалунов, особенно следя за тем, чтобы старики были угощены как следует.

В течение всего пиршества во дворе стояло множество лошадей, ожидая своего посвящения памяти покойного. Они были присланы родственниками, друзьями и знакомыми усопшего, все были покрыты богатыми покрывалами, которые называются гидянь. В прежнее время посвященным памяти покойного лошадям отрубали уши, впоследствии ограничивались одним их приводом на могилу или к дому того, по ком совершалась тризна.

«Толпы многочисленного народа, оживленного весельем, шум, говор, ржание коней, рядом поставленных, в богатых уборах, с разноцветными покрывалами, суетящиеся женщины, не упускающие случая показать себя мужчинам в блеске и иногда на них взглянуть лукаво» – все это представляло весьма пестрое зрелище.

Молодые князья, дворяне и наездники с нетерпением ожидали окончания пира, за ним шли разные потехи и игры. Едва встав из-за столов, половина наездников уже сидела на конях, покрытых покрывалами. Другая половина вскакивала на своих непосвященных лошадей и, дав первым время разъехаться в разные стороны, бросалась в погоню, одни старались вырвать покрывало, другие – ускакать от преследователей. Вдоволь наскакавшись по полю, наездники бросали развевавшуюся ткань в толпу зрителей, между которыми начиналась борьба, и ткань разрывалась на мелкие кусочки.

За первой партией выезжала вторая, состоявшая из наездников в шлемах и панцирях, сплетенных, например, из орешника, за ними точно так же бросалась погоня, одни старались проскакать со своими трофеями как можно дальше, другие – поскорее отнять у них трофеи и самим увенчаться ими, наконец, третьи больше всего хлопотали о том, чтобы наполнить орехами свои карманы. Если преследователям не удавалось отнять шлемы и панцири, их точно так же бросали в толпу, где разрывали на части.

За скачкой и джигитовкой следовала стрельба в цель пеших и всадников, а за этим стрельба в кебек, что бывало исключительно на поминках. На ровном месте ставили длинный шест с прикрепленной наверху небольшой круглой доской под названием кебек. На это состязание являлись только отличные стрелки, и число их всегда бывало незначительно. «Ловкие наездники, имея лук и стрелы наготове, летят на лихих скакунах один за другим так, чтобы лошадь заднего скакала за лошадью переднего прямо; всадник не управляет поводьями, и только левая нога его остается в седле, а весь его корпус держится ниже гривы лошади. В таком трудном положении, несясь как вихрь мимо шеста, в то мгновение, когда лошадь на всем скаку сравняется с шестом, всадник спускает лук, и пернатая стрела вонзается в доску, наверху шеста прикрепленную, а иногда, разбив ее, падает к ногам зрителей».

Такая игра, сопряженная с большой ловкостью, принадлежала к забавам высшего класса, тогда как низший занимался преимущественно игрой в коемий, или тонкий столб, гладко обструганный и обмазанный сверху донизу салом. На верху такого столба прикреплялась тонким прутиком большая корзина, наполненная всякими вещицами, тот, кто первый влезал по столбу, пользуясь только своими руками и ногами, получал все вещи, находившиеся в корзине. Нечего и говорить, что вокруг столба собиралась целая толпа, преимущественно из подростков, толкавших друг друга, шумевших, бранившихся и возбуждавших хохот у зрителей. Более хитрые и находчивые приносили в карманах или за пазухой золу и песок и, обтирая ими столб и руки, добирались-таки до корзины.

Если все усилия детей добраться до корзины оставались тщетными, их выручали из беды меткие стрелки. При удачном выстреле в прутик, крепивший корзину, она падала в толпу, и тогда все, и старый и малый, бросались расхватывать вещи – при ужасной давке, свалке, шуме и крике.

Такие игры в прежнее время продолжались целый день, но с принятием черкесами магометанства из-за преследований духовенства они становились все реже и реже, пока наконец тризна не вышла совершенно из моды у черкесов.

Одним из последних похороненных по древним обычаям был темиргоевский князь Мисоуст Болотоков. Похороны были скромные, только при ближайших родственниках, оплакивавших его девять дней.

В течение целого года постель покойного была застлана, вокруг нее висело его оружие: панцирь, лук, колчан и седло – знак, что родные готовы принять покойника. У кровати стояли красные чевяки, а на маленьком столике лежали хлеб, соль и стояла в подсвечнике потухшая свеча – символ угасшей жизни. Весь год родственники, приезжая навещать, делали ходаи — скорбное почтение. Ровно через год родственники и аталык покойного съехались на тризну. Собравшись на могилу, где на столбе были развешаны все доспехи покойного, вывели оседланную лошадь, под несмолкаемые залпы обвели ее семь раз вокруг могилы и отрубили ей шашкой уши. То же сделали со своими лошадьми и все присутствующие, так что на могиле Болотокова были отрублены уши 280 лошадям. Местные поэты пели импровизацию про подвиги Болотокова. После пения прошла джигитовка, а затем разделили между собой платье, оружие и лошадей покойного. На угощение было зарезано четыре быка и пятьсот баранов, певцам сыновья покойного подарили одиннадцать душ крестьян[99].

Глава 6

Сословное деление черкесского народа. Права и обязанности каждого сословия. Борьба дворянства с зависимыми сословиями у шапсугов и потеря привилегий первыми. Абреки

У черкесов были князья (пши), вуорки (дворяне), оги (среднее сословие, находившееся в зависимости покровителей); пшитли (логанапуты)[100] и унауты (рабы) – равностепенное сословие крестьян, и дворовые люди.

Кабардинцы, бзедухи, хатюкайцы, темиргоевцы и бесленеевцы имели князей.

Абадзехи, шапсуги, натухажцы и убыхи этого сословия не имели, но дворяне, крестьяне и рабы существовали у всех этих народов.

В Большой Кабарде насчитывалось одиннадцать сословий:

Пши — князья, их было четыре семейства.

Вуорки, или уздени, трех различных степеней: тлехотль, или тляхотлеш — дворяне первой степени. Хотя они и подчинялись князьям, но считались владетельными наравне с ними. Беслен-вуорк, или тфлокотль[101], дворяне второй степени, причисленные к княжеским или дворянским аулам. К этому сословию принадлежали и незаконнорожденные дети князей – шума, родившиеся от неравного брака князя с дворянкой. Третья степень дворян носила название – вуорк-шаотляхуса.

Уздени-пшехао (от слова пши — князь и хао — сын), которых можно назвать княжьими отроками, конвойными князя.

Отпущенников из рабов, азатов, некоторые относят к самой низшей степени узденей.

Княжеский собственный крестьянин – беслен-пшитль (от слова пши — князь, тле — человек) – княжеские люди. Дворянский первого разряда крестьянин (ог или ук). Дворянский второго разряда крестьянин – тляхо-шао. Это дети одиноких пришельцев, которым князь или дворянин дал в жены свою крестьянку.

Дворовая прислуга – лагупи-пши (от слова лагуна — комната, пши — князь), или логанапут — княжеская комнатная прислуга. Затем следовала служанка или алгава.

Все эти сословия можно привести к пяти вышеназванным.

Дворяне невладетельные, или уздени второй и третьей степени, могли владеть крестьянами и иметь свою деревню, но деревня и ее владелец были причислены к владению одного из тляхотлешей. В этом и состояло единственное отличие владетельных дворян от невладетельных.

Значение слова пши (князь) соответствует русскому слову господин. Когда черкесы говорят о князе, как о владельце деревни, то называют его куодже-пши (куодже – деревня), но если говорят о князе как о начальнике, правителе народа, то называют его чилле-пши. Русского императора черкесы называли пши-шхуо — великий князь.

Аулы князя располагались обычно поблизости княжеского жилья. Там жили его крестьяне и вольноотпущенники. Они занимались земледелием и выпасом скота. Половина плодов их труда принадлежала князю. Несколько дальше располагались сакли узденей, вольных жителей и дворян, составлявших, так сказать, дом князя.

Деревня дворянина первой степени была организована так же, как и княжеская, но, кроме того, в ауле такого тляхотлеша жили дворяне второго и третьего разряда, причисленные к его фамилии. Это были люди вольного происхождения, отличные наездники, но неимущие, и потому разбой для них служил единственным средством к существованию.

Деревня, где жил князь или владетельный дворянин, называлась вуорк-куодже (дворянская деревня), в отличие от той, где жили только дворяне низших степеней со своими крестьянами. Таким образом, вуорк-куодже относительно просто куодже играл роль городка.

О податях черкесы не имели никакого понятия. Каждый владелец жил тем, что для него сделают крестьяне.

Князь считался главой своего народа (чилле) и начальником вооруженных сил. Уважение к князьям в народе было так велико, что покусившегося на жизнь князя истребляли со всем семейством. Князья Большой Кабарды брали с подвластных ясак — дань хлебом, медом, дровами и барантой, у закубанских же черкесов князья не брали с народа никакой подати, а жили войной и тем, что наработали для них их собственные крестьяне. Народ очень уважал своих князей, в особенности если видел в них доблесть и справедливость, за доброе слово князя готовы были терпеливо сносить оскорбления, даже в том случае, когда князь их обворовывал или обижал. Конечно, терпеливость народа простиралась до известной степени. Знаменитый Джембулат, князь Темиргоевский, отличавшийся твердым характером и крутым нравом, восстановил против себя многих, и часть народа, около 800 семей, в разное время ушли от Джембулата и переселились к абадзехам. Точно так же кабардинские князья Тохтамышевы своей заносчивостью и непомерной гордостью до того раздражили народ, что общественным приговором были лишены княжеского звания.

Для любимого же князя народ не жалел пожертвований, принимал живое участие в его спорах и враждах и помогал ему оружием и припасами.

С теми, кто мог быть им полезен или мог оказать сопротивление, князья всегда поступали ласково, но с бедными и слабыми не церемонились.

Приезжал, например, к князю гость (хаче-уако) и просил подарить ему крестьянина. Князь, конечно, не дарил ему из числа собственных крестьян, а посылал людей из своей свиты на розыски, те ловили какого-нибудь сироту или бездомного, за которого некому было заступиться, и князь дарил пойманного своему гостю. Такие поступки не мешали, однако, князьям считаться защитниками и покровителями народа. Не имея поземельной собственности, каждый владелец считал себя вправе брать у своих подданных все что угодно, зато не мог и отказать ни в чем своему подвластному.

Последний имел право разделить пищу со своим господином и, если видел на нем хорошую шапку или платье, мог попросить их у владельца, а тот должен был отдать то, о чем просили. Этот обременительный для владельцев обычай вынуждал их одеваться как можно беднее и жить в такой же убогой сакле, как и последний из его подвластных[102].

Когда князь умирал, оставив нескольких сыновей, народ разделялся на части, и каждый тляхотлеш со своим аулом признавал своим князем того из сыновей умершего, который ему больше нравился. Так, по преданию, хатюкайцы отделились от темиргоевцев и образовали два отдельных племени. В одной старинной черкесской песне сохранился рассказ о разделении этого народа.

После долгих споров и совещаний по смерти князя оба княжеских сына приказали своим подвластным уложить все свое имущество на арбы и быть готовыми к переселению. С рассветом оба молодых князя сели на лошадей и поехали шагом в разные стороны. Часть народа последовала за одним, а часть за другим. К вечеру оба князя остановились за сорок верст один от другого, и жители, сгруппировавшись около своих князей, построили сакли, с этого времени и образовалось два самостоятельных племени[103].

При переселении князя с одного места на другое, что случалось нередко, обязаны были переселиться вместе с ним и все его уздени. Но если бы князю вздумалось перейти в какое-либо другое сообщество, то без согласия всего сообщества уздени переселиться со своим князем не могли. Бывали случаи, что при жизни князя часть народа оставляла его и переходила к другому. Жена Джембулата, темиргоевского князя, урожденная Конокова, враждовала с женой егерукаевского тляхотлеша Мамат-Али Бзагумова. Бзагумов и вместе с ним часть егерукаевцев перешли от Джембулата к его младшему брату Шерлетуку Болотокову и, переселившись с ним на Лабу, покорились нам. Джембулат, видя, что оставлен большей частью народа, с остальными своими подвластными присоединился к бежавшим, принял подданство России и тем восстановил единство своего владения.

Еще недавно в случае притеснений князя подвластные искали защиты у другого князя, который, взяв их под свое покровительство, становился посредником, просил не притеснять их, но отсылал, однако же, обратно к их владельцу.

В случае разделения народа из-за недовольства князем последний старался уничтожить причину недовольства, и случалось, что народ опять соединялся под властью этого князя. Все это было, конечно, в доброе старое время, когда, по словам самих черкесов, было больше честности и в народе, и среди князей, которых тогда величали намазыры и зауеныры, то есть благочестивые и рыцарские. По уверениям туземцев, от кабардинцев, передавших черкесам свои дворянские обычаи (вуор-хабзе), в последнее время закубанские черкесы научились разного рода обманам, изменам, неисполнению обещаний и клятв, и народ, некогда честный, стал, по выражению абадзехов, таагаапсе — богообманывателем. Теперь князья уже не внушают того безграничного доверия, каким пользовались прежде.

В случае пресечения владетельного княжеского рода, что бывало очень редко, уздени должны были выбрать себе в князья одного из родственников умершего. Рассказывают, что Болотоков, будучи убит в схватке, оставил молодую жену без потомства. Один из его узденей, чтобы не искать себе нового владельца или князя, очень скоро убедил молодую вдову иметь с ним связь, и родившийся от этой связи сын был признан всеми законным сыном Болотоковых и наследовал власть отца.

Воровство княжеского имущества влекло взыскание пени с его узденей и рабов. Тот, кто украл лошадь из княжеского дома или табуна и был пойман, кроме возвращения лошади обязан был отдать восемь лошадей и лучшего раба или рабыню. При значительном размахе конокрадства и большом значении князей в Кабарде в народе было обыкновение отдавать своих лошадей в княжеские табуны, чтобы, прикрывшись именем князя, сохранить их в целости. Виновный в ограблении едущего к князю в гости отдавал ему в восемь раз больше награбленного, а кроме того, князю за бесчестье одну рабыню. Князь мог взять у подвластного собаку, но должен был вознаградить хозяина. Если же владелец собаки станет противиться, то обязан отдать ему двух быков. С каждого коша баранов князь имел право брать для своего продовольствия по одному барану и ягненку, даже если в коше были бараны и не принадлежавшие его узденям и подвластным. Для своей свиты князь мог взять любую лошадь из табуна узденя, но, когда надобность отпадала, должен был ее вернуть, а если она пала, отдать такую же лошадь или выплатить ее стоимость. Если князь вздумал наездом взять барамту у своих подвластных, а те по дороге опять ее отняли, то виновные платили князю штраф в размере двух коров и лучшей рабыни. Хотя часто князь в этом случае и был не прав, штраф взимался в наказание за неповиновение и бесчестье.

Барамта существовала во многих горских сообществах и среди всех сословий и была единственным способом охраны имущества от покушений. Под словом «барамта» подразумевался насильственный «арест чьего-нибудь имущества в виде залога по неудовлетворенным материальным обидам».

Любой туземец, не получивший удовлетворения при помощи суда от человека, принадлежащего к другому сообществу, считал себя вправе при содействии своего сообщества отобрать у приезжего из того сообщества, к которому принадлежал должник, все, что при нем находилось: лошадь, оружие, деньги и пр. Такой грабеж и назывался барамтой и служил наилучшим побуждением к появлению на разбирательство настоящего ответчика. Обобранный приезжий вынужден был служить орудием удовлетворения истца со стороны его виновного собрата: иначе он терял навсегда отобранные у него вещи, которые поступали в пользу истца.

Он извещал свою местную власть о взятой у него барамте и просил заступничества. Виновного общество принуждало освободить барамту, и он вынужден был ехать в сообщество своего противника. Когда истец бывал удовлетворен, барамта возвращалась хозяину.

Обычай этот приводил к множеству злоупотреблений. «Бывали случаи, когда виновное в каком-нибудь деле лицо для избежания ожидавшей его ответственности скрывалось в дальние общества, где находило себе безопасный приют; но после из среды его одноземцев все-таки подвергался кто-нибудь за него барамте, а этот последний, потеряв из виду беглеца, считал себя вправе отплатить противникам той же монетой. При удаче сего намерения нить затягивалась, барамта следовала за барамтой, без всякой почти надежды на их возвращение хозяевам».

Из-за барамты происходило множество драк и убийств, потому что туземец никогда не отдавал барамты добровольно, если только мог отстоять ее силой.

Убийца, скрывшийся от кровной мести (канлы), согласно обычаю, не подлежал барамте, и ему предоставлялось свободное проживание во всех сообществах[104].

При дележе добычи лучшего пленного, а если его не было, то скот на сумму, которую стоил пленный, уступали самому старому князю, даже если он и не участвовал в набеге, а затем добычу делили поровну между участниками набега. Зачинщик драки в присутствии князя за неуважение к его особе платил ему рабыню, равно как и уличенный в связи с рабой князя. Когда князь женился, калым (гебен-хак) платили за него уздени, зато, возвращаясь из гостей, полученные подарки князь делил со своими узденями и также уделял им часть калыма, который получал при выдаче замуж дочери[105].

Таковы в общих чертах преимущества князей, пользовавшихся особенным уважением среди кабардинцев и темиргоевцев. Вообще, у черкесов до последнего времени князья имели большое значение, но по мере того, как народ покорялся нам, князья постепенно теряли свою власть и силу. Народ, утратив свою независимость и видя, что русский пристав имеет больше силы и значения, чем их князь, переставал подобострастно смотреть на последнего. На мирских сходках стал даже подниматься вопрос: нужен ли князь тому народу, который покорился русскому правительству? Нужно ли сохранять князю те привилегии, которые народ предоставлял ему в период независимости? Вопросы эти разрешались в неблагоприятную для князей сторону, и общество нередко восставало против выплаты ясака на том основании, что, покорившись России, они не нуждаются в вооруженной силе, представителями которой были князья.

Рассматривая князей с такой точки зрения и вообще оценивая их как покровителей, непокорные нам черкесы нередко отказывались повиноваться князю, как только тот вступал в контакт с нами или покорялся русскому правительству. В таких случаях князь сразу лишался всякого влияния. Султан Каплан-Гирей, который до 1845 года был предводителем всех волнений и глубоко уважаем за Лабой, как только покорился русским, мгновенно потерял всякое значение. В последнее время ограничению власти и значения князей больше всего угрожало учение мюридизма, проникшее и к черкесам.

Наибы, которых посылал в Закубанский край Шамиль, стремились утвердить свою власть в народе, а для этого им было необходимо ограничение власти и преимуществ князей. Хаджи-Магомет отстегал плетью не одного черкесского князя, а когда тот требовал разбирательства и удовлетворения, он, как духовная особа, всегда в этом отказывал. Магомет-Амин, женившись на сестре темиргоевского князя княжне Болотоковой, нанес этим ощутимое поражение князьям, так как это был неслыханный пример неравного брака черкесской княжны с дагестанским пастухом. Тот же Магомет-Амин расстрелял махошевского князя М. Багарсокова.

Вторым сословием после князей были вуорки, или уздени, потомки первых поселенцев, отличавшихся силой и богатством. Впоследствии к ним присоединились и потомки вольноотпущенных рабов. Сословие это было весьма многочисленно и составляло почти треть всего черкесского населения. Весь народ делился на дворянские роды (тляку), существовавшие во всех без исключения сообществах. Род жил не вместе, а по семействам, там, где считал для себя удобнее. Отдельное дворянское или вообще свободное семейство со своими крестьянами причислялось к своему тляхотлешу, или владельцу. Каждая семья, как дворянская, так и княжеская, имела собственный герб (тамга). Гербы редко наносились на оружие, еще реже для прикладывания печатей. Черкесская тамга употреблялась преимущественно как тавро для лошадей и состояла из завитков и геометрических фигур, сплетенных между собой[106].

Уздени всегда жили под защитой князей, заслужившие больше внимания последних получали больше наград, следовательно, приобретали и больше значения среди своих собратьев. Отсюда происхождение старших узденей, или узденей первой степени. В сообществах, где нет князей, старшие уздени называются просто старейшинами.

Тляхотлеш, или уздень первой степени, был полный владетель в своем ауле. Он имел собственных крестьян, которые работали на него и были связаны с ним определенными условиями. В его ауле жили уздени более низких степеней со своими крестьянами и признавали его своим главой. Уздени повиновались князю, ходили с ним на войну или посылали своих воинов, но кроме уважения к особе князя, его сопровождения и личных услуг никаких повинностей не несли. По первому зову князя уздень обязан был явиться к нему и оставаться при нем до тех пор, пока был нужен. Во время поездки князя за пределы своей земли и на неопределенное время его сопровождал один уздень, притом первой степени, что считалось особенно почетным. Вообще, при выезде из дома князь всегда был окружен приближенными, которые, составляя почетную свиту, вместе с тем выполняли разного рода услуги и обязанности: держали лошадей, подавали и принимали оружие, возили за своим седлом княжескую бурку и другие вещи, готовили князю обед и т. п. Во время путешествия окружающие князя лица размещались таким образом: самый почетный из вуорков – с левой стороны, другой вуорк, старший по возрасту и значению, – с правой, остальные – сзади и по сторонам, как пришлось. В Кабарде, кроме того, существовал особого рода этикет, согласно которому каждый верховой кабардинец при встрече с князем обязан был вернуться назад и провожать князя до тех пор, пока его не отпустят; если же князь шел пешком, то встретившийся должен был спешиться. В случае приезда к князю гостей почетные лица располагались в кунахской сакле князя, а свита гостей помещалась в саклях узденей, которые и обязаны были угощать приезжих и кормить их лошадей. Если бы князь обеднел и лишился всех своих крестьян, уздени должны были распределить между собой поденно полевые работы для своего князя так, чтобы их совокупный труд мог обеспечить годовое содержание князя с семейством.

Князь дарил узденям невольников, оружие и скот, тот, кто не делал таких подарков, мог лишиться своих узденей. Недовольный князем уздень имел право уйти со своим аулом в какое-нибудь другое общество: так, род Гоаго хатюкайского происхождения и род Тлебзу абадзехского происхождения переселились к шапсугам и слились с ними. В 1826 году несколько семей, подвластных абадзехскому дворянину Джанкота-Мамехоту, бежали к натухажцам.

Притеснения князей вызывали недовольство у узденей, за обиду, нанесенную узденю, вступались все остальные уздени с подвластными им аулами. Князь бывал вынужден мириться с недовольным, потому что, если он допускал, чтобы уздень переселился в другое сообщество, по понятию народа, это навлекало на него позор. Оттого подобные переселения в ближайшую к нам эпоху встречались довольно редко. В недавнее время был только один пример подобного переселения. Бесленеевский уздень первой степени Кодз, недовольный князем Кононовым, перешел со всем своим аулом к темиргоевцам, а когда те сами бежали за реку Белую, Кодз со своими подвластными поселился на Кубани, где его аул существует и доныне среди мирных ногайцев.

Уздени безоговорочно исполняли волю и приказания своего князя и служили ему ежедневно в домашнем быту. При этом по большей части с обеих сторон соблюдались утонченная вежливость и взаимное уважение.

Уздени гордились своим происхождением и твердо отстаивали свои права. По понятиям черкеса, дворянина может создать только Бог, и потому никогда не выказывали особого уважения к жалованным дворянам, признавая их ниже себя. Черкесский дворянин бравировал своей вежливостью, и стоило только спросить разгорячившегося узденя, забывшего приличие: ты дворянин или холоп? – чтобы заставить его сменить тон с грубого на более мягкий и деликатный.

Услуги, ежедневно оказываемые узденями князю, заставляли последнего защищать их от любых обид. Если княжеский уздень был убит во время ссоры и убийца, по обычаю, не заплатил за кровь, князь должен был взять месть на себя, и тогда убийца обязан был отдать три семьи, каждую из девяти душ. Две поступали к родственникам убитого, а одна к князю. Если убийца не имел столько семей, ответственность ложилась на все его семейство, и в прежнее время оно подвергалось разграблению и продаже[107].

Жившие в аулах тляхотлешей уздени второй и третьей степени по вызову тляхотлеша были обязаны идти на войну. Благосостояние узденей этих степеней зависело от того, имеют ли они крестьян или нет. Бедным тляхотлеш обычно оказывал помощь скотом и продовольственными припасами. Вспомоществование носило особое название – вуорк-тын. Если такой дворянин не поладил с тляхотлешем, он мог со всеми своими крестьянами переселиться к другому тляхотлешу, но обязан был при уходе вернуть данный ему вуорк-тын.

Подобные переселения также случались довольно редко. Если переход совершался в такое сообщество, где было сословие князей, переселенец был обязан приписаться к одному из живших там тляхотлешей, а если в такое, где князей не было, то, избрав себе место, водворялся на нем. Необходимо заметить, что тляхотлеш, или старейшина, у шапсугов, натухажцев и абадзехов вследствие переворота, происшедшего у этих народов, не имеет такого значения, как у народов, имеющих сословие князей.

У всех кланов черкесского народа, не имеющих князей, народ делился на отдельные самостоятельные сообщества, или псухо, и общины, или хабль. Каждое управлялось само по себе отдельными старейшинами.

До возникновения самостоятельности натухажцы и шапсуги, как и другие племена Черноморского побережья, главным из которых было гоаие, расселялись следующим образом: натухажцы в верховьях долины Псезюе или Псезюапе в урочище Тагапс, шапсуги в той же долине в урочищах Атсейниб и Бебеколайге.

В то время оба народа не имели нынешних названий и состояли из пяти коренных племен: надхо (натхо), нетахо (нетдахо), кобле-схапете (схопте) и сотах (севатах)[108]. Два первых племени образовали народ натухажский, в состав которого вошло впоследствии и племя гоаие, а три последних, поселившись сперва на реке Шапсхо, образовали самостоятельное племя, названное, по названию речки, сначала шапсхо, а потом шапсугами.

С ростом численности племена эти стали ощущать недостаток в земле: натухажцы начали постепенно занимать долины, прилегающие к Черному морю, а шапсуги переходили на северный склон Кавказского хребта и постепенно заселяли места, где обитают и поныне. Абадзехи, спускаясь с гор, поселились тогда на безлюдных, малонаселенных землях, на которые никто не претендовал, потому что остальные племена, по преданию, занимали в то время местность по правому берегу Кубани.

В старину как шапсуги, так и натухажцы имели князей и феодальное правление, доказательством чему служат существующие у них княжеские фамилии. Надо полагать, княжеский род у этих народов пресекся, и в настоящее время шапсуги, натухажцы и абадзехи делятся на вуорков — дворян, тфлокотлей – вольных земледельцев и крестьян (пшитлей). Крестьяне были двух видов и несли разные обязанности: одни пользовались большей свободой, более значительными правами собственности и отбывали не столь тягостные повинности – это были оброчные крестьяне, другие, напротив, полностью принадлежали владельцу и работали изо всех сил – это были дворовые люди.

Численность племен быстро прирастала пришельцами, следовательно, возрастала и сила простого народа, потому что дворянство, сильное своими преимуществами и гордясь своим происхождением, не хотело унижать себя родством с людьми низшего класса. Напротив, простой народ принимал любого пришельца, обещал ему защиту, но в то же время требовал от него присяги служить верно и оберегать интересы клана или рода, в который он вступал.

Усиливающийся помощью таких соприсяжников (тхар-ог) и тяготившийся властью вуорков, или дворянства, народ ждал случая сбросить с себя дворянское иго. Сторонясь простого народа, дворянство скоро попало в изолированное положение, его численность, ограниченная тесными пределами своего сословия, росла не так быстро, как численность простого народа. Народ стал оказывать сопротивление дворянству, ослушание подвластных проявлялось все чаще, и скоро возникло безначалие со всеми его последствиями. Для установления порядка дворянство, все еще полагавшееся на уважение к нему народа, прибегло к созыву народных собраний, в которых совмещались аристократическое и демократическое начала. Последнее, как более многочисленное, всегда имело перевес. «Дворяне, опасаясь утратить свои преимущества, – говорит Люлье, – прибегали к разным козням и старались расстраивать единогласие противной им партии, чего иногда, с помощью своих приверженцев, и достигали. Тогда уничтожались вводимые постановления и водворялся новый беспорядок».

Ни та ни другая сторона не хотела уступить, каждая отстаивала свои права и искала случая их упрочить. Случай скоро представился у шапсугов.

Дворяне Шеретлуковы, одни из сильнейших, ограбили проезжих торговцев, находившихся под покровительством одного клана (рода), и при этом убили двух защитников торговцев и их покровителей.

Раньше дворяне творили и худшие бесчинства, но теперь народ решил воспользоваться этим случаем, чтобы ослабить позицию дворянского сословия. Огромная толпа напала на одного из семейства Шеретлуковых, разграбила его имущество, захватила крепостную девушку и оскорбила его мать грубыми ругательствами и даже побоями. Это было первым примером нарушения дворянских привилегий и стало поводом к открытой вражде между дворянством и народом.

Семейство Шеретлуковых, решив смыть кровью нанесенное ей оскорбление, оставило родину и попросило покровительства у хамышейского общества бзедухов, одного из самых сильных в то время. Посланцы Шеретлуковых явились с этой просьбой к старейшему князю Хамышейскому, Баты-Гирею, человеку, знаменитому своим умом и имевшему огромное влияние на дела не только своего племени, но и соседних.

– Князья и дворяне соберутся, – отвечал он посланным, – переговорят между собой, обсудят просьбу и тогда дадут ответ.

Один из почетнейших представителей хамышейцев, первостепенный дворянин Бшихако-Бореко, предложил, прежде чем принимать Шеретлуковых под свое покровительство, стать посредником между ними и народом и своим влиянием постараться предотвратить ненужное кровопролитие. В случае же отказа шапсугов от примирения принять Шеретлуковых под покровительство и защищать их силой оружия.

Один из молодых князей, человек храбрый, но вспыльчивый и грубый, стал возражать против столь благоразумного предложения Бореко.

– Для него нужно выстроить крепкую ограду, – сказал он с насмешкой про Бореко, – такую, из-за которой шапсуги не смогли бы его взять, если случится война.

Депутаты Шеретлуковых, присутствовавшие на съезде, ловко воспользовались этим.

– Зная твою любовь к спокойствию, – сказали они Бореко, – ни один из нас не станет беспокоить тебя просьбой о помощи: для нас достаточно участия, которое принимают в нашей судьбе прочие дворяне с чувством собственного достоинства.

Эта выходка была совершенно неуместна: все знали Бореко как одного из храбрейших воинов.

– Никогда я не пожелаю, – отвечал посланцам оскорбленный старик, – чтобы вам потребовалась моя помощь. Но бзедухи увидят, из страха ли я советовал избежать войны разумными и честными переговорами.

Благоразумное предложение старика не было принято: на собрании верховодили несколько молодых князей, жаждавших войны. Они достигли цели: междоусобная война разгорелась, и ее кровавые последствия не изгладились до покорения шапсугов русскими…

Шеретлуковы переселились к бзедухам и в 1793 году отправили делегацию в Петербург, прося помощи якобы против восставших подданных. Среди членов делегации, душой которой был Али-Султан Шеретлуков, был и Баты-Гирей. Чтобы вернее получить помощь, делегация выразила верноподданнические чувства, была принята милостиво и ввела в заблуждение русское правительство. Екатерина II повелела черноморскому казачьему войску, населявшему Прикубанские земли, выделить помощь, которая состояла из трех сотен казаков и одной пушки.

Между тем, пока делегация была в Петербурге, остальные князья Шеретлуковы вторгались с отрядами на свои прежние земли и, хотя не щадили жизни своих бывших подданных, видели, что подобные набеги не могут усмирить народ, а только еще больше ожесточают шапсугов и восстанавливают их против своих соплеменников бзедухов.

Обитая в горных ущельях или в глубине лесов, которые защищали их от неприятельских нападений, шапсуги тогда не отличались воинственностью. Они строили бедные хижины в диких и неприступных местах, преимущественно среди непроходимых болот, так что не было возможности проехать по их земле без проводника. Шапсуги спасались от неприятеля не оружием, а тем, что делали в своих жилищах несколько выходов, чтобы в случае нападения с одной стороны можно было бы спастись с противоположной. Имущество, хлеб и лучшие вещи прятали в пещерах и глубоких ямах, а скот угоняли в леса.

Почувствовав на себе удары бзедухских партий, шапсуги при содействии абадзехов созвали многочисленное и дотоле неслыханное ополчение, грозное числом, но не воинственностью и исправностью вооружения. Вся эта масса ринулась на хамышейские аулы с намерением отомстить бзедухам за причиненный ими ущерб. Бзедухи также собрали ополчение. Хотя число их воинов составляло половину того, чем располагали шапсуги, однако бзедухи, имевшие превосходство на поле брани и поддерживаемые русскими казаками, смело шли им навстречу. В 1796 году неприятели встретились на берегах Бзиюкозауо[109], где произошло кровопролитное сражение, в котором шапсуги были разбиты наголову.

Крепкая позиция шапсугов, большею частью пеших, засевших за оврагом и в лесах, не могла быть атакована кавалерией, а потому казаки в бою участия не принимали: они охраняли только свое орудие. По совету Баты-Гирея отважные наездники завязали с шапсугами перестрелку через овраг и, джигитуя перед неприятелем, выманили шапсугов и увлекли их через балку под картечные выстрелы русского орудия. Гул незнакомого шапсугам выстрела, действие картечи, поражавшей одновременно несколько людей и лошадей, навели на неприятеля бзедухов панический страх. Выдержав только три выстрела пушки, шапсуги и абадзехи обратились в бегство. Бзедухи ожесточенно их преследовали. Поле боя было усыпано телами шапсугов и абадзехов, потерявших около 4000 убитыми и ранеными. Бзедухи толпами пригоняли своих пленных противников, им достались целые груды оружия, но это не могло компенсировать их потери. Баты-Гирей пал на поле сражения, а с ним бзедухи потеряли свое влияние на соседние племена. Утрата эта была невосполнима, и огромные людские потери шапсугов были ничтожны в сравнении с потерей бзедухов.

Влияние, которое имел Баты-Гирей в народе, лучше всего выразилось в ответе одной шапсугской женщины.

Выйдя навстречу жителям своего аула, возвращавшимся с поля бзиюкской битвы, женщина спрашивала их о своем муже и детях и, узнав, что они полегли на поле брани, крепко пригорюнилась.

– Что же вы сделали доброго? – спросила она.

– Убили Баты-Гирея, – отвечали они коротко.

Опечаленная женщина, услыхав эти слова, захлопала в ладоши и забыла о муже и детях.

– Потерю шапсугов, – сказала она, – шапсугские женщины могут восполнить в одну ночь, а потерю Баты-Гирея бзедуховские жены и за сто лет не исправят.

Поражение не смирило, однако, шапсугов, они несколько раз тревожили бзедухов своими вторжениями и решили не складывать оружия до тех пор, пока не проникнут в самое сердце бзедухского народа. Однако кровь, лившаяся рекой, утомила обе стороны. По увещеваниям бзедухов Шеретлуковы вступили в переговоры с шапсугами и все, кроме Али-Султана, вернулись на родину на условиях, соответствующих понятиям того времени. Последний поселился в Земле Войска Черноморского и основал нынешнюю Гривенскую черкесскую станицу.

Шапсуги добились своего: они поколебали значение дворянства, и на знаменитом народном съезде, состоявшемся после возвращения Шеретлуковых и известном под именем печетнико-зефес, были четко разграничены права дворян и народа. «Определенные на этом съезде пункты условий и узаконений (хабзе) утверждены были навсегда правилами или основаниями, для руководства во всех делах, частных и общественных; народ и дворянство присягою обязались не отступать от этих постановлений и не изменять их».

Так совершился переворот, вследствие которого многие из дворянских семей оставили край и нашли приют у соседей, а другие искали покровительства русских. Примечательно, что в продолжение всех смут ни один шапсугский дворянин не стал жертвой вражды простолюдинов, бывали случаи брака дворян с простолюдинками, но ни одна дворянка не вышла замуж за простолюдина.

Постановления съезда долгое время служили единственным руководством при решении дел, касающихся сословных отношений, и надо отдать должное, своей краткостью и ясностью правила эти совершенно соответствовали духу дикого, воинственного и непокорного народа.

Так, на основании постановления была установлена плата за убитого дворянина в тридцать голов скота, а за смерть тфлокотля, или землевладельца, – в двадцать восемь. За рану с повреждением кости выплачивается половина этой суммы, без повреждения – четверть. За кражу лошади пойманный вор обязан был возвратить украденную лошадь, а сверх того, если украл у дворянина, две лошади, у тфлокотля – одну, если же вор не может вернуть похищенной лошади, с него взыскивают за украденную у дворянина девять, а у тфлокотля семь лошадей.

Таким образом, дворянство сохранило часть своих преимуществ. Положение же оброчных крестьян не было разъяснено и на этом собрании. Сами оброчные отказались от повиновения своим владельцам, но народ не вступился за них, тогда как дворянство требовало покорности. Собрание отнеслось нейтрально к обеим заинтересованным сторонам. Оно не потребовало решительного отказа от прав дворянства над оброчными, но не потребовало и от последних признания этих прав и повиновения владельцам. Привилегии дворянства были, однако, уже поколеблены предшествующими событиями, оброчные сами, без собрания, отказались повиноваться владельцам и сбросили тяготевшее над ними иго дворянства. Так дворяне потеряли свои права и с тех пор не пользуются никакими преимуществами, кроме тех, которые дают ум, красноречие и храбрость.

Примеру шапсугов последовали натухажцы и абадзехи с той только разницей, что у них демократические преобразования общества шли постепенно, без кровопролития и насильственных действий[110].

Если у этих трех племен крестьяне сумели до некоторой степени отстоять свою независимость, то у остальных они оставались в полной зависимости от высшего сословия.

Вообще, все зависимые сословия делились на три основные группы: 1) оги, 2) пшитли и 3) унауты.

Оги представляли собой переходное звено от крепостного состояния к классу свободных землевладельцев. Это были потомки крестьян (пшитлей), которым в награду за отличную службу владелец предоставил имущественные и семейные права. Оги делились на два класса: княжеских и узденских.

Княжеские оги, по одному от каждого дома, обязаны были сопровождать своего владельца во время путешествия и быть на коне с полным вооружением, в случае бедности владелец снабжал ога лошадью и оружием. В домашнем быту князя они присутствовали в его доме ежедневно.

Оги работали на своего господина и платили подать за пользование землей. Во время работ владелец обязан был давать им припасы в изобилии – иначе они не стали бы работать. Подати и повинности платились так: ог, пашущий землю одной парой быков, отдавал одну арбу в 30 мер вымолоченного, а иногда и молотого проса, тот, кто пахал двумя парами, платил три арбы, тремя парами – четыре и т. д. Подать, однако, выплачивалась во время урожая, при неурожае ог не платил ничего или, если владелец настаивал, отдавал ему какую-то часть проса – по решению аульного общества. Как бы мало или много ог ни посеял пшеницы, ячменя и полбы, он обязан был отдать владельцу по шесть мешков каждого, зато не отдавал ничего за посеянную кукурузу.

Во время покосов каждый шестнадцатилетний ог был обязан три дня косить сено для владельца, убрать его, сложить в стогн и перевезти в кутаны (хутора, зимовники) или к дому владельца. Владелец, не заставлявший огов косить свои луга, получал с каждого дома семь арб готового сена. На зиму оги устраивали владельцу коши для овец, а в феврале привозили от каждой семьи от семи до пятнадцати арб дров. Не исполнившие последнего обязательства отдавали владельцу пару быков. Ог, зарезавший своего быка, отдавал владельцу филейную часть, а зарезавший корову не отдавал ничего.

Все имущество ога составляло его неотъемлемую собственность, и, даже если за нерадивость или преступление он превращался в пшитля, он не лишался прав на имущество и владелец не имел права распоряжаться его собственностью.

Ог, взявший жену из дворни господина, не мог увести ее к себе в дом, а только ходил к ней ночевать, и их дети принадлежали господину. При выдаче дочери замуж ог отдавал князю из полученного калыма двух быков и одну корову, а тот дарил ему шелковый кафтан[111]. Если же владелец не дарил кафтана, он отдавал только двух быков.

Калым за дочь, как видно из этого правила, оги получали сами, но покупать себе жену могли или сами, или при содействии владельцев. В первом случае ог мог развестись с ней, а во втором такого права не имел. Уздень, выдавая крепостную девушку за ога, пировал в его доме, а хозяин обязан был дать музыканту быка и кусок ткани. Владелец, выдавая свою дочь замуж, отдавал из полученного калыма одну пару быков огам, зато, когда женился сам или женил сына, оги обязаны были принять и содержать у себя его жену в течение года, если к ее приему мужем не все еще было приготовлено. Если гости приезжали на волах, оги обязаны были содержать на свой счет их волов все время, пока они гостили. Если приехавшие к владельцу гости почему-либо не могли расположиться у его узденей, оги были обязаны разместить их в своих саклях и кормить как их самих, так и их лошадей. При необходимости князь мог взять у ога лошадей, но только если они были свободны. Если такая лошадь будет украдена или падет, владелец обязан был возместить ее стоимость. Владелец мог выбрать табунщика из числа огов, но за это он отдавал ему из стада лучшего, по его выбору, жеребенка, освобождал от подати одной арбы проса и при разделе туши кобылицы отдавал табунщику шею и все внутренности.

В обязанности ога входило приготовить во время праздников бузу или брагу из своего проса, но в господской посуде, во время поста оги должны были по очереди каждую ночь приносить господину кушанье и питье в соответствии со своими средствами. Кроме того, если ог имел собственных баранов, раз в год, во время поста, он приносил своему владельцу лопатку копченой баранины. Зарезав подаренную ему кем-либо скотину, он тоже приносил владельцу лопатку, после уборки хлеба приносил кувшин бузы и один просяной чурек, при изготовлении бузы для себя давал один кувшин господину, при поездках князя на поминки к родственникам оги по очереди давали арбы и волов. В случае смерти господина или кого-либо из членов его семьи оги должны были по очереди делать обед. При разделе оги платили владельцу 100 рублей или от сорока до ста овец с ягнятами. Столь высокая плата была установлена с целью приостановить разделы.

Ога нельзя было продать без его особенной вины, и он мог выкупиться на волю. Пойманный на краже чего-нибудь у узденя, ог отдавался ему в рабство, но мог быть выкуплен родственниками за 150 рублей. Не имеющий средств выплатить подать ог мог быть взят в дом владельца вместо раба, но, как только дела его поправлял лись, владелец обязан был его отпустить, и их прежние отношения восстанавливались. Ог, бежавший к другому племени и пойманный, мог быть продан кому угодно.

Оги и сами могли владеть рабами, но не имели права их продавать, а только менять на других рабов и то с разрешения владельца. Если ог хотел продать своего раба, то обязан был найти не меньше трех покупателей, и тогда владелец предоставлял рабу право самому выбрать себе нового господина[112].

Раб, или унаут, не имел никаких прав, ни личных, ни имущественных. Рабы произошли от покоренных народов или от похищенных иноплеменников, пленные (ясыри) обоего пола обращались черкесами в унаутов. Убыхи чаще других занимались похищением, а пленных продавали туркам. Обычай до того укоренился в народе, что во время голода или даже из ненависти матери продавали детей, а братья сестер.

Все время унаута принадлежало владельцу, и раб не мог сам распоряжаться своим временем, за обиды и увечья, нанесенные унауту, вознаграждение получал владелец, убийство раба считалось посягательством на имущество владельца. Унауты жили безотлучно при доме владельца и исполняли в комнатах и во дворе все работы по приказанию своих господ. Все хозяйство, как то: дворовая служба, уход за птицей, работа на кухне и пр. – лежало на плечах унауток. При женитьбе раба калым за невесту поступал к владельцу, и разрешение вступить в брак целиком зависело от господина. Согласившись, он должен был купить ему жену из сословия пшитлей (логанапутов), и тогда и муж, и их дети получали права пшитлей (логанапутов).

В отношении прав новорожденного у черкесов существовал странный обычай: в одном случае больше преимуществ имела женщина, а в другом – мужчина. Так, рожденный от холопа и свободной женщины был свободным, от брака унаута с женщиной из сословия пшитлей дети получали права последних, но рожденный от князя и женщины некняжеского происхождения не считался князем, дети от подобных браков носили название шума.

Унаутка не имела права вступать в брак, но у нее была возможность иметь временного мужа – из унаутов же. Отсутствие законных браков между рабами сделало их половые отношения чрезвычайно свободными. Владельцы сами способствовали внебрачному сожительству унаутов: они получали плату от мужчин за право сближения с унауткой, родившиеся от таких контактов дети оставались в собственности владельца и могли быть проданы туркам или обращены в холопов. Иногда владелец сам делал честь унаутке и приживал с ней детей, которые пополняли сословие унаутов. Раба не имела права отказываться от сожительства со своим господином, и изнасилование такой женщины не осуждалось обычаем.

Родовые холопы у черкесов носили разные названия. Происхождение этих названий связано с прежним обычаем черкесов похищать себе жен. Простой народ не знал браков, основанных на взаимном согласии родителей жениха и невесты. Сойдясь на игрище, молодые люди присматривались друг к другу, мужчина выбирал себе невесту, брал ее к себе в дом и без всякого обряда жил с ней. От таких браков произошли и разные наименования родовых холопов: тльхо-коша-оэ означает «человек, неправильно рожденный»; тльхоко-тлче — «юноша или муж, рожденный тайно», и т. д.

Унауты могли принимать подарки, которые становились их собственностью, но если подарком был скот, то они должны были его продать и пользоваться деньгами. Если же владелец разрешал уна-уту оставить в своем пользовании скот, то весь приплод от него шел в пользу господина.

Унаут мог быть продан, в зависимости от возраста, красоты, способности к труду и прочих достоинств, цена раба достигала 300 и даже 400 рублей[113].

Все заботы о сельском хозяйстве черкесы возлагали на рабов. Они должны были исполнять свои обязанности, не ожидая, чтобы хозяин взялся вместе с ними за плуг. Помощниками им бывали пшитли, до некоторой степени обязанные помогать в работах на владельца.

Пшитли (у кабардинцев логанапуты) стояли непосредственно за рабами, но пользовались некоторыми правами, хотя и с большими ограничениями. Время и труд их, как и у рабов, принадлежали господину. Большая часть пшитлей (логанапутов) произошла из покупки, дарения или получения в наследство пленных и частично унаутов. Свободные люди вследствие крайней нужды могли попасть в кабалу к заимодавцам и также пополняли собой сословие пшитлей. Покупая семейство пшитлей, или, как мы будем их называть, крестьян, владелец определял его права и обязанности в присутствии свидетелей или поручителей, а иногда и письменным актом. Запись о правах владельца и крестьян называлась дефтер.

Считая крестьян своей собственностью, владелец обязывался каждому взрослому купить жену, то есть внести за нее калым. Зато, когда крестьянин выдавал замуж дочь, калым поступал владельцу, который уделял из него часть отцу невесты. Эта часть целиком возвращалась к владельцу, если он покупал жену для сына этого крестьянина.

Имущество, как движимое, так и недвижимое, которым могли владеть крестьяне, делилось по способу приобретения на три вида: 1) данное владельцем при водворении или в случае обеднения; 2) приобретенное собственным трудом; 3) образовавшееся из подарков и по брачным договорам.

Первый вид считался принадлежащим владельцу и переходил к наследникам крестьянина, прямым потомкам мужского пола, если они жили с ним нераздельно. В противном случае владелец мог или вернуть его себе, или передать другому лицу. При продаже крестьянина другому владельцу это имущество оставалось у прежнего и могло быть передано вместе с крестьянином за отдельную плату. Новый владелец должен был взамен этого имущества дать другое, такого же качества и в таком же количестве. При пользовании подобным имуществом владелец имел право вмешательства, без его согласия крестьянин не мог ни продать, ни заложить, ни подарить его, но и владелец не мог ничего взять из этого имущества без согласия крестьянина.

Часть второго вида – заработанного трудом крестьянина – тоже принадлежала владельцу. Так, при отходе крестьянина от владельца он отдавал последнему половину из всех хозяйственных принадлежностей и орудий, половина скота и половина его приплода принадлежала владельцу, а если половина приплода, принадлежащего крестьянину, кормилась сеном владельца, последнему отходила еще половина и из этой половины. Столь обременительные для крестьянина условия можно было обойти, если крестьянин из заработанных денег отдавал владельцу половину деньгами же и затем уже на оставшиеся покупал скот, который в этом случае вместе с приплодом составлял его неотъемлемую собственность. Если же этот скот кормился сеном владельца, он обязан был отдать половину приплода владельцу.

Если за подарок, сделанный кем-либо крестьянину, он не отдаривал, то подарок считался его собственностью, если же крестьянин отдаривал хоть малейшей безделицей из собственности владельца, то все подаренное крестьянину считалось собственностью владельца.

Крестьянин имел право ежегодно из своего скота зарезать одну крупную рогатую скотину или несколько штук мелкого скота на ее стоимость, притом с таким расчетом, чтобы убой скота не приносил ущерба хозяйству. Продавая что-либо из имущества, считавшегося владельческим, и с согласия последнего, крестьянин мог на вырученные деньги приобрести что-либо другое, но обязан был остаток денег вернуть владельцу.

Каждый крестьянин, получивший от помещика зерно и несколько пар волов с погонщиками, должен был запахать четыре загона (около четырех десятин) на каждую пару, убрать хлеб, когда он созреет, и привезти в аул. Жатва производилась мужчинами и женщинами, а молотьба только мужчинами. Отделив из всего количества зерна на духовенство, на бедных, на семена, на питание в течение года таких людей владельца, которые не могли заниматься хозяйством (унауты, табунщики, пчельники и пр.), и на гостей, оставшийся хлеб делили пополам между владельцем и крестьянином. У некоторых племен отделялась только десятая часть в пользу духовенства, а остальной хлеб шел в раздел между крестьянином и владельцем. Если бы половины, доставшейся крестьянину, было недостаточно для его прокормления, помещик был обязан предоставить ему средства для приобретения пропитания. Во время работ владелец должен был кормить своих крестьян, и притом кормить хорошо.

Сено, скошенное в будние дни, считалось собственностью владельца[114]. Своим сеном крестьянин мог назвать только то, которое было скошено в праздничные дни или крестьянами крестьянина. Если помещик замечал, что его крестьяне не успевают скосить все сено, то делал ххафи, то есть сбор людей на один день. Созванные работники кормились на счет помещика, который резал коров, овец, а шкуры отдавал старшим по возрасту работникам.

Крестьяне обязаны были исполнять все полевые и домашние работы, нарубить и привезти для помещика дров, стеречь по очереди его скот, обработать огород, за неимением унаутов по очереди прислуживать в кунахской помещика, отправлять, также по очереди, своих жен на барский двор, где те обязаны были стряпать на кухне, прислуживать жене владельца[115] и пр.

Со своей стороны владелец был связан многими мелочными условиями в отношении своих крестьян. Так, например, когда для заготовки впрок на зиму владелец резал крупную рогатую скотину, то отдавал крестьянам часть кожи на обувь и ременные веревки, уступал им голову, шею, ноги и внутренности, «за исключением сала и того, что нужно для колбас». Если он резал для той же цели баранов, то отдавал только шею и внутренности.

Соблюдение взаимных обязательств по дефтеру или взятых на себя устно при свидетелях составляло заботу обеих сторон. Крестьянин отказывался от исполнения таких требований владельца, которые не были обозначены в договоре. Если владелец был не в состоянии дать крестьянину средства к жизни и работе, определенные договором, крестьянин считал себя вправе не исполнять соответствующих обязанностей. Например, если владелец не давал крестьянину косы, он не косил, если крестьянин не получал железных деталей для плуга, он не пахал.

Нарушение одной из сторон условий договора всегда приводило к недовольству и ссорам, и крестьянин имел право отыскивать для себя в течение определенного времени такое лицо, которое желало бы купить его со всем семейством.

При продаже крестьян владельцы не имели права разделять семьи и при наличии нескольких покупателей обязаны были продать их тому, кому сам крестьянин желал быть проданным. Крестьянин, отпущенный на волю, обязан был отдать своему владельцу все имущество и сверх того заплатить, по взаимной договоренности, довольно значительную сумму (до 700 рублей, а иногда и более). За неимением наличных денег плата по большей части производилась скотом. Отпущенный на волю часто оставался жить в том же ауле. Не исполняя никаких обязанностей по отношению к своему бывшему господину, он должен был, однако, согласно обычаю, сопровождать его во всех поездках.

Рассмотрев в общих чертах обязанности и права зависимых сословий черкесского народа, мы должны сказать и о некоторых порядках, нарушить которые не согласился бы ни один ог, ни крестьянин, ни раб. Когда князь строил, например, большой дом с кухней для себя, а другой небольшой дом для своей снохи, то дом обязаны были строить оги, мазали же его женщины, глину возили дворовые люди, огородные плетни делали оги с дворовыми людьми, чистили траву рабыни, по одной от каждого дома за лето, плетень вокруг дома делали одни оги, колья и хворост возили на своей скотине. Очаг в сакле изготовляли оги с крестьянами, а окончательная отделка дома лежала на крестьянах, ремонт крыши в постройках владельца, покупка и доставка материала на нее входили в обязанность огов.

Обязанности каждого сословия в подобных случайных работах определены были также с большою точностью, и никто не соглашался выйти за пределы своего долга. Каждое сословие в точности исполняло свои обязанности и требовало того же и от своего владельца.

– Вспахать поле – мое дело, – говорил крестьянин, – а семена и волы его (господина); накосить сено – горе рук моих, а коса, просо и два барана – камень на его шее.

Столь резкие выражения и насмешки подвластного над владельцем не мешали, однако, их близким, почти родственным отношениям. Как ни строго судил крестьянин своего господина при людях, он никогда не позволял постороннему произнести о помещике хоть мало-мальски оскорбительное замечание. Крестьянин искони привык считать своим приятелем приятеля своего господина и врагом – его врага. За любое оскорбление владельца он вступался как за самого себя и, защищая его честь, готов был жертвовать даже жизнью. «В этом случае он руководствовался, – пишет Каламбий, – не столько личной привязанностью к господину, сколько сознанием семейного родства, связывавшего его с ним. Только одного не сделал бы он ни за что в мире: не выкажет никогда своего усердия перед господином, не обнаружит своей любви к нему, если б и чувствовал ее: это он считает совершенно излишним; напротив того, он так и норовит подъехать к нему худой своей стороной, чтобы огорчить и раздосадовать его. Это, кажется, происходит оттого, что он смотрит на своего господина несколько покровительственным взглядом, как на человека, зависящего от него в материальном отношении».

Крестьянин говорил со своим господином так же свободно, как говорил бы с равным, в обращении же с ним господина не было ничего унизительного или оскорбительного. Крестьянин, дворовый человек и даже раб не терпел никаких кличек и откликался только на свое имя. Между тем владелец имел полное право, когда вздумается, выхватить свой кинжал и всадить его в грудь дерзкого холопа, и никто не потребовал бы от него отчета[116]. Месть обиженных крестьян владельцам бывала очень редко, бегство же крестьян из непокорных сообществ на наши территории случалось еще реже.

Между черкесами встречалось много людей, которые выросли без призрения, без воспитания и религии и не имели совсем никакой собственности, никто не мог сказать, откуда взялись такие люди. Кроме воровства, они не имели никаких других средств к существованию. Это были бездомные, бродяги, или абреки. Жить и воровать значило для них одно и то же, воровать у неприятеля или у своих, все равно – в этом заключалась цель их существования и единственное занятие.

Для подобных людей своровать было довольно легко, гораздо труднее было сбыть краденое: к мирным черкесам далеко, а в наши кубанские укрепления не принимали. Горец знал, что, если он приведет на базар в укрепление животное для продажи, его оставят на три дня для проверки, не окажется ли оно ворованным. Если в этот промежуток времени хозяин не являлся, покупатель отдавал деньги продавцу, в противном случае животное возвращалось хозяину.

Поэтому черкесы ничего так не добивались у черноморских казаков, «как того только, чтобы казаки принимали от них в укреплении воровские предметы, хотя бы за самую ничтожную цену. Они готовы были выкрасть у своих соотчичей лошадей и сделать их пешими, готовы выкрасть у них оружие и сделать их беззащитными, готовы, наконец, выкрасть у них рогатую скотину и баранов и сделать их голодными и холодными. Словом, наши закубанские укрепления могли бы сделаться смерчами, сифонами, которые вытянули бы из непокорных аулов все способы к сопротивлению, если бы только захотели воспользоваться недостойными орудиями, в недрах самих враждующих против нас обществ сокрытыми»[117].

Но черноморский казак не хотел пользоваться недостойными средствами, остался чистым и не запятнал свою совесть.

Глава 7

Гражданский и юридический быт черкесского народа. Народное управление. Поединок. Кровная месть. Суд и его устройство. Адат и шариат. Плата за кровь. Казнь. Размеры пени за различные преступления. Права собственности. Наследство. Народные собрания и их задачи

В основе гражданского быта черкесского народа лежали оседлость, личное и имущественное обеспечение. Обычаи, получившие силу непреложного закона, определяли права каждого члена общества, права поземельной собственности и права наследства. Торговые сделки обеспечивались залогами и поручительствами. Для разбора тяжб, решения общественных нужд и вопросов существовало народное собрание. Эти собрания, на которых присутствовали не представители народа, а весь народ, носили чисто демократический характер. Законодательная и исполнительная власть была в руках народа, а отсутствие главы в общественном управлении делало его республиканским.

Каждое псухо управлялось своей мирской сходкой – зауча, или джеме, где обсуждались и решались вопросы, касавшиеся общины. Община – это первая ступень политического устройства любого народа. Она является и первой самобытной единицей, в которой все семейства или роды одного происхождения и имеют одинаковые интересы. По мере роста населения отдаляется родство, дробятся интересы, и община разделяется на части разной величины, образуя каждая более-менее самостоятельное целое.

На равнинах единоплеменников связывают общие интересы взаимной безопасности, и народы постепенно соединяются в государства. В горах, напротив, община, по мере увеличения численности, делится все больше и больше, замыкается в себе и преследует свои частные интересы. Чем неприступнее горы, чем больше они представляют преград для вторжения неприятеля в пределы общины, тем больше самостоятельности в отдельных общинах, на которые делится племя, и тем дольше она сохраняется.

Кабардинцы, например, жившие на равнине, имели общее управление, тогда как жители гор сохраняли патриархальный быт и родовое устройство.

В последний период независимости Кабарды главными представителями власти у народов были валий и мегкеме. Должность валия принадлежала старшему по возрасту князю, который при содействии помощника, называемого кодз, управлял внешними и внутренними делами своей родины. Мегкеме, или суд, состоящий из духовенства и почетных вуорков, при участии валия и кодза выносил решения по тяжбам и преступлениям и своим согласием узаконил постановления валия относительно введения новых адатов и уничтожения старых.

Гражданский и юридический быт черкесского народа стоял на трех главных началах: 1) право собственности; 2) право применения оружия для каждого свободного человека; 3) родовые союзы, «со взаимной обязанностью всех и каждого защищать друг друга, мстить за смерть, оскорбление и нарушение прав собственности всем за каждого, и ответственность перед чужими родовыми союзами за всех своих».

В благоустроенных государствах правительство принимает на себя обязанность охранять народ от неприятельских вторжений и поддерживать внутреннюю безопасность. Там же, где не существует административных учреждений, где народ не признает над собой ничьей власти, залогом внутренней безопасности является право каждого отдельного члена общества защищать себя, свою семью и имущество и даже в целях предупреждения нападения нападать первым, если от этого зависит безопасность, а тем более спасение жизни. В таких обществах политическим правом насильственных действий и применения оружия обладает каждое семейство и родовой союз.

Черкесское общество было построено именно на таких началах. Правом применения оружия владело любое семейство первых трех свободных сословий. Зависимые же сословия, будучи неразрывно связаны со своими владельцами, ради своей безопасности должны были действовать заодно с ними. Таким образом, черкесское семейство составляло неразрывное целое со своими подвластными и рабами и, несмотря на разницу происхождения, исходя из общих интересов все были обязаны защищать друг друга. Отдельные лица, составлявшие такое семейство, будь они рабы или владельцы, обязаны были не только защищать членов семейства, но и мстить чужим семействам даже того же самого рода за нарушение личной неприкосновенности и прав собственности членов своего семейства. Поскольку одному семейству было трудно обеспечивать все эти меры, оно искало поддержки у других подобных семейств: отсюда идет образование союзов, которые у черкесов основывались на родовом принципе. Семейства одного рода вместе с подвластными им сословиями и людьми, отдавшимися под покровительство фамилии, составляли родовой союз. Совокупность родового союза покровительствовала каждому из его членов, защищала и мстила за каждого посторонним сообществам.

Оскорбление или ущерб, нанесенные одному из членов такого союза, считались посягательством на благосостояние всей общины, с другой стороны, каждый его член отвечал за свое поведение перед всем обществом. За личную обиду черкес предоставлял себе право самому мстить нанесшему оскорбление. Дуэлей черкесы не признавали. По мнению черкеса, глупо и смешно, получив оскорбление, давать противнику возможность себя убить по установленным правилам. Обиженный явно или тайно сам убивал своего обидчика, когда позволяли случай и обстоятельства. При этом соблюдались, однако, правила, которыми черкес не смел пренебрегать из опасения несмываемого позора. Правила эти совершенно противоположны установленным в цивилизованных обществах. Обидчик, случайно встретившись с обиженным, не имел права нападать, а должен был только обороняться, в чистом поле он был обязан уступить дорогу обиженному, встретившись в гостях, должен был тотчас же удаляться, как только войдет обиженный, или по крайней мере сделать вид, что не замечает его.

Поединок у черкесов имел совершенно другое значение: он решал спор наездников или джигитов, кому из них принадлежит первенство в ловкости и храбрости, в прежнее время междоусобицы и столкновения племен часто кончались поединком представителей враждующих сторон. Бывало, что и во время военных действий с русскими черкесский наездник вызывал на поединок наших милиционеров и казаков, и оба противника, джигитуя, начинали перестрелку, постепенно сближаясь. Победитель под громкие крики с самодовольством приказывал снять с тела побежденного оружие и доспехи, составлявшие его гордость и славу. Когда черкесы еще не вели отчаянной войны с русскими, единоборство было в большой моде у народа, так что черкесские наездники, пользующиеся известностью и славой, искали себе достойных соперников, при встрече с которыми находили предлог для ссоры и вступали в единоборство, чтобы выяснить, кто из них достоин своей громкой славы. Предлог почти всегда бывал самый ничтожный, например, кто должен посторониться на горной тропе. Поединок всегда кончался смертью одного из противников, во всяком случае, победитель мог поступить с побежденным как с убитым, то есть снять с него оружие и обобрать до нитки. Это было связано для побежденного с таким бесчестьем, что он предпочитал смерть позору. Поединки происходили всегда верхом, сражаться пешими считалось предосудительным. Оба противника слезали с коней, только когда не могли держаться в седле по причине полученных ран. В черкесской поэзии выражение «слезть с лошади» означает «стать конченым человеком» или «умереть». Однако теперь подобные поединки встречаются довольно редко. В сороковых годах за Кубанью был случай подобного рода, но он лишь доказывает упадок прежнего рыцарского духа черкесов.

Князь Али-бей М. бежал из мирного аула и сделался абреком. Долго проживая в горах, он грабил у нас на линии и своим разбоем приобрел в горах вес и большие связи. Впоследствии, испросив прощения, он вернулся в родной аул. Связи и знакомства в горах сделали его весьма полезным для нас. Благодаря его связям можно было знать все, что происходит в горах, а знание дорог и тропинок делало его хорошим проводником для наших отрядов. Но черкесы скоро узнали о такой деятельности князя.

Однажды он был послан с секретным поручением за Лабу и Белую и, возвращаясь со своим конвоем, встретился на реке Фарз с небольшой партией абреков под предводительством Берзека, который, собираясь поразбойничать на Лабе, укрывался в лесу. Берзек был убыхский дворянин старого образца, искатель приключений, проводивший время в разбое и набегах. Он знал Али-бея, когда-то вместе с ним воровал, и они были друзьями. Но теперь Берзек стал поносить Али-бея за его связи с гяурами и вызвал на поединок. Али-бей, известный своей храбростью, отказался, говоря, что не подымет руки на своего единоверца. Тогда Берзек приказал своей свите окружить Али-бея, сам бросился на него, завладел его конем, оружием и обобрал до нитки. Конвой, сопровождавший Али-бея, хотя и не уступал числом партии Берзека, но, по черкесскому обычаю, не считал себя вправе вмешиваться, так как, отказавшись от поединка, Али-бей признал себя побежденным и предался в руки Берзека. Покрытый позором, Али-бей сел на лошадь одного из своих подвластных и уехал домой. С тех пор он потерял всякое уважение у черкесов.

Подобная обида, по понятиям черкесов, ничтожна в сравнении с оскорблением, наносимым посягательством на честь родственницы, женщины или девушки: она не может даже сравниться с обидой, нанесенной убийством родственника. Такие оскорбления почти никогда не заканчивались примирением, прежде чем позор не будет смыт кровью виновного или кого-нибудь из его родственников. В таких случаях для черкеса не было обмана, не было вероломства, которым бы он погнушался или посчитал постыдным употребить в дело, здесь не было суда, не было и платы, способных утолить его жажду крови, успокоить возмущенную душу: лишь смерть врага могла удовлетворить обиженного[118].

В основе обычая мстить кровью за кровь, или кровной мести, лежит необузданная страсть и вместе с тем обязанность, налагаемая понятиями чести, общественным мнением и личными убеждениями каждого черкеса. Там, где своеволие человека не имеет никаких границ, где есть множество возможностей безнаказанно совершить преступление, кровная месть – это единственное средство, хотя бы до некоторой степени обуздывающее дикие страсти удальца, готового на любой поступок.

Примеров преднамеренных убийств, совершенных хладнокровно, с целью наживы, почти не встречалось среди черкесов, убийства на дорогах случались очень редко и считались необыкновенным происшествием, а вот убийства из мести, напротив, бывали часто. За одного убитого нередко аул мстил аулу, род роду. Одно преступление влекло за собой целый ряд убийств из мести, тянувшихся несколько поколений и даже веков. Иногда враждующие стороны, изнуренные своими потерями, временно прекращали взаимное истребление, но лишь для того, чтобы через некоторое время месть вспыхнула с новой силой и еще большим ожесточением.

В 1846 году бесленеевский князь Адиль-Гирей Кононов из-за давно начатой кровной мести убил кабардинского князя Магомета Атажукина. Враждовавшие князя, окруженные своими узденями, встретились на реке Уруп. Завязалась перестрелка, с обеих сторон полегло четырнадцать человек. Получив известие об этой встрече и о ее последствиях, оба народа, бесленеевцы и кабардинцы, вооружились, готова была вспыхнуть междоусобная вражда. Кабардинцы, считая себя обиженными, хотели начать с того, чтобы отбить табун у бесленеевцев, но те успели его спасти. Так как обе враждующих стороны были покорны нам, то правительство не допустило кровопролития, дело кончилось разбирательством, платой за кровь и примирением.

Обычай требовал, чтобы кровный обидчик тотчас же оставил свой дом и искал спасения в чужой общине. Оставшись дома, он подвергал опасности, кроме себя и семейства, не только родственников, но и всех членов рода и даже всех членов общины. Так, когда бесленеевский дворянин Тазартуков, которому нанес обиду ногайский князь Карамурзин, подстерег его в 1847 году на реке Уруп и убил, он, не медля ни минуты, со всем своим семейством бежал в Кабарду. Ногайские князья, получив весть об этом, тотчас же поскакали в аул Тазартукова, но, не застав его дома, ограничились сожжением построек и хлеба, лично ему принадлежавших.

Совершивший преступление и подлежащий кровной мести мог оставаться дома, но в этом случае должен был выплатить семье убитого унеимичипше, плату, равную стоимости раба. Тогда он мог показываться публично, но не иначе, как вооруженный с головы до ног и окруженный свитой. Между тем его родственники и друзья прилагали все усилия, чтобы успокоить и охладить пыл родственников убитого. Так шло до тех пор, пока, благодаря переговорам через посредников, обиженная сторона не соглашалась принять выкуп, тловуас — цену крови, или, если обида состояла в нанесении раны, пока обиженный не соглашался на вознаграждение по решению суда.

Нечаянные убийства относились к разряду умышленных. Бывали случаи, что лошадь ударила ногою ребенка, и хозяин немедленно требовал у хозяина лошади плату за кровь. Тот не смел отказать, поскольку, отказавшись платить, подвергал себя кровной мести отца раненого ребенка. «Ясно, – говорит Люлье, – что, по господствующим у горцев понятиям, преступность определяется не по качеству морального побуждения, а скорее только по количеству наносимого ущерба. Потому и самое наказание ограничивается наказанием вещественным, основанным на простой сделке».

В осуществлении кровной мести не было ничего рыцарского. Мститель (зепии) убивал из засады, истреблял зерно и сено враждебного семейства, поджигал по ночам сакли, похищал детей и продавал их в рабство. Все это делалось скрытно, с тем чтобы по возможности избавить себя от всякой опасности. Предприимчивый мститель мог за короткий срок принести столько вреда, что обидевшее его семейство было вынуждено через посредников просить мира и стремиться удовлетворить обиженного установленной обычаем платой за кровь.

Случалось, что подлежащему кровной мести удавалось украсть из семьи обиженного мальчика, которого он воспитывал гораздо более рачительно, чем собственного сына. По достижении мальчиком совершеннолетия воспитатель, одарив его одеждой, оружием, хорошим конем, доставлял его с пышной церемонией в дом родителей или родственников. Тогда, как аталык, он вступал в родственные отношения с семьей обиженного, и они мирились. Подобным образом воспитанный ребенок носил название тле-чежапкап — за кровь воспитанный.

Обычай брать на воспитание детей обиженного в последнее время стал применяться чаще, у виновного отпала надобность красть ребенка: он открыто вносил половину установленной обычаем платы за кровь и брал ребенка на воспитание[119]. Когда Джембулат Болотоков убил хатюкайского князя Керкенокова, то при примирении взял на воспитание его сына.

Для кровной мести нет ни дружбы, ни родства, нет и определенного срока, когда должна быть совершена месть. Проходят десятки лет, происшествие забывается людьми, но мститель не забывает и ищет удобного случая осуществить месть. Один черкес, полюбив девушку и получив ее согласие, похитил ее и женился на ней. Через некоторое время ее брат, недовольный таким браком, собирает друзей, нападает в отсутствие зятя на его саклю, хватает сестру и, усадив ее насильно на круп лошади, увозит домой.

Муж приезжает и, не застав жены, бросается в погоню, нагоняет партию, врывается в центр и убивает наповал брата жены. Ему удается оторваться от погони и укрыться у соседнего народа. С этого времени началась его неистовая месть семейству жены. Он сжигал сено и хлеб, поджигал саклю, похищал детей, и не было никакой возможности отыскать его и убить. Лишь смерть положила конец его мести. Положение его жены оказалось плачевным: она была первой причиной кровной мести, ей нельзя было жить с убийцей брата, и, несмотря на красоту, она не могла выйти замуж: никто не смел жениться на жене абрека, потому что его ждала неминуемая смерть от руки ее первого мужа[120].

Бесленеевский князь Арслан-бек Шолохов, богатый и красивый молодой человек и лихой наездник, засватал за себя дочь пользовавшегося большим почетом, но уже умершего кабардинского князя Касаева, которая воспитывалась в Тахтамышевском ауле. Собрав для торжественного поезда сотню узденей, Шолохов должен был выехать из своего аула на реке Тегенях в Тахтамышевский аул, докуда было верст сто двадцать пять.

К одному из кабардинских князей Джембулату Атажукину в это время собрались гости и в числе прочих новостей рассказали о поезде Шолохова за невестой.

– Этого не может быть! – вскричал, вскочив с места, рассерженный Джембулат. – Я не верю, что дочь кабардинского князя и такого достойного человека могла выйти за бесленеевского князя: этому не бывать!

Гости уверяли хозяина, что свадьба должна состояться через несколько дней, и Аджи-хан – так звали невесту – станет женой Арслан-бека.

– А я вам говорю, что этому не бывать, – сказал Джембулат с запальчивостью, – я не допущу, чтобы дочь моего близкого друга Касаева вышла за бесленеевца: она должна быть за кабардинским князем, и будет за ним.

Одни с недоверием качали головами, другие иронически посмеивались, но Джембулат был непоколебим. Собрав сотню своих узденей, он в ту же ночь отправился к Тахтамышевскому аулу, находившемуся на правом берегу Кубани верстах в двенадцати от Баталпашинской станицы. Засев у дороги, он стал ожидать поезда с невестой. Арслан-бек знал о словах Джембулата, но не верил, что тот их исполнит, однако счел за лучшее переправиться с невестой на левый берег Кубани не днем, а ночью. Однако версты за три до переправы поезд был атакован кабардинцами. Разрядив ружья по бесленеевцам, кабардинцы схватили невесту и ускакали за Кубань. Все это произошло так быстро, что бесленеевцы хотя и стреляли в неприятеля, но потеряли его из виду. Ночная тьма делала погоню невозможной. Джембулат благополучно прибыл в свой аул и на другой же день выдал княжну за своего родственника, молодого и красивого князя.

Злоба и месть долго таились в душе Арслан-бека и остальных бесленеевцев, но удобный случай отомстить за оскорбление все не подворачивался. Прошло больше года. Джембулат Атажукин с тридцатью узденями поехал за реку Белую по своим делам. Это было в 1843 году. Возвращаясь, Джембулат остановился на реке Тегенях покормить лошадей и совершить намаз. Неподалеку на пригорке виднелся аул. Джембулат не знал, чей он именно, но был уверен, что бесленеевский. Один из жителей аула вез мимо путников сено и узнал, что это партия Джембулата и что он сам тут же. В ауле, как всегда, праздные жители собираются вокруг своего князя и, глазея на остановившихся, гадают, кто бы это мог быть?

Тут подъехал возница с сеном.

– Не узнал ли ты, кто проезжает? – спросили его из толпы.

– Кто проезжает? – повторил бесленеевец с насмешливым видом. – Тот самый, кто отнимает у наших князей невест, а теперь, вероятно, приехал и за женами.

Аул был Арслан-бека Шолохова.

– Коня! – крикнул князь, бросился в саклю, схватил оружие и поскакал к отдыхавшему Джембулату, за ним мигом полетели несколько человек, остальные скакали следом.

Джембулат, увидев скачущих бесленеевцев и догадавшись, с кем должен встретиться, тоже вскочил на коня, приказал узденям не вмешиваться, выхватил ружье и стал ожидать Шолохова.

Арслан-бек выстрелил почти в упор, но промахнулся. Джембулат же, выстрелив, положил его на месте, но в это время уздени убитого дали залп и положили храброго Джембулата. Больше не было произведено ни одного выстрела.

Уздени убитых взяли своих князей и разъехались в разные стороны. Так кончил свою жизнь один из замечательнейших людей по уму, храбрости и влиянию в народе. Имя Джембулата до сих пор еще свежо в памяти и чтится всеми кабардинцами[121].

Чтобы избежать беспрерывной и истребительной кровной мести, черкесы ввели ограничивающие ее правила: 1) поголовную ответственность союза за поступки всех, принадлежащих к нему; 2) суд посредников и 3) выплату виновной стороной установленной пени.

По коренному обычаю (адату) черкесов, любая кровная вражда может быть окончена примирением сторон через суд посредников[122]. Не имея специальных и постоянно действующих судов, народ предоставлял правосудие частным лицам. Старики, пользующиеся общим уважением, принимали на себя роль посредников и уговаривали враждующих решить дело миром.

Взаимная клятва представителей каждой общины служила обязательством перед всем народом: не причиняя вреда союзу, разрешать все распри, раздоры и споры по справедливости. Обвиняемый должен был предстать перед ареопагом избранных только на этот раз, которые выносили приговор и определяли взыскание пени.

Важность дела определяла число судей, необходимых для его решения. Каждая сторона выбирала своих посредников или судей, но с непременным условием, чтобы противная сторона утвердила выбор. В назначенном месте сходились судьи, тяжущиеся и свидетели. Суд происходил под открытым небом, гласно и публично, чем интереснее, важнее и любопытнее было дело, тем больше собиралось слушателей. Черкесы вообще любили проводить время на разбирательствах, которые вносили в их жизнь разнообразие и развлечение.

Приступая к разбирательству, судьи, которые назывались тааркохясь или присяжные, распределялись на две части и садились на таком расстоянии друг от друга, чтобы в одной не было слышно, о чем рассуждают в другой. За судьями, также на некотором отдалении друг от друга, располагались тяжущиеся, каждая группа подле своих выборных. Черкесы поступали так во избежание столкновений и ссор, к которым обязывала их честь: мстить до тех пор, пока виновная сторона не удовлетворит обиженную. Случалось, однако, что и при таких предосторожностях «стороны подходили на назначенное посредниками расстояние, имея винтовки наготове, и нередко завязывалась перестрелка между тяжущимися».

Из числа судей каждая сторона выбирала по одному тлукуо: это адвокаты-руководители, которые, выслушав жалобы и доводы обвинителей, передавали их судьям, потом выслушивали показания обвиняемых и таким образом переходили от одного кружка тяжущихся к другому до тех пор, пока судьи не узнавали все подробности дела. Адвокатов выбирали преимущественно из тех, кто славился красноречием и умел излагать мысли. Черкесы вообще обладали прекрасными ораторскими способностями, умели с необыкновенным искусством произносить длинные речи, замечательные по содержанию, логике выводов и силе убеждения. Тут им помогал давний обычай. Князья и дворяне, выйдя в поле весной или осенью, делились на две команды, и каждая предъявляла другой свои претензии и требования. Обе стороны избирали судей, перед которыми ответчики защищались со всей силой своего красноречия, а обвинители со своей стороны не стеснялись сильных выражений для победы над противниками. Таким образом, для каждого открывалась возможность показать силу своего красноречия и знание законов и правил своей нации. Эта простая забава служила черкесам настоящей школой ораторского искусства.

Собрав показания и ознакомившись с сущностью дела, судьи обеих спорящих сторон сходились, выслушивали свидетелей, которых иногда приводили к присяге, а иногда нет, в зависимости от важности разбиравшегося дела. Свидетелями могли быть только люди честные и хорошего поведения. От обвинителя и обвиняемого требовали присягу. В прежнее время клятву приносили на посохе, вырубленном в священной роще, и присягающий начинал ее словами: «Я клянусь тем, кто создал эту ветвь...» С распространением ислама Коран заменил посох, но, по сохранившемуся еще обыкновению, его вешают на палку, воткнутую в землю. Черкесы, имевшие смешанные верования, клялись могилами родителей. Присягавший на Коране подходил к священной книге, дотрагивался до нее рукой и произносил: «Я клянусь этой книгой слова Божия…» Окончив клятву, подносил Коран к губам и отходил. В некоторых общинах для присяги закалывали овцу и прикасались языком к окровавленному кинжалу.

Обвинитель клялся, что, когда будет вынесено решение, он обязуется забыть всякую неприязнь к обвиняемому, а последний – что беспрекословно подчинится приговору и не станет уклоняться от его исполнения. Для обеспечения исполнения клятвы брали от каждого присягавшего по поручителю, которые и отвечали за поведение своих клиентов. Очень редко случалось, чтобы тяжущиеся после подобной церемонии выражали недовольство решением суда.

У черкесов-магометан, где был введен суд по шариату, истец не имел права спрашивать кади о деле до его решения, в противном случае как истец, так и кади платили 20 рублей штрафа. Истец, не представивший в пятнадцатидневный срок свидетелей, лишался права иска, дела, один раз решенные судом, не возобновлялись, точно так же и дело, решенное одним кади, не могло быть пересмотрено другим, и кади, отступивший от этого правила, платил 100 рублей штрафа. Виновный, не удовлетворивший истца по решению шариата, кроме продажи всего его имущества обязан был заплатить 20 рублей штрафа. Дело, решенное аульным муллой, имело такую же силу, как и решенное в суде.

Отсутствие ответственности за ложные показания ставило судей в затруднительное положение, поскольку каждый мог смело лгать и давать изворотливые ответы. К тому же по безграмотности черкесов все сделки заключались на словах, и удостовериться в правдивости показаний было трудно. Поэтому прибегали к очистительной присяге, которую мог предложить сам обвиняемый для своего оправдания. Так как после такой присяги обвиняемый освобождался от всякой ответственности, чтобы присяга не приводила к безнаказанности тех, кто не страшится ложной клятвы, требовалось, чтобы оправдывающийся, являясь на подобную присягу, имел определенное число свидетелей безукоризненного поведения. Последние клялись, что верят всему сказанному обвиняемым. Такое свидетельство называлось таирко-шес — ручательство за верность клятвы, и число поручителей зависело от важности иска и значимости преступления. К присяге не допускались родственники, лица, участвующие в пользовании имуществом с тяжущимися, и те, кто жил с ними под одной крышей.

У черкесов не существовало ни тюрем, ни телесных наказаний, никаких видов лишения свободы, а потому наказание ограничивалось наложением штрафа сообразно проступку, который увеличивался в случае рецидива. Пеня всегда уплачивалась в назначенный срок и не иначе как в присутствии адвокатов-руководителей, а в серьезных делах, кроме того, и в присутствии двух судей. Люди эти служили посредниками для определения стоимости вещей, представляемых в уплату, и для решения, по какому именно счету вещи должны быть приняты.

Размер пени определялся не произвольно, а по установленным правилам для каждого случая. Черкесы никогда не имели письменных законов, а руководствовались своими древними обычаями, которые изустно передавались из рода в род. Совокупность этих обычаев называется адат. Каждое племя имело собственный адат, но все адаты в основе сходны между собой. В прежнее время кабардинский адат считался лучшим и был принят почти всеми черкесами.

Адат не оставался неизменным. По мере того как народ развивался, возникали новые потребности, новые интересы, которые усложняли и отношения между людьми. Претензии, споры и иски росли, в адате не находилось установлений на новые случаи, и судьи были вынуждены, соотносясь с общим духом адата, выносить новые и небывалые решения. В таких случаях приглашали пожилых людей, искушенных в обычаях стариков, которые могли сохранить в памяти какие-нибудь случаи, похожие на разбираемый. Новые решения, повторенные потом в других подобных случаях, укоренялись в обычаях, присоединялись к адату и, расширяя его, совершенствовали самый адат. Прежде суд основывался исключительно на адате, с введением мусульманства в среду черкесского народа был внесен еще и духовный суд, шариат, или письменный закон. Право суда было отдано в руки кади, которые решали дела как по духовным, так и по гражданским преступлениям.

Черкесы предпочитали адат шариату, тем более что последний допускает произвольное толкование муллами постановлений письменного закона или Корана. Так как Коран был мало известен черкесам, да и немногим больше понимали его и полуграмотные муллы, во всех сколько-нибудь важных делах народ руководствовался постановлениями адата. В мелких и неважных делах тяжущиеся обращались к муллам – больше для того, чтобы избежать медленности и затруднений в поисках посредников.

Равная законность судов по адату и по шариату допускала произвол, предоставляя тяжущимся выбор, к которому из них обращаться. Если обвинитель видел, что может выиграть дело по адату, он требовал, чтобы его судили по законам предков, а о шариате и слышать не хотел. Если же видел, что для решения его дела шариат выгоднее, то, прикинувшись строгим фанатиком, требовал суда не иначе как по книге Божией, которой буквы изобретены и ниспосланы на землю самим Богом…

Черкесы не знали монеты, и денег у них до последнего времени в обращении не было. Поэтому при наложении пеней они установили собственную стоимость, за единицу которой приняли цю – быка. Один бык равнялся шести moon — отрез материи, которого достаточно на мужское или женское платье. Из совокупности этих предметов составилась мера пени, или сха. Сха была двух родов: вуокесха — по кровной мести привилегированного класса, и просто сха — по кровной мести за простолюдина. Стоимость первой больше второй, но ценность обеих нельзя определить с точностью.

«Хорошая кольчуга, – говорит Люлье, – шлем, налокотники, шашка, лук, ружье, большой котел из меди и тому подобные вещи, если стоят не больше шестидесяти цю, или быков, и не меньше шестидесяти баранов, то составляют, вообще, одну сха; но, смотря по сану лица, за которого платится пеня, размеры этой стоимости (в указанных пределах) бывают различные: в уплате за князя (пши) сха считается в 60–80 цю (быков), за дворянина (вуорк) считается уже меньше, смотря по сановитости рода, и доходит наконец до восьми цю (быков) в уплате за простолюдина (тфло-котль). Всякий предлагаемый предмет, по качествам доброты, а больше по ловкости и убедительности посредников-оценщиков, может, при определении его стоимости, составить одну или несколько сха».

В счет платы часто отдавали детей обоего пола, рожденных в рабстве. Ребенок должен был быть ростом не меньше пяти бже, то есть длины раскрытой кисти руки от мизинца до большого пальца. Красота лица, стройное телосложение имели большое значение при определении стоимости мальчика или девочки. Они оценивались на стоимость сха. Дети рабов, а нередко и свои собственные заменяли у черкесов деньги, в особенности у племен, живших на побережье Черного моря. Там товары нередко оценивали числом мальчиков или девочек, которых передавали в основном туркам.

По обычаю черкесов, убийство может быть возмещено выплатой за кровь – тловуас. В прежнее время цена крови за князя была сто сха, вуорка (дворянина) 42 и тфлокотля (простолюдина) 20 сха[123]. Впоследствии плата за кровь дворянина была снижена до 30 сха, а простолюдина поднята до этой цифры, таким образом, их права в этом отношении уравнялись. По шариату, цена крови за дворянина и простолюдина составляет 200 нестельных коров. Цена крови князя отличалась у разных племен. Например, князья Болотоковы установили за себя такой тловуас, выплатить который было невозможно: несколько панцирей и луков с колчанами, самых лучших в крае, такое же лучшее оружие, самых высоких лошадей, пару черных борзых без всяких отметин и другие предметы наивысшего качества. При таких условиях лишь от произвола Болотоковых зависело принять какую-нибудь плату или преследовать виновного.

Из-за величины пени невозможно было выплатить ее одному виновному, поэтому выплата почти всегда ложилась на всю общину. Каждая община представляла собой расширенный вариант семьи и называлась по имени родоначальника. Члены общины считали себя столь близкими по родству, что браки между ними не допускались. Но поскольку общины были невелики, часто в пределах одной не могли собрать требуемой пени, и тогда обращались к другим общинам племени, а иногда даже к друзьям и знакомым других племен.

Слишком частая выплата пени была бы слишком обременительна для общины, поэтому приходилось наблюдать за действиями каждого члена и удерживать беспокойных людей от преступлений. Преступник, несколько раз нарушивший присягу и установленные правила и признанный неисправимым, исключался из общины. Это было равносильно объявлению вне закона, исключенного из общины любой мог оскорбить, ограбить, убить или взять в рабство, не опасаясь мщения. Виновному оставалось одно: бежать и искать покровительства в какой-нибудь другой общине. Такой человек носил название псы-хядзь, и, если он не успевал скрыться, его могли схватить, заковать в железо, привязать к дереву и убить из огнестрельного оружия. У черкесов было не принято поднимать руку на преступника, поэтому сделать смертельный выстрел они заставляли раба. Чаще же всего преступника продавали в неволю или привязывали ему на шею камень и бросали в воду, откуда и произошло название пси-хядзь, то есть «брошенный в воду».

Смертную казнь черкесы применяли очень редко, по большей части за чужие проступки терпеливо платили пени. Пени распределялась так: небольшую часть получали судьи, более значительная распределялась между родственниками истца, и только около трети ее доходило до истца или его семейства.

Пеня выплачивалась виновным в течение срока, определенного судебным решением. Но так как суд у черкесов не опирался на исполнительную власть, а имел характер мирового соглашения спорящих, то он и не возлагал на себя обязанности следить за исполнением своего приговора. Так что виновный побуждался к уплате одним истцом. Побуждения состояли в беспокойстве ответчика всеми возможными средствами, которые могли быть действенными для принуждения к скорейшей выплате пени. Обиженный имел право захватить любое имущество, принадлежащее должнику, но самый распространенный способ состоял в том, чтобы «увести у ответчика одну или несколько штук скота, но оставить при этом особый знак, обыкновенно палку, воткнутую в землю близ жилья или даже в самом его дворе». Это называлось такго. Действие повторялось до тех пор, пока должник не терял терпения и, чтобы избавиться от постоянных тревог и ущерба, не засылал посредников. Часто после этого захваченное возвращалось сполна.

Если подобный способ не действовал, истец начинал делать поджоги сена, хлеба и вообще движимости должника и даже его родственников, но так, чтобы не подвергнуть хозяина опасности, а, напомнив ему о долге, дать возможность спастись.

Вообще, по понятиям черкесов, при возмещении ущерба или мести нет никакой надобности искать самого преступника, можно навредить тому, кто первый подвернется под руку из его родственников, однофамильцев и даже рабов. Черкесу все равно, был отыскан преступник или нет: он считал себя вполне удовлетворенным, если получал пеню, внесенную родственниками или общиной обидчика.

У народа не было строгого понятия о преступлениях вообще и о делении их на уголовные и гражданские. Притом большую часть поступков, которые мы называем преступлениями, черкесы считали принадлежностью войны[124].

Черкесское право признавало следующие виды преступлений: 1) восстание раба против своего господина, его неповиновение и бегство; 2) нарушение правил гостеприимства; 3) нарушение супружеской верности женщинами; 4) воровство у своей семьи и у ближних соседей; 6) поступки, вызванные трусостью; 6) кровосмешение; 7) убийство вообще и отцеубийство в особенности и 8) измена народу.

«Все прочие действия… от нарушения чести, личной неприкосновенности, безопасности и свободы каждого до нарушения прав собственности и общественного спокойствия не подходят у них под понятие о преступлениях, а принадлежат к праву сильного и встречают препятствие только в силе оружия противника. Человек, причинивший другому какой-либо вред, может подвергнуться возмездию или должен примириться, но у него нет судьи, перед которым он был бы обязан стать в положение ответчика, и он вправе, не подвергаясь обвинению в незаконности, поддерживать свое насилие оружием… Власть охранительная и власть правосудия заменяется у них страхом оружия, возмездием и мирным соглашением, а адат ближе… к разряду международных прав, чем гражданских законов»[125].

Покушение на чужую собственность признавалось воровством, только когда речь шла о лицах, принадлежавших к той же общине или к общинам, с которыми присягнули жить в мире и согласии. Напротив, воровство в землях соседей, не связанных взаимным союзом, преступлением не считалось, а относилось к военным подвигам, и его расссматривали как наилучшее средство показать свое удальство и ловкость.

Черкесы различали два вида воровства: воровство в чистом поле, вне жилья, и воровство из дома со взломом дверей, замков и запертых сундуков. Последнее считалось более тяжким преступлением и строже наказывалось.

Уличенный в воровстве обязан был вернуть похищенное или уплатить его цену в семикратном размере. Кроме того, вор платил штраф в девять быков, а в прежнее время вместо штрафа вносил своему владельцу одного ясыря (раба) и двух быков.

Несмотря на столь значительную пеню за воровство, ни один черкес не решался возвратить украденную вещь, потому что это считалось величайшим позором. Вор соглашался скорее заплатить двойную и даже тройную пеню, чем отдать вещь хозяину, оставляя при этом себе возможность отговариваться, что напрасно обвинен в воровстве. Князья в прежнее время за украденую у них вещь или угон скота отплачивали бараптой, то есть наездами в чужое имение, где захватывали что попадется в руки: вещи, скот и людей. В добыче соблюдалась, впрочем, некоторая соразмерность, то есть чтобы она не слишком превышала стоимость украденного.

Штраф за воровство со взломом доходил до девяти быков (цю), «собственно, в вознаграждение за бесчестье, нанесенное воровством дому». Вторично попавшийся вор платил двадцать четыре цю (быка), а если и после этого не исправлялся, его объявляли вне закона[126].

Убивший раба не подлежал мести со стороны хозяина, а уплачивал стоимость убитого. За убийство чагара или ога взыскивалось в пользу его родственников девять душ, но князь или владелец не брал ни одной. Уздень, убивший своего ога, отдавал его семейству одного человека или отпускал на волю его брата.

Раны осматривались посредниками, и если раненому не было нанесено увечья, то по величине отверстия и в особенности по повреждению костей определялся размер выплат – не больше половины, но и не меньше четверти цены крови. Уздень, поссорившийся с князем и нечаянно ранивший его лошадь, отдавал пять рабов, три лошади и три вещи из оружия.

Изменникам определенного наказания не было: их участь решало собрание старейшин. Не было определенного наказания и для отцеубийц.

Понятия о праве собственности хотя и существовали у черкесов, но имели совершенно особый характер. По мусульманскому праву, вообще не существует права собственности в том смысле, как мы его понимаем, а есть право пользования собственностью. Имущество у мусульман делится на явное — земельный надел, скот, рудник и т. и., и тайное — деньги, золотые и серебряные вещи и пр.

По Корану, вся земля есть достояние Божие, от него право владения землей перешло к имаму, как тени Бога на земле, а тот передает права на землю частным лицам с обязательством выплаты податей за право пользования ею, каковы: зекат, херадж и пр.

На этом основании право собственности у черкесов распространялось на движимое имущество – скот, и на такое недвижимое, которое находилось в непосредственном и фактическом обладании или требовало собственного труда – дома, прочие постройки и поля, постоянно обрабатываемые. Вся же остальная земля, лес и вода составляли общественную собственность. Продажи земель и отдачи их внаем не существовало в народных обычаях, но за выпас скота в некоторых местах отдавали определенный процент приплода.

Существование хотя и ограниченной собственности породило и права на наследство.

После смерти отца дети мужского пола наследовали все его недвижимое и движимое имущество. Женщины права на наследство не имели, а сыновья делили имущество поровну. По общему согласию наследников вдове мог быть предоставлен пожизненный доход с некоторой части собственности, но после ее смерти и эта часть поступала к наследникам. Вдова имела право выбрать себе для проживания дом любого из сыновей, кроме старшего, поскольку в собственность последнего переходил дом ее умершего мужа со всеми его службами и пристройками. Раздел наследства производился младшим сыном, а выбор частей предоставлялся сыновьям по порядку рождения, начиная со старшего. Последний имел право взять, сверх доли, ценную вещь, по своему выбору, и даже раба. В этом лишь и заключалось преимущество первородства. «Письменных и духовных завещаний нет, но последняя воля умирающего исполняется в самой строгой точности; нарушить ее значило бы подвергнуться всеобщему осуждению и презрению».

Черкес готов был отдать жизнь за свою собственность, но к чужой никакого уважения не имел и где только можно присваивал чужое. Нередко беспорядки доходили до того, что становились невыносимыми и для самих черкесов, тогда они прибегали к чрезвычайной мере – к повальной присяге, эбер-таареуо.

Почетные лица и старейшины всех общин и родов проводили общий сбор, осматривали дома подозрительных людей и места, где происходило больше всего беспорядков. Все население аула присягало перед Кораном, подвешенным на палке, воткнутой в землю. Каждый присягающий должен был «указать всех, какие только ему известны, виновников беспорядков, сознаться вслух в своих собственных преступлениях против установленных правил и обещать исполнять правила эти на будущее время ненарушимо».

Мера эта, по словам Л. Люлье, оказывалась действенной относительно людей совестливых. Примеры полной откровенности бывали не раз, тем удивительнее, что признававшиеся почти всегда подвергались значительным пеням за свои проступки, которые без этого могли бы остаться неизвестными. Те, кто не желал признаться, но страшился солгать перед Кораном, обычно уходили из дома при приближении старейшин. Но были и такие, кто не затруднялся принести ложную присягу, несмотря на все улики и подозрения. Хотя такие люди по большей части славились своим дурным поведением и предосудительными поступками, но у старейшин не было достаточных улик, чтобы их обвинить. Однако любой, поступавший таким образом, покрывал себя несмываемым пятном позора и приобретал звание таага-апсе — клятвопреступник или обманщик перед Богом[127]. Хотя эта мера и не могла полностью обеспечить сохранность собственности, но на время останавливала беспорядки и хищения.

Не признавая над собой верховной власти и считая высочайшим благом дикую и необузданную свободу, черкесы строго подчинялись старшим в роду. Старший в семье имел неограниченную власть над ее членами, точно так же, как отец над детьми, муж над женой и брат над сестрой. В важных случаях все соплеменники сходились на совещания и слушали приговор старцев – живых книг опыта и благоразумия, как говорили черкесы. Старость всегда имела большое значение среди черкесов. Человек, пользующийся общим уважением, имел преимущество давать советы почти по каждому делу. Черкесы любят в подобных случаях напускать на себя важность, и часто самое пустое дело обсуждается в течение трех суток. Черкесы не начинают никакого дела, не собрав на совет всех в нем участвующих. Переговоры бывают очень продолжительны, так как старики, которым принадлежит право излагать сущность дела, любят и сами говорить много и медленно и терпеливо и внимательно выслушивать чужие речи. По мнению народа, «опрометчивость и нетерпеливость простительны только детям и женщинам, а мужчина должен обдумывать и обсуждать каждое предприятие зрелым образом, и если есть у него товарищи, то подчинять их своему мнению не силой, а словом и убеждением, так как каждый имеет свою свободную волю».

С течением времени собрания или съезды происходили все чаще, и мало-помалу они превратились в род народного управления, где каждое предложение передавалось на рассмотрение старшим.

В совещаниях принимали участие все сословия, кроме крестьян, не имевших права голоса. В сообществах, где было сословие князей, они занимали первое место и нередко имели решающее влияние на приговор собрания. Но для этого было необходимо, чтобы князь был рыцарь (тле-хупх) и чтобы он имел дар слова: тогда он носил название лте-губзыг — язык народа.

Снискав себе славу разбоем и храбростью, черкес являлся на народные совещания, где искал популярности у народа, и, если это соответствовало его способностям, мог достичь высшего предела честолюбия – стать языком парода. Этим словом черкесы называли человека, который служил образцом высоких качеств своего народа, который умел ясно выразить, чего желает весь народ и что он чувствует. Участие языка народа в вече и в любом предприятии решало дело: он увлекал весь народ и вертел им по своей воле. В 1839 году Хаджи-Дунакай, аталык князя Шеретлука Болотокова, на собрании у Майкопа поднял черкесов на единодушное восстание против русских. После кровопролитной битвы на Фарзе в 1841 году с генералом Зассом Дунакай увел с Лабы махошевцев, темиргоевцев, егерукаевцев и бзедухов.

Черкесы собирались на совещания под открытым небом, на местах, освященных каким-нибудь важным событием или прахом знаменитого предка. Вооруженные, они ехали на собрание, выбирая для него преимущественно время подножного корма. По прибытии собравшиеся разделялись по сословиям на отдельные кружки. Любое предложение исходило от владельцев, князей, старейшин и др. Договорившись между собой относительно решения, они передавали на обсуждение узденей как обстоятельства дела, так и само решение. Уздени, обсудив пользу или вред предложения и почти всегда согласившись с владельцами, в зависимости от которых состояли, передавали его на обсуждение народа. Народ мог по своему усмотрению принять или отвергнуть предложение, но если решение было принято, его строго охраняли князья и владельцы, как главные блюстители законодательной власти. В прежнее время решение народа имело силу закона, но мало-помалу порядок собрания изменился. Народ уже не делился по сословиям, а каждое общество выбирало своих представителей, для собрания которых существовало два способа. В первом случае для состава собрания назначалось определенное число доверенных лиц, для выбора которых племя должно было собраться предварительно, во втором выбор делался у мусульман от Джамаата, а у жителей морского побережья от Тгахапха, которые представляли собой нечто вроде церковных приходов. Преимущественно имел место второй способ.

Когда старейшины решали предложенный вопрос, старший из них по возрасту и положению сообщал его собравшимся у подножия какого-нибудь кургана решение. Если народ соглашался с решением старейшин, подавали Коран и народ пообщинно присягал свято его исполнять. После присяги эфенди составлял дефтпер (акт), присутствующие прикладывали печати (мухар) или, за неимением их, собственные пальцы, и с того момента дефтпер имел обязательную силу. Так был подписан знаменитый дефтер 1841 года, о котором пойдет речь ниже.

Таким образом решались преимущественно поземельные споры, неурядицы между сообществами и вопросы общественной безопасности: войны и мира.

В конце XVIII – начале XIX века народные собрания происходили нечасто. По словам Лю лье, в памяти народа сохранилось пять таких собраний, получивших название от мест, где они были созваны. Последнее, пятое, Хауце-хясь происходило в 1822 году, его следствием было введение суда по шариату. Начиная с сороковых годов собрания стали гораздо чаще, что было вызвано энергичными действиями со стороны русских.

Учреждение, с одной стороны, лабинской линии, а с другой, постройка ряда укреплений по берегу Черного моря вызвали большое беспокойство у непокорных черкесских племен, живших за Лабой и по восточному берегу Черного моря. С 1840 года среди этих племен начинается лихорадочная деятельность и народные собрания учащаются. Черкесы убеждаются, что единство при сопротивлении русским придает им сил, и потому до тех пор чуждые друг другу и даже враждебные общины начинают заключать союзы и договоры. Междоусобная вражда или ослабла, или совсем прекратилась, никакой важный вопрос уже не разрешался старейшинами без народного собрания. Последние почти всегда стремились принять меры для общей безопасности и уничтожением воровства и разбоя устранить внутренние раздоры[128]. Так, абадзехи, шапсуги, убыхи и многие другие решили образовать союз. Собравшись у Майкопа на реке Пшех в 1841 году, они принесли присягу и после нескольких месяцев прений и переговоров издали дефтер, замечательный своими последствиями.

«Мы хотим помочь всем неустройствам нашего края и не делать зла друг другу, – говорится в этом народном постановлении. – Наша первая обязанность есть строгое выполнение шариата. Всякое другое учение должно быть оставлено и отвергнуто; все преступления должны быть судимы не иначе, как по этой книге».

Вопрос о шариате, как мы видим, был поднят в 1822 году, и народ решил вести суд согласно Корану. Решение это было вскоре нарушено и нарушалось черкесами постоянно, как не соответствующее духу свободного народа. В особенности у жителей морского побережья, у которых мусульманство еще не укоренилось и которые придерживались собственных религиозных обрядов, постановление о введении шариата не применялось: они продолжали разбирать споры и тяжбы посредством третейского суда. Однако попытки поддержать шариат были постоянны. В 1825 году трапезундский паша Чечен-Оглу-Гассан прибыл в крепость Анапу вместо Ахмет-паши. Он первым делом созвал князей и старейшин черкесского народа и предложил им признать над собой покровительство турецкого султана. Черкесы согласились и присягнули, но с условием, что эта присяга не уменьшит их независимости. Власть султана над черкесами была чисто номинальная: он был уважаем только как халиф, или духовный глава. Среди черкесского населения поселились агенты паши, через которых он внедрял идею введения шариата и преуспел настолько, что перед началом нашей войны с Турцией в 1828 году абадзехи и другие племена взяли на себя обязательство уничтожить власть князей и всех привилегированных сословий и судиться по шариату и учредили у себя мегкемэ, народные суды. С прекращением турецкого влияния ослабло и влияние шариата, поэтому-то народное собрание 1841 года и заботилось прежде всего о его восстановлении.

«Никто из нас не должен идти к неверным, – говорится в том же дефтере, – дружеские сношения с неверными строго запрещены, и потому всякий мир и предложение с их стороны должны быть постоянно отвергаемы». Запрещено было покупать что-либо в тех из наших укреплений, которые стояли на земле, прежде принадлежавшей черкесам. Виновный в нарушении этого правила обязан был заплатить штраф в тридцать туманов (около 300 рублей серебром). Те же, кому было необходимо что-то купить, должны были приобретать это «на границе», то есть на меновых дворах в Черномории, существовавших до 1829 года.

Нельзя было предупреждать русских о сборе партии для набега на русскую территорию. Если доносчик из свободного сословия, он должен будет заплатить 200 коров, крестьянин 100 коров и сверх того штраф 30 туманов. Те, кто перейдет к русским и будет служить им, как враги своего края, не будут «иметь, ни они сами, ни их родные, никакого права на наше сострадание».

Положено было давать убежище всем беглым из России, мусульманам, пришедшим для помощи против врагов черкесского народа, оказывать всякое содействие и, если нужно, для устранения недоверия отдавать таким союзникам своих детей в аманаты.

«Внутренность каждого жилья, – продолжает дефтер, – будет ненарушима. Кто сотворит воровство в чужом доме, заплатит, кроме штрафа в 30 туманов, еще пеню в 7 туманов. Если русский беглый сделает воровство, то он платит только тройную ценность украденной вещи, но штрафа не платит…»

В заключение была приложена присяга о взаимной защите, в которой говорится, что, «как только русские войска вступят в страну, то каждый должен взять оружие и идти туда, где потребует опасность; те, которые не имеют оружия, не изъемлются от восстания»[129].

Таковы главные статьи дефтера, положившего начало образованию общего союза разных общин черкесского народа и их соседей. Одним из важнейших положений этого документа было прекращение торговых и любых других сношений с русскими и запрет отдельной общине вести переговоры с нами без согласия всех остальных союзных племен.

Присягнув на собрании, союзники первое время строго исполняли постановления дефтера. Воровство, разбой и взаимная вражда между ними значительно уменьшились, нередко украденное возвращалось их хозяевам.

Имея только совещательный характер, народные собрания не располагали никакими средствами контроля за выполнением своих постановлений. Отсутствие исполнительной власти не давало права следить за исполнением решений собрания. Только сила могла заставить каждого черкеса уважать решение большинства народа. Но такой силы не было в руках наших противников, и союз, опиравшийся лишь на общественное мнение, недолго оставался нерушимым. Прибыль от торговли с русскими до постановления служила соблазнительной приманкой для многих. Жители, ближайшие к нашим селениям и укреплениям, завели с нами торговые отношения, за ними последовали другие, и скоро среди черкесов образовалась группа, желавшая сближения с русскими. Более многочисленная и враждебная нам партия не могла принудить незначительную партию наших приверженцев к прекращению торговли с русскими. Для этого необходимо было иметь постоянно вооруженную силу, что было невозможно в народе, не организованном в одно целое. Она была вынуждена ограничиться высылками вооруженных партий, которым на время удавалось прервать торговлю, но, истощив продовольствие, партии расходились, и тогда торговля снова оживала. Бессилие большинства указывало на необходимость реорганизовать общество в единое целое. Решили вверить неограниченную власть над народом духовному лицу, разделить край на округа и ввести регулярную администрацию и управление из кади и мулл, рассчитывая опереть власть на таких людей, которые, не имея ни дома, ни пристанища, ни каких-либо правил, сочли бы выгодным для себя стать соучастниками тайных замыслов преобразователей. Последние хотели, уничтожив адат (обычай) и все его учреждения, на которых было основано общество, ввести шариат, как единственный закон, уравнять права всех сословий и подчинить каждого члена общества духовной власти. Деспотизм духовного правителя не нравился черкесам, не отличавшимся религиозным фанатизмом, и потому подобное предложение не нашло сочувствия у большинства. Тогда те, кто искал способа сплотить общество, обратились к мысли Бесления-Абата, шапсуга, имевшего возможность во время поездок в Турцию и Египет ознакомиться с административным устройством этих государств.

В 1848 году на реке Адагум состоялось большое собрание, в котором приняли участие абадзехи, шапсуги, натухажцы и убыхи. Совещания продолжались целый год (с февраля 1848 по февраль 1849 года) до прибытия за Кубань агента Шамиля Магомет-Амина. Совещавшиеся согласились предоставить народному собранию власть над народом и учредить администрацию и земскую полицию.

Для этого положили принять следующие меры:

1) признать постановления народного собрания обязательными для всех общин и принуждать силой к повиновению тех, которые будут уклоняться от исполнения его решений;

2) чтобы постановления народного собрания уважались, образовать и отдать в его распоряжение постоянное ополчение, которое будет находиться на содержании народа;

3) разделить народ на общины по 100 дворов и поручить управление общинами избранным ими старейшинам, которых обязать присягой исполнять распоряжения народного собрания и представлять ослушников и преступников на его суд.

Для поддержания власти старейшин в их распоряжение было предоставлено несколько конных муртазаков, нечто вроде стражи. Каждому муртазаку было назначено из поголовного налога по 60 рублей содержания.

Народное собрание приняло решение прервать всякие сношения с русскими и строго преследовать своих мирных соплеменников. Было высказано много мыслей, свидетельствовавших о практическом уме черкесов, но здесь же обнаружилось, что среди черкесов нет ни одного, способного сосредоточить власть в своих руках и, благодаря своему уму и твердости, управлять народом. Адагумское собрание то расходилось, то снова собиралось, то распадалось на несколько отдельных кружков. Его постановления не были приведены в исполнение. Значительная самостоятельность общин и аристократический элемент, не желавший отказываться от своих вековых преимуществ, препятствовали слиянию черкесов в единое целое. Народ, привыкший к необузданной свободе, не принял повелительного тона муртазаков, которых присылало с приказами народное собрание. Между муртазаками и народом сразу же начались столкновения, дошедшие до открытой драки, в которой народ одержал победу, и все нововведения окончательно рухнули[130], у черкесов сохранилось прежнее разделение общин при полной независимости каждой, суд посредников и разбор тяжб по адату.

Адат восторжествовал над шариатом, который, как мы видели, черкесы не любили и применяли при разборе только таких дел, где решение шариата было выгоднее решения адата. С последним черкесы и вступили в число подданных русского правительства.

Глава 8

Военная организация и военные действия черкесов и убыхов

Народ по преимуществу военный, черкесы и убыхи были все поголовно вооружены ружьями или винтовками, пистолетами, шашками и кинжалами. В княжеских и дворянских домах сохранились еще от предков панцири, шлемы, луки, стрелы и дамасские сабли, но вооружение это надевалось не для боя, а лишь в особенных случаях для обозначения происхождения.

Кабардинцы, темиргоевцы, бесленеевцы и беглые кабардинцы, жившие на более равнинной местности и владевшие большим числом лошадей, образовывали отличную конницу. С ними могли сравниться только ногайцы, жившие на левом берегу Кубани, да наши коренные линейные казаки. Шапсуги не любили жечь много пороха, а абадзехи, жившие в краю, покрытом лесами, и все остальные сообщества черкесского народа, разбросанные по горам и ущельям, лучше дрались пешими, чем на коне.

– Шапсуг рубака, – говорили сами про себя закубанские жители, – абадзех стрелок, а чеченец за завалом крепок…

Ни в одном из племен не существовало никакой военной организации, о которой они и понятия не имели, не было никаких определенных установлений относительно обязанности исполнения военного долга. У убыхов, как увидим ниже, были некоторые постановления относительно военных действий, но у черкесов каждый действовал по собственному усмотрению. При появлении врагов понятия о чести и достоинстве требовали, однако, чтобы все участвовали в защите отечества под страхом общего презрения в случае неисполнения долга. Когда заблаговременно становилось известно о масштабном вторжении неприятеля, черкесы принимали коллективные меры к обороне края: портили дороги, делали завалы и избирали предводителей, вокруг значков которых собирались партии, действующие по их указаниям.

В поле черкесы больше действовали врассыпную и редко наступательно. Причина была в понимании превосходства над собой русских отрядов. Черкес, как и любой горец, был храбр и слыл отличным стрелком, но, несмотря на это, в битве с русскими значительно проигрывал. Заряжая ружье, он загонял пулю в ствол молотком, мог попасть в цель со значительного расстояния, но, пока он заряжал и делал выстрел, русский солдат успевал сделать по меньшей мере пять. Для верного выстрела черкес опирал ружье на сошку, тогда как русский солдат не терял на это времени. С тех пор как были пресечены всякие сношения черкесов с Турцией, они стали ощущать недостаток в порохе, дорожили патронами и стреляли только в том случае, когда были уверены в своем выстреле, наш же солдат не жалел зарядов, хотя стрелял не всегда метко. Выстреливший черкес на некоторое время был пропавший человек: можно было делать с ним что угодно, пока он снова заряжал ружье. Он сам сознавал это и потому почти никогда не тратил времени на вторичное заряжание. Поэтому черкесы только в самых крайних случаях действовали наступательно. Тогда они наскакивали на противника с плетью в руке, шагах в двадцати от нашего строя наездник выхватывал ружье из чехла, делал выстрел, перекидывал ружье через плечо, обнажал шашку и рубил.

Черкесская конница любила действовать холодным оружием, и то только когда была значительно больше числом и замечала в наших рядах беспорядок. Но если черкесы видели свою слабость, то искусно скрывались за деревьями, камнями и другими преградами и почти никогда не встречали наши войска с фронта, а нападали на боковые цепи и арьергард. С фронта они нападали, только когда сама местность преграждала путь естественными завалами. Пешими черкесы сражались в лесах и в горах, защищаясь от натиска русских войск, метко стреляли из-за деревьев, камней или с присошек, чтобы вернее целить из своих длинных винтовок.

В обороне они отлично умели пользоваться местностью и при малейшей оплошности со стороны наступающего вырастали как из-под земли, чтобы нанести неожиданный удар. Это происходило обычно в лесу или в ущелье. Завязывалась горячая битва, лес был весь в пороховом дыму, «перестрелка звучала в нем лучше всякой симфонии», но едва отряд выходил на поле, как неприятель исчезал в одно мгновение, точно сквозь землю проваливался.

– Такая уже у них удача! – говорили черноморские казаки. – Вырастают несеяные и пропадают некошеные!

У черкесов было несколько орудий, но они не умели ими пользоваться. Опасаясь потерять орудия в открытом бою, они обычно ставили их на таком далеком от нас расстоянии, что выстрелы не наносили никакого вреда. Едва заметив, что против орудий направлены войска, черкесы тотчас же увозили их с позиции и прятали.

Русский отряд, двигавшийся по земле черкесов и убыхов, почти никогда не видел неприятеля, но там, где он шел по закрытой или пересеченной местности, пули сыпались на него градом, что свидетельствовало о присутствии невидимого врага. Поворачивать отряд в ту сторону, откуда были направлены выстрелы, считалось бесполезным, с поворотом отряда черкесы исчезали и появлялись с боков и с тыла. Таким образом, действуя наступательно, отряд был вынужден обороняться со всех сторон, растягиваться, держа в середине обоз и артиллерию, а по бокам войска. Для нанесения вреда неприятелю оставалось одно: идти вперед в избранном направлении, разорять по пути аулы и истреблять запасы сена и хлеба.

Черкесы и убыхи не укрепляли своих аулов и защищали их только при неожиданном нападении, в противном случае заранее уходили в горы и леса. Турлучные постройки дома ничего не стоили, и потому хозяин бросал их без сожаления. Абадзехи вообще переселялись с наступлением осени. Понимая, что русские могут совершить набег в их землю только осенью и зимой, когда реки проходимы вброд и обнаженный от листьев лес уже не скрывает их от атакующих войск, пограничные абадзехи уходили на зиму с берегов Курджипса и Схагуаши (Белой) в глубину лесов и ущелий. Там они строили временные аулы по неприступным оврагам далеко в стороне от дорог, удобных для движения артиллерии, без которой действовать против них было невозможно. С наступлением лета недостаток воды заставлял их снова возвращаться на прежние места, на берега больших рек, но тогда они поселялись около них смело, не боясь нападения, обеспеченные защитой высокой воды и непроницаемой зеленью своих громадных лесов.

Переселение на зимние места начиналось после жатвы, которую перевозили прямо в лес, на новые места. Уложив свои небольшие пожитки и выломав двери, окна и столбы, подпиравшие крышу сакли, абадзех готовился к переселению. С наступлением ночи в арбы запрягались волы, и аул трогался с места. Передвижение всегда делалось ночью, чтобы кто-нибудь не подсмотрел пути, ведущего к месту переселения. На арбах везли имущество, жен и детей, а по обе стороны поезд сопровождали пешие и конные. Перед восходом арбы останавливались в глухом лесу, где-нибудь на дне глубокого оврага, по которому протекает ручей. Переселенцы весь первый день тратили на разбор привезенного имущества и делали навесы для женщин и детей, – сучья, солома, ковры и бурки – все шло в ход. Утром следующего дня уже стучали топоры: черкесы рубили лес и строили сакли.

Подобного рода сооружение не требует ни большого труда, ни долгого времени. «Установили ряд столбов, – рассказывает очевидец, – образующих параллелограмм от десяти до пятнадцати шагов в длину и восемь или десять в ширину; промежутки между этими столбами забрали плетнем, обмазанным глиной, перемешанной с рубленой соломой; на столбы положили балки для утверждения на них стропил; крышу покрыли камышом или соломой – и дом готов. Потолка и деревянных полов не было, вместо пола служила земля, убитая глиной и песком. Лицевая сторона дома обозначалась дверьми и небольшим овином, помещаемыми по обоим концам стены; между ними устраивалось полукруглое углубление в земле, которое заменяло очаг, с привешенной над ним высокой плетневой трубой. Возле окна, вдоль короткой стены, пол имел небольшое возвышение: это было почетное место, предназначенное для гостей».

Устроив все это, черкес находил, что ему и тут так же хорошо, как на прежнем месте, и потому редко защищал аул, зная, что найдется еще много мест, удобных для поселения. Существенный ущерб возникал, только когда наши войска, предав огню постройки, угоняли скот. В таком случае черкесы старались возместить потерю кражей или угоном скота у казаков и затем, построив сакли в более глухих и отдаленных местах, забывали об ущербе, нанесенном им разорением аула.

Во время наступления наших отрядов черкесы, спрятавшие свои семейства, имущество и скот в лесах, переводили их с места на место. Поставленные на всех высотах пикеты наблюдали за движением отряда и извещали тех, кому угрожала опасность, зажигая огни на тех высотах, по направлению к которым двигался русский отряд. Когда же мы возвращались, черкесы, успокоенные насчет целости того, что составляло их имущество, стекались со всех сторон и сильно напирали на отряд. При отступлении в особенности была необходима большая осторожность, потому что черкесы всегда преследовали отступающих с настоящим бешенством.

Не защита аула и имущества составляли гордость черкеса, но слава наездника, а эта слава, по мнению народа, приобреталась за пределами родины. Отдавая преимущество набегу перед защитой, редкий горец не участвовал в разбойной партии. Самое главное достоинство они видели в набегах на нашу линию, и надо признать, подобными набегами долго и удачно тревожили русские территории. Их малые партии были гораздо опаснее, чем войско в несколько тысяч. О больших отрядах мы всегда узнавали заранее, имели время собрать войска, и потому победа всегда оставалась на стороне русских. Сами черкесы не любили действовать большими массами, потому что подобные предприятия редко им удавались при той разрозненности, которая существовала не только между их племенами, но и между отдельными родами. Если бы все племена черкесов объединились, то могли бы выставить около 50 тысяч всадников и при единодушных действиях могли бы нанести нам много вреда, но единодушия-то у них и не было. Привыкшие к политической раздельности, черкесы подчинялись только своему предводителю и не признавали власти другого из соседнего сообщества. К тому же сбор малой партии не отнимал времени на совещания, и в случае удачи каждый участник мог рассчитывать на большую долю добычи. Оттого в больших сборищах уже с самого начала редко встречалось согласие, в них было столько же голов для решений, сколько рук для боя. Дюбуа де Монперё говорит, что на подобных совещаниях князья и дворяне употребляли только им одним известный язык, называемый шакобза и не имеющий никакого сходства с обычным. Народу говорить на этом языке не позволялось.

Большое сборище, от трех до четырех тысяч человек, собиралось два раза в год: весной и осенью, в октябре или ноябре. Недостаток продовольствия заставлял партии скоро расходиться, но бывали случаи, что люди оставались в сборе до шести недель. Большие партии в основном являлись на Лабу, главной же целью был ставропольский или баталнашинский участок.

В черкесских вторжениях на нашу территорию обыкновенно участвовали только охотники. Задумав набег на наши станицы или нападение на русский отряд, искатель приключений рассылал гонцов, приглашая храбрых джигитов принять участие в славном и богоугодном деле. Предводители партий, чтобы собрать как можно больше участников, часто отправляли по краю певцов и импровизаторов, которые, воспевая славу пославшему, воодушевляли народ до такой степени, что он толпой спешил под его знамена. Только испытанный и удачливый наездник, хорошо знакомый с местностью оборонительной линии и привычками казаков, несших кордонную службу, мог назваться таматой — старшиной, или дзепши — предводителем партии.

Охотники попытать счастья собирались в аул, где жил предводитель, и размещались по соседним саклям, почетные наездники были гостями самого предводителя. Тот приводил собравшихся к присяге на Коране в том, что они будут ему повиноваться, не покусятся на измену и готовы довольствоваться равными долями добычи. Тут, с одной стороны, проявлялась власть, а с другой – добровольное подчинение, понимаемое черкесами по-своему. Партию составляли желающие, все они отправлялись добровольно, без принуждения. В этом отношении у черкесов не существовало никаких принудительных мер. Оттого часто случалось, что многочисленная партия еще во время движения к назначенной цели таяла, как ком снега, потому что каждый считал себя вправе покинуть ряды, когда ему вздумается, и пуститься в новое предприятие по собственному усмотрению. Таким образом, из одной партии образовывалось иногда несколько, и задуманное дело оканчивалось или ничем, или неудачей. Кабардинцы и убыхи, предоставлявшие предводителям право наказывать ослушников, стояли на более высокой ступени военного развития, чем все остальные черкесские племена.

Набеги черкесов на нашу линию были не чем иным, как частным предприятием ради добычи, они были не запрещены народными постановлениями, но вместе с тем и не служили выражением политического действия всего народа. Каждый человек, имевший право применять оружие по своему произволу в самом крае, тем более имел право применять его против неприятеля. «Только большие народные предприятия, решаемые в народных собраниях, как, например, нападение на наши укрепления и станицы, составляли, в собственном смысле, проявление общей народной воли и действия политического права войны».

Тот, кто вызвал охотников и принял на себя предводительство партией, по обычаю черкесов, должен был держать втайне все свои намерения. К сохранению тайны горцев приучили их же собственные лазутчики, которых легко было добыть и иметь нашим начальникам постов и линий. Корысть, родовая месть, или канла, ревность к славе товарища сплошь и рядом были достаточными причинами, чтобы выдать соотечественника и предупредить русских о его намерении вторгнуться на нашу территорию.

В день выступления партии в поход предводитель (дзепши или тамате) давал обед, угощал своих соратников и производил гадание на кости. Если гадание было благоприятно – партия выступала, если нет, ожидала лучших предсказаний.

Условившись со всеми о месте последнего привала поблизости от наших границ, тамате прощался с партией на правом берегу реки Белой и отправлялся в гости к одному из своих кунаков, живших в мирном ауле. Здесь он скрывался от множества глаз русских лазутчиков. «Собрав нужные сведения относительно предпринятого хищничества и пригласив мирного горца в соучастники, тамате делал значительный заворот от аула в камыш или трясину, где поджидали его товарищи».

Набеги совершались или пешими партиями от 5 до 10 человек, или конными от 20 до 30 всадников. Первые, пробравшись незамеченными кордоном на нашу территорию, скрывались по нескольку дней в лесах, выжидали там удобного случая и довольствовались захватом нескольких голов скота или пленением нескольких человек. Конные же партии прокрадывались в нескольких десятках верст от кордона, как, например, в ногайских степях. Пешие преимущественно появлялись с апреля по сентябрь, конные же большей частью в сентябре, октябре и даже декабре, когда вода в реках не так высока, а ночи длинные и темные. Но хищники могли появляться и в другое время. Только время, когда на Кубани шел лед или когда река замерзала, но еще не крепко, считалось безопасным от разбойных нападений. После сильных морозов, когда движение по льду становится безопасным[131], число набегов значительно увеличивалось.

Собираясь в набег, черкесы готовили лошадей для дальних и быстрых передвижений – подъяровывали их как для призовой скачки. За несколько дней до предполагаемого похода черкес переставал кормить коня сеном или давал его очень мало, ежедневно лошадь водили под попонами и купали по нескольку раз в день. От этого лошадь становилась тонкой, жилистой и способной переносить значительные трудности в походе. Также следовало заготовить побольше патронов и осмотреть швепт — бурдюк или тулук. Бурдюки у черкесов были преимущественно бараньи или козьи, шерстью внутрь, а снаружи или осмоленные, или обмазанные жиром, или покрытые каким-нибудь веществом, не пропускающим воды. Такой бурдюк имел два отверстия: одно для надувания, другое – чтобы вложить туда одежду, оружие, чуреки или другую пищу. Конные черкесы всегда брали с собой по два бурдюка, а пешие шли иногда и с одним.

Во время набегов хищники избегали встреч с нашими войсками, нападали на одиночных людей или на небольшие группы, чтобы взять пленных или отбить скот. По большей части ночью они прокрадывались через Лабу на Кубань. Главным путем вторжения было холмистое пространство, ограниченное на Лабе бывшим Ахметовским укреплением и Подольским постом, а на Кубани укреплением Каменная Башня и Беломечетской станицей.

Подойдя на довольно близкое расстояние к берегу Кубани, партия скрывалась днем где-нибудь в балке и никогда сразу не приступала к переправе, а, засев в укромном месте, осматривала берега, место, удобное для переправы, и наблюдала за действиями кордонной стражи, высматривая, где ложатся секреты и когда посылаются наши разъезды, на что иногда уходило по нескольку суток, в особенности если местность позволяла незаметно укрыться.

Наблюдения входили в обязанность предводителя. Он был полный глава и распорядитель. Он ехал впереди всех, а по бокам несколько его сотоварищей, остальная партия, разделившись на кучки, ехала произвольно. Предводитель то скакал вперед, приникнув к седлу или поднявшись на стременах, то из-за кургана окидывал местность привычным и опытным глазом, то вдруг прикладывал палец к губам – и вся партия останавливалась. Предводитель указывал на землю – и все слезали с коней, махал к себе – и наездники вихрем неслись к нему.

Успех партии приносил предводителю две доли из добычи, славу, известность и доверие, неудача была для него позором и, случалось, влекла за собою смерть предводителя.

С приближением к цели предводитель, заметив что-либо подозрительное, слезал с коня, взбирался ползком на ближайший курган, с которого осматривал окрестности, и, если замечал наши пикеты, бросал вверх шапку, а сам кубарем скатывался вниз. Эта хитрость применялась с целью обмануть наши пикеты и заставить их думать, будто слетела птица.

При отдыхе, когда партия располагалась в лощине и окрестности не позволяли сторожевому черкесу спрятаться, из травы делали сноп, под прикрытием которого караульный полз на удобное место и, спрятавшись в траве, лежал незамеченным.

Ночью порядок марша менялся: боковые патрули съезжались к партии, и все держались близко друг от друга из боязни растеряться, один предводитель ехал с взведенным курком на несколько сотен шагов впереди, прислушиваясь к малейшему шороху и не сводя глаз с ушей своего чуткого коня. Глухой условный свист направлял все движения партии. Во время ночного отдыха партия окружала себя караульными; залегши по тропинкам и дорогам и приникнув ухом к земле, они прекрасно отличали бег лани от конского топота.

С наступлением ночи начиналась переправа через Кубань, которая происходила по-разному, в зависимости от того, сколько у каждого было с собой бурдюков. Если по два, то, уложив в них исподнее, чуреки и другую пищу, накрепко завязав и надув каждый шват через специальные узкие отверстия, привязывали их под лопатки лошадей. Затем черкесы в полном вооружении с ружьями на изготовку в правой руке, заткнув боевые патроны в папахи, садились на коней и один за другим, следуя за тамате, переправлялись через реку.

Пешие и конные, имевшие по одному бурдюку, переплывали реку, привязав их к собственной спине. В бурдюке пешего, кроме одежды и пищи, лежал кинжал, пистолет и патроны, ружья вкладывались только по замок, ствол же оставался снаружи, иногда ружье привязывали вместе с шашкой поверх бурдюка. Чтобы вода не попала в дуло ствола, его затыкали и обвязывали. Бросившись в воду, хищники течением за несколько минут выносились на правый берег реки, причем конные иногда тащили за повод своих лошадей. Те же из пеших, которые брали с собой по два бурдюка, почти никогда не имели ружей, а только шашку, перекинутую через плечо, пистолеты и кинжал, уложенные в бурдюки, которые подвязывались или под мышками, или по бокам.

Переправа через Кубань и незаметный проход мимо секретов были самым трудным и опасным делом. Малейший плеск воды, фырканье лошади, и все шло насмарку. Лишний секрет, выставленный на берегу, уничтожал весь замысел грабителей: одни тонули в реке, другие погибали от пуль и шашек казаков. Для переправы через Кубань черкесы обычно выбирали самые ненастные ночи, когда свист ветра и шум волн заглушали все звуки.

Выйдя на берег, тамате обязан был удостовериться, нет ли поблизости от переправы секрета, заложенного кордонным начальством. Для этого он шел на всевозможные хитрости: покрикивал голосами лесных птиц или зверей, бросал камешки или небольшие комья грязи и, весь обратившись в слух, примечал, не шевельнется ли и не заговорит ли где-нибудь поблизости человек. Ничего не слышно… Партия прошла незамеченной нашими постами, и не осталось никаких следов переправы, дождь залил их сакму, или путь следования, так хорошо отличаемый нашими линейными казаками. Если бы не дождь, бдительный разъезд, посылаемый с каждого поста на рассвете для осмотра местности, обратил бы на это внимание и заметил бы переправу.

Залегши в кустах, черкесы ожидали наступления ночи. Днем они не предпринимали нападений, даже если, на их счастье, казачий табун находился на самом близком расстоянии от места засады. Но как только наступали сумерки и табунщики располагались ужинать, разбойники садились на коней, производили несколько выстрелов, и поднятый табун стремглав летел к Кубани за вожаком – у азе, имевшим сноровку сразу попасть на заранее избранное место переправы. Первый привал делался только за Лабой, где-нибудь на лесной поляне поблизости от источника.

«Группа измученных дорогой пленных, – говорит Каменев, описывая бивуак горцев, – в числе которых взрослые мужчины были связаны, сидела окруженная кострами; женщины, захваченные без детей, рыдали, утешаемые на непонятном языке караульными; те же, у которых были дети, скрепя сердце утешали и убаюкивали плачущих детей. Рогатый скот и лошади, оцепленные также караулом, теснились в кутку поляны, лишенные в видах сохранения здоровья воды и корма. Положив морды друг другу на спину, животные жадно втягивали сырой лесной воздух и стояли как вкопанные. Возле прочих костров лежали на бурках раненые хищники, раны которых уже были перевязаны; далее, в неосвещенном месте бивуака, под деревьями, на сучьях которых повешено было оружие, лежали трупы убитых хищников, завернутые в бурки и тщательно увязанные; их окружали товарищи-одноаульцы. По прибытии всей партии дзепши (предводитель), обезопасив бивуак секретами, отдавал лошадь, снимал оружие и шел к убитым – почтить их славную смерть поклонением. Посидев возле каждого трупа несколько минут с поникшей головой, он уходил опечаленным. После него то же благоговейное поклонение мертвым делалось и другими наездниками всей партии. Самым оживленным местом бивуака было то, где зарезанная во имя Аллаха скотина, едва выдержавшая перегон, раздавалась приходящим».

По черкесским военным установлениям, если бы партия была застигнута и окружена, предводитель должен был скорее погибнуть, чем бежать, оставляя своих товарищей на произвол судьбы. Так в 1846 году погиб, окруженный казаками, Магомет-Али, хотя имел возможность уйти один. Предводителя, всегда следовавшего впереди партии, при переходе через наш кордон, в случае обнаружения отряда, первого поражала пуля или шашка казака. По этой причине черкесы взяли за правило при разделе добычи уступать предводителю больший и лучший пай.

Бегство обнаруженной партии не считалось у черкесов позором, лишь бы она при первой возможности, заняв удобную позицию, опять начала драться. Зато считалось постыдным, если партия, застигнутая врасплох, без боя отдавала добычу или, вступив в стычку с неприятелем, не выносила из боя тел убитых товарищей. Попасть в руки противника живым и быть взятым в плен считалось верхом бесславия, и потому нам редко удавалось брать пленных.

Набеги черкесов малыми партиями отличались удивительной быстротой и смелостью. Однажды братья Карамурзины в длинную осеннюю ночь переправились с десятью всадниками через Кубань у Прочного Окопа и, проскакав за Ставрополь к селению Донское на Тагиле, к рассвету опять очутились за Кубанью, преодолев за четырнадцать часов более ста шестидесяти верст.

«Абреки, решавшиеся на подобные дела, были люди известные своей храбростью и ловким наездничеством: казаки знали их и сильно опасались. По кавказскому обыкновению, при появлении неприятеля в каких бы то ни было силах, казаки с ближайшего поста должны были завязать с ними перестрелку, следить за ними неотступно и своим огнем обозначать направление партии. Казаки из ближайших станиц и со всех окрестных постов скакали во весь опор на тревогу и немедленно вступали в дело».

Таким образом, в течение десяти или двенадцати часов на каждом пункте кордона могли собраться от шести до восьми сотен казаков.

«Бывало, сотня или две линейных казаков смело бросались в шашки и врезывались во вдвое сильнейшую неприятельскую толпу; но случалось, что те же сотни не решались атаковать холодным оружием несколько десятков абреков и стреляли в них издали, зная, что в рукопашном бою их жизнь можно купить лишь дорогой ценой. Окружив абреков, казаки истребляли их до последнего человека; да и сами абреки не просили пощады. Видя отрезанными все пути к спасению, они убивали своих лошадей, за телами их залегали с винтовкой на присошке и отстреливались, пока было возможно; выпустив последний заряд, ломали ружья и шашки и встречали смерть с кинжалом в руках, зная, что с этим оружием их нельзя схватить живыми».

По черкесским понятиям, всадник, потерявший лошадь, не жилец на этом свете: он будет драться пеший до последней возможности и с таким ожесточением, что заставит наконец убить себя[132].

На укрепления черкесы редко отваживались нападать, но на восточном берегу Черного моря бывали примеры отчаянных штурмов, особенно убыхами. Так, в 1846 году они днем напали на форт Головинский тремя партиями, по два всадника на каждую лошадь. Две из этих партий, подскакав к самому укреплению, под картечным огнем спешились, перебрались через волчьи ямы, ров, палисад и вскочили на бруствер, но были отбиты.

Убыхи вообще отличались дерзостью в набегах и были известны как люди необыкновенно храбрые и энергичные. Славу свою они поддерживали постоянным разбоем у разных племен черкесского народа. Перевалив через Главный хребет, они грабили у махошевцев и у верхних абадзехов. У убыхов существовало особое сословие разбойников: унару, доморазрушители. Партия унару в пять-шесть человек врывалась ночью в аул, бревном выбивала двери сакли, резала сонных жителей, забирала их в плен, грабила имущество, и, пока соседи просыпались, унару уже исчезали и с пленными, и с добычей.

Слава и военная репутация убыхов держались на лучшей военной организации, дававшей им превосходство при любых столкновениях с соседями. Перед выступлением в поход большой партией, что бывало обычно зимой, убыхи выбирали предводителя. Им мог быть только человек, известный своей храбростью, который побывал уже в нескольких походах в качестве простого воина, потом, предводительствуя небольшими партиями от десяти до тридцати человек, выказал мужество и организационные способности. Предводитель должен был быть крепкого сложения, переносить холод и голод, чтобы служить примером для остальных.

Во время похода предводителю повиновались безусловно; каждый участник партии обязан был следовать за ним повсюду. Предводитель действовал по своему усмотрению и заранее никому своих намерений не открывал. Все терпеливо переносили от него брань и даже побои, на которые в обычное время убых, не признававший никаких властей, ответил бы кинжалом.

Местом сбора партии назначали обычно необитаемое ущелье неподалеку от последней деревни, за которой начиналась территория, куда был назначен набег. Только дряхлые старики и малые дети не участвовали в походе. Каждый обязан был иметь с собой необходимую одежду, состоявшую из бурки, башлыка, полушубка, двух или трех пар обуви из сыромятной воловьей кожи, двух или трех пар толстых носков из войлока или толстого горского сукна. Продовольствие обычно составляли: гомия (пшено), копченое мясо, сыр, масло, перец, соль и тесто, варенное на меду. Продовольствие на целый месяц каждый, кроме предводителя, нес на себе.

Когда, бывало, партия соберется в составе от 800 до 3000 человек, предводитель отправляется на место сбора, где осматривает одежду и провизию собравшихся. Тех, у кого выявлялся недостаток в одежде и положенном количестве припасов, изгоняли из отряда самым постыдным образом. Потом предводитель пропускал всех по одному между двух человек, стоявших напротив друг друга и державших палку выше головы. Проходивших под палкой предводитель считал: это называлось подпалочной поверкой. Иногда вместо такой поверки предводитель приказывал прислать к себе от каждой партии одного селения столько камешков или зерен, сколько в ней человек, и так определял общее количество воинов. После поверки первым делом назначались люди в состав авангарда и арьергарда.

Партия делилась на части: жители одной деревни, от десяти до ста человек, составляли отдельную часть или, по выражению убыхов, отдельный огонь, получавший название по имени деревни или целого околотка. Каждый отдельный огонь имел своего старшину, обязанного отправлять наряды, контролировать очередность и в важных случаях приходить к предводителю за получением приказаний и для совещаний. Отделение или огонь выбирало из своей среды кашеваров, дровосеков и вестовых, которых каждое утро и вечер посылали к предводителю для получения приказов и распоряжений. Кашевары, кроме стряпни, обязаны были нести котлы, в которых готовили еду для всего отделения, дровосеки заготовляли дрова, расчищали места, занесенные снегом, строили на них шалаши и вообще исполняли все необходимое по разработке дорог. Молодые люди, по обычаю, прислуживали старикам, потому что прислуги никому иметь с собой не полагалось.

Кашевары ежедневно принимали провизию от каждого отдельного воина поровну. Пищей служили крутая пшенная каша, суп из мяса и пшена, приправленный стручковым перцем. Суп этот, в котором чувствовалось изобилие перца, заменял убыхам водку, согревал и укреплял организм. Расходовать провизию без ведома всего отделения строго воспрещалось, а кто ел тайком, навлекал большой позор, подобные поступки, по народному суеверию, считались вдобавок дурным предзнаменованием.

В походе убыхи следовали в две шеренги или, скорее, парами довольно близко и плотно. Переходить с места на место строго воспрещалось.

В безопасных местах авангард и арьергард следовали вместе со всеми, в противном случае отдалялись на полверсты, а иногда и больше. Авангард высылал вперед себя еще несколько человек для осмотра дороги, леса, оврагов, и высланные обо всем замеченном доносили авангарду, а тот предводителю. При затруднении пути свежевыпавшим или тающим снегом пять или шесть рядов с правого фланга надевали лыжи (они должны были быть у каждого) и протаптывали дорогу для остального отряда.

Места ночлега определялись заранее, еще до выступления в поход, преимущественно в малодоступных, гористых местах, где были лес и кустарник. Прибыв на ночлег, все снимали с себя тяжести, устраивали шалаши, заготовляли дрова и разводили огонь. «Шалаши всегда устраивались в виде четырехугольника, наподобие нашего каре, и наружную их сторону оставляли открытой, чтобы в случае тревоги можно было без замешательства стать в ружье». Если партия двигалась там, где можно было ожидать нападения, версты за четыре от места, назначенного для ночлега, она останавливалась и высылала разведчиков осмотреть местность. Только при известии о полной безопасности партия отправлялась к месту ночевки.

Авангард и арьергард сразу образовывали пикеты, занимали все проходы и оставались там до тех пор, пока люди, назначенные в ночной караул, согревались и ели. Предводитель, осмотрев предварительно пункты, назначенные для пикетов, собирал караульных, сам разводил их на посты и отпускал авангард и арьергард. Летом или в небольшие морозы караулы оставались всю ночь без смены, в противном случае сменялись два или три раза.

С рассветом партия выступала, дневки делались очень редко и только при ненастной погоде, тогда выжидали вёдра, оставаясь на месте иногда несколько дней и даже целую неделю. Благоприятной для походов погодой убыхи считали ясные дни и крепкий мороз.

Подойдя к месту предполагаемого грабежа, партия останавливалась на расстоянии одного усиленного перехода, выбирала хорошую позицию, и если приходила туда под вечер, то не оставалась ночевать, а, отдохнув немного и поужинав, отправлялась дальше. Но если прибывали на ночлег поздно, так что до рассвета не успевали дойти до места грабежа, оставались ночевать и выступали уже на другой день вечером. Убыхи нападали только ночью, за полчаса до рассвета. Перед нападением предводитель делил всю партию на три части: первым двум предстояло нападать, они составлялись из самых отборных воинов, а третья – из стариков, молодых, кашеваров, дровосеков и т. п. – образовывала резерв и оставлялась на месте ночлега со всеми лишними тяжестями. Из первых двух формировались авангард и арьергард.

Убыхи всегда действовали массой и особенно хорошо сражались в открытом поле. Они всегда атаковали двумя шеренгами, имея впереди авангард, в середине грабителей, а сзади арьергард. Подойдя к деревне, авангард расходился направо и налево, обходил быстрым шагом селение и останавливался, составив около аула густую цепь.

Грабители, разделившись на группы человека по четыре в каждой, бежали в дом, вязали, резали и грабили. Нападения убыхов были непродолжительны. Через полчаса или три четверти часа начиналось отступление: авангард обращался в арьергард и удерживал натиск неприятеля, а бывший арьергард сливался в единую массу и прикрывал добычу.

С пленными убыхи поступали гуманно, давали им свою одежду и обувь, останавливаясь на ночлег или дневку, отделяли мужчин от женщин, поручали последних надзору добросовестного старика и в помощь ему назначали караул. Лекарь осматривал раненых, давал лекарства, а предводитель назначал людей к носилкам раненых и убитых. Обязанность носильщиков считалась почетной, и от нее никто не отказывался.

Дойдя до места сбора, делили добычу. Из толпы выходил старый седой воин и произносил благодарственную молитву за дарованную победу и хорошую добычу, а затем начинался дележ. Произносившему молитву выдавали одну из лучших вещей, предводитель выбирал себе пленного или пленницу и по одной вещи каждого вида. Остальная добыча делилась поровну, но кашевары и дровосеки получали меньше. На долю убитых или взятых в плен выделяли по две доли и передавали их родственникам. Остатки от раздела назначались на поминки убитых и на выкуп пленных. Никогда не случалось, чтобы убыхи захватили в плен столько людей, сколько было участников похода, для раздела пленных партия делилась на столько частей, сколько было пленных, и каждая часть получала по одному. Пленного обычно продавали, а вырученные деньги делили поровну между теми, на чью долю он достался.

Черкесы не держались этого правила. По их порядкам, тот, кто во время боя первый овладел пленным, тот и считался его полноправным владельцем. Если этот пленный будет пойман кем-нибудь во время бегства из дома своего господина, то возвращается последнему, а поймавший в награду получает быка (цю). В обращении с пленными черкесы не отличались, в отличие от убыхов, особой гуманностью. Если пленный был русским, притом из дворян, его сажали в яму, держали в цепях и очень дурно кормили. К этому их побуждала, с одной стороны, надежда получить выкуп, а с другой – опасение, что пленный сбежит.

– Не огорчайся, – говорил черкес своему пленному, – что я хочу тебя приковать. Если бы ты был девкой, так мы отдали бы тебя караулить женщинам, но ты мужчина: у тебя есть усы и борода, ты будешь стараться обмануть нас… Мужчину, который родился не рабом, можно удержать в неволе только железом.

Черкесы по опыту знали, что русский дворянин, как они звали наших офицеров, никогда не забудет своего происхождения и места, занимаемого в обществе, и потому за пленными такого рода следили очень бдительно. Точно так же строго следили они и за пленным линейным казаком, зная, что он не оплошает и не уступит черкесу в ловкости и в умении убежать. Что же касается крестьян, то черкесы обращали их в своих пастухов и земледельцев, а если те принимали ислам, женили и водворяли на хозяйство.

– Земледельцу, – говорили черкесы, – все равно пахать: что у русского, что у нас, а дворянину не все равно: он или умрет, или убежит.

Подходя к своим аулам с пленными и добычей, и черкесы, и убыхи пели песни и стреляли в знак победы и удачи[133].

У убыхов существовал особый способ сообщать родственникам об убитых. Один из односельчан, подойдя к сакле убитого или взятого в плен, становился на возвышенном месте и вызывал родственника убитого.

– Возвратился ли такой-то из похода? – спрашивал он вызванного.

Это значило, что того, о ком спрашивают, нет в живых, и тогда в семье убитого начиналось оплакивание.

Нравы, обычаи и особенности быта черкесов служили образцом, достойным подражания для многих соседних племен, в том числе и для ногайцев, поселившихся между Кубанью и Лабой и известных под именем закубанских. Их образ жизни настолько уподобился черкесскому, что они чаще дают детям черкесские имена, чем общеногайские, большинство из них говорит на черкесском и абазинском языке, и почти все обряды, костюм, постройка и расположение домов, песни и танцы – все перенято ими у черкесов. Закубанские ногайцы так же, как и черкесы, воинственны, неустрашимы и способны переносить невероятные трудности.

Во многих отношениях они даже перещеголяли черкесов, например в конном бою и стойкости всадников на поле битвы. Закубанский ногаец отлично владеет оружием, которое он любит и бережет больше всего на свете. Будучи склонен к грабежу и разбоям, народ этот во времена кочевой и подвижной жизни переносился с места на место с удивительной скоростью. При малейшей тревоге ногайцы тотчас же делали из своих телег четырехугольное укрепление, внутри которого помещали имущество, жен и детей, и отчаянно защищались.

«Не было еще примера, – пишет Дебу, – чтобы мурза или простой ногаец взят был в плен; ибо сие почитают они крайним бесчестьем, посрамляющим весь их род».

Такая воинственность, составляя до сих пор исключительную особенность закубанских ногайцев, отличает их от остальных кланов ногайского племени.

Ногайцы

Глава 1

Деление ногайцев на отдельные кланы, а по образу жизни – на оседлых и кочевых. Местность, которую занимают ногайцы, и характер принадлежащих им земель. Экономический быт ногайцев. Сословное деление. Управление. Внешний вид и характер. Гостеприимство, еда и одежда. Дом ногайца. Ногайская женщина и ее положение в семье

Все кланы ногайского народа ведут свое происхождение от Ногая, одного из предводителей Золотой Орды, который отделился от нее в XIII веке и создал особую, так называемую Синюю Орду.

Только при жизни этого предводителя имя ногайцев было страшно для соседей. Впоследствии, раздираемые враждой между собой и с прочими татарскими племенами, ногайцы навсегда потеряли свое политическое значение и подпали под власть астраханских ханов. Теснимые ими, они были вынуждены в 1552 году отправить посольство к Ивану Грозному с просьбой о принятии их в подданство и принесли клятву на верность в борьбе против крымцев и других татарских орд.

Кочевавшие в то время в волжских степях ногайцы делились на три основные части: Джетысын (ныне едисанские ногайцы), Большой и Малый ногай.

Большой ногай, в свою очередь, подразделялся на Келенши, Хатай, Кибчак, Бардак, Мангот, или Мангит, и др. Малый ногай делился на Каспулат, или Басбулат, Улу, Науруз-Улу, Султан-Улу и многие другие.

Ногайцы управлялись своими представителями, которых утверждали русские цари. С течением времени власть князей слабела и уничтожалось единство народа. Так, часть Малого ногая (известного также под именем Казиева улуса) подпала под власть Крыма, а часть жила независимо на реке Эмбе (по-татарски и по-калмыцки

Дзем или Джем), откуда и произошло название Эмбойлук или Джембойлук, то есть живущие по Эмбе. В 1660 году Малый ногай вновь отложился от Крыма и получил от русского правительства разрешение кочевать на берегах Северского Донца, где в 1677 году разделился на две части: одна ушла за Кубань к черкесам, а другая к калмыкам.

Все ногайцы в настоящее время делятся на восемь главных семей: калаусо-джембойлуковские, калаусо-саблинские, бештау-кумские, едисанские, ачикулак, едисано-джембойлуковские, закубанские и кара-ногайцы. Последние обитают в Караногайской степи, простирающейся к северу от Терека. Кара-ногайцы кочуют между Кумой, кочевьями ачикулак-джембойлуковских ногайцев, землями казачьих полков и государственных крестьян. Они делятся на четыре клана: Найманов, Капчаков, Мипов и Тереков и управляются приставом, который подчиняется главному приставу, находящемуся в Ставрополе.

Кроме того, на Кумыкской равнине живет около 7000 душ обоего пола кумыкских ногайцев, которые делятся на два кочевья: Костековское и Яхсаевское, в первом пять кланов, состоящих из нескольких аулов, а во втором шесть.

Ногайцы платят кумыкам условную дань за право пользования землями, не имеют сословий. Они управляются приставами из кумыкских офицеров и отбывают повинности натурой. В прежнее время они содержали караулы, перевозили за прогоны провиант, за деньги лес для починки укреплений и даром больных нижних чинов.

По образу жизни ногайцы делятся на оседлых и кочевых, наибольшее число последних проживает в Ставропольской губернии. Они кочуют по рекам Калаус и Янкулям, Кума, Сабля и около гор Бештау, на пространстве от Кумы и Моздока до Кизляра, наконец, живут оседло по Кубани и между Кубанью и Лабой.

Последние, или закубанские ногайцы, деляются на пять родов, поселившихся на левом берегу Кубани: Келембетовский, Карамурзинский, Кипчакский, Наурузовский и Магнитовский; на правом берегу Кубани разбросано несколько аулов, принадлежащих князьям Тугановым, Канмурзиным, Ахловым и Лоовым. Закубанские ногайцы занимают около 11 тысяч квадратных верст, население около 10 тысяч душ. Все это пространство, за исключением южной части, представляет собой почти безводную степь. От жары, доходящей здесь до 40 градусов по Реомюру, поля выгорают, а речки высыхают. Нижняя часть, орошаемая речками, впадающими в Кубань и Лабу, довольно гориста и кое-где покрыта лесом, преимущественно по реке Уруп и ее притокам.

Степи, занятые кара-ногайцами, занимают около 926 579 десятин, в том числе удобной или, лучше сказать, сносной земли 684 276 десятин. На этой же земле живут и едишкульцы, которые почти смешались с кара-ногайцами. Собственно, последних насчитывалось в 1862 году мужского пола 18 695 и женского 15 425 человек.

Безлесная, безводная степь, почти негодная для хлебопашества, составляет все достояние кара-ногайцев. Главный их промысел – скотоводство, но для прокорма стад недостаточно пастбищных мест, и они вынуждены на зиму перегонять их за реки Прорва и Таловка, на земли, принадлежащие казакам и частным лицам.

Перегон скота обходится кара-ногайцам в 10 000 рублей за наем лугов, изобилующих кормом и защищающих стада от степных морозов.

Земли остальных ногайцев из-за неопределенности границы не могут быть точно подсчитаны. Все население их составляет 35 733 души обоего пола.

В землях, населенных ногайцами Пятигорского и Ставропольского уездов, преобладающий грунт – глинистый чернозем, переходящий нередко в средний солончак, где растет малорослая и редкая трава вперемешку с ковылем и полынью. Весной это превосходное пастбище для мелкого скота, где преобладает молодая полынь, от которой скот, изнуренный за зиму, быстро поправляется. По мере приближения лета и жары травы начинают засыхать и корм для скота скудеет.

Чаще же всего черноземный грунт степей переходит в легкий солончак, на котором зерновые дают посредственные урожаи. Земли же ачикулак-едисано-джембойлуковских ногайцев, едишкульцев и кара-ногайцев преимущественно представляют собой обширные песчаные равнины, совершенно непригодные ни для хлебопашества, ни для сенокоса.

Из-за качества земель ногайцы или вовсе не занимаются земледелием, или занимаются весьма мало, сена некоторые кланы имеют достаточно, но леса почти совсем нет. Калаусо-джембойлуки, калаусо-саблинцы и бештау-кумцы преимущественно земледельцы.

Промышленников почти нет среди ногайцев, нет и торговли внутри аулов. Ремесла развиты мало, они делают посуду, кровати, металлические пряжки на пояса, но все это идет на продажу своей же братии. Необходимое для себя оружие ногаец достает на меновых дворах, ярмарках или у соседей, покупая за деньги, которые выручает от продажи там же топлива (тезек), сыра, масла, шкур, овец, волов, сырых конских кож да некоторых предметов одежды, сшитых женщинами. На эти же деньги покупаются калмыцкий чай, мука, просо, табак, перец, словом, продукты, необходимые в домашнем быту. Очень немногие из ногайцев занимаются извозом да промышляют соколиной охотой.

Главное занятие ногайцев – скотоводство. Не имеющие скота идут летом на заработки, тысячи их расходятся по селам соседних уездов и казачьих полков. Там они пасут стада и табуны лошадей, убирают виноград и выжимают вино.

Закубанские ногайцы имеют сословие султанов, князей, узденей, чагаров, а в прежнее время и рабов. Уздени находились точно в таком же положении по отношению к султанам и князьям, как и у черкесов, а чагары и рабы по своему положению не отличались от их же зависимых сословий.

У остальных ногайцев, живущих в Ставропольской губернии, нет четкого сословного деления, а есть только семейства, которые с давних пор пользуются уважением. Некоторые ногайские семейства называют себя султанами и ведут свой род от Чингисхана. Это не дает им никаких привилегий, эти же семьи часто называют себя вместо султанов просто князьями, но на самом деле они только мурзы. Все они ведут род от Эдигея и имеют немногие преимущества: не отбывают повинностей наравне с другими и в прежнее время имели крепостных или рабов, приобретенных покупкой. Мурз можно считать потомками тех, кто некогда управлял народом, они составляют теперь высший класс, из которого преимущественно выбираются аульные старейшины и табунные головы. Мурзы не пользуются никакой властью и получают только небольшие подарки и уважение. В последнее время мурзы еще более упали в глазах народа, потому что некоторые из них по бедности нанимаются в надсмотрщики у простых ногайцев.

Второе место занимает духовенство: ахуны, кади или казн, эфенди и сохта (ученик), или помощники эфенди. Духовенство освобождено от повинностей и пользуется доходами точно так же, как у прочих мусульман.

Есть еще сословие, так называемые тарханы, или лица, избавленные от повинностей за разного рода заслуги.

Для внутреннего управления в каждом кочевье избирается на год голова, два старейшины и казначей, а в каждом ауле, состоящем не менее чем из десяти кибиток, избираются сверх того староста и десятник. Все население одинаково пользуется землями и может быть избрано на общественные должности.

Суд у ногайцев разбирает дела по шариату и по адату, есть еще маслахат, или суд примирительный. Дела по шариату решаются духовенством, а по адату – мирским приговором старейшин и султанов.

У кара-ногайцев каждое кочевье имеет своего голову, каждый аксакал, которых несколько в клане, имеет своего аксакала, а клан – старейшину. Суд производится также по шариату и по адату. Постановления суда, выраженные в приговорах, утверждаются приставом. Должностные лица, в том числе кади и наибы, выбираются на народном низаме, или чрезвычайном собрании, раз в три года. Не оправдавшие доверия могут быть сменены и раньше этого срока.

Ногайцы, ведущие оседлую жизнь, довольно убоги: постоянное сидение на корточках возле огня, нечистота и дым, скудная пища, всеобщая бедность… Напротив, ногайцы, кочующие летом по степям, как, например, кара-ногайцы, едишкульцы, довольно красивы. Кара-ногаец по большей части высокого роста. Карие глаза, прямой с небольшой горбинкой нос, бритая голова, черная редкая борода и усы – вот его характерные черты.

Гостеприимство хотя и считается у них добродетелью, но без расчета ногаец не испечет чурека для гостя и очень часто обворует его точно так же, как и гость не постесняется обокрасть хозяина. Пуговица, гвоздь, обрезок сукна или ленты – это вещи, которые могут породить зависть.

У ногайцев считается неприличным, если гость, значительно более бедный или молодой по сравнению с хозяином и присутствующими, сядет на ковре рядом с хозяином или с кем-то из почетных гостей. По обычаю, первое место в кибитке и сакле принадлежит почетному гостю, а первым местом считается то, которое ближе к хозяину; если гостей несколько, все они размещаются сообразно состоянию, известности и возрасту. После обычных приветствий гость может присесть по-азиатски на корточки, но, чтобы снять туфли и поджать под себя ноги, надо пользоваться особым уважением хозяина. Считается большим вниманием со стороны последнего, если он подаст одну руку более молодому гостю, которую тот должен пожать двумя, обе же руки хозяин подает только равным или высшим. Ногайцы не выходят навстречу гостям: достаточно и того, если хозяин приподнимется с места при появлении в дверях гостя.

Из всех ногайцев наибольшим гостеприимством отличаются закубанские и кара-ногайцы. У последних гостеприимство развито до такой степени, что отправляющийся в путь не запасается никакой провизией, уверенный, что найдет в любом ауле кров и пищу. Этот обычай заставляет каждого хозяина, как бы беден он ни был, с приездом гостя непременно угостить его чаем, хотя бы на завтрашний день у него самого не оставалось чаю. Хозяин отводит гостю лучший угол в кибитке для отдыха, отдает ему свою единственную подушку и стережет его коня. Тот, кто отвергнет гостя, будет обесславлен на всю степь. Хозяин вообще находится в распоряжении гостя, и на этот счет у кара-ногайцев существует особая пословица: «Гость до прихода совестится, а по приходе его совестится хозяин».

Для человека уважаемого или хорошего знакомого хозяин режет барана, нередко последнего. Сваренная баранина рубится на части и раскладывается на небольшой дощечке. Лучший кусок, состоящий из головы, печенки и курдюка, ставится на дощечке перед гостем, а остальные части перед самыми почетными посетителями-соседями, не упускающими случая явиться в кибитку, чтобы полакомиться и послушать новости от приезжего. По мере насыщения более почетных кушанье передается менее почетным, которым часто приходится обгладывать кости и передавать их детям, а те, пососав, уступают их стоящим позади собакам. Желающие запивают мясо торбой (отвар из бараньего мяса), которую наливают в чепаки — деревянные чашки, которые, как и всю домашнюю посуду, никогда не моют, ее вытирает грязная рука хозяйки.

Обычную пищу ногайца составляет сек — просяная крупа, особым образом приготовленная и употребляемая в сухом виде или варенной на молоке; приправленная же небольшим количеством меда, она употребляется как лакомство. Из остальных кушаний наиболее употребительны горячий буламык — заваренная болтушка из пшеничной муки, иногда с добавлением курта, или сушеного сыра, май — коровье масло, сут — пресное молоко, кумыз, или, правильнее, кымыз — напиток из кобыльего молока, и этмек — кисловатое на вкус питье из коровьего молока, смешанного иногда пополам с водой. Бедные ногайцы часто не имеют и таких кушаний и довольствуются самым грубым чуреком, своей особенной лепешкой, которую делают из воды и муки.

Главную и любимую пищу кара-ногайца составляет кирпичный чай – как русский без хлеба, так кара-ногаец без чая обойтись не может. Хлеба кара-ногайцы не употребляют вовсе или очень мало. Кроме чая кара-ногайцы едят вареное пшено, небольшие пышки, жаренные в сале, и бишбармак — блюдо из баранины и риса. Мясо едят только в дни годовых и торжественных праздников, да и то только богатые. Пьют бузу, приготовляемую из пшена, и арак — род спиртного напитка из молока, а также кымыз.

Ногаец может быть несколько дней очень воздержан в еде и довольствоваться одной пышкой или чуреком, зато, если представится случай, будет пить чай, сколько бы ему ни предложили, и съест несметное количество пищи.

Все ногайцы ленивы, но кара-ногайцы и едишкульцы отличаются особой ленью и неспособностью к продолжительному труду. Летом они предаются полнейшему безделью, по целым дням сидят возле кибиток с небольшими трубочками во рту и слушают хабар (новости), в которых нет недостатка. Каждый, проезжая мимо аула или кочевья, считает долгом заглянуть к приятелю выпить чаю и тут-то в угоду хозяину обязан рассказать какую-нибудь новость, хотя бы и выдуманную. Надо сказать, ногайцы вообще не брезгуют выдумками и сочинением небылиц. С отъездом гостя хабар летит от хозяина во все концы аула, часто приукрашенный и преувеличенный. А потом молниеносно разлетается по всему пространству кочевья кара-ногайцев.

Среди нескольких десятков тысяч ногайцев можно едва насчитать несколько честных людей. За кусок калмыцкого чая каждый готов присягнуть за преступника, как бы тяжко ни было его преступление. И не откажется обвинить хорошего человека, будто он первейший вор и мошенник. «Нужно ли сочинить самую несправедливую кляузу, стоит только обратиться за этим к первому встречному мулле, и он за монет (рубль серебром) насоберет таких фактов, какие не приходили в голову и самому просителю».

Ногайцы с виду кажутся простыми, но на самом деле чрезвычайно изворотливы. Русских законов не боятся по той простой причине, что все население за воровство, а не против него. Из двадцати обвиняемых наказывают только одного, а остальных по недостатку улик оставляют в подозрении. Кара-ногайцы не грабят, не убивают – они занимаются преимущественно тем, что называется мелким воровством. Стащить где-нибудь лошадь, скотину или барашка… Кара-ногаец почти никогда не нападает на человека и никогда не применяет оружия. К последнему он прибегает только при защите стад от зверей и себя от внешних врагов, которыми окружен со всех сторон и которых с малолетства привык бояться.

Ногаец привержен к старине и ни за что не согласится воспользоваться каким-нибудь полезным нововведением. Проводя все время в разъездах и праздности, многие из них, как, например, бештау-кумцы и калоусо-саблинцы, отличные наездники, стройны, довольно привлекательны, превосходные стрелки, так же ловки, как горцы, но все без исключения грязны и неопрятны: ногаец моется очень редко, и оттого внешность его много теряет, как бы хорош и статен он ни был.

Та же неопрятность заметна и в одежде. Люди среднего достатка носят поверх белья бешмет (каптал), с газырями или без, но менее аккуратного покроя, чем черкесский, у ногайцев он всегда мешковат и спускается ниже колена. На спине бешмета делается четырехугольная нашивка в 2^1/2 или 3 квадратных дюйма из красного или черного сукна или сафьяна, иногда обшитая серебряным галуном. В этих четырехугольниках ногайцы носят молитвы, которыми их снабжают корыстолюбивые эфенди и муллы. Поверх бешмета надеваются цветной суконный халат, суконный или демикотоновый стан — штаны, опоясанные ремнем (бельбеу) с привязанным к нему ножом (пшяк), вложенным в красные или черные сафьяновые ножны, баранья шапка с суконной верхушкой и аракшин или аракчин — ермолка, вышитая серебром, которую носят только пожилые и богатые, составляют головной убор. На ногах ногайцы носят сафьяновые черные сапоги – вроде чулков, без подошв, подборов и задников, на которые надеваются сафьяновые же красные или черные башмаки с прочными подборами. Кара-ногайцы носят сапоги с высокими каблуками.

В холодную погоду мужчины надевают шубу (тон-шуга), крытую синим или черным сукном, нанкой или плисом. «Бедный класс, – пишет А. Архипов, – довольствуется грубой одеждой, приготовляемой дома. Нагольный полушубок, простой бешмет, армяк из толстого сукна, мужицкие или солдатские сапоги, купленные где попало, поршни для домашних работ, шапка и прочая принадлежность – все грязное, оборванное, изношенное. Праздничные костюмы несколько опрятнее и ценнее, но с неизбежными прорехами, заплатами из всевозможных тряпок и с наставками самыми пестрыми и разнообразными. Нередко встретить можно таких оборванных господ, живя в аулах, что, право, трудно бывает решить, что такое напялено на их плечи. Например: бешмет, потерявший свой верхний слой от усердной долговременности, держится еще на нем кое-как, скрепляясь проношенной подкладкой и совершенно сливаясь с загорелой кожей тела, тоже проношенного чуть не до дыр. Иной щеголяет в остатках солдатской шинели без пуговиц, конечно, без воротника и рукавов, отслуживших век свой верой и правдой многим владельцам. Словом, правоверный ногай, смотрящий на все окружающее его, как и на самого себя, с подобающим хладнокровием и бесстрастием, не чуждается никаких лохмотьев. Нет обноска, который бы ему не пригодился. Все это нашивается слоями на всякую новую прореху и копится на спине и боках сряду по нескольку лет».

Женщины из зажиточных семей носят желтую или красную рубаху, полосатые или узорчатые ситцевые шаровары, белый коленкоровый татар (покрывало), красные или желтые сафьяновые туфли или башмаки. Поверх рубахи надевают красный канаусовый или из другой материи бешмет с серебряными петлицами (тёс-тюйме) на груди, иногда пришивают по бокам серебряные бубенчики. Поверх бешмета носят красный сафьяновый пояс с большими пуговицами из серебра и такими же большими застежками (кусак) с вделанными в них бледно-мутного розового цвета меккскими камнями. В одной из ноздрей и в ушах носят серебряные или стальные кольца-серьги, а на руках серебряные и медные браслеты. «Молодые и замужние женщины носят часто на лбу или под подбородком серебряное украшение бет-аяк, состоящее из серебряных цепочек и колечек, укрепленных концами к серьгам, вдетым в разодранные их тяжестью уши».

Серебряные украшения – это страсть ногайской женщины. Бедная, оборванная и грязная, она прикрепляет к своим лохмотьям несколько серебряных монет или даже разрозненные и изломанные серебряные крючки и довольна тем, что имеет блестящую безделку.

Головной убор замужней женщины составляет небольшой платок или просто кусок холста, обмотанный вокруг головы, поверх которого накидывается неизменный татар, опускающийся сзади почти до пяток. Богатые женщины носят белую канаусовую чадру (то же покрывало), обшитую по краям золотыми монетами, а бедные ограничиваются простым холстинковым покрывалом, но и те и другие тщательно скрывают от посторонних свое лицо, выставляя для любопытных только один глаз.

Девушки до замужества вместо татара носят меховые шапочки с красными верхушками, обшитыми крест-накрест или серебряным галуном, или тесемками из литого серебра, с серебряной маковкой на верхушке. Этот убор весьма красив на гладко причесанных блестящих смолистых волосах, в которые заплетается шаш-бау — белое полотенце, скрученное жгутом и опускающееся сзади почти до самой земли. Бешмет также носят и девушки, но они больше любят кафтан из ярко-красного сукна, надеть который считают самым большим щегольством.

По образу жизни ногайцы более оседлы, чем калмыки. Хотя очень немногие из ногайцев живут в саманных, а тем более деревянных саклях, зато почти все, за исключением самых бедных и одиноких, имеют в ряду своих кибиток базы, окопанные кругом и обнесенные или просто глиняными, или глиняно-кирпичными стенами. У них есть конюшни, в которых с достаточным удобством помещается мелкий, а при нужде и рогатый скот.

Оседлые ногайцы живут в мазанках, расположенных обычно весьма хаотично и тесно. Закубанские же ногайцы все живут оседло в домах, так что в их аулах редко можно встретить кибитку.

Все семейство кочующего кара-ногайца, как бы велико оно ни было, помещается в одной кибитке, только у некоторых, более богатых, есть вторая кибитка для низших членов семьи, кладовой и кухни. В кибитке всегда грязно, душно и тесно.

Кибитка кара-ногайца обита снаружи войлоком и для входа имеет небольшое отверстие, закрываемое также войлоком. Сверху кибитки сделана отдушина для выхода дыма, в ненастную погоду ее закрывают большой полостью, прикрепленной к жердям кибитки. Такой дом не более как в полчаса может быть разобран и уложен на арбу, на другую арбу еще скорее укладывают хурда-мурда, домашнюю утварь, и семейство готово в поход. Такие кибитки называются терме, в отличие от ошев — кибиток, не разбираемых при кочевке, а устанавливаемых прямо на арбу со всем скарбом, курами и собаками. Там же помещается и семейство.

Если подобное жилище очень удобно летом, зимой оно плохо защищает от стужи, страшной степной вьюги и сильного холодного ветра, со свистом врывающегося в дыры. «Тогда детишки кара-ногайца, голые или в одних оборванных рубашонках, прячутся под овчины и дрожат как лист, а хозяин кибитки с более взрослыми членами семьи сидит, скорчившись, возле скромного огонька и отогревает окоченевшие свои руки».

Небольшая кучка кизяка мало спасает от холода, недостаток топлива значительно ощущается кара-ногайцами. Заготовление его входит в обязанности женщин, которые, несмотря ни на какую погоду, укутанные в свои закоптившиеся от дыма чадры и легко одетые, бродят «как тени по степи» и с большим трудом собирают небольшие кучки бурьяна и изредка кизяка.

Во время продолжительных шуранов (жестоких степных метелей) в кибитку, где с трудом помещается семейство ногайца, загоняют телят, овец, коз, чтобы они не погибли. Крупный скот, лошадей и верблюдов, оставляют на произвол судьбы. Нередко гибнут целые стада, и на другой день ногаец из богатого становится таким же байгушем (нищим), как и многие его собратья.

Эта невзгода заставляет ногайца осенью, по возвращении с заработков, устанавливать свою кибитку в ложбине, защищенной от ветра, и там он всю зиму предается полнейшему бездействию. Все домашние хлопоты, обязанности и заботы лежат на женщине. Столь интенсивный труд делает их неопрятными и чрезвычайно апатичными ко всему. Они доят коров, носят воду, заготовляют кизяк и запасаются бурьяном на топливо, ткут сукно, выделывают овчины, кормят детей, обшивают и одевают мужа, разбирают и собирают кибитку при перекочевках, готовят еду и, случается, отправляются в поле пасти скот. Сам ногаец остается праздным зрителем утомительного труда своей жены и старается облегчить его только тем, что обзаводится несколькими женами.

Ногаец может иметь несколько жен, и все они, по мусульманскому закону, не только рабы своего мужа, но и старшего члена семейства. Последний пользуется особым уважением всех членов семьи, его слово – закон для всех остальных, ему принадлежит лучший кусок пищи. Имущество нераздельно: каждый трудится на общую пользу. Женатые сыновья живут вместе с отцом до тех пор, пока он сам не отделит их, то есть даст кибитку, несколько голов рогатого скота и овец. Между женщинами в семье также существует иерархия. Младшая слушает старшую, жена хозяина повелевает всеми женщинами, даже младшими женами своего мужа.

Ссоры и драки бывают редко, но если и случаются, кончаются обычно бранью и плевками, и суд главы семейства скоро решает спор и уничтожает ссору. Супружеская нравственность высока: незаконнорожденных детей почти нет у ногайцев, в особенности у кара-ногайцев[134].

Глава 2

Религия ногайцев и их суеверия. Праздники. Народные забавы: борьба и танцы. Свадьба, рождение и похороны. Ногайские песни

Распавшись на несколько отдельных племен, ногайцы не сохранили самобытности в обычаях. Так, бештау-кумские и калаусо-джембойлуковские ногаи, большая часть родственников которых живет за Кубанью, переняли много обычаев от черкесов и кабардинцев. Заимствование привело к тому, что многие обряды у этих ногайцев оказались смешанными, не похожими ни на ногайские, ни на черкесские. Кара-ногайцы также не сохранили многих своих исконных обычаев, а заимствовали их у соседей.

Исповедуя ислам, ногайцы принадлежат к двум разным течениям: калаусо-джембойлуковцы, калаусо-саблинцы, бештау-кумцы, закубанские и кара-ногайцы следуют Омарову учению суннитского толка, а остальные принадлежат к последователям Али шиитского толка.

Хотя ногайское духовенство само малограмотно, оно приняло на себя обязанность обучать юношество правилам благочестия и строгому отправлению религиозных обрядов. Впрочем, многие из ногайцев, сознавая несостоятельность своего духовенства в этом отношении, отдают детей на воспитание к затеречным татарам, где те и обучаются татарской грамоте.

Кади, наибы, ахуны, эфенди и муллы сумели захватить в свои руки власть, как духовную, так и гражданскую. На ногайском духовенстве лежит обязанность соединения новобрачных, отправления обрядов погребения, раздел и распределение наследства, разбор жалоб, касающихся совести или супружеских отношений по всем правилам шариата. Духовенство совершает обрезание новорожденных, но, впрочем, не исключительно, это может совершить любой ногай, знакомый с этим делом, даже женщины нередко занимаются этим ремеслом.

Словом, ногайское духовенство вмешивается во все дела, какие вообще, по его мнению, относятся к религии и нравственности народа. Приобретая этим значение и силу и желая сохранить их за собой, духовенство не могло одобрить появлявшихся в новейшее время проповедников, или шейхов, и, конечно, принимало меры, чтобы устранить их под разными предлогами, объявляя их поучения вредными для народа.

Религиозные обряды и праздники закубанских, да и вообще всех ногайцев, будучи сходны с обрядами прочих мусульман суннитского толка, весьма немногочисленны. В течение всего года они отправляют только два главнейших религиозных праздника: Ораза-Байрам или, как называет простой народ, просто Вайрам и Курбан-Байрам.

Каждый ногаец, даже самый бедный, запасается заранее к празднику жертвенным бараном, чуреком и чаем. Затем избирают внутри аула место для праздника, куда все и собираются. По окончании поста, предшествующего празднику, едва на горизонте покажется светлый рог луны, как во всех закоулках аула подымается шум и гам.

– Вайрам! Вайрам! – кричат правоверные и, упав ниц, совершают радостную молитву Аллаху.

Котлы кипят в этот день и у бедного и у богатого, только содержание в котлах бывает не одно и то же. Повсюду слышен радостный шум, музыка и пение, народ снует из кибитки в кибитку, из сакли в саклю. Все одеты по-праздничному в новое разноцветное платье. Муллы в новых чалмах, «все в новых чекменях, в красных сафьяных сапогах, в чистеньких светленьких туфлях; зажиточные в тонком синем, черном, зеленом или красном сукне; бедные – в черкесском; все подпоясаны ярких цветов шелковыми поясами, на которых повешены коротенькие ножи – единственное всегдашнее оружие ногайца – оправленные у одних в серебро, у других в золото… Девушки, эти скромницы при посторонних, резвые наедине, одетые в шелковое платье и термаламовые бешметы или в парчовые фуфайки и глянцевитый атлас, в цветные шальвары из канауса и в эти ревнивые чадры и с опускающимися до самой земли косами, заплетенными в жгуты с белой материей и лентами», бродят игривыми толпами по мягкой траве или в тишине кибиток слушают рассказы старух и занимательных рассказчиков, оживленных крепким кымызом и неутомимым вниманием своих слушательниц…

Сотни баранов и множество быков режут в этот день богатые на угощение многочисленных гостей и отдают десятки баранов и быков в распоряжение бедных, которые кормятся в этот день за счет богатых.

Здесь происходят народные увеселения: борьба, скачка, а иногда стрельба в цель. Женщины и девушки тоже принимают участие и со всех сторон стекаются на праздник. Им предоставляется право присуждать победителям призы, добровольно жертвуемые в подобных случаях. Призы состоят из шелковых и хлопчатобумажных поясов, платков, шапок и остроконечных красных сафьяновых башмаков без подошвы, а богатые дарят баранов, коров и даже лошадей.

Сытный обед, веселье от горячительных напитков, песни, музыка, борьба и скачка – вот отличительные черты этого дня.

У кара-ногайцев празднику Ораза-Байрам предшествует точно так же тридцатидневный пост, заканчивающийся в последних числах марта. Во время поста кара-ногайцы, как и все мусульмане, от восхода и до заката солнца ничего не едят, зато ночью вознаграждают свои желудки с избытком. За постом следует праздник, продолжающийся три дня и отличающийся от обычных дней тем, что каждый кара-ногаец, как бы беден он ни был, режет для семьи барана, которым отъедается за целый год, приготовляя из него махай (вареная баранина) и бишбармак (баранина с рисом). В праздник люди пожилые стараются не вставать лишний раз, чтобы не нарушить кейфа, а молодые занимаются скачками, пением и танцами.

Танцы ногайцев вялые и состоят в топтании на одном месте. Танцующие выделывают как бы по команде разные движения руками и ногами, впрочем, далеко не грациозные.

Очень часто одновременно с танцами где-нибудь в стороне происходит борьба. Зрители садятся в кружок, на середину его выходят двое состязающихся, сбросив с себя лишнюю одежду и даже обувь, чтобы тверже опираться о землю. Взявшись за ремни, которыми каждый крепко опоясан, они стараются повалить друг друга. При равной силе поединок продолжается довольно долго, пока один не повалит другого под одобрительные крики зрителей. Сев в середине кружка, победитель вызывает желающих на состязание, и, если ему удается побороть двух или трех, он получает приз. В случае сомнений, кто вышел победителем, спор разрешается общим советом. Каждый аул старается отстоять своего представителя, и прения часто бывают продолжительны.

Женщины, преимущественно молодые девушки, также принимают участие в увеселениях. Закутанные в белые чадры и одетые в лучшие платья, они садятся на арбы и отправляются в поле смотреть джигитовку молодых парней.

Ровно через два месяца ногайцы в течение трех дней празднуют Курбан-Байрам.

Утром после молитвы каждая семья режет жертвенного барана, варит мясо и съедает его, считая при этом своим долгом пригласить к себе каждого приезжего и угостить.

Кроме этих двух праздников все ногайцы празднуют джюма (пятница), или еженедельный отдых. Впрочем, в этот день не работают только строгие блюстители религии.

Можно упомянуть еще о встрече Нового года, который ногайцы празднуют 10 сентября по нашему стилю. День этот отмечен гульбой, играми, состоящими главным образом в скачках и джигитовке, при которой наездники стараются показать свое удальство, так ценимое ногайцами. Некоторые, не следующие строго учению Магомета, встречают Новый год с наступлением весны, а другие, как, например, те, которые живут недалеко от Пятигорска и Кабарды, считают своим долгом, подобно кабардинцам, перед наступлением нового года сходить к урочищу Татар-Тупа и поклониться духу гор.

Единоверие с прочими кавказскими племенами делает суеверия и предрассудки ногайцев сходными с другими, так что в этом отношении у ногайцев мало характерных особенностей. Укажем только на некоторые. Так, вечером или ночью в ногайских аулах можно услышать часто повторяющиеся выстрелы. Туземцы убеждены, что запах пороха – вернейшее средство, которое предохранит стада овец от посещений волка. Каждый ногаец благоговеет перед орлом (кара-гуз), считая его страшной для себя птицей.

– Кара-гуза, – говорит ногаец, – не всякий мусульманин решится убить – сказывают, грех. Однажды батыр Искендер убил нечаянно кара-гуза – Аллах тотчас же наказал его: другой кара-гуз унес у него ребенка.

Кара-ногайцы верят в существование огромного водяного змея, который, если выпрямится, головой касается туч, а хвостом остается в воде. Подымаясь, он страшно шумит, трещит и при падении рассыпает бесчисленные искры. Родится этот змей от лани, живет в реке или море и существует до тех пор, пока лань не произведет на свет другое такое же чудовище, что случается обычно через сто лет. Того, кто осмелится близко подойти к жилищу змея, он хватает и уносит в пучину, и никто не в состоянии оказать несчастному помощь.

Народ верит в существование добрых и злых невидимых духов: первые защищают ногайцев, а вторые занимаются порчей как людей, так и скота. Однако же порча человека и скотины от дурного глаза несравненно хуже порчи от злого духа. Для защиты от подобных и других несчастий ногайцы носят зашитыми на спине в разноцветный четырехугольный лоскут заклинательные молитвы из Корана. Во время болезни лекарств не принимают, а употребляют иногда внутренности барана и оборачивают больное место его теплой шкурой, чаще же в подобных случаях читают молитвы.

Овчина, только что снятая, еще теплая, применяется преимущественно против простуды. Ногайские имщеляры, или лекари, объясняют целебное действие овчины тем, что она возбуждает испарину и приводит в правильное состояние испорченное движение крови. Из других способов лечения у ногайцев в большом ходу кровопускание – из рук, ног, лба и даже нижней стороны языка.

Кара-ногайцы больше всего боятся марта. Климат местности, где они обитают, таков, что часто в феврале бывает оттепель, появляется трава, и едва жители, пользуясь этим, выпустят стада на подножный корм, как нередко наступают такие холода, что скот гибнет, а сами они не могут выйти из кибитки. Оттого в народе сложилась поговорка: прошел март – прошло и горе.

У кара-ногайцев относительно марта есть особая легенда. Туземцы говорят, что прежде в марте было только тридцать дней, а еще один день прибавился к нему из-за особого случая.

У одного из жителей погибло в течение марта много скота. Когда настал последний мартовский день, бедный ногаец встал рано поутру, вышел из кибитки и в сердцах сказал марту:

– Теперь, брат, я тебя не боюсь, убирайся к черту, вот тебе кукиш: завтра настанет апрель, будет хорошая погода, и скотина моя поправится.

Оскорбленный март «стал просить у апреля уступить ему один из своих дней; тот согласился, и на другой день случился такой мороз и метель, что у ногайца пропал остальной скот и он навсегда остался байгушем (бедняком)».

– Счастливы вы, – сказал тогда март ногайцам, – что Бог поставил меня в конце зимы. Если бы мое место было среди зимы, тогда бы я показал вам себя. Я бы уничтожил вас со всем имуществом и рассеял прах по всей земле.

С этого времени в марте навсегда остался тридцать один день.

Ногайцы имеют множество предрассудков и верят в бесчисленные приметы. Перебежавший дорогу заяц предвещает несчастье, всякий же другой зверь или змея – счастье. Если лошадь, на которой собираются ехать, зевает, это означает успех в предприятии, а если заржет – удачи не будет. Вой собаки предвещает заразную болезнь или несчастье, несвоевременное пение петуха – несчастье для семейства, для предотвращения которого необходимо зарезать петуха как можно скорее. Крик петуха ровно в полночь или на заре воспринимается как небесный голос ангела, будящего хозяина на молитву, увидеть до обеда волка, а после обеда лисицу – хороший знак, а наоборот – дурной. Два раза выносить огонь из кибитки дурная примета.

Каждый тринадцатый год считается несчастливым, в прежнее время ни один ногаец не принимал участия в сражении до четырнадцатилетнего возраста. Двадцать шестой и тридцать девятый годы жизни человека также несчастны для него. В эти годы многие из ногайцев не носят оружия из боязни, что оно может обратиться на погибель носящего. Ногайцы рассказывают, что завет не носить в эти годы оружия передан им одним пророком, и говорят, что никто не возвращался из отправлявшихся на войну в этом возрасте. В прежнее время с наступлением роковых лет каждый ногаец больше постился, ему запрещено было вступать в брак и носить на себе тяжесть в один фунт. По прошествии этих лет, если с ногайцем не случилось несчастья, он устраивал для друзей и родственников большой пир, на котором с радости напивался донельзя.

Если в день свадьбы пасмурно, это предвещает несчастье новобрачным, а ясная и тихая погода – мир и тишину.

Свадьбе обычно предшествует сватовство, которое ногайцы начинают, еще когда жениху и невесте бывает не более семи лет отроду, а иногда и раньше. Отец мальчика отдает по уговору калым отцу девочки или сразу, или в условленный срок, мулла читает молитву, и дети считаются обрученными. Подобные условия ведут к большим неудобствам. Браки совершаются большей частью между семьями одинакового достатка. Семьи, заключившие предварительный договор о бракосочетании детей, могут впоследствии поссориться или одна из них обеднеть, свадьба расстраивается, а между тем полученный калым уже растрачен – и начинается тяжба. Примеры, чтобы богатое семейство породнилось с бедным, очень редки: разве что невеста красавица или между женихом и невестой возникнут такие узы, которые препятствуют их разъединению.

Похищение невесты из дома родителей считается большим удальством, и часто смельчак дорого расплачивается за свой отважный поступок.

Если калым в срок не уплачен, отец невесты вправе отказать жениху и заключить договор с другим ногайцем. Обрученные часто растут, не зная друг друга, жених может посещать невесту, но оставаться с ней наедине ни в коем случае не допускается.

Ныне свадьба никаких характерных особенностей не имеет. Перед свадьбой отец жениха первым делом приглашает несколько доверенных лиц со стороны невесты и в сопровождении духовного лица отправляется к ее родителям. После краткой молитвы девушку сажают в специально приготовленную для нее брачную арбу– куйме, раскрашенную иногда в разные цвета, в эту же арбу укладывают и все имущество невесты, если его немного, в ином случае снаряжают несколько.

Если невеста девушка, над арбой ставят брачную кибитку отауй, а если выходящая замуж вдова, ее отправляют в дом жениха в открытой арбе. Перед отправлением на прощание провизжит перед невестой домра — двухструнная балалайка, певец пропоет песню, и охотники поплясать покажут свое искусство. Арбу сопровождают не только родственники и знакомые, но и огромная толпа народа, которому делаются разные подарки, в зависимости от достатка новобрачных. От богатства брачующихся зависит многочисленность их свиты.

Джигитовка и скачка наперегонки составляют единственное отличие свадебного поезда.

Если жених и невеста небогаты, жених посещает невесту в ее доме до тех пор, пока не выплатит калым, и только потом перевозит суженую к себе.

Для угощения гостей закалывают коров и баранов, а богатые и лошадей, что бывает, впрочем, очень редко, потому что мясо лошади считается большим лакомством и эту роскошь могут позволить себе только баи (богачи). Гостей угощают калмыцким чаем, кымызом, а также бузой, приготовленной из муки. Борьба силачей, скачка, стрельба из ружей и пистолетов, музыка, пение и, наконец, монотонная восточная пляска часто сопровождают свадьбы. Ногайские песни – это преимущественно сравнение, уподобление и нравоучение. Исторических песен очень мало. Напев всегда монотонный, грустный, как грустна их жизнь и окружающая природа.

Музыкальных инструментов у ногайцев только два: домра, нечто вроде балалайки, и кобуз, инструмент, похожий на скрипку, с двумя струнами из волоса. Под звуки этих инструментов ногаец поет заунывным голосом, «понижая его с окончанием последнего слова каждого куплета и растягивая при этом ноту до возможной степени. А между тем он в это время сильно ударяет по струнам, как бы желая затушить накипевшую в груди горечь. За небольшим речитативом продолжается в том же виде следующий куплет песни»[135].

В свадебных забавах ногайцев нет удали, проворства, напротив, в них таится что-то тихое и спокойное, как сама степь, где они кочуют.

В прежнее время в честь новобрачной проводили бой. С обнаженными саблями ногайцы бросались друг на друга и старались нанести легкие раны, из которых вытекло бы несколько капель крови: это служило предзнаменованием, что сыновья молодой со временем будут знаменитые воины.

Выйдя замуж, девушка покрывается тастаром (белое покрывало) и целый год остается в кибитке отауй. Никто из посторонних мужчин не может ее видеть, даже оставаясь в сакле, она находится под покрывалом. Видеть ее могут только муж, подруги и некоторые родные.

Ногаец только в случае крайней необходимости станет говорить с женой при посторонних, а новобрачный как будто совестится взглянуть днем на отауй или пройти мимо него до истечения срока затворничества молодой, которая снимает с себя покрывало по истечении года или когда подарит мужу ребенка.

Раньше с рождением ребенка родственники и друзья отца новорожденного вставали у ворот отцовского дома и производили ужасный шум, бряцая молотками в пустые котлы, чтобы, как говорят ногайцы, устрашить и прогнать от младенца дьявола. Теперь этот обычай почти исчез. Новорожденному имя дает отец или кто-то из посторонних уважаемых людей. По мусульманскому закону, младенец мужского пола может оставаться необрезанным до двух и даже до восьми лет, как пожелают родители. Для такой операции приглашают или духовное лицо, или искусника в этом деле.

Когда ногаец умирает, родственники сразу извещают своих друзей и знакомых о постигшем их несчастье. Собирается огромная толпа, особенно если умерший перед кончиной завещал хороший капитал для своих похорон и поминок, которые проводят через год после его смерти.

За несколько шагов до кибитки или сакли покойного посетители сходят с лошадей и душераздирающими стонами, криками и отчаянным сетованием извещают о своем прибытии, чтобы разделить горе с осиротевшим семейством. Прочтя затем стих из Корана, посетитель входит в дом, где раздаются неутешный плач и рыдания. По окончании оплакивания покойника относят на кладбище и опускают в могилу, над которой ставят камень, высотой в аршин или чуть больше, но никаких похоронных обрядов не совершают.

Часто мужчины – родственники покойного – в знак скорби носят особую траурную шапку. Она имеет нагольную верхушку, а бока возле курпея обшиты или гладкой серпянкой, или чем-либо подобным в виде фестонов. Шапка снимается по истечении года со дня погребения. Некоторые ногайцы, впрочем, носят такую шапку как деталь повседневного костюма.

Через год со дня смерти множество народа собирается на поминки. После молитвенного обряда в присутствии духовной особы и после плача, как выражения скорби, «наполняют желудки мясом, бараниной, жареными или, точнее, сваренными в масле чуреками, то есть величиною с обыкновенную тарелку тонкими листами из пресного теста, чаем, кымызом, бузою, ойраном и прочим и расходятся, размышляя о тщете земной суеты, а подчас и злословя друг друга или того, кто сытно и вкусно угостил их через год после своей смерти».

У кара-ногайцев покойника обмывают и зашивают все тело кроме головы в кусок коленкора или бязи. Едва весть о чьей-нибудь смерти разнесется по аулу, как всех аульных кошек привязывают и держат так до самого погребения, опасаясь, чтобы какая-нибудь не перепрыгнула через тело. Ногайцы верят, что, если кошка это сделает, умерший будет по ночам посещать свою семью. Мулла, наиб или даже кади, в зависимости от состояния и достоинств умершего, читают молитвы, после чего покойника кладут на арбу и в сопровождении родственников – мужчины верхом, а женщины в арбах или пешком – везут на кладбище, устроенное непременно на кургане, чтобы сократить правоверному путь в рай, обещанный ему Кораном.

Во время печальной процессии никто не плачет, а вспоминают только похвальные качества усопшего. По прочтении духовным лицом особой молитвы покойника опускают в могилу и кладут в небольшое углубление, сделанное в могиле с южной стороны. По возвращении в дом умершего начинается женский плач, необходимый, чтобы проводить его душу. Плач продолжается не более получаса, то есть столько времени, сколько необходимо, по понятию кара-ногайца, чтобы душа достигла места своего назначения.

Пока женщины плачут, мужчины, усевшись в кружок, уничтожают в солидном количестве махай (вареная баранина), запивая его шорбом (нечто вроде бульона) и араком (род водки, которую делают из пшена). За едой до отвала следует еще несколько воздыханий о покойном, и затем все расходятся.

Убитый на войне или злоумышленником считается праведником, и его, не обмывая, зашивают окровавленного в мешок и опускают в могилу. Душа такого счастливца попадает в рай с последним его вздохом. Над могилой такого усопшего ставят флаг для указания правоверным, что здесь покоится праведный.

Через шесть недель со дня смерти устраивают поминки, которые начинаются молитвой, которую читает мулла, затем следует плач женщин и обычное угощение. Вещи, принадлежавшие покойному, раздаются в этот день нищим, и с этого дня вдова может снова выходить замуж, а родственники – снять траур, состоящий обычно из черного платка у женщин и черной шапки у мужчин[136].

Осетины (ироны)

Глава 1

Местность, которую занимают осетины, и деление на сообщества. Характеристика осетина и его экономический быт

На Военно-Грузинской дороге между Змейской почтовой станцией и Владикавказом лежит ущелье, образованное Карадагским (Псехеш) хребтом и Кабардинскими горами. По выходе из этого ущелья открывается обширная равнина, окаймленная справа и спереди бесконечной цепью живописных гор, покрытых лесом. За этими горами, известными под именем Черных, подымаются снеговые пики Кавказа, а выше всех – величественный Казбек, покрытый вечным снегом. Часть этой равнины, северный и южный склоны Главного хребта Кавказских гор от горы Пасис-Мта, дающей начало реки Рион, и до Казбека занято осетинским племенем, численность которого составляет немногим более 65 тысяч душ.

Осетины являются одним из самых многочисленных племен Кавказа. Часть их занимает Владикавказскую плодородную равнину, но большая часть живет на высокогорье, на северном склоне начиная от истоков Ардона, Фиаг-Дона, Гизель-Дона и Терека, а на южной – от истоков Большой и Малой Лиахвы и Ксани.

Осетинское племя граничит с севера с Малой Кабардой и казенными землями бывшей дачи Бековичей-Черкасских, с востока – с Назрановским сообществом чеченского племени и Тереком, с юга – с уездами Душетский Тифлисской губернии и Рачинский Кутаисской губернии, и с запада – с горскими сообществами Кабарды и Большой Кабардой.

Сама природа разделила осетин на две части: северных (46 802 человека) и южных (19 324 человека). Первые относятся к Владикавказскому округу, а вторые входят в состав Закавказских провинций. По рельефу Осетия делится на горную и равнинную. Из рек, орошающих последнюю, первое место занимают Терек и его притоки – Ардон, Гизель-Дон[137], Фиаг-Дон, Урух и др. Все эти речки, кроме Терека, в обычное время похожи на едва струящиеся ручьи, но во время таяния снегов или дождей в горах вода прибывает за несколько часов, и тогда ее напор так силен, что она срывает мосты, ворочает каменные глыбы и вырывает с корнем огромные деревья. Так, Ардон, или Ара-Дон, на осетинском языке значит бешеная река.

Озер на этой равнине нет, но вдоль подножия Черных гор много гнилых болот, порождающих лихорадку. В Осетии до последнего времени не было никаких дорог, тем более колесных. Каждый сам прокладывает себе дорогу и перевозит тяжести во вьюках там, где нельзя перевезти их на арбе.

Осетины сами себя называют иронами, то есть произошедшими от Ира, но кто был этот Ир, никто объяснить не может. В прежнее время, по словам осетин, к ним переселялось много разных людей – грузин и горцев, бежавших от преследования персов.

Северная часть Кавказского хребта, где поселились осетины, изрезана множеством ущелий, по их названиям обозначаются и жители этих ущелий. Из-за этого и произошло разделение осетин на несколько небольших сообществ[138], имеющих общий язык, но некоторые отличия в привычках и нравах. Все мелкие сообщества могут быть, однако же, сведены к четырем основным типам.

Начиная от Змейской станции, ущелья Уруха и его многочисленных притоков населены Дигорским сообществом, которое делится на собственно Дигор и на Уст-Дигор (или дальний Дигор). Дигор является первым ущельем во Владикавказском округе и, прилегая к Кабарде, служит границей Осетии с Балкарской областью, или южной частью Кабардинской земли, простирающейся до самого хребта Кавказских гор. Горы, образующие это ущелье, извилисто идут на юг и чрезвычайно разнообразны по виду и растительности. Потоки на каждом шагу бороздят склоны и образуют водопады, каменные и снеговые обвалы тут не редкость и бывают и летом, и зимой. Глухой шум в горах их обычный предвестник.

К югу, вверх по течению Терека, по ущельям Ардона и его притоков, обитает Алагирское, или Валаджирское, сообщество. Оно ограничено с юга Снеговым хребтом между горами Стыр и Сонгути-Хог, с запада – прямой линией, если повести ее между горами Сонгути и Хуруха-Хог на хребет Черных гор через реки Курупша и Урустана, а с востока примыкает к Куртатинскому сообществу. Последнее обитает в горах по ущельям рек Суа-Дон и Фиаг-Дон с его притоками. Куртатинское сообщество ограничено с юга Снеговым хребтом, с запада прямой линией, если повести ее между горами Стыр-Хог и Устюг, и Ардоном, с севера Тереком, а с востока Тагаурским сообществом, получившим название от Тагаурского ущелья, образованного слиянием рек Пог и Кизил. Тагаурцы расселены на левом берегу Терека в параллельных ущельях Саниба и Гизель-Дона до Ларской почтовой станции. Сообщество ограничено с юга Снеговым хребтом между Тереком и горой Рез (Хиляк), с запада прямой линией, если повести ее между горами Рез и Табау, рекой Майрама-Адеге (Майремадагом) и Гизел-Доном, с севера Кабардинским хребтом, с востока старой Военно-Грузинской дорогой до Елисаветинского укрепления, рекой Камбилеевка до Владикавказа и Тереком.

До появления на Кавказе русских осетины владели только ущельями, вся же долина Терека до Редантского моста у устья Ларского ущелья принадлежала кабардинцам, которые разрешали осетинам спускаться с гор только за плату. Запертые в своих ущельях, осетины были отрезаны от всего мира и одичали. В народной памяти еще живы времена, когда осетины не смели показываться на равнине, страшась кабардинцев, не только не пускавших их вниз, но врывавшихся даже в их горные владения. Для защиты от таких вторжений осетины строили башни в устьях своих ущелий и, в свою очередь, не пропускали бесплатно кабардинцев в горы. Нарушение этих условий вело к кровавой резне между двумя народами. Русские отодвинули кабардинцев от гор, и некоторые из осетин по предложению нашего правительства спустились с гор и заняли часть так называемой Кабардинской равнины по обоим берегам Терека. Часть эта весьма незначительна, почти все население Осетии обитает в горах.

Вся Осетия состоит из ущелий, образованных высокими отрогами Главного Кавказского хребта. Небольшие плато встречаются в горной Осетии лишь изредка, самое большое не превышает 50 десятин. Почва повсюду глинистая, на возвышенностях желтого, а у подножия гор коричневого цвета, пашня, несколько раз унавоженная, принимает черный цвет. Слой земли, покрывающий каменистые горные кряжи, не превышает 6 вершков. На передних хребтах Кавказа наносный грунт часто усеян булыжником. Там, где нет леса, ближе к Главному хребту и преимущественно по его северному склону, по ручьям, образующим Ардон, земля тверже и плодороднее. На юге же, например в местах, пограничных с Карта-линией и покрытых лесом, земли мягче, но менее плодородны. Холодный климат Главного хребта и значительная возвышенность этой части Осетии не позволяют делать никаких посевов: даже трава растет там только с мая по сентябрь.

С понижением местности и с удалением от снеговых вершин климат постепенно смягчается. Однако климатические условия зависят от направления ущелий и от того, до какой степени они закрыты от северных ветров и открыты для южных.

Несмотря на суровость во многих местах, климат Осетии, кроме болотистых территорий, здоров и хорошо влияет на человеческий организм, что видно по долголетию и крепкости туземца. Столетний возраст считается в Осетии почти обычным делом. Горный воздух оказывает благотворное действие на здоровье жителей.

В верховьях ущелий, подходящих ближе к снеговым пикам, климат суровее, чем в местах, примыкающих к Грузии и Кабарде. Лето в этой части Осетии довольно короткое, температуры едва хватает для созревания ячменя. В самых близких к снеговым вершинам ущельях зима начинается с середины октября и длится до мая. В это время снега и вьюги затрудняют сообщение, во многих местах можно передвигаться только пешком, да и то в ясную погоду.

Так, Дигор закрыт со всех сторон горами и находится вдали от всех путей сообщения. Три четверти года доступ туда или совсем невозможен, или сопряжен с большим риском. Климат там умеренно здоровый, но в нагорном Дигоре средняя температура не превышает 8 градусов, морозы значительны и постоянны. Растительность этой части бедна, климат суров. Это царство зимы, земля повсюду носит печать опустошения и бесплодия.

Лето, длящееся не больше трех месяцев, так коротко, что хлеб не вызревает. Солнце, едва взойдя, погружается в багровый туман – предвестник сильной стужи. «Метели и непогоды свирепствуют в течение девяти месяцев. Осень ужасна, и самая весна принимает вид мрачной осени; потому-то, куда ни обратишь взоры, везде встречаешь одни льдины, покрывающие вершины Черных скалистых гор и всю окрестность, занесенную сугробами глубокого снега».

Суровая природа сделала дигорцев неустрашимыми, физически сильными и отличными ходоками по горам, где они занимаются охотой. Они высоки ростом, обладают даром слова и сообразительностью, природный ум их виден на каждом шагу. Дигорец гостеприимен, честен, горд, верен в слове и клятве, предприимчив, но упрям, мстителен и скрытен. Лицом он смугл, голову бреет, но носит бороду, которую подбривает на нижней челюсти. Дигорцы более опрятны и более трудолюбивы, чем все остальные кланы осетин, и никогда не считались воинственным племенем. Занимаясь больше земледелием и имея немного скота, они почти никогда его не продают, но из овечьей шерсти делают хорошие бурки, которые и продают – или на линии, или в Имеретин. Алагирец, напротив, неповоротлив, глаза у него безжизненные и вялые. Люди этого племени своенравны, в высшей степени вспыльчивы, способны из-за пустяков нашуметь, накричать и наделать разного вздора. Алагирцы чужды, впрочем, кляузничества, характер у них весьма добрый, в особенности если их приласкать.

Тагаурцы отличаются наибольшей гордостью среди всего осетинского народа. Считая своим родоначальником Тагаура, по преданию наследника армянского престола, который будто бы бежал в горы, спасаясь от преследования своих братьев, они причисляют себя к высшему сословию осетин, и потому народ их ненавидит. По утверждению В. Толстого, тагаурцы прежде были старейшинами в осетинских аулах, и это навело его на мысль, что собственно тагаурцев нет, а есть только высшее сословие осетинского народа. В подтверждение последнего он приводит довод, что тагаурцы стоят выше всех остальных по умственному развитию, что они сдержанны, скрытны и наиболее образованны среди осетин.

Куртатинцы глубоко преданы русским и слепо верят, что по отношению к ним не будет допущено несправедливости. Вообще, все осетины преданы нашему правительству и весьма усердные исполнители его распоряжений. Усердие и прилежание не распространяются, однако, на их домашнюю жизнь.

Никто меньше осетина не думает о завтрашнем дне, а текущий день он проводит в праздности и лени, сидит дома у дымящегося очага с трубкой во рту «или спит, бродит по горам, как дикий козел», не желая ничего приобретать и бросив свое незатейливое хозяйство на попечение жены.

Низкая плодородность почв большей части горной Осетии – причина крайней бедности. Осетины всегда испытывали недостаток не только в том, чего нет в их стране, например в соли, но даже в хлебе насущном. Земля, удобная для хлебопашества, до сих пор имеет неслыханную цену: за нее надо отдать животное, которое может на ней поместиться. За кусок земли, который займет лежащая корова, надо отдать корову, где поместится овца – овцу и т. д. Нехватка земли привела к тому, что часть осетин переселилась на южный склон Главного хребта и добровольно отдалась в кабалу грузинским помещикам. Заняв ущелья Кударовское, Большой и Малой Лиахвы, Рехулы, Ксапи и ее притоков, осетины стали крепостными князей Эрнстовых и Мочабеловых. Эти переселенцы и составляют поселения так называемых южных осетин и, в свою очередь, делятся на многие мелкие сообщества, названные по именам ущелий, где они обитают. Так, есть ксанские, кударские, лиахвские, гудошаурские, магладолетские, джамурские и др. Много осетин поселилось в Мтиулетии и Хевском ущелье. За исключением совсем немногих общин южного склона и живущих на равнине, все осетины бедны, до последней степени плохо одеты, живут в землянках или развалившихся башнях и даже в оставленных укреплениях. Несмотря на это, осетин всегда весел и беспечен.

Утесы и горы Осетии непригодны к земледелию, и потому туземное население занимается главным образом скотоводством. Получая хлеб от соседей, осетины дают им взамен рогатый скот, овец, лошадей, известных своей силой и прекрасным ходом по горам. Но это едва удовлетворяет их самые насущные потребности[139].

Правда, на более низких, равнинных местах почва, до чрезвычайности плодородная, могла бы вознаградить труд обильным урожаем, но и там осетин, владея лишь небольшим участком, мало пользуется ее дарами. Хотя в некоторых местах, как, например, в Дигории, у жителей под рукой много способов улучшить свое благосостояние, но по беспечности и лени они ограничиваются изготовлением и запасом лишь самого необходимого в домашнем быту. Единственное, что они производят, – это мед, который сбывают в Моздоке, Владикавказе и по казачьим станицам. Мед дигорских пчел отличается ароматом, вкусом и белизной, но дигорцы оказываются плохими пчеловодами. Плетеный круглой формы улей (батман), обмазанный глиной с примесью коровьего помета, представляет собой жилище для пчел, которых истребляют каждый раз, чтобы добыть мед. Выкопав в земле небольшую яму и положив туда древесный гриб с огнем, хозяин переворачивает улей вверх дном. Пчелы задыхаются от дыма и падают в яму, а улей с медом идет на продажу.

Во многих местах Осетии встречается отличный строевой лес: дуб, вяз, сосна, орешник растут во множестве, а груши, дикая яблоня и вишни видны иногда в значительном количестве в селениях и в поле. Скотоводство составляет единственное занятие осетин, и многие насчитывают до тысячи баранов, но по скупости живут нисколько не лучше своих бедных собратьев.

Все осетины жадны до денег, которые, однако же, стараются заиметь не для употребления, не для улучшения своего быта, а для хранения взаперти, богатый и бедный одинаково ходят почти голые в лохмотьях. Всеобщая бедность царит среди осетин. Праздность неразлучна с ними, неопрятность присуща этому народу. На вопрос о причине этих бедствий осетин глубокомысленно отвечает, что он беден из-за неурожая хлеба, большая часть которого идет при этом на приготовление араки (род водки), без которой они не могут жить. Осетины говорят, что у них нет земли для хлебопашества, это правда, но правда и то, что иногда вблизи аула видны большие поляны, которые могли бы быть возделаны, но остаются необработанными[140].

Глава 2

Осетинский аул. Дом осетина. Одежда. Религия и праздники. Знахари и знахарки. Талисманы. Колдовство. Суеверия. Легенды

На отрогах высоких скал, в суровых оврагах, ущельях и по лощинам лепятся осетинские аулы, обычно обширные и многолюдные. Живописные жилища разбросаны без всякого порядка между рощами и деревьями, под сенью которых находят прохладу обитатели в жаркое время. Впрочем, таким временем осетины пользуются очень недолго.

С приходом сентября в большей части Осетии наступает зима, еще неделя – и зашумели вьюги, все кругом занесено сугробами. Дикая мрачная природа и тут являет величественные картины. Утреннее солнце зажигает бесчисленными огнями ледяные вершины, синий туман, клубящийся по ущельям, напоминает океан, по которому плавают ледяные горы, окутанные фантастическими тенями. Глазу кажется, что все эти исполинские вершины движутся, колеблются, тонут и возникают вновь. Но туман редеет, и остроконечные пики резко обозначаются. «Они поднимаются в высоту один над другим в бесконечных ярусах, окрашенные разнообразными цветами, которые меняются по мере отдаления: сначала зеленые, потом темные, голубые, фиолетовые – но всех цветов не перечесть, так они различны, да и нет им названий! Вправо и влево, словно рамы для этой картины, стоят огромные, неизмеримые скалы, черные, блестящие, как броня вороненая; вот на одной из этих скал, в высоте, упершись ногой в остроконечную вершину, стоит какой-нибудь пастух, как пограничный страж; он резко рисуется на яркой лазури неба, но, равнодушный к красоте окружающей его природы, грубый и дикий, он не сочувствует природе, он занят, он стережет стадо коз, которые, прядая с камня на камень, щиплют тощую зелень, засыпанную снегом…»

В такое время осетинские аулы становятся островами, отделенными от всего мира.

Жилища осетин очень разнообразны. В местах, где нет леса, дома и хозяйственные постройки складывают из плитняка без глины, а в ущельях, изобилующих лесом, строят из дерева.

Каждый каменный дом имеет вид замка в два-три этажа с высокими башнями и плоской земляной крышей. Такой дом, обнесенный каменной оградой и имеющий высокую башню, называется галуана.

Часто дом осетина одним фасадом вделан в гору, так что задняя стена и часть боковых образованы самой горой. В нижнем этаже обычно держат скот, внешняя лестница ведет со двора на площадку, образованную нижним выдающимся вперед этажом, с которой можно войти в жилые помещения. Во втором этаже живут хозяева, а верхний, если он есть, предназначен частью для гостей, частью служит кладовой. Строение имеет две двери: одну посредине, а другую боковую, ведущую на двор, небольшие четырехугольные отверстия без рам заменяют окна.

Большая часть деревянных домов, или сакель, строится в виде сараев и часто состоит из плетня, обмазанного с обеих сторон глиной, с дощатой крышей, опирающейся на два столба, поверх которой настилается очень редко дранка, а чаще солома, поддерживаемая жердями. Внутри такого жилища две комнаты с земляным полом. У богатого хозяина к внешней стене пристроена полукруглая печь, также из плетня, обмазанного глиной, а у бедного очаг в середине сакли между двумя большими камнями.

Если осетин в сакле, то наверняка подле очага, у которого он проводит день и ночь. Раздевшись донага, он ложится на солому, постланную на полу, подложив под себя бурку или грубый войлок. Зимой он спит у очага, а летом под открытым небом. Очаг считается священным местом, в котором стараются сохранить постоянный огонь. Каждая хозяйка поддерживает огонь в своем очаге. Над очагом в потолке – дымное отверстие, рядом к закопченному потолку прикреплена цепь, на которой висит котел для приготовления пищи. Вдоль стен на полках домашняя утварь, посуда – деревянная или глиняная, а если хозяин с достатком, то и медная, составляющая роскошь в домашнем быту осетина. На гвоздях рядом с полкой висят оружие, бурки, башлыки, а в углу едва видна дверь, похожая на лазейку. Дверь ведет в кабин — кладовую со съестными припасами, которыми распоряжается исключительно хозяйка.

В самой комнате стоят в беспорядке кадки с маслом, бурдюки с сыром, длинные скамейки, железные лопатки для углей, клещи, вертел, квашня и рогожи, сплетенные из особой породы болотистого растения и составляющие почти все внутреннее убранство сакли, где вонь, пыль и грязь равноправные с семейством осетина жители.

Осетин не умеет, как другие азиаты, сидеть на полу, поджав под себя ноги, и потому в сакле почти всегда есть нечто вроде кресла о трех ножках с резной спинкой, или скамья, или подобие дивана, или, наконец, просто обрубок, тренога и пр. У некоторых имеются кровати, по устройству похожие на европейские, на которых кучей навалены перины и подушки.

Почти каждая сакля окружена хлевами и курятниками. Обычно у самого дома стоит птичник и хлев для овец, в ограде из хвороста помещается рогатый скот. Все постройки обнесены прочным тыном, рядом огороды, засаженные картофелем, редькой, кукурузой и другою зеленью[141].

Одежда осетина преимущественно черного цвета и сходна по покрою с одеждой черкеса: короткий кафтан чуть ниже колен с пришитыми на груди емкостями для патронов, подпоясывается ремнем, украшенным серебряными или медными пуговицами или змеиными головками, небольшая низкая и круглая шапка с бараньим околышем, шаровары из простого сукна или из некрашеного сукна из козьего пуха составляют костюм мужчины. На ногах он носит чевяки или надевает башмаки некрашеной кожи с подошвами, а чтобы лучше держаться на скалах и льдах, осетин делает подошву из редко плетенных ремней. Главное щегольство осетина составляет оружие: кинжал на поясе, пистолет за поясом, шашка у бедра, ружье за плечами. Осетины, живущие на северном склоне, еще не так давно имели небольшие круглые щиты из кожи, окованные вокруг железом и с металлической бляхой посредине.

Женщины предпочитают синий цвет, их одежда состоит из рубахи до пят, сшитой из хлопчатобумажной материи, шаровар, обычно красного цвета, и ситцевого или нанкового архалука. Летом осетинки ходят босиком, а в остальное время носят мужскую обувь, только из черной кожи, в холода надевают длинный нагольный тулуп. На голове одни носят шапочки или, лучше сказать, ермолки, другие – более бедные – покрываются просто платком, девицы заплетают косы, но без лент[142].

У очага, скинув архалук и чевяки, с трубкой в зубах сидит глава семейства, поучающий потомство, разместившееся вокруг и с жадностью внимающее его фантастическому рассказу. Он рассказывает о живших некогда дивных людях, охотившихся в вековых лесах, похищавших красавиц и не боявшихся колдунов… Не раз говорил он своим детям о Вациле (или Уациле), лесном божестве, говорил и о покровительстве Уастырджи (святой Георгий), спасавшем охотников от козней лесного духа. К последнему рассказчик питает особое уважение, хотя и совершенно отличное от почитания святого истинным христианином, потому что осетин скорее суеверен, чем религиозен.

Трудно сказать, какой именно религии придерживаются осетины, до такой степени у них перемешаны понятия о христианстве, исламе и язычестве. По отчетам Общества восстановления православного христианства на Кавказе, осетины делятся на три категории: христиан (51 590 человек), мусульман (14 434 человека) и язычников (102 человека). Но такое разграничение существует только на бумаге. Хотя осетины имеют свои церкви, священников и разделены на приходы, ни христиане, ни магометане, ни, наконец, язычники не следуют в точности обрядам и установлениям своей религии. Все правила и церковные уставы перемешаны и перепутаны, христиане исполняют многие языческие обряды на свадьбах и похоронах, бреют голову и совершают омовение, мусульмане, принадлежа к суннитам, не следуют законам пророка, едят свинину, пьют вино и смеются над своими обрядами, а язычники отмечают многие праздники вместе с христианами. Считаясь христианином, почитая святых, осетин не ходит в церковь, приносит жертвы кумиру и допускает многоженство. Сколько правительство ни старалось внушить осетинам, что, как христиане, они должны прекратить многоженство, противоречащее уставам православной церкви, туземцы оставались непреклонны и долгое время практиковали многоженство. Из смеси различных верований в народе образовалась собственная религия, одинаково подходящая христианину, мусульманину и язычнику. Причина такого смешения религиозных понятий в том, что осетин попеременно учили разным верованиям, в зависимости от того, под чьею властью они находились. Грузины доносили к ним христианство, кабардинцы – ислам. Осетины взяли за правило не сопротивляться ни тому ни другому, принимать до времени учение победителей, но упорно держаться своего.

Не погружаясь в глубокую древность, следует сказать, что, по свидетельству имеретинского князя Давида, в 1786 году все население Осетии было языческим. Князь Давид, начальник города Рачи, был послан в том году имеретинским царем Давидом к грузинскому царю Ираклию для заключения мирного договора и приглашения его сына, царевича Арчила, в Имеретию. Возвращаясь из Тифлиса, в деревне Авнисах князь Давид был схвачен осетинами и уведен в горы. Переходя из рук в руки, из одной деревни в другую, он прошел всю Осетию и, наконец, был продан в Моздоке, где был потом выкуплен и, по распоряжению Гр. Гудовича, отправлен через Астрахань в Петербург.

Проведя в плену четыре года, присмотревшись к быту осетин, князь писал, что осетины соблюдают Великий пост, «но попов не имеют; они не крестятся и крещения не приемлют, равно и детей своих к тому не приводят, а поклоняются они козловой коже, которую почитают на место Ильи пророка, и ей молятся».

С тех пор прошло почти целое столетие, но осетины весьма мало подвинулись в религиозном отношении. Правда, число лиц, называющих себя христианами, значительно увеличилось, но смешанность верований все та же. Осетины и в настоящее время весьма плохие христиане, так что духовенство вынуждено прибегать к полицейским мерам, чтобы заставить народ ходить в церковь, соблюдать посты, говеть, крестить младенцев и т. п. Но все принудительные меры только восстанавливают туземца против церкви, и после наказания за неисполнение обрядов осетин, не задумываясь, совершенно отступается от религии.

Осетины, довольно равнодушные к православию, придерживаются своей особой религии, представляющей смесь христианства с язычеством. Под именами христианских святых – чаще святой Марии и святого Георгия – у осетин существуют священные места: скалы, леса и даже отдельные деревья. Они почитают Михаила архангела, пророка Илью – как покровителя скотоводства и земледелия, Георгия Победоносца – как покровителя дорог и путешественников. Ему молятся и приносят жертвы, отправляясь на войну, в набег или просто в путь. Мария считается покровительницей супружеского счастья и плодородия. Ей молятся и приносят жертвы после родов, в ее честь осетины назвали пятницу – майрам-бон, и ввели мужское имя – Майрам (Мария).

Точно так же осетины всех вероисповеданий признают многие христианские праздники. Они отмечают Дон-скафан (богоявление) – взятие воды, Кардаг-хасан (сошествие Святого Духа) – сбор трав. У них есть деревья, отмеченные крестом, перед которыми они благоговеют и которых не смеет коснуться топор. Но у них при этом есть свои божества: Вацила — бог грома и молнии,

Уастырджи — покровитель мужчин, особенно охотников, и божество скота, хлеба и богатства, Аларди — богиня оспы и всякого рода болезней, женщины клянутся преимущественно ею.

В церковь осетины ходят по принуждению, когда их гонят, а к священным местам не приходит лишь тот, кто не в силах. Каждый осетин, свято верующий в какой-либо священный предмет, относится к нему с особым благоговением. Проходящий мимо него не забудет снять папаху, едущий сойдет с лошади, никто не откажется внести посильную лепту на постройку жертвенника, который обычно воздвигают в почитаемых и священных местах. Иногда жертвенник заменяет большой шест с привязанными к нему лоскутками. Тут с незапамятных времен осетины складывают свои подношения: пули, кинжалы, железные инструменты, турьи рога, черепа животных, убитых в честь святого, и т. п. Убеждение, что взявшего такую вещь ждет самая мучительная смерть, делает их неприкосновенными. Принося зачастую ложную клятву перед крестом и Евангелием, осетин никогда не решится сделать того же в священном месте и сразу же сознается в преступлении.

Христианство распространено преимущественно среди простого народа, ислама придерживаются старейшины и вообще высшее сословие, так как он допускает многоженство, но все склоняются к той религии, которая дает меньше требований и больше выгод. Мужчины слабо придерживаются религии, а женщины и того меньше. По обычаю, замужние женщины, не имея права показываться постороннему мужчине и обязанные выходить из дома под покрывалом, никогда не бывают в церкви[143]. Осетины отличаются веротерпимостью друг к другу, или, лучше сказать, совершенным равнодушием к религии.

Все племена одинаково верят в Бога, от которого исходит все хорошее и дурное, верят в существование рая и ада. По их понятиям, в будущей жизни все люди, которые отличались на этом свете доброй жизнью, будут жить в своем семействе и соединятся душой и телом, будут жить вечно в раю и, точно так же, как на этом свете, будут наслаждаться многоженством, хорошей пищей и гулянием в роскошных садах.

Поэтому членов одной семьи хоронят на кладбище всегда в одном месте, если кто-то умер вдали от дома, стараются привезти его тело на свое кладбище, чтобы не разъединить с семьей на том свете. Часто скончавшуюся женщину, жившую у родителей после смерти мужа, перевозят на кладбище, где похоронен ее супруг, с полным убеждением, что если уж был заплачен за нее калым, она должна вечно оставаться рабой мужа. Убитый в сражении, по представлениям осетина, попадает прямо в рай, где враги будут ему прислуживать, сверх того, такой человек приобретает право выбрать себе кого-то из родственников в товарищи для совместного проживания в раю. Столь завидная участь заставляет его родственников не плакать, а, напротив, радоваться его счастью.

По представлениям осетина, ад — большое огненное озеро, в котором мучаются грешники, но собственно о грехах народ имеет самое расплывчатое понятие, точно так же не вполне определенны его понятия о муках и наказаниях. Убить человека считается грехом, а кровная месть – добродетелью, украсть и быть пойманным грешно, а украсть ловко, молодецки приносит славу.

Не имея понятия о сотворении мира, осетины сохранили в памяти имена первых людей – Адама и Евы – и верят в существование ангелов и дзуаров — бесчисленных духов, покровителей всего хорошего и доброго. Осетины просят дзуаров о покровительстве и помощи, отходя ко сну, вставая утром, «принимаясь за работу, отправляясь в путь или на охоту», просят их «об урожае, о размножении скота, избавлении от болезней и всех житейских невзгод».

В благодарность за это народ приносит им жертвы. В народных представлениях дзуары существуют отдельно, особняком, независимо от других божеств, не имея с ними никаких отношений. Это не ангелы христианской или мусульманской религии, известные у осетин под именем зед, можно предположить, что это души предков, потерявшие свое исходное значение[144].

– Дзуар пролетел, – говорит осетин, глядя на падающую звезду.

Люди всех вероисповеданий почитают христианских святых и отмечают праздники, большею частью совпадающие с нашими. Я коснусь только тех, которые отличаются особыми обрядами.

Около 25 декабря у осетин бывает Цпурс — чисто христианский праздник в честь Рождества Христова. Дня через два или три после Цпурса народ празднует ночь в честь шайтана — злой силы или сатаны.

Вечером в каждой семье непременно убивают козленка и пекут пышки. Приготовленные из мяса жертвы кушанья и пышки съедаются за один раз и только членами семьи, гости и работники не могут участвовать в трапезе даже в том случае, если у хозяина нет ничего, кроме чурека, чтобы их накормить. Кровь козленка, кости и крошки, оставшиеся от трапезы, зарывают в такую глубокую яму, чтобы кошка или собака не могли попробовать святыни. Часть мяса, пиво и водку ставят для шайтана в пустую комнату или чулан и считают за особое счастье дому, если поставленное будет съедено или выпито. «Что особенно достойно внимания в этом празднике, – замечает Тхостов, – это то, что в молитве перед жертвоприношением умоляется только шайтан, и Боже избави, если произносящий молитву как-нибудь обмолвится и упомянет имя Бога или какого-нибудь святого, тогда всему семейству несдобровать: шайтан целый год будет преследовать его за оскорбление»[145].

Новый год известен у осетин под именем Ног-бон, что в переводе означает новый день, и празднуется одновременно с нами. Год у осетин состоит также из 365 дней, но они знают только два месяца: тенджи-май (январь), первый после нового года, и марти-май (март), для прочих месяцев у них нет названий. Слово «май» (месяц) означает планета, а не часть года. Месяцы они считают по четыре недели, начиная от новолуния. Каждый из семи дней недели имеет свое название, счет начинают с понедельника. Счет годам осетины ведут по костям или рогам животных, которых приносят в жертву в определенные годовые праздники.

Встреча Нового года очень схожа с празднованием его у грузин. Задолго до праздника в каждом доме откармливают баранов, и хозяйка, оставив все обычные дела, гонит араку — водку из проса или ячменя, готовит бузу, варит пиво и печет из теста разные фигурки – баранов, коров, лошадей, кур и других животных и птиц, для украшения втыкает в тесто по нескольку зерен фасоли и кукурузы. Фигурки носят название Басила (Василий).

Мужчины тем временем также прекращают домашние работы и, храня глубокое молчание, начинают чистить оружие: по народному поверью, если на оружии останется грязь, оно станет негодно, без риска для жизни с ним даже нельзя будет отправиться на охоту.

Вечером накануне праздника мальчики раскладывают костры и поддерживают их до самого утра, а аулы всю ночь оглашаются стрельбой из ружей и пистолетов. В каждой сакле перед наступлением Нового года подымается шум, смятение и крик, похожий на тревогу при приближении неприятеля – так действует суеверие осетин, старающихся прогнать как можно дальше арви-калм (небесный змей или дракон). Для этого каждый житель считает необходимым выстрелить вверх, всегда целясь в луну, чистосердечно веря, что раз в году, именно в эту ночь, луне грозит опасность от дракона, угрожающего ей погибелью. При каждом выстреле женщины кричат: Табу-хуцау – помилуй и избави Боже!

С рассветом первого дня нового года в одних аулах и на другой день в других мальчики и молодые парни надевают вывернутую наизнанку одежду и с песнями и приветствиями обходят все сакли аула.

– Домашние, домашние! – поют они. – Желаем, чтобы хозяин ваш убивал оленя, чтобы хозяйка рожала сына, а рука вашего Басила да будет нашей.

При этом указывают на фигурку из теста, как бы прося ее себе в подарок.

В поздравительной песне, говорит Н. Берзенов, «соединены почти все желания, об исполнении которых осетины постоянно молят Бога и почти ни о чем другом. Охоту они считают за самое священное и молодеческое занятие, в котором главным образом действует счастье; тот, кто проворен и удачен на охоте, почитается у них самым счастливым и уважаемым человеком; убить оленя, по их мнению, удается только наперстникам и любимцам фортуны. Окажите осетину какое угодно благодеяние, он в знак благодарности непременно пожелает вам между прочим убить оленя – сам-амар, то есть быть всегда счастливым на охоте и никогда не возвращаться с поля с пустыми руками».

Родить сына, а не дочь – заветное желание осетинки, и потому хозяйка спешит дать гостинца мальчикам, пропевшим столь приятную ей песню.

– Да исполнится над этим домом наше сердечное пожелание, – говорят мальчики, принимая из рук хозяйки несколько фигурок Басила, сыр и бутылку араки, – да свершится оно: милость Бога и милость Пацаха (Государя) над вами.

Обойдя все дворы, получив от хозяев разные лакомства и набрав вдоволь съестного, поздравляющие отправляются куда-нибудь на поляну, где начинается пиршество, кончающееся обычно пьянством и дракой.

Если хозяйка поскупилась и не дала ничего или очень мало, мальчики запевают новую песню, отменяющую прежние пожелания и укоряющую хозяев в скупости.

Некоторые из осетин накануне Нового года гадают. Они собираются на горе или в очень отдаленном доме и избирают жреца, который обязан давать ответы на заданные вопросы. При удачных ответах жрец получает подарки. В первый день нового года пожилые люди, отцы семейств, приходят друг к другу с поздравлением. Обычно гость приносит с собой целую пригоршню соломы или щепок и, входя в саклю, бросает в огонь, выражая тем самым пожелание, чтобы хозяин весь год имел такое же изобилие, как полны были его руки. Обычай требует, чтобы в этот день все перебывали друг у друга с поздравлениями и были угощены всем, что есть лучшего у хозяина, для этого-то, собственно, и откармливаются бараны[146].

Через неделю после Нового года в день Донистафа (Богоявления) осетины отмечают Марти-бадани-бон, день сидения мертвецов. Обряд совершается только в тех семьях, у которых в прошедшем году смерть унесла кого-то из ближайших родственников.

В этот день с утра и до самого вечера собираются родственники и друзья покойного, а хозяева пекут в честь умершего такой огромный пресный хлеб[147], что его хватило бы одному человеку на целый месяц.

К сумеркам все входят в саклю, где ближайший из родственников усопшего стоит в углу с двумя палками в руках и от души рыдает. У плачущего отбирают палки и связывают их крест-накрест.

Затем приносят одежду покойного и надевают ее на палки. Сделанное таким образом чучело олицетворяет покойника, и осетины верят, что в это время в куклу переселяется его душа. Чучело ставят на приготовленную для этого скамейку и раскладывают вокруг любимые покойным вещи: винтовку, шашку, трубку с табаком, фандир, или балалайку с металлическими струнами, и кубган, медный кувшин, если он был мусульманин и совершал омовения. Перед скамьей ставится каша и бутылка араки для угощения покойного.

Собравшиеся вокруг этой скамьи – мужчины по одну сторону, женщины по другую, – начинают плакать и причитать.

– Мы лишились одежды, – начинает старшая по возрасту женщина, обращаясь к родственникам, – и теперь наги, у нас отняты пища и питье, и теперь чахнем от голода и жажды, зашло наше солнце, и мы томимся и будем томиться во мраке, ибо чем он был для нас, как не солнцем, которое светило и согревало нас, как не одеждой, служившей нам покровом и защитой, как не пищей, которая утоляла голод и жажду.

– Веу! Веу! (Увы, увы!), – слышатся жалобные восклицания присутствующих, время от времени прерывающие речь старухи.

Принимающие печаль близко к сердцу при восклицаниях бьют себя по голове, рвут волосы и царапают лицо.

– И вы не без горя! – восклицает старуха, обращаясь к оружию. – Отныне вам остается только ржаветь, участь ваша тление и прах, вас уже некому употреблять… он уже не станет носить вас на охоту, не возьмет, отправляясь в наезд. Овцы и стада наши жалобно стонут: некому призреть их, некому накормить, напоить… ищут своего хозяина и не находят – труды их тщетны, напрасно ищут его, его уже нет здесь, он похищен Азраилом, вома-бон — о, жизнь моя!

Вопли и рыдания при последних словах сливаются в один отчаянный крик.

Совершив обряд оплакивания, осетины развлекаются сказкой барда, которую тот сопровождает аккомпанементом на двухструнной скрипке, затем пьют, едят и так коротают время до утра.

На следующий день происходит скачка, необходимая, по мнению осетин, для спасения души покойного, которая до тех пор будет находиться в джегенеме (аду) в нестерпимых муках, пока не будет выкуплена устроенною на земле в ее честь скачкой. Последняя начинается за 15 или 40 верст в зависимости от значимости усопшего. Охотники скачут к дому, где правили тризну, и первый прискакавший получает коня умершего, второй – корову, третий – чуху (папаху) и т. д.[148]

Осетины соблюдают посты: Великий (мархо), Успенский (майрам-мархо) и две недели перед Рождеством (шанурс-мархо). В день заговенья перед Великим постом они собирают золу с очагов, просеивают, чтобы в ней не оставалось костей, и всю посуду перемывают и перетирают. Первые три дня Великого поста днем ничего не едят, а ночью пируют, в остальное же время питаются хлебом, рыбой, жидким киселем, бобами и другой растительной пищей.

Понедельник и вторник первой недели Великого поста многие осетины посвящают исполнению обряда кеенобы, причем и название праздника, и обряд заимствованы ими от грузин.

Все праздники осетин обычно совершаются на одной из гор, окружающих аул, которая часто получает название от имени того святого, в честь которого на ней приносятся жертвы. Выбирая гору для молитвы и праздничной церемонии, осетины руководствуются убеждением, что чем выше поднимется молящийся, тем скорее дойдет его молитва.

На однажды избранной горе устраивают жертвенник или капище, к которому и собираются в день праздника все жители аула. Каждый жертвенник имел в прежнее время своего деканоза, нечто вроде древнего жреца. В день праздника только его рука, вооруженная священным ножом, могла коснуться животных, приведенных на заклание. Он окроплял кровью жертв стены и преддверия храмов. Деканоз принимал скудные подношения народа, обязан был хранить их, и, наконец, громогласно испрашивал жертвующим небесное благословение.

Некоторые капища славятся до сих пор, в праздник к таким капищам приходят жители соседних и даже отдаленных аулов. Каждая семья припасает к этому дню все, что есть лучшего в доме: варит пиво, араку, готовит мясо и блюда из овощей. Пищу, приготовленную заранее, берут с собой на гору. После положенной молитвы происходит общая трапеза.

Некоторые по обету приносят при этом жертвы, обычно это деньги, металлические сосуды, часто специально отлитые в честь святого, и другие вещи. Они считаются неприкосновенными и сохраняются или при жертвеннике или в пещере, сделанной на горе. Такие места считаются священными, и никто не посещает их иначе, как в праздники. Жрецы стараются поддерживать суеверие, что поднявшегося на гору в обычный день непременно ждут разные несчастья: он умрет или ослепнет или рот у него скривится на сторону и т. п.

В пятницу первой недели Великого поста осетины празднуют Туту-роба в честь святого Феодора Тирона.

В полдень фидиваги (глашатаи) ходят по аулу и громко сзывают народ к пыхасу — постоянному месту сбора, где происходят совещания по каждому вопросу общественной жизни. Жители со всех сторон спешат к месту сбора, причем каждый несет с собой кувшин бузы, три чурека и куски сушеной рыбы (доши). Сложив все съестное в одно место, наговорившись и нашумевшись, собравшиеся садятся кругом, чинно в ряд, один подле другого. На середину круга выходят урдигстаг — те, кто добровольно принял на себя обязанность прислужников на угощении. Один из них, указывая палкой, считает присутствующих, чтобы поровну разделить пищу и питье, до которых никто не может дотронуться без разрешения.

Глава селения встает со своего места и берет в одну руку чурек, в другую коппу — небольшую деревянную чашечку, наполненную бузой, за ним поднимаются все остальные участники праздника.

– Слушай, народ, умолкните, щенки, и внимайте молитве! – кричит блюститель порядка, грозя дубиной мальчишкам, шумящим около и старающимся прорваться туда, где сложено угощение.

– Бог богов! – произносит старейшина, выждав, когда настанет тишина. – Благодарим и хвалим тебя, что опять удостоил нас этого праздника. Благодарим и вас, святой Тутор и Тбав-Вацила (святой Илья) – хранители нашей земли, что вы постоянно благоволите к нам. Надеемся, что вы и впредь не оставите нас своей милостью и защитой, перед которой ничего не значат ни сила врага, ни неприязнь шайтана. Молим вас, не оставляйте нас никогда, дайте нам в доме мир, вне дома – храбрость, умножьте стада наши, чтобы мы почаще приносили во имя ваше жертвы. Святой Бацилла! В твоей власти гром и молнии, град, дождь и снег, пошли же на наши нивы дождь в свое время, дай изобилие просу и ячменю, чтобы побольше гнали из них араку и веселились в вашу честь. Истреби раз и навсегда наших врагов, сохрани нашего государя и дай ему благоденствие, а нам его милость и награду, также всех наших начальников и добрых людей защити от всякого худа.

– Оммен хуцау! Оммен хуцау! (Аминь Боже!) – говорит народ хором при каждом восклицании произносящего молитву.

По окончании молитвы старшина осушает коппу и принимается за пищу. Его примеру следуют остальные, и скоро веселье и пир делаются общими.

Через три дня после этого праздника наступает другой, Рамоп-боп, или хор-хор, отличающийся большим великолепием, потому что в это время осетины уже не постятся. В день праздника там и сям разложены плетни, а на них навалены груды мяса, все праздничное место уставлено хабизджинами — огромными ватрушками или пирогами с сыром (чири), огромными кувшинами с аракой, кадками с бузой и пивом.

Старик, избранный в прошлом году распорядителем праздника, или почтенный старейшина селения начинает обряд празднования с молитвы.

– Боже праведный, – произносит он, – слава тебе! Святые Николай, Георгий, направьте нас на добрые дела! Наш покровитель Никола, спаси нас от вражьего меча и укроти нашу злобу – кровь за кровь! О ты, святой архангел Михаил! Не допусти нас в сети лукавого. Пошли нам, Боже, чтобы начальники, над нами поставленные, были к нам милостивы в этом году. Христос! Не будь строг к нам во время суда. И ты, мать Мария! Молись о нас. А ты, святой Илия, помилуй нас, проси у Бога и дай нам хлеба, дай урожая, отврати от нас огонь громовой. Прости нам наши слабости, и стрелы твои, посылаемые на землю в наказание, отклони и не направляй на нас. Пошли нам вместе с хлебом умножение скота, нас питающего, птиц, нас кормящих, и овец, дающих нам одежду для прикрытия наготы.

– Аминь, аминь, – отвечают присутствующие.

Вообще, смысл и содержание молитв почти на всех праздниках одинаковы. Первым делом обращаются с просьбой к тому святому, которого празднуют, и просят его защиты и покровительства. Затем просят пророка Илию о покровительстве стад, святого Георгия – об успехе набега или путешествия, чтобы грабеж и воровство увенчались успехом, чтобы при нашествии неприятеля он потерпел неудачу, а молящиеся имели успех и могли вовремя его остановить. В заключение молитвы обращаются к Творцу вселенной, прося всех благ на землю их и о ниспослании всех зол на врагов.

– Чего вы хотите? – спрашивает старик, окончив молитву и обращаясь к стоящим.

– Хор-хор (хлеба, урожая), – отвечают те.

После ответа обычно приступают к выбору хозяина праздника на следующий год. Избранный выходит из толпы, подходит к старейшине и принимает от него табаг — довольно большую деревянную чашу. Затем избранный снимает папаху и наклоняет голову, а прежний льет ему на голову бузу из кувшина и при этом шепчет какие-то слова, которых осетины не говорят посторонним, боясь небесного гнева.

– Чего хотите вы в будущем году? – спрашивает поливающий у мальчиков, стоящих напротив.

– Пищи, хлеба и урожая! – кричат они, и их голоса сливаются в один протяжный громовой крик.

«Возлияние, – говорит Н. Берзенов, очевидец этого праздника, – повторялось троекратно, и вся влага, вымывшая священную голову, лилась в чашу, которую скоро приняли из рук старца, немало утомленного в продолжение такого трудного церемониала; бузу из чаши разделили между собой и с видимым благоговением выпили ее, как благословенную, как святыню».

По окончании церемонии турьи рога снова наполняются брагой и разносятся всем по порядку и старшинству, и тогда начинаются попойка и пир, продолжающиеся дня три и больше. За каждым тостом поют песни в честь вновь избранного хозяина, а старый распорядитель праздника напевает стихи вроде следующих.

– Слава избранному нами, – провозглашает старший.

– Возьми на здоровье, пей, – отвечают гости.

– Молись Илии! Он попросит у Бога и даст тебе хлеба, – говорит запевала.

– Возьми, пей, – отвечают гости.

– Проси Николу! Он спасет тебя и нас от вражьих рук.

– Возьми, пей!

– А Михаил Архангел пошлет тебе здоровья.

– Возьми, пей.

– Георгий даст много скота.

– Возьми, пей!

Непосредственно за этой песней следует поминовение умерших, и вновь избранный хозяин, сменив старого, затягивает песню.

– Братцы много веселились ради праздника сего, выпьем, выпьем чару новую!

– Выпьем, выпьем чару новую! – вторит хор.

– Ведь покойники проснулись и смеются все над нами.

– Выпьем, выпьем чару новую!

– Не они ли нас кормили на этом празднике, друзья?

– Выпьем, выпьем чару новую.

– Все остатки от обеда бедным и нагим мы отдадим.

– Выпьем, выпьем чару новую.

– И ты, старый наш хозяин, береги напиток бедным!

– Выпьем, выпьем чару новую.

– Ты ж, земля родная! Сохрани ты нам родных!

– Выпьем, выпьем чару новую.

– А вам, души нам родные, за нас, грешников, молить!

– Выпьем, выпьем чару новую!

По окончании песни все присутствующие просят усопших передать святым, что они исполнили свой долг, а Михаила Архангела сохранить их от болезни – называя его Рыны-барддаг (правитель болезней); Николая Чудотворца и Георгия Победоносца просят защиты и покровительства во время войны и путешествия. Закончив праздник джигитовкой, все присутствующие на нем расходятся[149].

В субботу на третьей или четвертой неделе Великого поста осетины справляют самый важный праздник Лаус-ганан — общие поминки.

Накануне варят говядину, пиво, брагу, фасоль, пекут пироги и чуреки. Набив всем этим мешок, вешают его перед дверью сакли. Туземцы полагают, что их усопшие родственники, истратив свое продовольствие, нуждаются в пище и придут за ней в эту ночь, а потому и вешают мешок на видном месте. Наутро мешок остается полон, хозяева, заключая из этого, что умершие ни в чем не нуждаются, вынимают из мешков съестное и сами употребляют его в пищу. Затем отправляются на кладбище, оплакивают всех умерших, производят суд и расправу по запутанным делам общины и предаются утолению голода и попойке[150].

Ночь со Страстной субботы на Светлое воскресенье каждый осетин старается провести в одиночестве, потому что, по их легенде, Христос ежегодно в эту ночь сходит с неба на пегой лошади и поназывается только одному достойному осетину, который будет после этого счастливейшим из смертных.

Отпраздновав Пасху, осетины ожидают праздника Уастырджи – в честь святого Георгия, или, как называют его женщины, Лагти-Дзуара – святого всех мужчин. Женщина не смеет произносить имени этого святого, вероятно, потому, что, по обычаю, она не должна называть по имени ни мужа, ни родственников и даже избегать говорить о них, следовательно, не должна произносить и имени святого, покровительствующего только мужчинам.

В честь этого святого в Осетии два праздника: один 23 апреля, а другой 10 ноября, они называются Джоргуба и Башкирки. Осетины Кударского, Мамисонского, Джавского, Герского и сопредельных с ними ущелий празднуют Башкирки с 10 ноября и до начала декабря.

Накануне праздника, 9 ноября, каждое осетинское семейство обязано прибыть для всенощного бдения к храму Святого Георгия или же к знакам, установленным в честь этого святого где-нибудь поблизости от аула или на возвышенности. Знаки стоят с незапамятных времен и на видном месте. Тот, кто находится в этот день в дороге, обязан зажечь в честь святого восковую свечу и помолиться ему.

К храму и знакам собирается в этот день множество людей. Каждый приносит с собой пиво, араку и большую хабизджину. Перед священными знаками ставятся восковые свечи, присутствующие усердно молятся, а потом, усевшись вокруг костров, предаются веселому пиршеству.

– Подай нам лучшего, Георгий! (Хорз раги Башкирки!) – слышатся повсюду возгласы пирующих.

Наутро многие отправляются на гору Геры, находящуюся в Герском ущелье Малолияхвского участка Осетинского округа.

По едва проходимым тропинкам, ведущим на гору Геры, проникнутые чувством благоговения, спешат осетины к стоящей на вершине маленькой каменной церкви без купола и обнесенной каменной, но уже развалившейся оградой. Каждый старается опередить другого, чтобы скорее достигнуть церкви и показать свое рвение.

Шум и говор, блеянье баранов, которых привели на заклание, ржание коней, взбирающихся с всадниками на крутой подъем, и плач детей, просящихся от усталости на руки к родителям, – все сливается в один общий гул.

У церкви видны женщины в ситцевых и шелковых платьях самых пестрых расцветок, между ними изредка промелькнет молодая девушка в згвалте — плаще из красного сукна, указывающем, что это невеста, ожидающая счастливого супружества.

Избрав вблизи церкви место стоянки и развернув значки с изображением святого Георгия, каждая семья торжественно шествует в церковь. Шествие сопровождается хвалебными гимнами и множеством зажженных свечей. Каждая семья несет перед собою хабизджину, на которой лежат четвертая часть принесенного в жертву барана, пиво, арак и клочок белого шелка с нанизанными на нем мелкими серебряными монетами. Заходя в церковь с восточной стороны, богомольцы встречают у двери храма священника с образом святого Георгия и старшего деканоза (главного церковного старосту) с хоругвью того же святого. Рядом стоит младший деканоз и принимает приношения. Приложившись к иконе и хоругви, богомольцы передают свои пожертвования.

Затем одни богомольцы входят в храм, молятся и ставят свечи перед иконами, другие считают обряд оконченным и гуляют по развалинам ограды, а третьи идут к священному дубу.

Осетины верят, что дуб этот имеет способность изгонять нечистую силу, вселившуюся в человека. Поэтому весь год, а не только в праздничный день они обращаются к дубу, находящемуся при храме Святого Георгия Герского. Как только в ком-либо замечают помрачение ума или падучую, больного тотчас же отвозят в эту церковь и, оставив там на несколько дней, приводят потом к священному дубу. Привязав один конец веревки к стволу, а другим опоясав больного, спускают его вниз до середины скалы, угрожая сбросить в пропасть, если он не назовет имени беса, который в нем сидит. Осетины уверяют, что названный по имени дух сразу исчезает и больной выздоравливает. Случается, что больной так и не называет имени своего мучителя, туземцы объясняют его упорство тем, что больше людских угроз он боится чудовищ, которые пугают его во время спуска. Такие больные считаются в народе неизлечимыми.

По окончании обедни с восточной стороны церкви на прекрасной поляне размещаются богомольцы, мужчины отдельно от женщин. На траве лежат съестные припасы и напитки.

Прислуживающий, налив в большой деревянный кубок пива, а в маленький рожок вина, подносит их старшему из присутствующих. Тот встает, за ним встают и все богомольцы. Старший произносит молитву, а остальные повторяют омен. Благословив трапезу и присутствующих от имени Башкирки, читавший молитву садится на свое место. Остальные следуют его примеру и принимаются за трапезу, сопровождающуюся частыми пистолетными выстрелами. Сосуды с пивом и вином переходят из рук в руки, начинаются танцы, джигитовка и игры.

С закатом солнца осетины с женами и детьми, приложившись еще раз к наружной стене храма, отправляются по домам, поручая себя покровительству святого Георгия.

Две недели, следующие за праздником, посвящены исключительно обручениям (усракорта) и свадьбам (кинджахсап). Свадьбы, сыгранные в эти две недели, пользуются особым уважением, разводы после них наступают не так скоро, как после тех, которые играют в иное время.

Вообще, к святому Георгию простой народ питает не только уважение, но и благоговейное обожание.

Осетины верят, что, если человек забывает Бога и впадает в грех, великомученик принимает строгие меры к его исправлению, избирая орудием для этого кадаги (вещуна). Святой Георгий не обращает внимания на то, порочен или праведен сам кадаги, лишь бы через него достичь цели. Кадаги, обычно больной, получивший неведомым образом призвание свыше, начинает свое пророчество, или, как говорят в народе, «всегда верное» предсказание. Судорожно дергаясь и кривляясь, под страхом наказания от святого Георгия он громко требует всеобщего покаяния.

Слова кадаги скоро разносятся по всем селениям. Толпа валит к нему со всех сторон и смиренно преклоняет колена. Громовые речи слушают точно указания ангела и исполняют беспрекословно. Те, кому он указал предпринять паломничество или покаяться перед какой-либо иконой, надевают белую одежду и отправляются босиком к месту назначения, на шею надевают медную проволоку, унизанную просверленными монетами с прилепленными к ним кусками воска. Достигнув места покаяния, закалывают жертвенных животных, а священники, пользуясь суеверием народа, читают над пришедшими очистительные молитвы, выстригают крестом волосы на голове и снимают знаки обета, как доказательство, что он исполнен.

В 1840 году в Карталинской Осетии образовалась целая секта георгианцев, в которой были по преимуществу женщины. Они расхаживали по деревням и проповедовали от имени святого Георгия разные нелепости. Уверяя, что святой приказал христианам работать только три дня в неделю, сектанты сочинили в его честь особую молитву и установили новые обряды.

Поводом к этому была молодая женщина, жена зажиточного осетина. Марине – так звали женщину – была бездетна, и, видя в этом испытание, ниспосланное Богом, она стала прилежно посещать церковь. Стоя на коленях, Марине била себя в грудь и просила Матерь Божию ее оплодотворить. Но оставалась по-прежнему бездетной. Ей пришло в голову, что наказание ниспослано ей Господом за грехи людей и что она до тех пор останется бесплодной, пока не вернет людей на путь истины. Распаленное воображение рисовало ей Бога, окруженного на облаках сонмом ангелов, или Матерь Божию с младенцем.

– Марине! – слышался ей каждый раз неведомый голос. – Потерпи еще, и будет по желанию твоему.

Постоянное напряжение душевных сил помрачило ее рассудок. Лицо сделалось болезненно, глаза блуждали, она прервала всякую связь с миром, общение с мужем. День Марине проводила в пещере, а ночью бродила по лесам и горам. Белая одежда, распущенные волосы делали ее похожей на привидение, прохожие видели, что она постоянно бормочет что-то про себя…

Наступило 23 апреля, когда осетины празднуют День святого Георгия. Толпы с раннего утра собрались около древнего храма неподалеку от селения Дзагин. Из дальних краев шли богомольцы, чтобы принести жертву святому. Пришла и Марине. Она смиренно стояла в храме впереди всех и молилась. Обедня подходила к концу, и вдруг она пронзительно вскрикнула и упала в корчах.

– Грехи ваши, грехи, – кричала она, – оскорбляют Бога! Вы человекоубийцы и воры, вы забыли Господа и святого Георгия и уже не приносите им тучных волов и овец. Покаяния! Покаяния требует от вас небо. Иначе, если не послушаетесь, погибнете: меч Божий уже изощрен! Скоро голод и всякие язвы распространятся между людьми, земля с ревом раскроет свою пасть и извергнет огненные потоки, горные ручьи образуют потоп. Кто избегнет всего этого, того поразит свой же ближний…

Глухой шум от ударов в грудь и рыдания огласили церковь. Пораженные осетины, не зная, что делать, обратились к Георгию с просьбой о прощении.

– Сделаем все, все, что от нас потребуешь, святой Георгий, – говорил народ.

– Нет, вы обманщики, – слышался голос неумолимой Марине. – Вам не верит святой Георгий, вы должны дать ему письменное обязательство.

– Согласны, согласны! – кричал народ.

Д. Бокрадзе приводит перевод письменного обязательства, подписанного осетинами и переданного на хранение священнику. Мужчины, женщины и дети обещали святому, если он простит их грехи, воздерживаться от пороков. Они клялись не заниматься убийством, разбоем, не делать набегов, не портить чужих сенокосов, не воровать скота, хлеба и овощей. Обещали отказаться от греховных связей с мачехами, родными и двоюродными сестрами, невестками и кумами.

В посты не есть мясного, а в Великий пост говеть и приобщаться святых тайн, не только отмечать праздники, но и не работать по понедельникам, средам и пятницам, не есть падали, любить ближнего и не жаловаться ни на кого. Кто изменит клятве, на того народ призывал строжайшее наказание святого Георгия.

С крестом в руке Марине переходила из деревни в деревню, проповедуя покаяние. Ее раздраженное состояние проходило, лицо и глаза блестели внутренним торжеством. Недуг, от которого она исцелилась, заразил других, появилось множество ее последователей, старавшихся перещеголять друг друга. В будние и праздничные дни, в деревне и в церкви, где только собирался народ, появлялись кадаги и преследовали его своими проповедями.

Кадаги распространились повсюду. Одна видит святого Георгия на белом коне с пылающим от гнева лицом и держащего живого дракона, связанного веревкой, другой мерещатся черти со страшными рогами, длинными зубами и когтями на пальцах ног. Тот проповедует покаяние и отрешение от плоти, а этот, напротив, удовольствие и любовь. Одни карабкаются на деревья, другие взбираются на кровлю церкви и, падая оттуда с довольно большой высоты, не разбиваются. От бесчисленных и противоречивых требований у народа становились дыбом волосы, он не знал, что делать. Считая необходимым исполнять требования предсказателей, народ то ходил целый месяц босиком, то привязывал к руке many[151] и носил ее до определенного срока.

В таком неспокойном настроении, ожидая ежеминутно небесной кары, собирались осетины на праздник в местечко Корниси, на довольно обширную луговину, вокруг поросшую дремучим лесом. Глухой говор оглашал окрестности. Горело несколько костров, над которыми в больших котлах кипятили воду, рядом лежали огромные деревянные вертела для шашлыков. По всему пространству сновал босой народ, едва прикрытый лохмотьями. Толпа переходила от одной кадаги к другой с потупленными взорами и просила прощения святого Георгия.

– Все, все сделаем, святой Георгий, – говорили со страхом собравшиеся на праздник, – требуй от нас чего хочешь, только не губи нас!

Заколотые и сваренные в честь святого жертвы призывали к трапезе. Все принялись за еду: дерн служил для них супрой (скатертью), небольшие плетенки – подносами, на которых подавались черствые чуреки, сыр и большие куски недоваренной говядины. Поблизости стояли бочки араки и луды (пива из ячменя с хмелем). Кадаги успокоились, и только окровавленные лица и блуждающие глаза свидетельствовали об их недавнем недуге.

Перед началом обеда старейшина поднялся на ноги, за ним поднялись все. Он взял кубок или ковш с аракой и обратился к присутствующим:

– Слушайте, почтенные старцы, и умолкните, неразумные щенки. Я буду говорить вам дело. Пейте и ешьте во славу святого Георгия. Великий муж! Помирись с нами, и будем по-прежнему друзьями. Мы будем выполнять все, что приказываешь через кадагов: соблюдать посты, праздновать всегда три дня в неделю, не станем заниматься ни воровством, ни убийством.

После такой речи началась попойка. Поднялся шум, и религиозный страх мало-помалу исчез. Мужчины и женщины плясали вместе, несколько раз затевалась драка, противники хватались за кинжалы, и только появление кадаг, их кривляние и посредничество заставляло противников вспомнить о тяготеющем над ними небесном гневе и удержаться от кровавой резни…

Требования кадаг дурно влияли на осетин. По одному их приказанию они приносили в жертву последних быков и баранов, частые попойки разоряли поселян, постановивших к тому же не работать по понедельникам, средам и пятницам. Все это не могло не привлечь внимания правительства, стараниями которого осетины были успокоены, секты георгианцев «не существует, но Марине, – говорит Д. Бокрадзе, – доселе жива: она совершенно здорова умственно и физически и имеет детей»[152].

Троицын день, известный у осетин под именем Кардаг-Хасап – сбор трав, считается одним из главных праздников и отмечается с особенной пышностью в аулах осетинского ущелья Санебан. Гора, на которой приносятся жертвы, называется Реком. Жрец для исполнения церемонии выбирается по очереди из почетнейших стариков. Жертвоприношение оканчивается пиром, а куски пищи, предназначенные на жертву, складываются в стороне на какое-нибудь дерево, посвященное Кардаг-Хасан, то есть Троице[153].

Через две недели после Кардаг-Хасана у осетин бывает праздник Уацила в честь пророка Илии. Под именем Уацилы или Вацилы осетины почитают пророка Илию, которого считают управляющим громом и молнией и представляют сидящим в огненной колеснице, которую везут огненные крылатые кони. Во время засухи или продолжительной непогоды осетины обращаются к нему с молитвой, прося пощадить их нивы, полевые и огородные растения. Жертвоприношение в этом случае совершается под дубом, обычно старым и мощным.

Громовой удар осетины считают проявлением гнева Вацилы. Почти в каждом ауле найдется старуха, которая после удара грома и молнии падает в обморок, рвет на себе волосы, бьет по лицу, скрежещет зубами, кривляется и гримасничает – словом, проявляет себя как бы новожденной. Распевая непонятные песни, она особенно часто повторяет: «Цопай во елдари цоппай. Народ считает таких пророчицами святого Илии и спрашивает у нее, чего требует Вацила для удовлетворения своего гнева. Та обычно требует принести в жертву несколько волов и баранов, что доставляет радость жителям, получающим шанс лишний раз насытиться и повеселиться[154].

В праздник каждый хозяин должен принести жертву. Зарезав корову, барана или козла и помолившись Богу, начинают пировать, приглашая соседей, с тем, однако же, чтобы каждый пришел со своими кушаньями, приготовленными из жертвы, принесенной по случаю этого дня. Напившись и наевшись досыта, хозяин вместе с ближайшими родственниками относит в лес шкуру животного, принесенного в жертву и, повесив на дерево, произносит при этом слова, приличествующие празднику. Шкура остается на дереве, как свидетельство точного исполнения праздника.

Главное же место празднования – в ауле Какадур в Тагаурских горах, где одна из гор посвящена пророку Илии, и там живет главный жрец дзуар-лаг (святой человек) – распорядитель святого Илии. Дзуар-лаг один посвящен в таинство приношения жертв и избирается из числа самых почтенных стариков, как правило из одной и той же семьи. Только он может всходить на священную гору, получать подарки в день праздника, ходить в белой одежде, гадать и приносить жертвы.

В пещере на горе устроен жертвенник, в котором хранятся приношения и священная чаша. За три дня до праздника дзуар-лаг должен приготовиться к совершению таинств. Для этого три последних дня он моется молоком, чтобы чище явиться перед святым, надевает белые одежды и готовит специально для праздника пиво. Накануне праздника дзуар-лаг, взяв с собой пиво, вечером отправляется на гору. Подойдя к жертвеннику, наливает пиво в чашу и, поставив ее на самом высоком и видном месте горы, ложится рядом с ней спать на всю ночь.

По народным верованиям, в эту ночь Вацила спускается с неба и опрокидывает чашу. Дзуар-лаг, проснувшись на утро праздника, смотрит, в какую сторону пролито пиво, и сообразно этому делает предсказания о благополучии текущего года, об урожае и пр. Пиво, пролитое в сторону гор, предвещает урожай Осетии, к Кабарде и Чечне – урожай тем народам. Затем гадатель спускается с горы и за хорошее предзнаменование получает подарки съестным или вещами, кто что может и кому что вздумается ему подарить.

Здесь празднование отличается от прочих мест тем, что на горе жертвы не приносят, а во время молитвы жреца народ стоит на почтительном отдалении от горы и потом едят не в общей трапезе, а каждый свое.

Дзуар-лаг занимается гаданием и в прочие дни года. Больной приглашает его открыть истинную причину болезни. Дзуар-лаг берет четыре палочки длиной в пол-аршина, скрепляет попарно и делает на обоих концах расщепы. Положив их на стол так, чтобы пара от пары отстояла на пол-аршина, покрывает овчиной или кожей. И приступает к заклинаниям и молитвам, прося, чтобы тайна открылась.

– Не сердится ли Тбав-Вацила (пророк Илия) за что-нибудь на больного? – спрашивает жрец, окончив молитву и обращаясь к таинственному покрывалу. – Если сердится, пусть левая пара приподнимется.

Тбав-Вацила, конечно, прогневался на больного, вот левая пара начинает приподниматься в виде стропил.

– Чем ты провинился против святого? – спрашивает гадающий больного.

– В праздник святого Илии, – говорит обычно больной, желающий поскорее выздороветь, – не принес я в жертву лучшего, не исполнил обещания и не варил пива.

– Не угодны ли будут новые жертвы больного? – спрашивает гадающий, обращаясь к пророку Илии.

За таким вопросом всегда следует согласие, в знак его правая пара палочек также начинает подниматься, и, достигнув одной высоты с левой, обе пары соединяются.

Дзуар-лаг получает подарки, Вацила – новые жертвы, а больной должен выздороветь, если же умрет – сам виноват, вероятно, снова прогневил святого[155].

Кроме гаданий дзуар-лага, осетины имеют своих дасныте — знахарей и знахарок. Первые, по замечанию Ип. Тхостова, служат посредниками между людьми и святыми, а главное – между нечистыми силами, а вторые – между Богом, святыми и людьми. Те и другие пользуются громадным влиянием. Предсказания их считаются пророчеством, их нашептывание целительным средством, их хождение вокруг дома – предохранением от несчастья и изгнанием из сакли шайтана.

Слава некоторых знахарей идет по всей Осетии, и нуждающиеся призывают такого знахаря часто за несколько десятков верст. Знахарь приступает к делу, только когда ему принесут на кругленьком столике уалибыхту — пышку.

Все время своего пребывания в доме призвавшего знахарь то нашептывает что-то, делая вид, что не обращает внимания на присутствующих, то громко молится, призывая на помощь святых и нечистую силу. Откушав уалибыхту и разговаривая с хозяевами, знахарь нарочно как бы заговаривается, говорит на языке, непонятном для окружающих, и старается показать, что беседует с невидимыми сущностями. Вечером он ложится спать очень рано, а призвавшие кладут ему под подушку серебряную монету, без которой духи ничего не сообщают даже знахарю. «Тут-то в тиши ночной к нему являются на помощь силы небесные и подземные, и происходит потеха. Знахарь то спорит с духами, то умоляет их, говоря, что страждущий прекраснейший человек в мире, а семейство его и родные – самые праведные».

Наутро, съев новую пышку и помолившись, знахарь объявляет, чем может помочь больному, режет быка или барана в жертву тому святому, который, по его словам, причинил болезнь, наговаривает, нашептывает и, захватив с собой все, что успел набрать или выпросить, отправляется домой.

Знахарка действует несколько иначе. Она начинает с расспросов больного: не святотатствовал ли он, не обманул ли какого-то святого, обещав принести жертву, и, наконец, не отлучался ли из дому во время аульного праздника. Узнав, что ей нужно, она берет чистый кардан — белое покрывало, завязывает в один конец уголек и от него начинает отмеривать локтем, обозначая границы каждого локтя булавкой или иголкой. Затем объявляет, что святой, например Вацила, который, и по мнению родных больного, больше других обижен, прогневался на страждущего. Для большего эффекта она перебирает нескольких святых, непричастных к делу.

– Если причиной болезни, – говорит она, – такой-то святой, пусть кардан увеличится или уменьшится.

Кардан не увеличивается до тех пор, пока не дойдет до Вацилы: тогда гадальщица ловко вытягивает кардан или переходит через границу, обозначенную иголкой.

– Смотрите, смотрите, как озлоблен Вацила, – говорит она, – кардан увеличился на целый локоть.

Окружающие, занятые мольбой о снисхождении к больному и всему его семейству, не замечают обмана знахарки, которая, чтобы умилостивить святого, назначает двойную жертву, «уверяя, что больной поправится, потому что святой, открывшись, что он причина болезни, согласился снизойти к его ошибкам и простить их».

Другой способ лечения заключается в привязывании на шею больного камня «чертовы когти» и клочка черной материи, которые должны быть всегда при нем.

Эти вещи знахарки дают и здоровым людям для предохранения от недоброго случая.

Талисманы – не последнее дело в жизни народа. Осетины зашивают в кожу небольшой треугольник из листового железа с вырезанным в середине крестом. В такую ладанку насыпают толченого угля и серы, а иногда, кроме того, кладут сплюснутые пули, бывшие на жертвенниках, или землю, траву, листья и считают, что предохранились от нечистой силы и смерти в бою. Такие ладанки носят на шее, а детям надевают их в первый раз в понедельник и вторник первой недели Великого поста.

Некоторые носят мусульманские молитвы, написанные по-арабски на длинной полоске бумаги в вершок шириной с подписью и печатью муллы. Если бумага точно соответствует росту носящего молитву, он считает, что обезопасил себя от пуль, шашек и дьявольского наваждения.

Последнее может быть наведено на человека колдовством. Колдуны и колдуньи, в особенности последние, существуют и в Осетии, но находятся в постоянной вражде с дасныте – знахарями, знающими средство избавлять честной народ от их порчи.

Подозреваемого в колдовстве знахарь ведет к калитке околдованного, надевает на него передник, в котором завязаны отруби, так, чтобы они не рассыпались без поддержки. «Когда все это готово, – говорит Тхостов, – знахарь у ног предполагаемого колдуна режет черную курицу и затем начинает водить его вокруг сакли, нашептывая что-то и ощипывая курицу, пух которой разбрасывает во все стороны. Обойдя таким образом трижды кругом сакли, он останавливается у калитки, говорит какие-то фразы вроде молитвы и потом, отпустивши подозреваемого колдуна, начинает уверять призвавших его, что колдовства уже нет и не будет. Бывают случаи, когда на эту церемонию трудно уговорить заподозренное лицо; тогда знахарь приказывает секретно отрезать у него что-нибудь из платья и достать клочок из его волос и с ними уже совершает описанную процедуру, по окончании которой лоскут и волосы зарываются в землю близ сакли лица, потерпевшего от колдовства»[156].

Вера в духов, разного рода покровителей, защитников и угнетателей рода человеческого и боязнь их прогневить толкали народ отмечать многие праздники, про которые и сами осетины не знают, в честь кого их празднуют.

Никто из осетин не смеет сам приступить к сенокосу, а должен выйти непременно вместе со всеми жителями аула, округа или целого ущелья. Хотя трава давно поспела, горские осетины не решаются косить ее раньше июля до праздника атинага. Тот, кто до этого времени возьмет в руку что-нибудь острое – циргаг, считается причиной дурной погоды. От этого и самый день праздника атинаг носит название циргисани-бон, а торжество – циргисани-кувд, то есть молитва по случаю взятия в руки острого.

Если начать косить слишком рано, по сказанию осетин, это повлечет гнев святых, насылающих дождь, непогоду, иссушающую жару и прочие невзгоды, вредные для сенокоса или жатвы. Кто хочет начать сенокос раньше празднования атинага, тот платит в пользу аула штраф – тар или коды, состоящий иногда из двух быков, которых приносят в жертву богам, а шкуры меняют на сыр или отдают кузнецам для мехов.

В начале июля старейшины на совете решают, когда быть атинагу, и посылают по аулу фидивага — глашатая, который кричит о решении совета.

– Ва-уй! – прибавляет он при этом от себя. – Никто да не скажет, что он не слышит: кто имеет уши, да слышит!

В ауле в это время начинается приготовление араки, пива, браги и пр.

В назначенный день по приглашению того же фидивага жители собираются в чьем-нибудь доме, сарае или просто на открытом поле и приносят с собой чирта — пироги и напитки. В складчину покупают несколько баранов или быка. После молитвы одного из старейших над жертвой ее передают на заклание, рассекают потом тушу на части так, чтобы кости остались непременно целыми, и бросают их в большой медный котел, поставленный на огне, сердце, легкие и печень идут на приготовление шашлыка, а кишки и брюшина – на турбас, или либзу, особое блюдо, к которому добавляют немного копченого сала, блюдо это является лакомством для осетин.

По крику фидивага, что обед готов, все садятся по порядку, уступая почетные места старшим. Ловкие и опытные люди, по выбору общества, служат во время обеда. Мясо вынимается из котла, пироги собираются в одну кучу, а почетным старейшинам подаются турьи рога, наполненные аракой, вином или брагой. Самый старший в ауле встает и снимает шапку, его примеру следуют все присутствующие, и начинается молитва. В ней перечисляют имена святых, прося их милости и защиты.

– Слава Тебе, Боже, слава Тебе! (Хуцау табу – дон, Хуцау!) – произносит старейшина и просит затем Саризад (ангела головы) охранить каждого от всех зол, Уастырджи помочь путникам и избавить от всяких напастей, Дони-чизджиту (деву воды) охранить от утопления, и, наконец, молящиеся предают себя воле Саниба (Троице).

Перечислив всех святых, известных осетинам, присутствующие обращаются с особой молитвой к Илие и Вациле.

– Илия! – говорит старик. – Ты обладаешь громом, молнией и дождем, смилуйся над людьми твоими, усердно тебе молящимися, и пошли с неба столько дождя и света, сколько нужно, да не засохнут и не сгниют хлеба наши, да не потерпит народ твой голода и жажды, каждый да принесет тебе жертву от плодов своих!.. Вацила! Да будут тебе угодны наши жертвы и молитвы, охраняй наши хлеба и поля от засухи и непогоды, так как тебе от Бога дана эта сила и благодать.

– Оммен Хуцау (аминь, Боже)! – рефреном повторяет народ за каждой фразой молитвы, произносимой старейшиной.

Старейшина передает затем одному из стоящих стакан с аракой или пивом и шашлык.

– Да пребудет с тобой благодать, – говорит тогда ему народ, – как тех святых, которых ты призвал, так и тех, о которых умолчал.

Присутствующие берут стаканы, полные вина, и шашлыки. Откусив от шашлыка и хлебнув вина, передают следующим, а в это время вся пища делится поровну и раздается по рукам. После обеда бывают прыжки, бег наперегонки, пляска, борьба и тому подобные увеселения.

Ежегодно в конце июля или начале августа жители осетинских селений верхнего и нижнего Кани, Тмени, Кау и переселенцы из этих мест празднуют Ног-Дзуара, что значит новый святой. Ног-Дзуар пользуется не меньшим уважением у осетин этой местности, чем святой Георгий, и ему приносят в жертву барана, рога которого обвивают серебряной ниткой и куском ваты. Богатые делают серебряный колокольчик, считающийся самой лучшей жертвой.

По народным верованиям, святой этот так строг, что не позволяет без особого благоговения подходить к своему жертвеннику и запрещает говорить громко. Жертвенник находится на горе в пяти верстах на юго-запад от селения Канн. Осмелившийся нарушить эти правила и ведущий себя неприлично во время жертвоприношения лишается языка, или ему свернет рот на сторону, а главное, все время пиршества он пролежит полумертвым (в обмороке). Человек, желающий угодить святому, должен с непокрытой головой поднять жертву на своих плечах или спине на довольно высокую гору, и для этого следует выбрать самый жаркий день, чтобы больше утомиться.

За несколько дней до праздника осетины выбирают двух распорядителей. Они получают название дзуар-лаг и обязаны накануне праздника выкупаться и надеть чистое белье. В день торжества они раньше всех являются к жертвеннику и ожидают богомольцев. Когда все соберутся, старший из дзуаров поручает одному из присутствующих стариков прочесть молитву, всегда импровизированную. После молитвы жрецы собирают на чистую бурку вещи, принесенные в дар Ног-Дзуару, и относят на жертвенник. «Молча и с особенным благоговением ждет их возвращения собравшаяся на праздник толпа; начинаются радостные поздравления с праздником и вслед за тем самое разгульное пиршество». Осетины не возвращаются домой до тех пор, пока не перепьются и не передерутся. Через три дня после праздника многие закалывают быка, специально для этого откормленного, и, пригласив соседей, пируют. Этот пир называется Ног-Дзуари арви-топи бон – день проводов Ног-Дзуара[157].

Кроме святых каждый аул или отдельное племя имеет своих идолов, покровителей и священные места, которые по большей части не уважаются и не признаются другими аулами и племенами[158]. Только немногие идолы, как, например, Хцау-дзуар (образ Божий), Фыры-дзуар (образ барана) и священное место Цошдикавзад, пользуются уважением многих аулов и даже племен. Каждый аул сам по себе празднует местный праздник в честь своего идола или священного места. Так, в ауле Владикавказский летом бывает праздник Гуд-дзуар (образ Гуда), который отмечают на Гуд-Горе в семи верстах выше аула по реке Терек. В ауле Даргавс отмечаются праздники в честь Хцау-дзуар и Фыры-дзуар, причем кумир последнего, сделанный из меди, стоял посреди улицы в конце аула[159]. У алагирцев священное место Цомадивкавзад, и у тагурцев в Санебанском ущелье пещера Фарнегадаг (благодатная пещера).

В этом ущелье, по свидетельству академика Шегрена, в числе даров, принесенных в разное время и хранящихся в пещере, находится сундук с неизвестно чьими костями. Эти кости вынимают из сундука во время засухи, и собравшиеся женщины и девушки относят их к речке, окунают в воду, прося орошения полей, а потом опять складывают в сундук. Туземцы уверяют, что после такого обряда всегда начинается дождь.

Аульные божества, или патроны местности, по понятиям туземцев, оберегают каждый свой край от всякого зла, направляют людей на добрые дела, помогают им во всех делах, заступаются за них перед другими божествами и даже злыми духами. Радея о водворении в покровительствуемом крае спокойствия, здравия его обитателей и их процветания, божества эти, по понятиям осетин, не могли обойтись без битвы с другими божествами, в особенности со злыми духами. Рассказ об одном из таких столкновений ходит среди осетин и нашел отражение в поверье, известном как «идущие за снопом».

Раз в год, говорят осетины, знахари отправляются за снопом в место, неизвестное обычным смертным. Перед дорогой они крепко засыпают, и во время сна души их, оставив тело, отправляются на битву. Обычно засыпающий, будь то мужчина или женщина, объявляет о своем походе близким родственникам, и они его не будят. Души, кто на метле, кто на кошке, собаке или в ступке, отправляются на сборный пункт, откуда под предводительством своего горного духа или божества с подчиненными последнему ангелами идут в поход против Татар-тупа — известного божества, почитаемого как осетинами, так и кабардинцами. Покровительствуя преимущественно последним, Татар-туп настроил против себя все горные божества Осетии, которые, объединившись, ведут с ним войну из-за горсти хлебных зерен – из-за одного снопа.

После довольно продолжительного сражения, в котором не последнюю роль играют стрелы, одна из сторон обычно уступает поле битвы. Тогда победители с криком радости бросаются на сноп, хватают из него горсть зерен и рассыпают их в направлении своего края, и тогда в предстоящем году урожай для победителей несомненен.

«Затем, – пишет Джантемир Шанаев, – обе стороны расходятся по домам. Многие из участвовавших получают раны, которые для обыкновенных людей не могут быть заметны, а заметны только для участвовавших в божественной войне. Участвовавшие затем просыпаются от тяжкого сна и объявляют своим домашним и односельцам о будущем урожае».

– Я сам знавал такого, – говорил Шанаеву один из осетин, рассказывавших об этой войне, – который участвовал в таком походе, да и люди указывали на него. Звали его Дара, жил он за перевалом, в Дзомах, и теперь, кажется, он еще жив. Он участвовал в походе со своим конем, знай, что и животные участвуют в таком походе. Всякий раз перед походом он засыпал, жена, разумеется, зная про это, никогда не тревожила его до тех пор, пока он сам не просыпался. Раз он, по своему обыкновению, собирался в поход за снопом. Долго он спал и, наконец, не просыпаясь, вскричал: «Эй, гнедая, догоняй, догоняй его!..» Это он звал так своего коня. В это время конь в конюшне громко заржал. От сильного ли ржания или так уж следовало, один Бог знает, – только он проснулся. Приподнявшись с кровати, улыбнулся и сказал: «Ну, слава богу, победа на нашей стороне! Надейтесь на хороший урожай». Потом послал мальчика, чтобы тот осмотрел коня, мальчик, возвратившись в саклю, сказал, что конь чрезвычайно вспотел, как будто сто верст проскакал. Пришли и другие осмотреть коня – и что же? Как будто его выкупали, так сильно вспотел!

Многие леса и рощи посвящены различным святым, и примечательно, что таких рощ обычно тем больше, чем безлеснее местность и чем дороже там древесина. Деревья таких рощ неприкосновенны, их можно рубить только для варки пива в честь святого. Некоторые леса имеют свою историю. Таков, например, ореховый лесок в Тагаурском ущелье в долине Суадаг (черный овраг). Лесок этот стоит одиноко в безлесном пространстве и как будто забрел сюда случайно. Он представляет собой нечто вроде небольшого совершенно круглого острова версты три в окружности. Рассказывают, что когда-то давно жил на свете горец Хетаг (по орфографии академика Шегрена Кхета), славившийся набожностью, храбростью и удальством. Но поскольку храбрость в глазах осетина неразлучна с грабежом, не считающимся грехом, а, напротив, делом богоугодным, однажды Хетаг, или Кхета, отправился на дело, однако его заметили и погнались за ним. Хетаг несется от преследователей и достигает долины Суадаг[160]. Неприятели начинают настигать Хетага, скрыться ему негде, и Хетаг решает умереть с оружием в руках, но вдруг слышит из ближайшего леса голос, приглашающий его скрыться в чаще.

– В лес, Хетаг, в лес! – кричал ему неведомый голос.

Лес, однако, был далеко. Хетаг понял, что не успеет добраться до него и не спасет своей головы. Изнемогая от усталости, он предложил лесу, если угодно, выйти к нему навстречу.

– Хетаг уже не поспеет в лес, – крикнул он, – так пускай лес поспеет к Хетагу!

И вот часть орехового леса, отделившись, выступила вперед и укрыла храброго витязя и ловкого вора. Лесок этот, остановившись на том самом месте, где и теперь стоит, назван по имени спасенного Хетаг и получил священные права в честь Хетаджи-дзуара (патрон, святой Хетага). Легенда говорит, что и теперь еще то место, откуда ушел лес, осталось голым посреди дремучего леса. Поляна эта в трех верстах от Алагирской станицы известна под именем Бираги-дзенджи-цагат (волчья голень).

Деревья этого леска считаются неприкосновенными, их никто не смеет ни рубить, ни собирать плодов, убивший в этом лесу зверя должен бросить его там же, если он непригоден в пищу, в противном случае обязан созвать всех своих односельчан, и на том самом месте, где зверь был убит, они вместе должны его съесть. Выносить из леса ничего не разрешается, любой, кто нарушит запрет, ослепнет или умрет. Суеверие это имеет такую силу в народе, что, если положить в лесу самые привлекательные для осетина вещи, они останутся неприкосновенными, равно как и люди, скрывающиеся в нем от преследования. Раз в год жители собираются в лесок на праздник и приносят жертвы, которые называются пывондами.

У осетин в прежнее время существовал даже сау-бареджи-дзуар, или святой Черного всадника, покровительствующий воровству. Каждый туземец, собираясь на грабеж и вообще в ночные разъезды, просил содействия этого святого. Хозяйка напекала пышек, старший член семьи клал эти пышки около себя и, взяв одну и обнажив голову, призывал на помощь своего патрона. Уверенный, что подобным подношением расположил святого к себе, осетин смело отправлялся в путь и был убежден, что впереди едет Черный всадник на своем вороном коне и способствует успеху и удаче в его разбое. Если наезд был неудачен и грабитель поплатился жизнью, народ говорил, что он был оставлен святым. Обитает этот святой, по словам туземцев, в пещере Бзи в Алагирском ущелье, в 16 верстах от Алагирской станицы.

Слепая вера в непреодолимую силу некоторых вещей также очень сильна среди осетин. Каждое семейство втайне от других поклоняется какому-нибудь предмету, в силу которого верит и боится его прогневить, полагая, что эта неодушевленная вещь отомстит за оскорбление в случае ложной клятвы. Почтение к неодушевленным предметам и даже животным так велико, что не было случая, «чтобы кто-нибудь не сознавался в воровстве или даже убийстве, ежели от него потребуют признания над предметами или животными, втайне им уважаемыми».

Лица, поставленные во главе управления осетинами, нередко прибегали к такого рода клятве и пользовались суеверием народа при разборе тяжб между осетинами. Так, однажды помощнику уездного начальника была подана осетином жалоба, что сосед украл у него отличного барана, за что просил приказать вору возвратить, по их обычаю, четырех баранов. Обвиняемый отпирался и уверял, что никогда не только не крал, но и не видел барана. В доказательство своих слов он клялся семейством, призывая на него все несчастья, беды, чуму и холеру. От жалобщика потребовали более убедительных доказательств. Тогда он снял с себя мешок, вытащил из него кошку со связанными лапами и подал обвиняемому палку.

– Если ты не крал у меня барана, – проговорил он, – убей эту кошку.

Обвиняемый отказался, уверяя, что ни отец его, ни дед, ни прадед никогда не убивали кошек, и потому он отдает истцу четырех баранов, не желая марать руки кошачьей кровью. Казалось, дело было кончено: виновный найден и удовлетворил истца, но едва истец тронулся с места, как обвиняемый его остановил.

– Постой, сосед, – проговорил он, – мы еще не кончили дела. Начальник, будь справедлив: я действительно взял у него то, что он говорил, но и он согрешил против меня. Когда я зарезал барана, то шкуру спрятал под камень и ушел домой, но издали видел, что сосед украл у меня эту шкуру.

Истец, сделавшись теперь ответчиком, стал запираться точно так же, как за несколько минут перед тем запирался его противник.

Он клялся, что не брал шкуры, и говорил, что готов присягнуть в доказательство своей невиновности.

– Присягнув, ты обманешь, – сказал ему истец, – потому что ваша семья верит только в святого Константина и Давида Гелатского, а вот погоди…

С этими словами он побежал на пригорок к развалинам древней башни и принес оттуда довольно большой камень.

– Переступи через этот камень, если ты не брал шкуру моего барана.

– Зачем мне переступать через камень? – с видимым отвращением сказал обвиняемый. – Не надо мне твоих баранов, и пусть мясо моего пропадает.

Разбирательство кончилось, и вскоре оба тяжущихся дружелюбно сидели под деревом и вместе обедали.

Объектами поклонения могут служить ружье, просто ветка, сорванная с дерева, какой-нибудь клок одежды и т. п. Каждая семья имеет свой особый предмет, которого втайне боится и которому оказывает глубокое уважение[161].

Суеверию осетин нет пределов, нет ничего легче, чем прослыть среди них пророком. Любой умалишенный почитается у них за сверхъестественное существо. Народ верит в добрых и злых духов и сатану, по его понятию, в каждом месте есть злой дух, старающийся напортить людям, в одном месте он напускает по ночам тени, в другом поджигает сено, а в третьем забавляется переноской сена с одного места на другое. Многие из осетин уверяют, что сами видели дьявола.

Осетины верят в существование допи-чизг, богини воды, водяных девушек или наяд. Если кто-то утонет, говорят, что он рассердил допи-чизг и они его наказали. Талисманы, колдуны и колдуньи играют также не последнюю роль в суеверии. В представлении народа колдунья – это дряхлая старуха, обычно злая, которой зарватик (ласточка) щебечет, где лежит клад, где растет живая трава, и знает та старуха все, что делается на свете[162].

Это чародейка, хуже и страшнее которой народ представляет себе только черта. К такой женщине осетины питают отвращение и страх и верят, что она умеет превращаться в хищных зверей и приносить несчастья тому, на кого рассердится.

Воображение народа создало древнего Гуда, горного духа, обитающего на горе Гуд, высшей точке перевала новой Военно-Грузинской дороги, и повелевающего окрестными горами. Дух этот имеет свои склонности и страсти: может любить, ревновать, а в случае неудачи не на шутку рассердиться. Одна из его проделок описана в народной легенде.

При спуске с горы Гуд в Чертову долину – небольшую поляну, находящуюся между горами Гуд и Крестовая, из глубокой расщелины на дне ущелья вытекает речка Арагва, на берегу которой стоит осетинский аул.

По преданию, давным-давно в этом ауле жила бедная семья. Но Бог, милосердый к беднякам, благословил их рождением дочери Нины, красивее которой не было ребенка во всей Осетии. Глаза ее, волосы и стан были полны столь неизъяснимой красоты, что все население аула любовалось Ниной, далекий путник, горцы и курьеры, видя малютку, останавливались, любовались ею и забывали о своих обязанностях, купцы, проходившие с караванами, дарили ее блестящими безделушками и кусками яркой ткани.

Мог ли не восхищаться ею старый Гуд, за всю свою долгую жизнь не видавший подобной красавицы? Он стал постоянным ее обожателем, следил за ней со дня ее рождения и полюбил ее с пылкостью юноши. День и ночь он ухаживал за ней: хотела ли Нина подняться на гору, тропинка, ведущая туда, выравнивалась под ее ножкой, а «на отвесных боках скал камни покорно складывались для нее в удобную и пологую лестницу. Искала ли Нина с подругами своими цветов и трав – Гуд собирал и прятал лучшие цветы и травы под сводом камней, рассыпавшихся при приближении красавицы. Никогда ни один из пяти баранов, принадлежавших отцу Нины, не падал с кручи и не делался добычей злых волков. Одним словом, Нина была царицей всего пространства, где царствовал древний Гуд» – так любил ее могучий старец.

Прошло пятнадцать лет. Из хорошенького ребенка Нина сделалась красавицей, какой не было ни при одном царском дворе, где сияют красотой стройные женские фигуры. Любовь старого духа разгоралась все сильнее и сильнее. Для Гуда не было жизни без Нины: он стал тяготиться своим могуществом и помышлял теперь, как бы сделаться смертным человеком, хотя бы бедным осетином, лишь бы только обратить на себя внимание красавицы.

Девушка не замечала забот Гуда, не видела его ухаживаний, она засматривалась на Сасико, сына старого Дохтуро, чья сакля стояла рядом с саклей ее отца. Сасико был молод, статен, славился во всем ауле силой и ловкостью, отлично стрелял из винтовки и умел танцевать не только осетинский танец, но и лезгинку, что умели немногие. Старый Гуд стал ревновать Нину к Сасико, тем более что заметил в юноше взаимную склонность к Нине. Боясь, что Сасико женится на Нине, Гуд начал его преследовать. Заводил Сасико в трущобы, когда тот гонялся с винтовкой за газелью, застилал пропасти туманом или неожиданно осыпал его метелью. Однако же тщетно. Скоро наступила зима, Гуд лишился возможности часто видеть любимицу, зато Нина и Сасико виделись чаще и свидания их были продолжительнее.

Гуд все это видел, ревновал и бесился. Наконец ярость его достигла предела. Однажды, когда Нина и Сасико, оставшись одни, в сакле, не могли наговориться, Гуд сбросил на них огромную снежную лавину. Но обвал скорее обрадовал, чем испугал их: влюбленные были рады, что остались одни, без посторонних глаз. Они развели огонь, уселись у очага и беспечно предались мечтам и разговорам. Так прошло несколько часов, сердца их были полны любовью, а желудки просили пищи, две лепешки и небольшой кусок сыра утолили, но ненадолго, голод пленников.

Прошел еще день, и вместо веселого разговора в сакле послышались вопли отчаяния, узники уже не думали о любви – а только о хлебе. Минул третий день – голод еще усилился, а надежды на спасение не было. На четвертый день голодная смерть казалась неминуемой. Сасико метался из угла в угол, но вдруг его впалые глаза уставились на Нину, он бросился к ней, крепко схватил и впился зубами ей в плечо… Девушка вскрикнула, упала на пол, но в это время послышались голоса, и дверь, расчищенная от завала, открылась. Нина и Сасико бросились к избавителям, испытывая друг к другу лишь отвращение и ненависть.

Обрадовался старый Гуд, узнав об этом, не утерпел и разразился таким смехом, что целая груда камней посыпалась с горы в Чертову долину. И до сих пор она густо усеяна осколками гранита.

– Вот как смеется наш могучий Гуд, – прибавляет осетин, рассказывая эту легенду[163].

Не менее любопытна легенда о Прометее. По тропинке дикого ущелья на северном склоне Кавказских гор, выходящего широким устьем на Кабардинскую равнину, шло небольшое стадо. Пастух Бессо Симоно-Швили гнал перед собой несколько коз, принадлежавших семье, поручившей ему, как младшему, уход и надзор за ними. Бессо легко шагал по горной тропе, он был в хорошем настроении не потому, что запасся большими кусками свежего хлеба и сыра, а потому, что на нем были новые, крепкие и искусно сшитые калабапы — обувь, выкроенная из цельного куска сыромятной кожи. Он поминутно смотрел на свои ноги, любовался калабанами и не обращал внимания на живописные окрестности, которые знал как свои пять пальцев. Он шел весь день, солнце давно уже спряталось за горы, и наступили сумерки. Тропинка, извиваясь по скалам, свернула в боковое ущелье, спустилась к ручью, заставила Бессо перейти через него по камням и вывела в совершенно незнакомую местность между голыми и дикими горами с зубчатыми вершинами. Но это не беспокоило пастуха. Собрав свое маленькое стадо, он спокойно сел у первого попавшегося ему камня, обросшего мхом, и принялся утолять голод. После ужина преспокойно лег спать «и через несколько минут захрапел, на удивление и зависть всем горным духам». Первый солнечный луч разбудил пастуха, он встал, огляделся по сторонам и, заметив свое стадо, давно ушедшее вперед, пошел за ним по извилистой тропе и остановился, только когда было уже далеко за полдень.

Бессо внимательно осмотрелся. Местность была скалистее и глуше ущелий, в которых он до этого бывал, снежная вершина Эльбруса, позолоченая лучами солнца, казалось, была так близко, что, стоило только подобрать камень по руке, посильнее бросить, и он, наверное, врезался бы в толщу покрывающего ее снега. Кругом толпились утесы и, странное дело, как будто перешептывались друг с другом. Бессо услыхал крик и грустный голос, идущий из средней скалы. Не испугавшись, Бессо обогнул утес и пошел на голос. Какая-то неведомая сила тянула его к глубокой расселине, в которую он вошел, хотя она была мрачна, как жилище демона.

«Едва он вошел в пещеру, как крик невольного изумления вырвался из груди его. Прямо против света к громадному камню был прикован толстыми цепями красивый полунагой юноша. Прекрасные голубые глаза его выражали отчаяние, а от стонов и рыданий дрожал воздух темной пещеры, шелковистые золотые кудри в беспорядке лежали тучей на широких плечах, с которых висели обрывки пурпурной мантии, испещренной золотыми узорами; напряженные мускулы лица, рук и груди доказывали сверхъестественные усилия вырваться из цепей, а глаза, горящие отчаянием и злобой, выражали муки, которые терпел этот странный узник. Придя в себя от испуга, оправившись от удивления, Бессо увидал, что весь пол пещеры был усыпан монетами, золотыми и серебряными слитками, оружием и драгоценными вещами, а в стене, против той скалы, к которой был прикован несчастный, был ввинчен обрывок толстой железной цепи, схватить конец которой напрасно старался бедный узник. Страдалец обрадовался пришельцу: луч счастья и надежды блеснул в прекрасных глазах его; он прервал свой стон, голос его затих…

– Боги да благословят тебя, добрый юноша! – проговорил он, обращаясь к Бессо. – Приход твой, возможно, избавит меня от мук, а тебе даст богатство и счастье.

– Приказывай, батоно (господин), – отвечал пастух, почувствовавший к узнику неизъяснимую симпатию. – Все, что может сделать для тебя бедный Бессо, он сделает. Если тебе даже угодно надеть мои новые калабаны, я и их отдам тебе.

– Нет, мой милый, – отвечал узник, – услуга, которую я прошу, займет меньше времени, чем снять обувь с ноги: подай мне конец цепи, которая висит передо мной.

Бессо бросился к цепи, с усилием поднял ее и хотел передать узнику, но, увы! – она оказалась короткой.

– Духи злобы! – в бешенстве закричал узник. – Неужели века адских мучений недостаточно, чтобы искупить мой проступок! Слушай, Бессо, и затверди хорошенько мои слова: я могу избавиться от оков, схватясь за конец этой цепи, тогда я легко разорву узы и буду свободен, да, свободен! И уничтожу злого коршуна, грызущего мои внутренности. Но цепь должна быть, как и этот обрывок, из старого железа, не жалей трудов и усилий, собери столько металла, сколько нужно для полуаршина цепи, скуй ее и принеси сюда, тогда я спасен, и все богатства, которые ты здесь видишь, – твои, я сам помогу тебе перенести их в твой дом. Но до моего освобождения ничей глаз не должен видеть не только меня, но даже утеса, в котором я погребен уже несколько веков.

Выслушав все со вниманием и поклонившись узнику, Бессо покинул пещеру, собрал свое стадо и погнал обратно. На третий день он возвратился в свой аул и, не говоря никому ни слова, принялся за порученное ему дело. По кусочкам стал собирать железо: старые гвозди, обломки подков. Прошло много месяцев, но могли бы пройти и годы, если бы Бессо случайно не наткнулся на кусок сломанного плуга, торчавшего в земле. Он сковал цепь и решил на следующее утро отправиться в горы, чтобы освободить узника, но судьба судила иначе. Односельчане давно заметили странную возню пастуха с железом и заподозрили, что Бессо нашел в горах серебро, а чтобы сохранить свое открытие в тайне, будет доставать дорогой металл понемногу. Пятеро самых корыстных односельчан стали следить за пастухом. «А бедный Бессо, ничего не подозревая и изгибаясь под тяжелой ношей, побрел на другой день по знакомой тропинке. Не успел он пройти несколько верст, как его окружили охотники до чужого богатства, с криком и толчками требовавшие доли в находке. Бессо умолял их оставить его в покое, обещал им золотые горы, но все было напрасно: жадные люди не поверили словам и заставили его идти к пещере, не отставая от него ни на шаг. Как приговоренный к смерти, шел бедняк к месту, о котором мечтал столько времени; вот уже показался Эльбрус, такой же величавый и сверкающий, как в день свидания его с узником; вот виднеются дикие скалы, которые как будто столпились и шепчут о скрытой в недрах их тайне; вот и грот. Бессо вздрогнул и протянул к нему руки… Вдруг раздался страшный треск, и целая громадная скала с отверстием грота пошатнулась и повалилась в бездну. Бессо вскрикнул и без чувств упал на землю.

Прошли годы; по горным тропинкам, бледный, худой, с всклокоченными волосами, в изорванной чухе, бродил сумасшедший Бессо, с хохотом и безумной радостью поглядывая на свои исцарапанные ноги, все думал, что на них надеты новые и хорошие калабаны»[164].

Глава 3

Свадебные обряды осетин. Еда. Семейный быт. Рождение и похороны. Хвалебные песни и импровизация

Многоженство в обычае у осетин. Если мужчина в состоянии прокормить трех или более жен, то не преминет воспользоваться своим положением. Жених прежде всего должен внести за невесту выкуп, или, по-осетински, ирад, и быть равного с ней положения. Равенство браков соблюдается очень строго, старейшина (дворянин) ни за что не выдаст дочь за фарсалака (однодворца).

Любой женившийся на девушке более низкого происхождения делает ее незаконной женой, и дети, родившиеся от такого брака, получают название кавдасардов — нечто вроде крестьян. Такие жены считались раньше простыми работницами в доме, а прижитые дети со всем их будущим потомством оставались у отца и могли переходить по наследству к его законным детям.

Сватовство происходит между родителями и часто начинается с колыбели. Выкуп платится родителями жениха родителям невесты или постепенно, пока девушка растет, или сразу перед свадьбой.

Осетинские свадьбы большей частью играют во время празднования Башкирки, с 15 ноября по 1 декабря.

За неделю до праздника родители жениха посылают к родителям невесты ирад и, если он принят, снаряжают трех или более сватов, которые во время праздника отправляются вместе с женихом в селение, где живет его будущая супруга, и, остановившись в доме ближайшего родственника или хорошего знакомого, не смеют показываться даже у дверей сакли невесты.

За час до рассвета хозяин дома, где нашел приют жених со сватами, будит своих гостей и подает им в постель араку, пиво (багапи), шашлык и пирог с сыром (хабизджица). Наевшись, гости снова спят до обеда, который устраивается для них в доме невесты. На этом обеде жених не смеет сесть, стоит у порога и ест только то, что передадут ему сваты. Невеста на этом пиршестве не присутствует. В некоторых общинах все время, пока длится обед, жених стоит перед пирующими с восковой свечой, сальной плошкой или лучиной в руках.

До еды все присутствующие должны выпить три тяжелых тоста, без чего сваты не вправе взять в рот ни куска мяса. В деревянные стаканы (ноазен) наливается арака, а в большие турьи и маленькие козлиные рога (по-осетински сика) – пиво. Каждый сват обязан взять в руки четыре стакана, а под мышки два больших турьих рога. Хозяин дома берет такое же число сосудов, и начинаются тосты.

– За здоровье жениха, – произносит один из присутствующих, – и исполнение его намерения приобрести хорошую невесту, богатый ирад от отца невесты и счастливую жизнь!

Сваты и хозяин опорожняют стаканы.

– За здоровье невесты и счастье в замужестве.

Опорожняются оба больших турьих рога.

– За здоровье сватов! Желаем им благополучно закончить сватовство!..

Выпиваются козлиные рога.

Обязанность сватов нелегка, и пожелание благополучного окончания поручения имеет основания, потому что часто, неловко передав желание родителей жениха о приданом, которое должны дать родители за своей дочерью, сваты служат причиной расстройства свадьбы, ссоры, драки и иногда возвращаются домой, отказавшись от сватовства.

За тостами следует обед, который должен быть настолько обилен, чтобы приготовленных кушаний хватило на отправку их в тот дом, где ночевали жених и сваты и где потом они будут ужинать. Обеды и ужины в честь жениха и сватов часто бывают у всех по очереди жителей селения и тянутся все две недели праздника Башкирки.

Перед началом каждого обеда читают особую молитву, призывая благословение на сватов и жениха.

– О, святой Георгий! – произносит кто-то из старших. – Мы тебя молим, даруй нам милость твою, да будут дни эти благоприятны для сватов, женихов и невест! Пошли молодым счастливую супружескую жизнь, невозмутимую, не расторгаемую разводом.

Разгул и общее веселье, характерные для этих обедов, нашли выражение в народной песне:

Никогда не гуляли так,

Как теперь гуляем!

Ой, тайрира! Ой, рира!

Но слишком мы пьем,

И себе и хозяину мы в тягость!

Ой, тайрира! Ой, рира!

Как рекой напиток льется, а все просят нас пить!

Грешен, грешен с нами и наш почтенный хозяин.

Ой, тайрира! Ой, рира!

Не знаем сами, что делать?

Должно ли тягу дать?

Ой, тайрира! Ой, рира!

Две недели, сроку много! Все гуляй да гуляй!..

Но расплата за невесту будет очень тяжела.

Ой, тайрира! Ой рира!

Для чего же, для чего же

Много просим мы?

Ой, тайрира! Ой рира!

Отец невесты нам столько не даст, с нами подерется

И хорошенько нас побьет!

Ой, тайрира! Ой рира![165]

С окончанием праздника 1 декабря сваты отправляются к родителям невесты и объявляют, какое приданое те должны дать за дочерью. Получив согласие, сваты ночью берут невесту за руку и выводят за дверь, где ее ждет жених. Руку невесты молча передают в руку жениху, тот целует ее, бежит к хозяину, у которого ночевал, благодарит за хлеб-соль, садится на коня и скачет домой с приятным известием. Сваты остаются в доме невесты и пируют еще два дня.

Выкуп бывает разный, в зависимости от происхождения и достатка невесты: за дочь старшины платят от тридцати до ста коров и сверх того 50 рублей деньгами. За дочь фарсалака (однодворца) 15 коров. Выкуп может состоять и из разнородных предметов, например 20 быков, 10 коров, ружье, котел для пива и пр. В настоящее время по большей части выкуп платят деньгами. Выкуп должен быть непременно определенный, иначе жена будет незаконной. Девушки, купленные за уменьшенный ирад, и пленные, купленные у хозяина, считаются незаконными.

При полной выплате выкупа, независимо от того, платился он по частям или за один раз, родители невесты обязаны были задать в этот день пир для всех родных и знакомых с обеих сторон, притом такой же роскошный, как и в день свадьбы.

Угощение у осетин происходит, если хороший день, на дворе, если дурной – в сакле. Разместившись у стен домов, гости принимаются за еду. Женщины пируют отдельно от мужчин, но и те и другие не ожидают угощения и просьб хозяина. Каждый сам черпает себе водку и берет руками нарезанную на доске говядину.

Богат или беден осетин, его ахсавар (ужин) всегда одинаков и состоит из нескольких лепешек, испеченных без дрожжей, которые он ест с крупной солью, басу (супа из фасоли и кукурузы) и цахдон (соленой воды с чесноком), которой приправляют кардзин (чурек из просяного теста) или хлеб из того же проса. Едят осетины не в определенное время, а когда кто хочет и порознь, отец в одном углу, мать в другом, а дети – где придется. Осетины едят дурно и мало. Только в праздники и в важных случаях, во время пиров, они узнают вкус говядины, которую подают вареной или жаренной на вертеле, едят хабизджину (пирожки с сыром) и дзикка (крошеный сыр, сваренный в масле). В праздники они готовят также уаллибих-та (пышки). Пышки делают из пшеничной муки, начиняют сыром, жарят в масле, а если его нет, пекут прямо в золе.

Необходимую принадлежность званых обедов составляют буза, пиво, арака и кумала — беловатая жидкость, похожая на квас, которая служит прохладительным напитком в жару. Ее обычно держат в лалуме — бурдюке из козьей шкуры. Богатые пьют кобылье молоко, считая его вкусным и здоровым. Чеснок, редька, красный стручковый перец и в особенности лук – это особое лакомство и верх гастрономических наслаждений туземца.

Свадьбы по любви у осетин не существуют, да и самое слово «любовь» им непонятно. Жених берет в жены ту девушку, которую хотят его родители, и смотрит на нее не как на подругу жизни, а как на рабу или прислугу, обязанную вечно работать для него. Жених может видеть невесту только украдкой, мимоходом или в доме своих родных, и спросить жениха: здорова ли невеста или когда свадьба? – считается жестоким оскорблением.

Не всякий осетин в состоянии заплатить выкуп за невесту, а потому более ловкие молодые люди крадут невест – что считается особою честью и достоинством для жениха, тогда похищенная девушка бесспорно принадлежит похитителю, который или совсем не платит выкупа, или платит значительно меньше установленного. Похищение должно быть, однако же совершено с согласия невесты и пройти с большим удальством, иначе пойманный рискует поплатиться жизнью. Те же, кто не мог похитить невесту и не имел средств заплатить выкуп, поступали в дом невесты работниками, и часто лишь после восьми лет служения жених получал право вступить в брак с избранницей. Из-за этого среди осетин встречается очень много взрослых и перезрелых холостяков.

Бедность, с одной стороны, и значительная величина ирада – с другой, лишали осетина возможности заплатить законный калым за нескольких жен, поэтому вместе с законной женой он обычно обзаводился и несколькими незаконными – и дешево, и выгодно из-за приобретения впоследствии значительного числа кавдасардов. Последние составляли в Осетии целое особое племя, лишенное многих гражданских прав в сравнении с остальным населением. Они со всем своим потомством сначала были достоянием своего отца, а потом переходили по наследству к его детям. Отец мог дарить их, продавать, закладывать, выдавать девушек замуж, а выкуп брать себе. Свадьба кавдасарда происходила без всякой церемонии: женщина просто переходила из родительского дома к мужу. Другими словами, осетины собственными силами увеличивали число рабочих рук в семье, приобретая в лице незаконной жены прислугу, дарившую их одновременно и сыном, и крестьянином. К тому же такую жену можно было взять на время или с условием, которое оговаривалось при женитьбе, что, если она окажется неспособной или дурного поведения, муж отошлет ее обратно к родителям, а детей оставит у себя в услужении.

В прежнее время осетины женились очень рано. Мальчик, достигший восьмилетнего возраста, вступал в брак, если был в состоянии заплатить выкуп, но теперь наше правительство запрещает столь ранние браки, жениться можно только по достижении четырнадцати лет. Ограничение возраста и до сих пор сопряжено с большими затруднениями.

Так, в 1862 году восьмилетняя дочь жителя селения Четорси Дзигви Цалогови была просватана за десятилетнего мальчика, жителя того же селения, Михаила Хубегова. Родители невесты, несмотря на неоднократное запрещение священника, приготовились к свадьбе, и три брата Цалогови явились к священнику и принуждали его обвенчать сговоренных. Священник просил их обождать до совершеннолетия и, видя, что его увещевания тщетны, объявил, что передаст дело на рассмотрение благочинного. Но пока священник писал донесение благочинному, один из братьев ворвался в дом с кинжалом и убил священника. Злодей убил и церковного старосту, дряхлого старика, который был только свидетелем их переговоров.

Вечером в дни отдачи выкупа и свадьбы у невесты собираются гости: ее подруги и знакомые молодые люди. Туда же приезжают и люди, сопровождающие жениха, называемые макари, которые пируют за счет родственников невесты целую неделю. Эти дни – единственное время, когда обычай допускает в обществе смешение полов и присутствие на подобных вечеринках молодых парней. Смешавшись как бы нечаянно, молодежь поет, пляшет, веселится и высматривает себе невест, видится со своими сужеными, любезничает и затевает любовные похождения. За ними, впрочем, очень строго наблюдают, и любовная интрига между замужней женщиной и мужчиной бывает иногда причиной кровавой сцены. За бесчестье же девушки платится штраф деньгами или вещами, по условию родителей, или же обольститель должен на ней жениться.

В день свадьбы у жениха тоже собираются гости, которые пируют день и ночь. Вечером из числа гостей жених выбирает от десяти до тридцати лучших друзей для исполнения функций дружек и едет с ними в аул или к дому невесты, делая вид, что хочет ее похитить. Родственники, собравшиеся тем временем у невесты, передают ее посаженому отцу и отбирают у дружек все, что им понравится. Последние не только не могут не отдать того, что нравится родственникам невесты, а, напротив, раздают деньги как бы в придачу к выкупу жениха. К жениху выводят невесту в брачном одеянии, и родители, подведя их к домашнему очагу, соединяют над ним руки новобрачных.

– Будьте счастливы! счастливы! счастливы! – кричат при этом присутствующие. – И да родится у вас девять сынов и одна дочь.

В это самое время молодые люди, не приглашенные на брачное пиршество, взбираются на крышу сакли родителей невесты и через отдушину над очагом спускают на веревке крестообразно связанные палки, облепленные восковыми свечами, повторяя то же пожелание брачующимся. Родители невесты в благодарность за спущенный к ним крест навешивают на него куски мяса, сыра и хлеба.

Затем шафер подходит к невесте, берет ее за руки и вместе с ней обходит три раза вокруг огня и при каждом обходе бьет шашкой по цепи, на которой висит котелок с гомией.

Попрощавшись на глазах всей семьи с родным очагом и прикоснувшись рукой к железной цепи, на которой висит котел, невеста идет к дверям, где молодые девушки бросают в глаза сватам заранее приготовленные жидко разведенные в воде отруби, как будто в отмщение за то, что они похищают их подругу. При выходе невесты за дверь гости палят из ружей.

Усадив невесту верхом позади посаженого отца или на арбу, ее отвозят в аул жениха. Писк дудок, удары в кадушки и медные тазы, песни и крик веселой толпы, зарево от факелов и лучинок дают знать, что брачный поезд с невестой уже недалеко. Жених скачет вперед, чтобы встретить в своей сакле молодую, которую окружают пешие и конные, мужчины и женщины в новой пестрой одежде.

Лицо молодой покрыто шелковой вуалью, на шее нитка с серебряными побрякушками и цветным стеклярусом. На ней длинный архалух из красного канауса, подпоясанный кожаным поясом, украшенным серебряными пуговками и монетами.

Ружейные выстрелы, приветственные крики и восклицания гремят со всех сторон, ведь чипз-ахсав (свадьба) – праздник для всего аула.

Арба подъехала к дому жениха. Поддерживаемая шафером (кухил-хацаг, или кухиль-кашени), невеста вводится в главную комнату, там ее с радостью ждут жених, свекор и все домашние.

– Посторонитесь, отойдите, ишачьи ноги! – кричит шафер, входя в сени, полные народа.

Шафер трижды обводит невесту вокруг очага и останавливается лицом к лицу с женихом. Невесте подают кусочек хлеба с медом для закуски.

– Вот тебе, – говорит он жениху, – невеста хорошая, здоровая, целая – нет в ней никакого недостатка, увидишь сам! Поступай с ней как ирон (осетин), не ругай ее, а то дорого заплатишь. Если будешь ругать ее отца, пусть ругательство падет на твоего отца, если мать – на твою мать, если будешь позорить мертвого родственника, да опозорятся все твои прадеды.

Свои слова шафер заключает громким смехом и выстрелом из пистолета.

Молодые преклоняются перед мальчиком, или невесте кладут на колени младенца мужского пола, чтобы провидение даровало им первенца-сына.

Невесту отводят на женскую половину, а жениха выгоняют из сакли недели на две. Все это время жених скитается или вне селения, или прячется у кого-то из соседей, не может никому показываться на глаза и только ночью, тайком пробирается к своей супруге.

Между тем в сакле начинается пир и веселье. После попойки затягивают песню. Один импровизирует, остальные подпевают: вай-алай, чинз-алай.

«В эту ночь, – поет запевала, – чем накормим нашу новобрачную? Чем, как не красным шашлыком из мяса зайца. На небе летит ворона, у нее во рту солома. К чему эта солома? К тому, чтобы устроить гнездо и вывести в нем пташек. А пташки на что? На то, чтоб они выросли и предвещали смерть людям[166]. Выпьем же, пока не отошли в ту сторону, откуда не возвращаются. Кони наши быстры, мечи остры – ломай их о грудь врагов!..»[167]

В некоторых общинах невесту не вводят в дом жениха, а отвозят к кому-нибудь из соседей, где она и поступает в распоряжение молодого супруга. В таких общинах молодые в течение нескольких месяцев и никак не меньше трех дней должны жить не у себя в доме, а у соседа.

«В продолжение первого и второго дня свадьбы палят из ружей, поздравляют молодых и дарят их; невеста во время этих обрядов стоит одна, вдалеке от домашних и на каждое приветствие поздравляющих отвечает поклоном; по окончании двух дней она приближается к домашним, прислуживая им, но отнюдь не смея садиться с ними, считаясь в доме младшей из всех. Пока молодая жена не родит дитяти, не смеет говорить ни с родителями своего мужа, ни с другими старшими в доме, и о всех нуждах, какие ей встретятся, просит мужа через других. Лицо свое до первых родов она не смеет показывать никому постороннему: постоянно оно у нее закрыто платком (калмарцани), из-под которого виднеются только нос и глаза»[168].

Богатые и имеющие большое семейство проводят больше времени у соседей, чем бедные и малосемейные. Все время пребывания в чужом доме молодые видятся только тайком. Осетины считают не только пороком, но даже бесчестьем, если посторонние увидят мужа с женой, в особенности молодых. Спросить у мужчины, женат ли он или что-нибудь про жену, значит обидеть его. Подобные вопросы могут задавать только уважаемые обществом старики.

Свадьбу, по обычаю осетин, можно играть во все дни года, но магометане не женятся в феврале, а христиане – женятся в установленное для того время. На третий день после свадьбы соседи, у которых жили молодые, устраивают пир вместе с родителями молодых, на который приглашают всю родню, знакомых и дружек. Молодая отдаривает своих дружек разными вещами своего изделия. После пира, если молодые не могут строго соблюдать приличия, они переходят в дом родителей[169].

В основе семейного быта осетин лежит уважение к старикам и вообще людям преклонных лет. Уважение это простирается до того, что каждый считает непременной обязанностью встать при входе старшего и приветствовать его, даже если он более низкого происхождения. Такая учтивость соблюдается в семье с особой строгостью.

Женившись, осетин сразу сдает хозяйство на руки жене. Сами мужчины не занимаются хозяйством, и если работают, то не больше трех дней в неделю: вторник, среду и четверг. В пятницу осетин не работает, потому что это Майрам-бон, День святой Марии (Богоматери), в понедельник – потому что это начальный день недели, в воскресенье – потому что это день Божий. В субботу осетины торжественно снимают шапки и в течение целых суток остаются с непокрытой головой. Лишь крайняя необходимость может заставить работать в пятницу и субботу, и разрешение на это осетин должен купить кровью тучного барана, которого он приносит в жертву, а его мясом угощает ближайших соседей.

Впрочем, в субботу разрешается только зиу — работа по приглашению, без оплаты: женщин на жатву, мужчин на покос. Такие приглашения делаются людьми зажиточными, и только когда свои руки не успевают. Пригласивший готовит много араки, пива и вина. Рано утром в субботу хозяин идет по домам приглашенных и будит их. Те приходят и начинают с насыщения желудков, а уже потом работают. На восходе солнца поют песнь весне, в которой хвалят весенние дни. В ожидании хорошего обеда осетины работают неутомимо. Пироги с сыром и маслом, вареники, подслащенные медом, и напитки вознаграждают работников за труд. Ужин еще изысканнее: закалывают одного или нескольких баранов. Накормив работавших досыта и поблагодарив, хозяин рассылает остатки ужина по домам трудившихся[170].

Неутомимо трудясь ради угощения, осетин ничего не делает у себя дома. Развлекается верховой ездой, джигитовкой или, куря трубку, стругает палочку. Мужчина любит рассказывать сыну о своих подвигах и воровстве в молодые годы, хвалится награбленной добычей и числом пленных, проданных им в неволю, наконец, внушает ему преследовать кровной местью род, издревле ему враждебный. О труде и хозяйстве он не думает сам и не учит думать детей. Все хозяйство лежит на женщине. Женщина с утра и до вечера занимается изготовлением того, что необходимо в хозяйстве: ткет сукно на чуху мужу, шьет башмаки, делает бурки, чехлы на ружья, ножны для шашек и т. п. Она же исполняет все полевые работы.

В награду за пользу, которую она приносит семье, женщина не имеет не только уважения, но и благодарности. «Женщина, – говорит осетин, – проклята Богом и на этом свете никакой пользы не приносит, как ни к чему не годная. Мужчина, напротив, это краса природы: он сильное и свободное существо, все может произвести, все приобрести, все сделать».

Там, где сила и ловкость, удальство и грабеж с оружием в руках составляют основу жизни, женщина, конечно, теряет в глазах мужчины и находится в рабской зависимости от него. Осетин покупает жену как товар, может купить себе две или три жены, если имеет на это средства, и потому обращается с ними сурово, стараясь на каждом шагу показать свое превосходство и презрение к женщине. Мужчину можно обругать как угодно, сравнить с каким бы то ни было животным – он не обидится, но назовите его ус — женщина, он примет это за тяжкое оскорбление. Чтобы предохранить себя от этого ужасного прозвища, он не носит красного цвета – принадлежности женского пола. Исключение составляют только старики – они одни могут носить одежду какого угодно цвета.

Жена не называет по имени не только мужа, но даже братьев и других родственников. Имея в виду мужа, она говорит обычно на лаг — что означает наш господин, наш муж. Если женщина в присутствии других женщин по ошибке назовет по имени мужа или одного из его родственников, то подвергнется общему осмеянию.

Осетинская женщина быстро стареет: в двадцать, много в двадцать пять лет она уже совсем старуха. Лицо ее обрюзгло и покрыто морщинами, груди отвисают до пояса, живот опущен, впрочем, последнее считается признаком красоты. Осетинская женщина любит посплетничать, в особенности во время полевых работ, на которые сходятся все соседки. В разговорах они очень часто называют друг друга не собственными, а нарицательными именами: сав-гиз (черная девка, одно из почетных имен), бабиз (утка) и пр. Осетинки не прячутся от глаз мужчины – ни своего, ни постороннего и при всей дикости их мужей пользуются известной свободой действий – в некоторых местах даже с излишеством, не возбуждая ревности мужа. Последний, будучи полновластным господином своей жены, может прогнать ее от себя когда вздумается.

В прежнее время муж имел право убить жену за неверность, но должен был ясно доказать, что она виновна в прелюбодеянии, в противном случае ему грозила кровная месть ее родственников. Соблазнитель редко испытывал на себе мщение мужа – если он брал в рот обнаженную грудь женщины, называл себя ее сыном и клялся, что не будет в дальнейшем испытывать к ней порочных чувств, всякое мщение прекращалось. Соблазнивший девушку должен был жениться на ней или заплатить родителям столько, сколько назначат судьи.

Развод допускается, и причин для него весьма много. Муж может отослать бездетную или просто надоевшую жену к ее родителям, не спрашивая ни у кого согласия или позволения. Если осетин, прогоняя жену, даст ей что-то на пропитание, это доказывает его прекрасные душевные качества. Чаще же всего женщина уходит из дома нагая, оборванная и без всяких средств к существованию. Если у изгоняемой есть дети, отец обязан назначить на их пропитание определенные средства деньгами или скотом. Разведясь с женой, осетин берет себе другую женщину, даже вдову родного брата, и живет с ней без всяких церковных обрядов.

Плата за убийство женщины составляет половину платы за мужчину. Дочери осетина наследства не получают: они сами выступают товаром, которым торгует отец, плачущий при рождении дочери и торжествующий при рождении сына[171].

Рождение младенца сопровождается у осетин некоторыми особенными церемониями. Чем богаче и сильнее отец новорожденного сына, тем больше собирается у него охотников попировать за счет хозяина. Накануне родов в дом собираются родные и знакомые обоих супругов, причем мужчины, преимущественно молодые парни и мальчики, размещаются в одной половине сакли, а замужние женщины и старухи в другой, девушки не допускаются. Каждая женщина несет по три масляных пирога, по обычаю вырываемых из рук мальчиками. Когда женщина почувствует приближение родов, самые близкие родственницы уводят ее из дамского общества в особую комнату. Больная остается только с одною бабкой, и все без исключения присутствующие удаляются. От женщины требуется невероятный стоицизм – как бы ни были мучительны роды, до разрешения от бремени роженица должна быть совершенно спокойной и не произносить ни одного слова, не допускать ни одного стона.

Рождение дочери хуже чем наказание для отца, дочь у осетин не ставится ни во что, несмотря на то что отец получает за нее ирад (калым) и что до замужества и после него она будет работать на семью как вол. Осетины не ценят этих заслуг женщины, и рождение дочери считают несчастьем. Отец, повесив голову, посматривает на приготовленные угощения, грустит, не хочет праздновать рождение дочери, и часто гости уходят несолоно хлебавши.

Но если родится сын, веселью нет конца. С первым криком ребенка все бросаются поздравлять отца и всех родственников, не только присутствующих, но и отсутствующих. Тому, кто поздравит первый, отец делает подарок – кинжал, пояс или даже шашку – и дарит еще что-нибудь кому вздумается. Часто родственники также делают подарки, по большей части оружие, одежду, баранов, редко лошадей.

Рождение первенца-сына у новобрачных празднуется особенно. Перед домом собирается толпа мальчишек, которые поют или, лучше сказать, кричат: сой, сой, сой-сой, цау, сой, али аздар ардам цау, сой, цау, сой. Сой значит сало, жир, тучность, этим словом выражается изобилие, радость и счастье в семье, в которой родилось такое дитя, которое подпояшет потом кинжал, сядет на коня, будет джигитовать и разбойничать, – словом, что родился мальчик. Поющих щедро одаривают.

По окончании поздравления начинается угощение. У богатого отца или старейшины после угощения бывает скачка, победитель получает подарок.

Если родится первенец-сын, несмотря на бедность, отец должен задать пир и угощение для целой деревни во славу и счастливую жизнь первородного. После первых родов молодая мать меняет головной убор, покрывает голову кисеей (нарбан, по-грузински лечак) и с этих пор может свободно говорить с родными и домашними.

Осетин не ведет счета своим годам, не празднует дня рождения и дня ангела, даже если исповедует христианскую веру. Младенцу дают языческое имя помимо имени христианского или магометанского. Это имя считается главным и более важным, а христианские имена существуют для проформы. Кто первый подойдет к люльке младенца, тот и должен дать ему имя, и может сочинить какое угодно прозвание новорожденному. Имена означают разных зверей, животных и т. п. Осетины всегда зовут друг друга по имени, но никогда не произносят христианского имени, а всегда языческое.

Крещение совершают, только когда сам священник узнает, что в таком-то доме есть новорожденный, но и то родители часто уверяют, что ребенок давно уже крещен. Муллы поступили более практично, чем наши священники и миссионеры. Они распустили слух, что каждый необрезанный и его семейство будут ходить на том свете без головы, а потому у осетин-мусульман обряд обрезания исполняется гораздо строже.

На третий день после рождения снова собираются родственники и знакомые, у некоторых, как, например, у дигорцев, принято приносить пули, которые кладут в люльку младенца как талисман и благословение на будущие подвиги.

Бабка, принимавшая ребенка, получает подарки и считается в семье родной.

О воспитании детей осетины заботятся очень мало. Ребенок находится на попечении матери, но сын с двенадцатилетнего возраста поступает под надзор отца[172].

Люди из высшего сословия обычно отдают детей на воспитание какому-нибудь семейству из низшего класса, но пользующемуся уважением. Эмчек (воспитатель) увозит кхана (воспитанника) к себе, обучает его гимнастике и разным хитростям, часто он принимает на себя обязанность и женить своего кхана, выбирает девушку соответствующего происхождения, просит ее руки у родителей и платит выкуп. Возвращение сына в родительский дом происходит с особой торжественностью, эмчек возвращается домой с большими подарками и после этого считается родней.

У некоторых осетин существует обыкновение, преимущественно у старейшин, надевать на девушку с ранних лет корсет – широкую кожаную опояску, которую зашивают на теле. В этом случае муж в первую брачную ночь должен разрезать корсет кинжалом, а если он ловкий и удалой, то распускает его руками, не порвав ни одной нитки.

Для сохранения гибкости стана, которая составляет необходимый элемент женской красоты, девушку кормят очень плохо. Молоко и несколько яиц – вот вся ее ежедневная пища. Часто девушки и женщины привешивают сзади к волосам зикубосы — длинный витой узел, похожий на жгут, из тонкого белого полотна. По понятиям осетинок, зикубос способствует росту и удлинению волос.

Осетины считают бесчестьем для дома, если покойник хотя бы одну ночь останется непохороненным. Поэтому похороны совершаются или в самый день смерти, или на другой день утром, но никак не позже. Христиане, живущие на равнине, хоронят по церковному уставу с примесью своих обычаев, а те, кто живет в горах, хоронят умерших чисто по-язычески. Народ верит, что слезы облегчают участь покойного, и чем больше слез, тем легче будет ему в загробном мире. Поэтому на оплакивание стараются собрать как можно больше народа, который часто приезжает из весьма отдаленных селений.

В некоторых местах Осетии в день смерти совершался обряд хоранга, или большие поминки.

Родственники приходили в дом покойника, продавали или закладывали его имущество без согласия наследников, на вырученные деньги покупали вино, выгоняли из хлеба или ячменя водку и резали значительное число быков и баранов, иногда до 35 штук. Приготовленные из них кушанья съедали и выпивали гости при участии родственников.

Сразу после кончины все родственники и знакомые одного с усопшим аула собираются в саклю, живущим в соседних аулах дают знать через карганака (вестник, глашатай). Последнему дают самого лучшего коня, чтобы он как можно скорее оповестил всех о кончине. Если же нет лошади, посылают несколько человек в разные аулы. Пока соберется из соседних аулов матзигой — так называется народ, сходящийся на погребение, – покойника оплакивают односельчане. Сверстники покойного жертвуют его на погребение вещи – кто черкеску, шапку, бешмет, а кто и ремень, умершую женщину одевают ее родители и родственники.

Приезжающих из соседних деревень встречают молодые люди, сводят их с лошадей и повозок и отбирают оружие.

– Посещайте нас впредь на радость (цинтии цаут), – говорят им при этом вместо приветствия родственники умершего.

Около дымного очага, укутанный с ног до головы, лежит на скамейке умерший, окруженный родственниками и знакомыми.

Перед покойником теплится свеча, а у порога сакли, у самой двери, стоят по одну сторону мужчины, по другую – женщины. Начинается обряд оплакивания. Гости, приближаясь к дому усопшего, сжимают обе руки в кулак и, став рядом по нескольку человек, бьют себя в лоб попеременно обеими руками, испуская печальные гортанные звуки иа-а-а, дойдя до порога, они возвращаются обратно и присоединяются к остальным. Затем на пороге становятся в ряд по два или по четыре человека, которые берут в правую руку плеть, а левой прикрывают глаза и, затянув печальную песню ада-дай, тихо приближаются к покойнику. Некоторые натирают конец плети воском, чтобы показать свое сострадание к покойному и сочувствие его семейству. Плетью они бьют себя по бритой голове «так сильно, что она, огибая лоб, темя и шею, вырывает тело кусками, и кровь льется из задней части головы».

Дойдя до покойника, они прекращают удары, дотрагиваются до него обеими руками и отходят, передавая плети другим охотникам истязать себя в этой печальной церемонии.

За мужчинами идут прощаться женщины с той только разницей, что вместо плети бьют себя руками. «Женщины царапают себе лица ногтями, бьют обеими руками по щекам или крестообразно по предплечьям, так что правая рука приходится на левое предплечье, а левая на правое. От беспрестанных ударов этих лицо их раздувается, глаза наливаются кровью. Дойдя таким образом до покойника, каждая кланяется и, дотронувшись до ног его, отходит в сторону».

Когда все гости попрощаются с усопшим, мать, жена или сестра его начинает так называемый караг — оплакивание, поддерживаемое общим рыданием. При выходе из сакли покойника присутствующие оставляют деньги как для покрова умершего, так и на содержание его вдовы. По окончании обряда прощания покойника, одетого в новое платье и завернутого в кусок холста или сукна, кладут на носилки или на арбу и отвозят на семейное, а не на общее кладбище. Осетины, какого бы вероисповедания ни были, не хоронят усопших в гробах, а вырывают яму, выкладывают ее досками или камнем и обжигают порохом, чтобы могилу не разрыли звери.

В Дигории умерших низшего класса хоронят на общем кладбище, но князья имеют свои отдельные фамильные склепы, «состоящие из небольших четвероугольных каменных зданий без крыши, устраиваемых недалеко от аула на видном месте».

Такие семейные могилы, называемые акелдама или запацы, встречаются во многих местах Осетии.

В печальной процессии непосредственно за арбой, на которой покойника везут на кладбище, идут все женщины аула и при пении ада-дай бьют себя обеими руками по лбу, мужчины следуют по правую сторону и проделывают то же самое плетью. По левую сторону едет всадник в полном вооружении и на коне, принадлежащем умершему. Чем знатнее и богаче был покойный, тем медленнее двигается процессия, тем больше людей принимает в ней участие и тем яростнее сыплются удары в лоб и головы провожающих.

На кладбище происходит последнее оплакивание. Покойника кладут поодаль от места погребения. Вокруг умершего встают женщины, а поодаль от них мужчины. Одна половина женщин поет печальную песнь: вей-у, дадай-у, а другая – сар-у-сагоса и ударяют себя в грудь. Мужчины, опираясь на палки и понурив голову, безмолвно внимают плачу женщин…

У алагирцев на грудь покойника насыпают порох и зажигают его, если дым подымется вверх, значит, умерший – человек блаженный, а если распространится в стороны или пойдет книзу, наоборот.

Жители горной Осетии – алагирцы, куртатинцы, чемитинцы и дигорцы – надевают на покойника новое платье, шапку, полное вооружение и, покрыв буркой, кладут вместе с ним в могилу три чурека и штоф араки, чтобы покойник во время пути на небо ни в чем не нуждался и мог одарить кого следует. Если умерший мусульманин, из толпы выходит мулла и с важностью требует его лошадь для совершения обряда бахи-фалдист — жертвования коня в честь покойника.

– Эта лошадь, – произносит он с расстановкой, взяв коня под уздцы, – да будет жертвой этого покойника.

После этого мулла обращается к присутствующим:

– Ныне потеряли мы одного из знаменитых людей, украшавших наше общество, сами знаете – он был для нас то же, что глаз, нога, рука, язык, кинжал, значит, мы теперь онемели, ослепли, охромели, лишились силы, обезоружены, что же будем делать – ничего! Ибо таков закон Аллаха, такова воля великого Пахумпара: нет Бога, кроме Аллаха, а Магомет пророк его. Но с тобой, – продолжает мулла, обращаясь к умершему, – виновником теперешней беды, я должен поговорить поподробнее. Ты ныне отходишь в неведомую сторону, где нет для тебя ни родных, ни кунаков, итак, слушай меня со вниманием! Вот твой любимый ретивый конь, вот оружие: шашка, кинжал, ружье и пистолет – они заряжены двумя пулями. Сядь на коня, надень на себя оружие и отправляйся, на пути встретятся тебе три разные дороги, не следуй ни по правой, ни по левой: по ним проходят только гяуры и шайтаны, держись средней дороги, она одна достойна правоверных, ею ты достигнешь джанната (рая). Еще надо предупредить тебя, что путь, которым пойдешь, слишком долог, если захочется тебе есть или пить, вот, мы кладем вместе с тобой мешочек, в котором ты найдешь все необходимое: хлеб, сыр, трубку, табак и кувшин с брагой. Пользуйся своим, ни у кого ничего не требуй в дороге, очень опасной и трудной, если устанет твой конь, поймай кобылицу Магомета, которая будет прогуливаться по прекрасному лугу: она прямо привезет тебя к дверям рая, там навстречу тебе выйдут прекрасные, черноглазые гурии, обещанные Магометом, примут в свои объятия, введут в неизреченный джаннат (рай), и будет тебе хорошо!..

– Аминь, Боже! Да будешь ты светел! – заключают все присутствующие[173].

Народ верит, что после смерти человеку приходится много странствовать, прежде чем он достигнет места, где находятся отошедшие в вечность. Понятия осетин относительно загробного странствия отражаются в речи, произносимой над умершим. Речь произносит один из стариков, обычно человек бедный, который получает потом от родственников умершего подарки. Нельзя не привести этой речи, записанной Шегреном со слов одного из лучших ораторов.

«Господь Бог! – восклицает оратор, – сегодня умер хороший человек; он был очень хороший человек, такой, какому подобный есть только один на небесах; теперь все присутствующие по нем плачут;

он был очень хороший человек, хлебосол, его все любили, и он всех примирял; с ним святой Георгий сделал присягу на братскую дружбу. Теперь святой Георгий на небесах, кто же ему даст знать о том, что приятель его помер! Никто так скоро не поспеет на небо известить святого Георгия, как нарт аксартаковой фамилии Зерватек (ласточка)[174], и он, только что ему об этом сказали, тотчас поскакал и известил святого Георгия. В это время все святые и ангелы были на угощении у одного святого Кудрал-Агона (медника), который, сварив большой котел пива, пригласил их к себе и им прислуживал, а подавал пиво святой Георгий; вдруг прилетает Зерватек и, сев на правое плечо Георгия, сказал ему: твой друг помер! и ему надо теперь лошадь, ружье, шашку и пистолет. Святой Георгий задумался и говорит святым: у меня на земле помер один приятель, мне надо достать ему лошадь, ружье, шашку и пистолет, и потому я ухожу от вас; а святые не пустили Георгия и обещали ему все найти для его приятеля. Святой Илия дал тотчас ружье, которое никогда не дает промаха; Кудрал-Агон подарил такую шашку, что ее можно согнуть, как обруч; сын солнца, Магомет, подарил седло со всем прибором; сын луны, Хамашкан, подарил потники и серебряную уздечку. Святой Георгий собрал все вещи и послал Зерватека в Турцию выбрать лучшего, какой только есть там, коня. Зерватек полетел туда, но для такого знаменитого покойника не мог сыскать лошади. Тогда он полетел в Нарт, где жил один человек Чесана и дал для святого Георгия свою лошадь Авсурх — главу лошадей. Зерватек привел эту лошадь, и как святые не пустили святого Георгия, то он и послал все подарки покойнику через Зерватека. А когда тот прилетел на землю и привез подарки, то все кругом стоящие благословили покойного и пожелали ему счастливого пути в землю Нарт – святое место, куда пошли все предки всех народов.

Покойник простился со всеми, взял свою лошадь и поскакал в Нарт; не доезжая реки его встретили караульные, которые не пускали его далее, но он подарил им чурек, и тогда они его пустили. И потом приехал он к реке, через которую было положено одно бревно вместо моста, а впереди моста стоял Аминон (указатель), который не пускал его через мост и стал расспрашивать покойного. Аминон знал его хорошо, только хотел узнать: правду ли будет ему говорить покойник или солжет; если скажет правду, то отрекомендует его в Нарт и пустит туда; если солжет, то будет бить его по губам веником, намазанным кровью. Вот и спросил его Аминон: что он видел и делал хорошего на свете? И покойник все рассказал, ничего не увеличивая; и как Аминон видел, что он говорил правду, то и позволил ему переехать через мост и дал ему записку и провожатого, чтобы отвели его в землю Нарт, а других, кто солжет, он отсылает в ад. Покойник, только что получив позволение, тотчас поехал прямо на мост, который так и шатался под ним и, кажется, так и проваливался; но как покойник был хороший человек и ехал смело, то мост делался все шире и крепче и вышел большой хороший мост.

Только что переехал он на другой берег и видит: стоят несколько женщин, все в трауре, спереди их собаки, сзади ишаки, и звери эти терзали женщин. И спрашивает он у проводника, что это значит? А проводник отвечал: эти женщины наказаны за прелюбодеяние на том свете; когда мужья их умерли, они надели траур, а сами исподтишка принимали любовников; теперь они наказаны тем, что имеют вечно любовниками собак и ишаков и поставлены на дороге, чтобы их все видели. Покойник проклял женщин и поехал дальше; и видит он, дальше лежат на бычачьей коже муж и жена, покрыты они тоже бычачьей кожей, и ссорятся друг с другом, и тянут один у другого кожу, говоря, что им нечем покрыться. Спрашивает он у проводника: что это значит, что они дерутся? И проводник отвечал ему: они не любили друг друга на том свете, и здесь тоже ссорятся, и им всего мало. Потом видит он: лежит человек с женой на заячьей коже, покрываются заячьей кожей, и не только довольно им этих кож, но еще они укутывают друг друга; спрашивает он у проводника: что это значит, что они помещаются на заячьей коже? А проводник ему отвечал: они любили друг друга на том свете и здесь тоже любятся, и оттого им всего довольно. Потом, отъехав дальше, видит он: человек сидит за столом из льда на стуле из льда и ест лед. И спрашивает он у провожатого: что это значит? И провожатый отвечает: он был судьей на том свете и не держался правды в суде, а, напротив, помогал богатым и сильным и притеснял бедных и беззащитных, и за то наказан есть вечно один только лед. Отъехав же дальше, видит он: сидит человек на серебряном стуле за серебряным столом, сакля у него вся из солнца, потолок весь из звезд, и в сакле у него курится фимиам, и всего вдоволь у этого человека. Спрашивает он у провожатого: за что этот человек проводит в таком удовольствии время? А провожатый ему отвечает: он оттого теперь так счастлив, что на том свете был хороший судья, поступал всегда справедливо и помогал бедным, и оттого награжден в земле нартов.

Наконец видит покойник: стоит человек, у которого бык гложет усы, спрашивает он у провожатого: что это значит? И провожатый ему отвечает, что оттого у него бык теперь гложет усы, что на том свете он кормил только своего быка, а чужому ничего не давал, за то чужой бык и ест у него усы[175]. Проехав этого человека, они остановились у того места, где расходятся три дороги: одна наверх – к святым на небо, другая в преисподнюю – к злым духам, а третья, средняя, прямо к нартам. Аминон приказал отвезти покойника прямо к нартам, туда они и поехали по средней дороге; подъезжают и видят, что нарты все сидят в кружке, и только что завидели покойника, встали перед ним, а Бараствер (хозяин рая) вышел вперед и пригласил его занять в кружке первое место, говоря: ты был умный и хороший человек, мы тебя знали и почитали, садись на первое место и распоряжайся у нас всем; однако покойник отказался от первого места; тогда Бараствер сказал: если ты не хочешь занять первого места и распоряжаться всем, то садись на последнее и прислуживай нам; но покойник и от этого отказался, сказав нартам: я и на том свете долго прислуживал всем и занимал последнее место; тогда посадили его в середину кружка, и он остался так посредине рая».

Подобные речи произносятся и над бедным, и над богатым, и над добрым, и над злым. Произнося ее, оратор трижды обводит вокруг могилы коня в полном уборе и вкладывает конец узды в руку умершего. Осетины считают, что с этого момента покойник будет иметь лошадь на том свете. Остановившемуся у ног покойника оратору подносят на овчине ячмень и пиво в деревянной чаше, ячменем он кормит коня, а чашу разбивает о голову или копыта лошади и обломки бросает в могилу. Так как, по представлениям осетин, на том свете каждый будет жить своим хозяйством, то подведенная лошадь считается собственностью покойника, который и будет ездить на ней, а оставшийся после него хозяин должен приобрести другую. Чтобы на том свете не оказалось несколько претендентов на одну лошадь, ее подводят к могиле только один раз. Подведенному коню отрезают правое ухо, а в прежнее время отрезали ухо и жене покойного, которую также обводили вместе с конем три раза вокруг могилы, и ухо ее бросали в могилу вместе с ухом лошади. Как объясняет народ, это делается для того, чтобы покойный на том свете мог скорее узнать принадлежавшие ему вещи. Теперь ушей уже не отрезают, и покойник довольствуется состриженными у лошади волосами и вырванными клочками волос супруги, по этим приметам он и отыскивает их на том свете.

В последнее время только те женщины, которые желают остаться вдовыми навсегда, отрезают себе волосы и кладут их в могилу. Отрезание ушей и принесение их на могилу осталось только при кровной мести – тогда отмщенный получает себе на том свете раба в лице того, кто за него убит.

В могиле покойника кладут лицом к востоку. Затем одни только родственники засыпают его землей и бросают лопаты на могиле, веря, что, взятые обратно в дом, они принесут несчастье. В могилу кладут и вещи, которые любил покойный или которыми работал, но преимущественно зарывают огниво, кремень, трут, трубку, табак, иглу для прочистки трубки, а с младенцами кладут их игрушки.

Предоставив женщинам дальнейшее оплакивание, мужчины спешат на поминки.

Осетины-христиане очень редко ставят над могилой крест, по большей части ставят в изголовье деревянный брус или каменную плиту, сверху которой мусульмане приделывают шар. «Памятники по усопшим, – пишет В. Переваленко, – воздвигаются только тогда, когда оставшийся после смерти родственник, жена или друг покойного первоначально зарежут от 30 до 40 штук коров и такое же количество баранов и козлов, и тем угостят все население. Без исполнения такого обряда воздвижение памятников считается непозволительным; многие, желая удовлетворить своему тщеславию, закладывают имение свое для исполнения этого обычая, а будучи потом не в состоянии выкупить заложенное, должны бывают продать его за бесценок и тем самым впадают в нищету».

Это не мешает, однако же, людям состоятельным обносить могилы забором, строить на них пирамиды, насыпать курганы, а иные ставят плиты и на перекрестках дорог, чтобы прохожие вспоминали о душе умершего. К кладбищу осетины испытывают большое уважение, посторонний не имеет права ни сидеть там, ни ходить. Семейства стараются хоронить вместе, часто выкупают убитого на войне или умершего в плену и привозят его для похорон на свое кладбище. Причина изложена выше. Бывает, что аул давно перенесен на другое место, далеко от прежнего, а кладбище осталось на старом, и на нем прибывают свежие могилы.

После того как могила зарыта, происходят конские скачки, впрочем, на расстояние не больше семи верст. Кто прискачет первым, того, по мнению осетин, больше всех любил покойный, и за это он получает подарок – быка или барана, иногда у бедных приз всего четверть бычьей шкуры, зато от богатой вдовы удалец получает 40 коров. Часто скачку заменяет так называемый кабак — стрельба в цель, висящую на жерди, воткнутой в землю и нередко достигающей десяти сажен в длину[176]. Кто попадет в круг на верху жерди или сбросит пулей мелкую вещь, лежащую на верхнем конце жерди, получает приз.

После похорон, обычно в тот же день вечером, устраивается маданихист — ужин, на котором присутствующие принуждают родственников умершего разговеться. Со дня смерти семья, родственники, а иногда даже знакомые не должны есть ничего скоромного, причем мать, жена или сестра покойного должны поститься в течение трех дней, а в некоторых общинах целый год и носить траур – повязанный на голове черный платок. Каждый приглашенный на хист приносит пироги с сыром, вареники с медом и маслом, а семейство покойного закалывает барана или теленка. Один из стариков, встав, поминает умершего.

– Чристии-рухси-бидад (да пребывает в свете Христовом), – отвечают ему все единогласно.

Затем, принудив кого следует разговеться, разделив съестное на части, напившись и наевшись, все расходятся по домам.

Три дня подряд после похорон родственники собираются на могиле помолиться и поплакать. У дигорцев первые три ночи на могиле остается караул с оружием. Согласно сказанию, в одну из этих ночей шайтан имеет привычку похищать труп и относить его в ад на пищу страшным фуриям.

Во многих местах Осетии в течение целого года каждую пятницу вечером родственницы приходят на могилу для оплакивания. Встав в шеренгу лицом к могиле и затянув ада-дай, женщины колотят себя, сделав ударов пятьдесят, прекращают молитву. Каждая подходит к могиле, прикасается к ней обеими руками, показывая этим, что помнит об усопшем. Потом женщины обходят все могилы родных, перед каждой ударяют себя раза четыре в лоб, столько же раз пропоют ада-дай, затем, дотрагиваясь до могилы, произносят: «sit vobis terra levis» – и расходятся по домам.

Мужчины в этой церемонии не принимают никакого участия точно так же, как не носят траура. Носить его мужу по умершей жене считается малодушием. После смерти мужа вдова становится женой его брата и даже отца, если он вдов. После смерти жены муж может жениться на родной сестре умершей[177].

Родные обязаны в течение года устроить не менее трех поминок для всех жителей аула, родных и знакомых. Богатые устраивают до десяти за год поминок и при угощении устраивают скачки, на которых победители получают в подарок вещи покойного. Поминки разоряют и богатого, и бедного: чем богаче наследники, тем больше приходит к ним знакомых и тем больше расходов на угощение. Часто после смерти богатого осетина его семья не имеет ни одного быка, ни одного барана – все ушло на угощение во время поминок, совершаемых с особой пышностью. Прежде на поминках в честь умершего сочинялись хвалебные песни, которые хором пели девушки или особые певцы. Теперь хотя и приглашают певцов, но они не сочиняют новых песен, а поют старые – про подвиги и похождения древних богатырей.

Осетины не имеют сочиненных песен, а певцы импровизируют для каждого отдельного случая. Напев их, сопровождаемый монотонным звуком балалайки, заунывен и протяжен.

Собравшись кружком у пылающего в очаге дуба или развалившись на рогожах и плетенках, дальше или ближе к дверям, в зависимости от того, кто каким пользуется уважением, осетины слушают импровизацию своих бардов.

Обычай, согласно которому все, кто состоит в родстве с покойным, должны навестить его семью, заставляет последнюю каждую пятницу устраивать малые поминки для приезжих.

Глава 4

Народное управление. Происхождение сословий и их права. Кровная месть. Плата за кровь и другие преступления. Гостеприимство

До подчинения осетин русскому правительству любое общественное дело решалось у них нихасом — советом, который сходился под навесом, устроенным обычно на одной из площадок аула, преимущественно в центре. Все без исключения жители имели право голоса на этом собрании, но старшие по возрасту пользовались преимуществом. Такой порядок долгое время сохранялся и при русском управлении.

Тяжбы, споры между семействами, дела о воровстве и убийстве и т. п. разбирались на этих собраниях. Они созывались через фидивагов, глашатаев или герольдов, без всяких церемоний по мере надобности. На не подчинившихся приговору суда налагался коди – штраф.

Народ использует оригинальный способ отыскания вора. Осетин, подозревающий, что вор находится в такой-то деревне, берет кошку или собаку и отправляется туда. Осетины вообще признают за этими животными особые свойства, считают их нечистыми, и по своей воле ни один осетин не убьет ни кошки, ни собаки. Остановившись посреди селения, потерпевший кричит во весь голос:

– Всякий, кому только известен вор, похитивший у меня вчера лошадь, да объявит мне его немедленно, чтобы он возместил мне убыток, иначе я имеющееся у меня нечистое животное повешу на кол посреди вашего селения в пищу всем вашим покойникам!

Такая угроза страшна для каждого осетина и почти всегда ведет к обнаружению похитителя. Довольно часто случается, что там, где предполагает обиженный, вора нет, и тогда жители селения, где произнесено заклинание, всем миром возмещают ущерб потерпевшему, лишь бы избавить на том свете своих родственников от нечистой и омерзительной пищи. Удовлетворив истца, общество уже само принимается за розыски вора[178].

Вор, не пойманный на месте преступления, считается удальцом, которому завидуют и подражают. Самый жестокий упрек, какой женщина только может сделать мужчине, это если она скажет, что он и барана украсть не умеет.

При разборе дел у начальства осетины присягают по христианскому обряду, но когда дела решают судом посредников, употребляют более эффективную присягу. Присягающего приводят в назначенное место, куда приносят кошку или собаку, которую, связав, кладут в вырытую для того яму. Присягающий берет ружье.

– Чтобы моей душе была подобная же участь, – говорит он, – если я не прав.

С этими словами он убивает животное, которое зарывают в этой же яме.

Этой присяги осетины так боятся, что часто правый отказывается от иска, чтобы только не дать ложных показаний.

Самые тяжелые клятвы обычно даются в день лаус-ганана (поминок). Этот день считается столь важным, что все сомнительные дела откладывают до него. В этот день уличаются обвиняемые в воровстве и убийстве. Подозреваемого подводят к могиле и заставляют поклясться в своей невинности. Тот произносит, что, если он виновен, да будут на том свете он и его семейство рабами убитого. Не было еще случая, говорят осетины, чтобы виновный не сознался в преступлении, и потому, если обвиняемый клянется в невинности, с него снимают все подозрения.

«Следующая клятва, – говорит Шегрен, – считается весьма тяжелою; редко случается, чтоб кто-нибудь ее произнес, но, присягнув раз, ни за что не решится нарушить присягу. «Я, нижепоименованный, клянусь всемогущим Богом, святым Михаилом Архангелом и почитаемым нами святым местом Цомадикавзад[179] в том и т. д. Если я нарушу мое клятвенное обещание, ныне изреченное, то да не увижу гробов предков моих, да истлеют кости мои в земле чужой, да откажет мне земля, питающая меня, в плодах своих; вода, утоляющая жажду мою, да пресечет течение свое; воздух, которым я дышу, да нанесет на меня и народ мой тяжкие недуги, и, наконец, небо в гневе своем да ниспошлет на клятвопреступника все бедствия, во власти его находящиеся; да изольется на могилах предков моих и на мой собственный род, если я нарушу клятву мою, кровь нечистых животных: кошки и собаки».

Кроме того, у осетин существовала в прежнее время еще и военная присяга, которую давали, когда после удачного набега приходилось делить добычу и предводитель хотел определить, сколько каждый из участников приобрел добычи. Два человека становились лицом к лицу шагах в двух друг от друга и держали перед собой шашки, упирая их в землю и образуя, таким образом, род прохода. Каждый из присягающих должен был пройти через проход и потом объявить начальнику, что именно взято им у неприятеля. Никогда не случалось, чтобы после подобной присяги кто-нибудь утаил или преувеличил свою добычу[180].

Раньше каждая община имела свой суд и расправу, она не подчинялась и не была связана ничем с соседними общинами, напротив, постоянные грабежи привели к тому, что небольшие общины осетинского народа постоянно враждовали между собой. К тому же никто из осетин, живущих в горах, как мы имели случай заметить, не смел показываться на равнине, где они становились жертвой соседей, главным образом кабардинцев. Правда, покровительство кабардинских князей до некоторой степени спасало осетин от неприятельских разорений, но за это они обязаны были платить с каждого двора по барану. Каждый кабардинский князь держал в том ауле, который платил ему дань, своего узденя – бегаула. Кабардинские князья не вмешивались, однако, во внутреннее управление осетин, дела которых решались на общественных сходках, где много зависело от права сильного. Это право провоцировало постоянную междоусобную войну, нередко кончавшуюся истреблением целых семейств. Осетины не знали, что такое обрабатывать поля без оружия, не могли без него выйти на улицу, кроме того, для защиты им часто приходилось строить прочные дома. Постоянное тревожное состояние выразилось даже в пословице: «Когда осетин разбогатеет, он построит башню и убьет человека».

Отсюда и высокие каменные башни, лепившиеся на едва доступных высотах, которых и до сих пор много в горной Осетии. Право сильного породило то, что слабые были весьма бедны, сильные – богаты. Первым негде было искать защиты, они не видели другого выхода, кроме как подчиниться сильным, и стали искать их покровительства. Сила перешла в аристократизм, и в обществе появились высшие сословия.

Дигорцы объясняют происхождение у них сословий такой легендой. Столетий пять тому назад в Дигорию явился некто Бадель родом из Венгрии, который принес с собой ружье, тогда еще неизвестное горцам. Бадель попал в Дигорию, когда жители ее сражались с соседями и были сильно теснимы многочисленным неприятелем. И тут вдруг раздался выстрел, и, хотя убит был только один человек, неприятель, объятый паническим страхом от действия невиданного оружия, разбежался в разные стороны.

Понимая, что обязаны Баделю спасением, дигорцы положили давать ему с каждого двора некоторую часть съестных припасов, построили дом, снабдили лошадью и просили принять на себя охрану их границ.

Бадель женился на дигорке, но вскоре взял себе другую жену. От первой жены он имел двух сыновей, которые считались старшими и от которых пошло сословие баделят. От второй жены он имел одного сына по имени Кумиак, он считался младшим, и от него пошло сословие кумиаков. Баделята не обрабатывали полей и, занимаясь наездничеством и охраной границ, получали, подобно отцу, с каждого двора определенное количество съестных припасов. Снабжение баделят припасами стало обязанностью дигорцев, хотя они считали это не данью, а платой за караулы. Баделята стали, однако же, пренебрегать своими обязанностями, а плату требовали по-прежнему. Дигорцы, занятые междоусобицами и кровной местью, не могли сопротивляться баделятам и продолжали платить. В это время кабардинцы покорили осетин, и баделята, стараясь сблизиться с ними, приняли в угоду кабардинцам ислам, породнились с княжескими узденями и т. п. Достигнув своей цели и приобретя еще больше влияния, баделята назначили новый побор с народа, куда входило определенное количество сена, хлеба, меда, по одному барану из стада, по одному кувшину пива, когда хозяин его варил, и лучшая часть от зарезанного барана. Кто отдавал дочь замуж, гнал к баделяту лучшего быка из калыма, за что последний отдаривал невесту по своему усмотрению. При этом баделята не вмешивались в управление и не имели в своих руках суда и расправы.

Новые налоги объединили народ, и дигорцы выгнали баделят из своих земель. Те сначала бежали к тагаурцам, но потом при посредстве кабардинских князей помирились с народом и были опять приняты в Дигорию, но ненадолго. Народ, снова недовольный баделятами, вторично выгнал их из своих владений незадолго до прихода русских. Возвратившись снова в Дигорию, баделята потеряли теперь всякое значение, и лишь немногие из дигорцев продолжали платить им дань.

Таким образом, в Дигории были следующие сословия: баделята — старейшины, образовавшиеся из пришельцев; жители Дигории; кумиаки — дети баделят от именных жен. Именными женами считались вторые жены – номелус, это девушки, которых баделята брали в жены из низших сословий. Прижитые с ними дети получали наименование кумиаков и до смерти отца жили в его доме, со смертью же получали известную долю наследства и дальше жили со своей матерью отдельно. Если же у такой женщины детей не было, она оставалась на всю жизнь при наследниках мужа. Кроме трех названных сословий в Дигории были еще хехес — потомки выходцев из алагирского клана – и рабы, которыми мог владеть любой осетин. Высшие сословия старались не родниться с низшими. Неравный брак считался бесчестьем.

В Тагаурском клане были следующие сословия: алдары, или тагеаты — высшее сословие, первое название дано им русскими, а под вторым они известны народу; кавдасарды — то же, что кумиаки в Дигории; фарсалаки или фарсаги – вольный народ; и, наконец, рабы.

По преданию, некто Тагаур, выходец из Армении, поселился первым в ущелье, образуемом Тереком ниже Дарьяла, и стал родоначальником алдаров. К нему присоединились беглецы из разных кланов, спасавшиеся от кровной мести, и таким образом поселение дало начало тагаурцам. Тагаур считался у них коренным жителем, его благосостояние было лучше, чем у всех. При этом Тагаур присвоил себе право единолично брать пошлину с проходящих и проезжающих по Тагаурскому ущелью.

Алагирцы не имеют никаких сословий, но добивались, хотя и тщетно, чтобы всех их поголовно признали равными в правах с русскими дворянами.

Куртатинцы ведут свой род от Куртана, брата Тагаура, и имели сословие кавдасардов.

В нарском, мамисонском, закинском и зрукском кланах также нет сословного деления. В Студигории, хотя и слившейся с дигорцами, но считающей себя отдельным сообществом, существует высшее сословие, известное под именем царгосат, остальные сословия те же, что и у дигорцев. Наконец, в клане существует высшее сословие – гогоаты.

Таким образом, до освобождения в 1867 году зависимых сословий осетины делились на четыре основных сословия: алдаров (баделят, царгосат и гогоат), фарсалаков, кавдасардов, или кумиаков, и гурзиаков, или кусаков. Высшим сословием были алдары — нечто вроде дворянского сословия. Второй класс составляли фарсалаки – сословие вольных людей, самое многочисленное. К третьему разряду принадлежали кавдасарды, что в переводе означает рожденные в яслях. Это все рожденные от неравных браков. Наконец, четвертый класс составляли гурзиаки (кнехи, кусаки) – крепостные или рабы, купленные или взятые в плен.

Звание алдара приобретается рождением, но не заслугами. Сословие алдаров пользовалось правом наказывать подвластных без всякого суда, по личному произволу. Алдары обязаны были защищать и охранять каждого из живущих на их земле, будь то фарса-лак, кавдасард или гурзиак. У тагаурцев звание фарсалака было наследственным, никто не мог приобрести его ни покупкой, ни заслугами. У дигорцев же в это сословие мог попасть любой, если владелец отпускал его на волю. Фарсалаки считались людьми совершенно свободными и находились только в некоторой зависимости от алдаров, поскольку жили на их земле или в их аулах. Если фарсалак не исполнял своих обязанностей, алдар мог прогнать его со своей земли. Фарсалаки имели право и сами переходить от одного алдара к другому, но должны были оставить свой дом, половину засеянного хлеба и накошенного сена в пользу оставляемого алдара. Фарсалаки имели право владеть кавдасардами, рабами и землей.

Кавдасард, или кумиак, – это сын от неравного брака владельца с женщиной более низкого сословия. Кавдасарды были собственностью той алдарской фамилии, к которой принадлежала их мать, выйдя замуж, и не могли быть ни проданы, ни переданы. При дележе имущества между наследниками кавдасарды оставались неделимыми и принадлежали всем членам семейства, оттого их отношения со своими владельцами были чрезвычайно запутаны. Кавдасарды обязаны были жить там, где желали их владельцы, и исполняли все назначенные ими работы. За неисполнение приказаний и уклонение от работы алдары имели право наказывать их телесно и даже убить. В последнем случае убийца не нес никакой ответственности, а платил только остальным членам семьи известную пеню, как за причиненный материальный ущерб. Положение этого сословия с каждым годом становилось все тягостнее.

Недостаток рабочих рук в Осетии привел к искусственному образованию зависимого сословия кавдасардов. Богатый осетин, женившись на женщине низшего сословия, приобретал новую работницу, притом для таких видов деятельности, которые казались неподходящими его первой жене равного с ним происхождения. Дети, рожденные от второго брака, росли в доме отца вместе с детьми от старшей жены и назывались младшими братьями. Первоначально они считались независимыми, и их положение в доме было похоже на положение свободного, но бедного человека, которому покровительствует богатый и сильный родственник. За убийство отца или его законных сыновей кавдасарды мстили как за ближайших родственников, и наоборот. За кровь кавдасарда платилось то же самое, что и за кровь свободного человека, он мог жениться на женщине свободного сословия, если мог внести установленный калым. По смерти отца кавдасард имел право оставить его дом и даже получал в наследство некоторую часть имущества. Законные сыновья, теряя в отходящем кавдасарде рабочие руки, всеми силами противились отделению кавдасардов, поэтому уступали им в наследство по возможности меньшую часть имущества, а иногда силой не выпускали их на волю. В любом случае, оставался ли кардасард добровольно или насильно при наследниках умершего, он хотя и служил им, но услуги его были добровольны, а не обязательны. Отделившийся кавдасард не платил никакой поземельной подати старшим братьям и пользовался правами свободного человека, хотя и сохранял данное ему от рождения звание.

«Таково было положение кавдасардов в период первоначального образования в Осетии этого разряда зависимых. Но с изменением общественного строя осетин, когда высшие сословия… получили при нашем правительстве несравненно большие гарантии своих прав и, следовательно, влияния на сословия низшие, вместо родственных отношений между алдарами и фарсалаками, с одной стороны, и кавдасардами – с другой, явилась полная вражда, нисколько не ослабевшая с течением времени. Этот сословный антагонизм выражался в постоянном споре между кавдасардами и их старшими братьями, причем первые доказывали, что обязательные их отношения к владельцу, в доме которого они родились, прекращаются со смертью этого лица; между тем как последние присваивали себе право владения кавдасардами по крайней мере в течение трех поколений, считая от первого владельца, приобретавшего кавдасардов»[181].

Как бы то ни было, мало-помалу кровная связь сословия кавдасардов со своими владельцами переродилась в то, о чем мы говорили выше. Они сохранили за собой только право владеть рабами, полученными по наследству или купленными, но у тагаурцев потомки этих рабов также становились кавдасардами.

В Куртатинском сообществе для кавдасардов существовало особое право, по которому с прекращением рода владельцев кавдасарды делили между собой все имущество, оставшееся после этой семьи, и становились фарсалаками.

Сословие кусаков — рабов – находилось в полной зависимости у своих владельцев, повиновалось им слепо, исполняло любые работы по их приказанию и терпеливо и безропотно переносило самые жестокие наказания. Владельцы могли продавать своих рабов, дарить их поодиночке или целыми семьями и даже умерщвлять по собственной прихоти. Кусаки не имели никакой собственности, все, чем они владели, составляло собственность их господина, но за то последний обязан был доставить своему рабу средства к пропитанию. Раб мог получить свободу по воле своего господина, но не мог судиться с владельцем, который был его защитником, покровителем и единственным судьей.

В официальных документах они были известны у нас под именем безобрядных и беззадатных холопов, то есть тех, кто не имеет ни семейных, ни общественных прав и составляет имущество своего господина. За оскорбление и убийство таких лиц владелец получал возмещение как за ущерб, нанесенный его имуществу. Они не имели права вступать в брак, но их половые отношения были совершенно свободны, так что рождение девушкой детей не считалось за бесчестье, а, напротив, поощрялось владельцами, видевшими в этом свою материальную выгоду. Положение рабов в Осетии было самое безотрадное и возмутительное.

Три главные начала руководили жизнью осетина: уважение к старшим, кровная месть и гостеприимство. Об уважении к старшим мы имели случай поговорить при описании домашнего быта осетин, что же касается кровной мести, то, по понятиям народа, всякая пролитая кровь должна быть отомщена.

Когда осетины привозили в дом труп убитого, из раны его доставали кровь, и все родственники мазали себе ей лоб, глаза, щеки и подбородок, заклиная друг друга отомстить убийце. Иногда доставали из раны пулю в твердой уверенности, что эта пуля вернее сразит виновного.

Любой час дня и ночи, по мнению осетин, одинаково хорош для мщения, кроме первых двух недель Великого поста. В эти четырнадцать дней, известных под названием тутуроба, всякая вражда прекращалась, и виновный в чьей-либо смерти мог выходить из дома без оружия, не опасаясь мести[182]. В остальное время кровная месть шла с размахом. Самый близкий родственник наследовал долг – рано или поздно, но умертвить убийцу своего родственника. Открытая сила, хитрость и предательство равно допускались в этом деле.

Почти после каждого убийства следовала явная война между родом убитого и родом убийцы. Когда война становилась тяжелой для обеих сторон, родственники преступника начинали хлопотать о примирении (берджалы). Враждующие семейства могли быть примирены двумя способами: платой за кровь или браком.

Получив согласие противников на примирение, стороны выбирали по нескольку посредников (терхопелег), соблюдая при этом, чтобы со стороны истца было одним посредником больше. Посредники, посовещавшись, определяли величину вознаграждения в пользу детей убитого мужского пола, а если их не было, то его родственников по мужской линии. В случае разногласий лишний посредник со стороны убитого оканчивал спор и имел право увеличить наказание или штраф.

Приняв решение, посредники требовали от виновного поручителей в точном исполнении приговора, которого, однако же, не объявляли ни ему, ни противной стороне до тех пор, пока не произойдет окончательное удовлетворение истца. Для этого посредники сами осматривали имущество виновного, определяли сроки платежа, так что ни одна из тяжущихся сторон не знала ни о размерах штрафа, ни о времени окончательного удовлетворения. Если виновный не уплачивал положенного в установленный срок, поручители были обязаны его к этому принудить. Только после вноса последней части платежа посредники объявляли обеим сторонам, что штраф выплачен сполна.

Посредники за свои хлопоты получали с каждой стороны по барану, кроме того, родственники убийцы отдавали родственникам убитого бонган — подарок: несколько коров или баранов.

Плата за убийство, или за кровь, различалась в зависимости от того, насколько силен был род убитого. За убийство старейшины сверх бонгана выплачивалось восемнадцать раз по восемнадцати коров (то есть 324). Это была самая большая плата, потому что осетины не умели и не умеют считать дальше восемнадцати. Если сумма превышает это число, они говорят: два раза восемнадцать, пять раз восемнадцать и т. д. Убийство женщины оценивалось наполовину дешевле, но убийцу женщины презирали. Вместо коров плата могла быть внесена другим скотом, оружием, медной посудой и даже малолетними детьми. За убийство сына отца не преследовали, и точно так же мать за убийство дочери. Сына, убившего кого-то из родителей, наказывали тем, что сами родственники сжигали его дом и разграбляли имущество – даже в том случае, если он жил нераздельно с братьями. В случае взаимного убийства более сильный род имел преимущество – более слабый доплачивал разность цены крови, определяемой за каждого убитого.

Бегство убийцы позволяло мстителю забрать все его имущество и семью, кроме жены, дети до 12 лет кровной мести не подлежали. Бывали случаи, когда за убийство животным взыскивалось за кровь с того, кому оно принадлежало. Нечаянное убийство, убийство при защите, при поимке вора тоже подлежало мести, но цена крови в этих случаях была ниже.

За раны в зависимости от их серьезности выплачивали от одного барана до 54 коров, рана на лице стоила дороже, а за ранение или отрубление носа была назначена плата более 100 коров. За повреждение руки, глаза и ноги платилось как за убийство, то же взыскивалось, если раненый умирал. За побои знатного человека незнатным взыскивалось до 18 коров.

Поймавший вора имел право бить его сколько угодно, но если он поранит ему лицо или сломает руку или ногу, то платит за рану, а если убьет – то за кровь.

Вор, укравший у чужих и пойманный, должен вернуть украденное, а за кражу у своих, например у одноаульцев, должен вернуть в шесть раз больше – пять частей шли хозяину украденной вещи, а шестая – на обед и тризну всего сообщества. В случае грабежа взыскивалось только награбленное, за поджог – только возмещался убыток, а за обман и мошенничество взыскания не определялось.

Похищение замужней женщины, кроме преследования мужа, вело к платежу за кровь за нее и за каждого прижитого с ней ребенка. Насилие над женщиной компенсировалось убийством или платой за кровь, за насилие над девушкой выплачивался полный калым, и виновный должен был на ней жениться, если был холост. За соблазн и склонение женщины к преступной связи наказания не было определено[183].

В случае смерти виновного кровь переходила на его родственников до тех пор, пока месть не будет осуществлена. Она считается, впрочем, осуществленной, если преследователю удастся отрезать у виновного ухо, тогда он с торжеством зарывает его в могилу убитого.

Частые случаи мести были причиной, почему осетины редко выходили из дому безоружными.

Если осетин, спасающийся от преследователей, прибегал в дом сильного родом человека и, схватив принадлежащую хозяину шапку, успевал надеть ее на себя, он мог рассчитывать на его заступничество. Надевая шапку хозяина, он показывал, что прикрывается его могуществом, и тогда, по обычаю, его принимало под защиту все семейство. Убить или обидеть такое лицо значило то же самое, что убить или обидеть члена семьи, принявшей его под покровительство.

Также вошедший в дом и обвивший шею железной цепью, висящей над очагом, передавал себя под покровительство хозяина дома. Вбежав в комнату и встав на колени перед сильным человеком, осетин хватал полу его платья и, накрыв ею голову, произносил:

– Я свою голову привязал к твоей поле, ты вместе со своим Богом должен меня защищать и не давать ни в какую обиду, а потому смело вверяю мою участь твоему великодушию[184].

Гостеприимство у осетин развито в высшей степени. Фисим (хозяин) защищает своего вазага (гостя) с опасностью для собственной жизни. Любой, кто успел сказать хозяину дома: «Аз-да вазаг» (я твой гость), принимается по-братски, хотя бы он был врагом семьи.

Гостя встречают перед саклей, принимают его коня, вводят в дом и сажают впереди. Расспросив о благополучии скота, что слышно нового, откуда и куда едет, принимаются за угощение. Хозяин считает большим невежеством есть при госте. Он сажает его на почетное место, убранное подушками, и сам прислуживает ему.

Весть о заколотом баране и приезде гостя быстро распространяется по аулу, и сакля наполняется народом. Хозяин подносит барана сперва гостю, тот, взяв кусок, передает мясо соседу, тот следующему и т. д. Иногда приезжему подается на блюде баранья голова, мордой к гостю, который, по обычаю, чтобы оказать честь хозяину, отрезает оба уха и подает их хозяйским детям, которые всегда стоят у стола. Потом гость, съев часть, отрезанную за ухом и со щек, возвращает блюдо подавшему и, разрезав на куски мясо, угощает им всех присутствующих.

«Когда баранина вся съедена, принимаются за кости. Хозяин, обрезавши кость, подает ее соседу, тот другому; кость, постепенно обгладываемая, доходит до последнего, который, объев, что осталось, раскалывает ее, и мозг подает гостю, тот соседу, и мозг тоже совершает прогулку кругом стола».

Уезжающего гостя хозяин часто провожает на весьма значительное расстояние от аула, в зависимости от его звания.

Если самому хозяину почему-либо нельзя проводить гостя, он отпускает его не иначе как с караулом или передает на руки своим знакомым и друзьям. Обида, нанесенная гостю, или его убийство приводит к кровной мести хозяина, как при убийстве ближайшего родственника[185]. Нарушение обычаев гостеприимства навлекает на хозяина нерасположение всех жителей. В народе даже существует легенда о «Бродяжном осетине», наказанном за несоблюдение обычаев гостеприимства.

На правом берегу Уруха на несколько верст выше селения Аксаргин есть страшный для осетин колодец Байдаг, прозванный ими пропастью трех грехов. На месте этого колодца когда-то, по преданию, стояла сакля осетина Бурхана. Несмотря на уединенность жилища Бурхана, на его бедность и нищету, сакля всегда была полна молодыми гостями, спешившими взглянуть на очаровательную его сестру Доссану. Много было охотников завладеть красавицей, но всех пересилил статный кабардинец Гассан-бек, который привез уже Бурхану богатый калым за сестру. Едва скрылся за утесом кабардинский бек, как кто-то окликнул Бурхана, следившего глазами за удалявшимся гостем. Осетин бросился на зов и в несколько прыжков очутился на берегу Уруха.

– А, Сафар! – вскричал Бурхан, подходя к мальчику, одетому в легкое платье турецкого контрабандиста. – Что, верно, опять с отцом в наших горах меняете золото и порох на прелести красавиц?

Мальчик отвечал утвердительно и пригласил Бурхана повидаться с отцом, ждавшим на противоположном берегу. Через несколько минут Бурхан уже говорил со старым турком Абдулой, убеждавшим его продать Доссану.

– Сама судьба бросает в твои карманы блестящие пиастры, – убеждал его турок, – а ты уворачиваешься от них, как от пули, ты, у которого черкеска дотла съедена зубастым временем. – И Абдула высыпал на ковер груду золота.

Заблестели глаза Бурхана, когда золото заискрилось под рукой Абдулы, пересыпавшего звонкие пиастры и как бы нечаянно уронившего несколько монет на ветхую полу Бурхановой черкески.

– Подумай, – говорил турок, – что такое красота женщины? Женщине беда состариться, годом старше – и на сотню пиастров дешевле. Ведь и красавица сестра твоя тоже женщина… за нее теперь – на! Мешок золота, а это пятнадцать тысяч золотых монет!.. Пройдет год – полмешка не дам, два – накланяешься за четверть, а через три… Подумай, Бурхан.

– О, Абдула, продать сестру, родную сестру! – вскричал осетин, глядевший на груду золота и дрожавший от волнения.

– Безумец! Помни, что ты лишаешь сестру возможности быть первой адалыкой султанского гарема, а себя мешка золота. С ним ты был бы первый наездник в Осетии. Насечка твоей винтовки горела бы ярче солнца, дорогой кинжал рубил бы сталь как нитку, толпа блестящих нукеров встречала бы тебя с поклоном, а гордые князья Кабарды держали бы тебе стремя. Тысячи баранов, сотни коней и десятки красивых горянок могли бы принадлежать тебе…

Бурхан задыхался от слов хитрого турка. Сжав пылающую голову, с диким стоном бросился Бурхан к золотому мешку.

– Доссана твоя, Абдула, – проговорил он, не глядя на турка.

– И прекрасно, – отвечал тот, – стало быть, этот мешок твой, владей им, когда я завладею красавицей Доссаной… Тебя никто не может упрекнуть, что ты продал родную сестру, – мы только поменялись: я взял красоту, ты – золото.

В полночь Бурхан должен был привести на это место сестру и получить золото. Тихо было в сакле, когда наступила пора передать сестру в руки турка. Доссана спала спокойно, но Бурхан, мучимый совестью, не мог уснуть. Валяясь на грязном войлоке, он метался из стороны в сторону, как в горячке. Бурхан несколько раз приподнимался и прислушивался к ровному и спокойному дыханию сестры и наконец тихими шагами подошел к ней.

– Доссана! – проговорил он, целуя уста красавицы.

Девушка вздрогнула, протянула руку и поймала руку мужчины.

– Бурхан!.. Ты? – спросила она.

– Тсс, Доссана, – прошептал осетин, стараясь изменить голос. – Не говори так громко, я погиб, если проснется твой брат… Это я, твой раб, твой Гассан-бек…

Притворяясь Гассаном, Бурхан склонил сестру к побегу и переправился с ней на противоположный берег. Едва Доссана ступила на землю, как шесть рук схватили ее и бережно усадили на коня. С криком вскочили горцы в седла и умчались в горы, не оставив Бурхану обещанного золота.

– Ограбили! Украли! – простонал Бурхан, падая в изнеможении на землю.

С этого дня все человеческие чувства умерли в Бурхане, сердце требовало крови и мести. Опустела его сакля, а кабардинец Гассан-бек, потерявший невесту, сделался абреком.

Прошел месяц. Предание говорит, что Доссана сумела уйти из рук турка и в одну темную ночь пробиралась верхом и в мужском костюме по берегу Уруха. Рядом ехал другой наездник, повстречавшийся на дороге.

– Скажи, кунак, – обратилась она к спутнику, – не Бурхану ли принадлежит та сакля, которая прилепилась к скале над самой рекой?

– Нет, это сакля не Бурхана, мой черноокий кунак, – отвечал спутник, догадавшийся по голосу, что его спутник – женщина.

– Но я думаю, – перебила наездница, – что, кто бы ни жил в этой сакле, наверное, не откажет в ночлеге путнику.

Спутник отвечал утвердительно, попрощался и, стегнув плетью своего коня, скрылся из вида. Остановившись у сакли Бурхана, горец привязал коня и прикладом открыл дверь шалаша.

– Кто пришел? – спросил Бурхан.

– Это я, твой верный товарищ Гули.

Гули рассказал Бурхану о встрече с наездницей на лихом коне и в богатом вооружении.

– А хорош конь? – спросил Бурхан.

– У!.. Конь – сокровище…

– Ну, а вооружение?

– Все залито серебром и золотом…

– Золотом! – вскричал Бурхан, и глаза его заблестели.

Он стал упрекать товарища, что тот пожалел пули на девчонку, и напрасно Гули старался убедить его в низости поступка – убить женщину и нарушить обычай гостеприимства. Бурхан ощупал свою винтовку и дрожащей рукой переменил кремень. В это время под окном сакли раздался конский топот и затем три легких удара в дверь.

– Кого надо? – спросил Бурхан.

– Добрый человек, не откажи страннику в ночлеге…

– Сакля моя тесна, – отвечал Бурхан, – и в ней нет места для всяких бродяг…

– Но ради праха твоих отцов!

– Нет!

Путник повернул своего коня от негостеприимной сакли.

Бурхан вышел из сакли, вскочил на коня, поскакал вперед и встал на тропинке. Скоро мерный топот копыт дал знать Бурхану о приближающейся жертве, а две-три искры, сверкнувшие из-под копыт, указали разбойнику ее место. Привстав на стременах, Бурхан с диким гиком бросился на жертву, приставил дуло винтовки в упор к груди и выстрелил.

Свет молнии осветил ужасную картину – и оба всадника узнали друг друга.

– Бурхан! Брат! – вскричала пораженная девушка.

– Доссана! – в ужасе простонал убийца.

– Что ты сделал? – прошептала Доссана. – Три тяжких и страшных греха совершил ты, злодей. Ты продал меня, сестру, оттолкнул меня от своего порога и, посягнув на жизнь женщины, убил сестру! Пусть земля не примет праха твоего, как ты не дал страннику приюта, пусть имя твое будет заклеймено позором, как убийцы женщины! Я умираю, и последнее мое слово – проклятие тебе, преступный брат!

«Наутро Гули нашел труп Доссаны, простреленный пулей навылет, а на третий день труп Бурхана, всплывший на верх колодца, образовавшегося в ужасную ночь на месте его сакли… С тех пор, говорят горцы, тень преступного осетина бродит в скалах Кавказа и с диким хохотом встречает караваны с несчастными горянками… Многие горцы рассказывают, что им не раз случалось проводить ненастные ночи с бродяжным осетином, который часто встречает на дорогах запоздавших путников» и, предлагая им ночлег, приводит к своему колодцу[186].

Чеченцы (нахче)

Глава 1

Местность, которую занимают чеченцы, и деление их на кланы. Народное предание о заселении мест, на которых они проживают. Призвание князей Турловых для установления порядка общественного устройства. Изгнание князей Турловых. Топографический очерк местности, заселенной чеченцами. Экономический быт чеченцев. Ремесла и торговля

По соседству с осетинами и на восток от них поселилось чеченское племя, ограниченное на севере Малой Кабардой, рекой Сунжа и кумыкским владением; на востоке тем же владением до крепости Внезапная и реки Акташ, отделяющей Чечню от дагестанского сообщества Салатау; на юге Сулако-Терский Водораздельный хребет отделяет Чечню от Нагорного Дагестана, а дальше Тушино-Пшаво-Хевсурский округ и осетинские сообщества до укрепления Дарьял. Западная граница Чечни некогда шла по Тереку.

До восстания 1840 года чеченцы жили по правому берегу Терека и обоим берегам Сунжи, так что тогда под Чечней понималось все пространство, ограниченное «на западе рекой Фортангой (некоторые определяют рекой Нетхой) до Ачхоевского укрепления, а отсюда прямой чертой до Казах-Кичу, и далее на станицу Стодеревскую; с севера Тереком до впадения в него Сунжи; с востока Качкалыковским хребтом, прямой чертой от Герзель-аула на Внезапную и верховьями реки Акташа; с юга Андийским хребтом (Сулако-Терским) до Шаро-Аргуна, этой рекой до соединения с Шато-Аргуном и Черными горами до начала реки Фортанги»[187].

С началом восстания большая часть чеченцев, живших между Тереком и Сунжей, бежали за Сунжу. На правом берегу Терека и на левом Сунжи осталось только несколько небольших аулов. Опустевшие земли начали занимать казачьи станицы, а чеченцы остались в границах, описанных выше.

Пространство, ограниченное Сунжей, между реками Аргун, Гудермес и Леса, занято Сунженскими чеченцами, оно делится рекой Гойта на две части – лежащее по левую сторону носит название Малой Чечни, а по правую Большой Чечни. В состав последней входят мичиковцы, живущие по обоим берегам реки Мичик, и племя, известное до 1840 года под именем качкалыковцы, обитавшее на северо-восточном склоне Качкалыковского хребта. Сообщество это впоследствии смешалось с мичиковцами и ичкерийцами, бывшие его аулы Шавдон, Наим-Берды, Адыр и Наур-Су в настоящее время уже не существуют. Ичкерийцы живут между верхними частями рек Акташ, Хулхулау и Сулако-Терским Водораздельным хребтом, а в верховьях Ярык-Су, Яман-Су и Акташа поселились ауховцы.

В лесистой местности между ауховцами и рекой Аксай живут зандаковцы, а на лесистых высотах у верховьев правого притока Аксая приютилось беноевское племя, что в переводе означает воронье гнездо.

Кроме этих сообществ чеченское племя делится на множество кланов, названия которым даны русскими по именам аулов, а также гор или рек, рядом с которыми были расположены их селения. Так, непосредственно к осетинам прилегают кисты, живущие по ущельям реки Макалдона, притока Терека, и по ущельям Аргуна, первые носили название ближних, а вторые дальних. Восточнее кистов в верховьях Ассы и по берегам Таба-Чоч живут лалгаевцы. На север от этих двух сообществ поселилось несколько кланов чеченского племени: назрановцы, или ингуши, занимающие низменную местность, орошаемую Камбилейкой, верхней частью Сунжи и Назрановкой, и по течению этих рек до впадения Яндырки в Сунжу и по Тарской долине[188]; карабулаки — на равнине, орошаемой Ассой, Сунжей и Фортангой; галашевцы, поселившиеся по рекам Асса и Сунжа, и джерахи, живущие по обоим берегам Макалдона.

Верховья восточного истока Ассы заняты аулами цоринцев, а по обоим берегам Ассы и по Сунже между галгаевцами и дальними кистами в верховьях Гехи, притока Сунжи, расположены аулы ако или акинцев. За акинцами следуют мередженцы, расселившиеся по ущельям Фортанги; пшехой, или шопоти, живущие у истоков Мартана; ту бузы и шатой — по Аргуну; гиаро, или киалал, по верховьям Шаро-Аргуна; джан-бутри и чаберлой, или тадбутри, по Аргуну. Наконец, следует упомянуть о терекских и браиупских чеченцах, живущих на правом берегу Терека при впадении в него Сунжи[189].

Чеченцы сами себя называют нахче, то есть народ, и название это относится в равной степени ко всем племенам и кланам, говорящим на чеченском языке и его диалектах. Под именем нахче чеченцы известны и кабардинцам. Все остальные народы называют их так же, как и мы, чеченцами – по словам самих туземцев, название пошло от уже не существующего аула Большой Чечен, стоявшего на берегу Аргуна у подножия Сюйри-Корта-Чачани.

По преданию, богатая равнина, простирающаяся от Сунжи до северного склона Дагестанских гор, лет двести тому назад представляла собой дремучий непроходимый лес, где рыскали дикие звери. Пространство было дико и необитаемо до такой степени, что, по тому же преданию, когда там появились первые поселенцы, «зайцы и олени сбегались взглянуть на никогда не виданного ими человека».

Не так давно местные старики рассказывали, что чеченский народ пришел с Ичкерийских гор века два с четвертью назад и занял сначала долины, орошаемые Сунжей, Шавдоном и Аргуном, а потом мало-помалу занял и всю равнину Большой и Малой Чечни. Тогдашние переселенцы были люди мирные, занимавшиеся преимущественно выпасом скота, у которых адат заменял законы, а старший в роду был начальником, судьей и первосвященником. Земля, как воздух и вода, была тогда общим достоянием, принадлежала в равной степени каждому, и владел ею тот, кто взял на себя труд ее обрабатывать. Земля, которую заняли чеченцы, представляла в то время все необходимое для жизни и с избытком вознаграждала труд человека.

Первое время кабардинцы, кумыки и аварцы не подозревали о существовании переселенцев, и чеченцы, будучи отделены от соседей вековыми лесами и быстрыми реками, жили в довольстве и множились. Но скоро все переменилось. Из пастушеского племени они стали самым суровым и воинственным народом из всех населяющих Кавказ. Хищные кумыки, распространившиеся от Каспийского моря по рекам Сулак и Аксай, прежде других встретились с чеченцами. Столкновение произошло на реке Мичик, отчего кумыки и прозвали вновь появившееся племя мичикиш, так кумыки называют чеченцев и в настоящее время.

Кроме кумыков, ногайцы и кабардинцы, искони воинственные, стали теснить чеченцев со всех сторон, грабили и убивали их. Мирным пастухам надо было подумать о защите. Не находя в своем народе достаточно силы, чтобы противостоять грабежам и насилию, чеченцы стали искать посторонней помощи и начали с того, что добровольно подчинились соседям. Так, урус-мартанцы, жившие рядом с кабардинцами, подчинились им, а качкалыковцы и мичикозцы – кумыкам. Отдавшись добровольно под покровительство кабардинских и кумыкских князей, чеченцы платили им дань, хоть незначительную. Кумыки дали им даже особое название смотрящий парод. Князья не вмешивались в их управление и заступались за чеченцев, когда они прибегали к их защите.

По мере того как благосостояние чеченцев росло, подчинения оказалось недостаточно. Едва на плодородных чеченских полях показались многочисленные стада и возникли богатые селения, как появились набеги. «Набег в Чечню был пир для удалых наездников: добыча богатая и почти всегда верная; опасности мало, потому что в Чечне народ, еще не многочисленный, жил, не зная ни единства, ни порядка. Когда отгоняли скот одной деревни, жители соседних деревень редко подавали помощь первым, потому что каждая из них составляла совершенно отдельное общество, без родства и почти без связей с другими»[190].

В таких тяжелых обстоятельствах чеченцы решили призвать к себе из Гумбета славную семью князей Турловых, которой поручили водворить у них порядок и защитить от врагов. Турловы явились с многочисленной дружиною. Турловы сплотили Чечню. По их требованию все чеченцы поголовно следовали в случае нападения за своим князем, выезжавшим по тревоге, жители уже не ограничивались защитой только своих интересов или только собственной деревни, а спешили на помощь и другим селениям. Скоро чеченцы, неся одинаковую службу, одинаковые обязанности, перестали чуждаться друг друга и, став одним целым, сделались грозным племенем для своих соседей. С сознанием собственной силы развился их воинственный дух и явились толпы смельчаков, которые для грабежа стали сами вторгаться в земли кабардинцев и на Кумыкскую равнину. Кумыки и кабардинцы скоро перестали презирать чеченцев, а калмыки и ногайцы стали их бояться.

У чеченцев появились оружие, храбрые предводители и еще более храбрые защитники своей родины. Мало-помалу сложился характер чеченца, с именем которого соединяется понятие о человеке грубой суровости, грязной бедности и храбрости, имеющей что-то зверское.

Своей воинственностью и устройством хотя незатейливого гражданского быта чеченцы были обязаны князьям Турловым, вся власть которых основывалась, однако же, на добровольном подчинении и уважении к ним народа. Едва чеченцы осознали свою силу, как у них тотчас же проявилась прежняя любовь к необузданной свободе – и они отплатили Турловым черной неблагодарностью.

Быстро растущее население, благосостояние Чечни и упадок воинственности у соседей дали чеченцам превосходство над ними. Распри между княжескими фамилиями у кабардинцев и кумыков, изнеженность и порча нравов, успехи русского оружия, потеря лучших наездников в боях с русскими и, наконец, переход многих уважаемых стариков на нашу сторону значительно ослабили кабардинцев и кумыков. Чеченцы, уже не страшась соседей и потому не нуждаясь в предводительстве князей Турловых, перестали повиноваться им и проявлять уважение. Турловы переселились в надсунженские и теречные чеченские деревни, где еще долгое время пользовались уважением и своими правами. С их уходом чеченцы вернулись к старому порядку вещей и к прежнему образу управления. «Правление Турловых, никогда почти не касавшихся внутреннего устройства, мало изменило чеченцев в их гражданском быту; по выходе или, скорее, по изгнании их (Турловых) он представился в том же самом положении, в котором был в первые времена населения края. Вся разница состояла в том, что там, где прежде лепился в лесу одинокий хуторок, раскидывался теперь огромный аул в несколько сот домов, большей частью одного родства». Круг общественных связей хотя по-прежнему и не переступал границ родственных связей, зато стал обширнее, потому что роды значительно выросли в численности.

Чеченцы, поселившиеся в надсунженских и теречных аулах, во многом отличались от остального населения Чечни. Земли между Сунжей и Тереком издавна были собственностью кабардинцев, имевших там свои луга и покосы. Чеченцы, селившиеся на земле, имевшей хозяев, должны были заключать договоры, подчиняться определенным правилам вознаграждения за пользование чужой землей. Кабардинские князья первое время довольствовались незначительной данью, но, заметив, что чеченцы, поселившиеся на их земле, богатеют, сами переселились к ним и перенесли туда феодальное устройство, существовавшее в Кабарде. Таким образом, смесь феодализма с простым устройством чеченского общества породила в Надсунженских и Теречных аулах общественный быт, почти совпадающий с порядком, существовавшим у кабардинцев и кумыков[191].

Аулы, стоящие на Тереке, представляют более цивилизованную часть Чечни. Находясь вблизи русских, они привыкли к гражданственности, управлялись князьями, волю которых исполняли во всем. Они-то и носили название мирных чеченцев. Другой род мирных чеченцев занимал равнину по обоим берегам Сунжи и ее притоков – это качкалыковцы, ауховцы, частично карабулахи и собственно чеченцы. Отдаленные от русских поселений, чеченцы этих племен хотя и находились в управлении князей, но мало им повиновались. Поселившись вблизи своих непокорных нам соотечественников, они при каждом удобном случае готовы были на измену, грабеж и на помощь своим мятежным соплеменникам. Дальше от нашей границы, по горам, покрытым дремучим лесом, между скалами и глубокими оврагами жили немирные чеченцы, отличавшиеся враждебностью и ненавистью к русским.

Все чеченские общины имеют одинаковые нравы и говорят на одном языке, причем ичкерийцы сохранили самое чистое произношение. Ичкерия считается колыбелью чеченского народа, которую туземцы называют Нахче-Мохк (место народа), но из этого еще не следует, что все чеченцы были выходцами из Ичкерии. Община Чаберлой, например, хоть и говорит на чеченском языке, но это не ее родной язык. В народе существует предание о русском происхождении чаберлоевцев, что отчасти подтверждается характером этого клана и даже чертами их лиц.

Что племена, населяющие Чечню, одни и те же, говорит Ипполитов, «это бесспорно, но совершенно ошибочно мнение, приписывающее всему народу чеченскому и племенам этим единство, общность происхождения, между тем как каждое племя (тайпа) на самом деле считает себя происхождения по большей части различного». Так, например, фамилия Зумсой считает себя грузинского происхождения, Келой – тушинского, Ахшипатой – фиренческого, то есть европейского, родоначальники фамилии Варандинской – выходцы из Хевсуретии. Многие семейства взводят себя к греческим корням и т. д.

Местность, на которой поселились чеченцы, очень разнородна, одна ее часть безлесна, безводна и почти необитаема, а другая покрыта лесом, изобилует водой и усеяна жилищами. К первой относится часть Большой Чечни между Тереком и Сунжей и восточной границей Малой Кабарды, а ко второй – все остальное пространство. К первой части из-за безводия и недостатка леса следовало бы отнести и северную часть Назрановского сообщества, если бы она не была заселена так же, как засунженское пространство. На всем протяжении между Тереком и Сунжей нет почти никаких источников, кроме Горячеводского, известного у чеченцев под именем речки Мельчиха, на которой стоит Горячеводское укрепление и аул Старый Юрт, и речки Нефтянки, берущей начало из нефтяных источников и перерезающей большую дорогу в шести верстах от крепости Грозной. Несколько минеральных и горячих ключей[192] составляют всю водную систему этой территории. Столь важный недостаток был причиной того, что все население этой местности сосредоточилось по ее окраинам: по правому берегу Терека и левому Сунжи.

До 1840 года берега этих рек были усеяны большими чеченскими аулами, которые, по всей вероятности, не были бы оставлены жителями и в настоящее время, если бы они из страха наказания за измену нашему правительству не вынуждены были оставить свои дома, открытые и доступные нашим войскам, и искать спасения в вековых лесах за Сунжей. С уходом жителей Надтеречных и надсунженских аулов на всем этом пространстве осталось только три аула: Старый Юрт, Новый Юрт и Брагуны, сохранившие преданность русскому правительству.

Пространство это вообще гористо, пересечено оврагами и частью покрыто лесом. Два горных кряжа, незначительной, впрочем, высоты, тянутся на довольно большое расстояние. Один, пролегающий между Урухом и Ардоном, называется хребет Кабардинский и прорезается Тереком. Приближаясь к левому берегу Сунжи, он принимает название Сунженского и оканчивается крутым мысом у крепости Грозной. Другой носит название Терекского, или Надсунженского, и, следуя вдоль правого берега Терека, при устье Сунжи представляется как бы отрезанным от оконечности лесистого Качеалыковского хребта, являющегося крайним отрогом Андийских гор.

Эти хребты не отличаются друг от друга ни очертаниями, ни геологическим устройством, ни растительностью, ни, наконец, доступностью сообщения. «Высота их, равно как и крутизна их отлогостей, одинаковы: южный склон обоих хребтов круче и короче, а северные склоны хотя так же круты, но длиннее». Путь через оба хребта равно затруднителен для повозок по причине крутых подъемов и спусков, и, наконец, почва их по глинистому свойству грунта и производительности одинакова с почвой долин и склонов[193].

Все пространство, лежащее по ту сторону Сунжи, между рекой и подножием Черных гор, – это обширная равнина (с немногими возвышенностями), перерезанная множеством параллельных рек и речек, с шумом стремящихся преимущественно с юга на север. Две трети этой равнины покрыты строевым лесом или частым кустарником, где укрывалось почти все население Чечни. Две трети засунженского пространства покрыто лесом, оставшаяся треть представляет собой более-менее обширные поляны, на которых чеченцы имеют свои богатые обработанные поля и тучные луга, не только снабжающие жителей сеном для корма стад зимой, но и служащие обильными пастбищами для стад их горных соседей.

Все реки и речки, орошающие эту местность, стекают по большей части с второстепенного, и только немногие с Главного снегового хребта и вливаются в Сунжу, являясь, таким образом, ее притоками с правой стороны.

К рекам, берущим начало на Главном снеговом и Сулако-Терском водораздельных хребтах, относятся Терек, Сунжа, Асса, Фортанга, Гехи, Мартанка, Аргун, Хулхулау, Гудермес, или Гумс. Из всех этих рек, конечно, первое место занимает Терек, протекающий по Чечне около ста верст. Течение у него такое быстрое, что уносит деревья и ворочает огромные камни. Шум его слышен за несколько верст. Переправа через эту реку если не совсем невозможна, то сопряжена с большими трудностями, так как дно его изрыто быстрым течением. Все остальные речки, орошающие Чечню, как, например, Ачхой, Валерик, Гойта с ее притоками и др., берут начало в Черных горах.

Реки, стекающие с Главного и Сулако-Терского хребтов, имеют общее свойство: за исключением верховьев, они протекают в довольно отлогих и одинаковой высоты берегах, текут быстро по каменистому ложу и образуют множество островов, а в устьях разделяются на несколько рукавов. Исключение составляют только Сунжа и Асса, в особенности в верховьях. Берега этих двух рек по большей части круты, текут они одним руслом и почти не образуют островов, хороших бродов имеют мало.

Глубина всех рек первой категории при обычной высоте воды самая незначительная, и почти везде, где только позволяют берега, их можно перейти вброд, но при таянии снега на тех горах, где они берут начало, и в особенности при сильных и продолжительных дождях, вода в них мгновенно и значительно повышается, и самая мелкая речка за несколько часов приобретает значительную глубину, а на равнине выступает из берегов и разливается. Случается, вода в Сунже поднимается на полторы-две сажени выше своего обычного уровня. Тогда переправа, как для пеших, так и для конных, становится затруднительной, если не из-за глубины, то из-за скорости течения и ширины разлива. Из-за быстроты течения вода почти всегда бывает мутной, но, несмотря на это, приятна на вкус и здорова. При половодье и русло многих рек меняется, причиной чему служат сильный напор воды и наносы ила и деревьев, с изменением русла меняются, конечно, и броды, так что после каждого половодья необходимо осматривать прежние броды и отыскивать новые. Устройство мостов через эти реки при обычной высоте воды не составляет особого труда, самыми лучшими мостами считались мосты на козлах, тогда как в половодье устройство обычных мостов совершенно бесполезный труд.

Речки, берущие начало в Черных горах, напоминают канавы и по своим свойствам противоположны тем, которые стекают с Главного хребта. Летом, в сухое время, когда первые значительно мелеют, вторые, напротив, получают наибольшую прибыль воды от таяния снега в горах. Второстепенные речки текут довольно медленно в берегах, большей частью топких и по такому же топкому ложу, а потому имеют весьма мало бродов, зато почти на всех дорогах через них переброшены мосты. Поскольку ширина речек незначительна, постройка мостов не требует особенных усилий, тем более что вода в таких речках быстро не повышается ни от дождей, ни от таяния снега.

Здешние леса, состоящие из крепких лиственных пород – дуба, бука, чинары, вяза, груши, вишни, черешни, алычи (дикая слива) и в особенности орешника, – перемешанных с виноградом, боярышником и кизилом, покрывают почти всю Чечню и летом представляют собой непроходимую чащу. Местами попадаются большие поляны, кое-где поросшие кустарником, на которых зреет хлеб и пасутся стада. Лес растет преимущественно на Черных горах и у их подножия, а также у устьев рек и речек, в особенности между Мичиком и Шавдоном, Гойтой и Гехи. Средняя часть Чечни, по которой пролегает, как называют чеченцы, Русская дорога[194], от Куринского до Нестеровского укрепления, по большей части открыта, и только Гехинский, Гойтинский, Шалинский, Автурский, Маюртупский и Качкалыковский леса пролегают здесь узкими полосами от 460 до 700 сажен.

Средняя часть, как более открытая, представляла больше удобств для жизни, а потому здесь и было скучено почти все население, здесь находились известные величиной и богатством аулы Бата-Юрт, Ака-юрт, Маюртуп, Гельдиген, Автур, Герменчук, Шали, Большая и Малая Атага, Урус-Мартан и др. По мере того как наши войска стали двигаться по Русской дороге, аулы стали пустеть, а жители переселялись в близлежащие леса. В настоящее время об их существовании говорят только остатки садов. Больше всего укрывались в лесах, растущих у устьев, в особенности же между реками Гойта и Гехи (куда переселилась в 1840 году большая часть Надтеречных чеченцев) и между Джалкой и Бачкалыковским хребтом, являющимся крайним отрогом Сулако-Терского хребта. Непрерывное движение наших войск в глубь страны и постройка укреплений заставляли чеченцев удаляться от нашей линии укреплений. Постепенно приближаясь к Черным горам, они расселились по их ущельям и по верховьям рек и речек[195].

Между Фортангой и Гехи Малая Чечня отделяется от Галгаевского, Цоринского и Акинского сообществ двумя отрогами гор, являющимися продолжением главного кряжа северного склона. Ветвь, которая имеет северо-западное направление и оканчивается горой Нох-Корт, придает гористый характер всему пространству между Фортангой и Нетхой до бывших аулов Аршты и Ачхой. Другая ветвь имеет северное направление, пролегает между Нетхой и Гехи и проникает в Чечню своими отрогами так же далеко, как и первая. Между Гехи и Аргуном отроги Главного хребта вдаются в Чечню полукругом и отдаляются от нее в том месте, где их прорезает Мартан. Сулако-Терский хребет, отойдя от Главного Кавказского хребта у горы Борбало, пускает на север длинные отроги, которые своими ветвями и уступами заполняют восточную часть Большой Чечни, вся же западная часть Чечни занята отрогами Главного Кавказского хребта. С северной стороны обоих хребтов и параллельно им пролегает второстепенный кряж, образующий как бы предгорья или уступы главных хребтов и весьма резко обозначающийся крутым и почти обрывистым склоном в сторону последних. К северу же он пускает длинные, более доступные отроги, изрезанные глубокими оврагами.

Из отрогов Сулако-Терского хребта, пролегающих по Ичкерии и Ауху и составляющих правый берег Аргуна, наиболее примечательны Качкалыковский, замыкающий с запада Кумыкскую равнину, и хребет, отделяющийся от горы Чабирли, разветвляющийся между Аргуном и Хулхулау и доходящий до крепости Воздвиженская. Территория между Хулхулау, Гудермесом и Аксаем весьма гориста. Ветвь, отделяющаяся от кряжа напротив Ведено и идущая по левому берегу Аксая до Герзель-аула, образует далее хребет, известный под именем Качалыковского. Между Аксаем и Акташем лежат отростки гор, отделяющиеся от хребта Джалдари-Меэр и доходящие до Хасав-Юрта. Территория Ичкерии и Ауха покрыта горами довольно значительной высоты, с крутыми балками, так что сообщение между селениями шло только по долинам рек, а поперечных путей сообщения через горы почти не было. Туземное население использовало только вьючные дороги между аулами, по ним обычно ездили верхом.

Все горы, находящиеся в Чечне, Ичкерии и Аухе, покрыты строевым лиственным лесом, отчего и называются Черными, в отличие от снеговых, постоянно одетых в белую пелену снега. Северная часть Большой Чечни отделяется от Терека Умахан-Юртовским хребтом, а в семи верстах от крепости Грозной между Гойтой и Аргуном стоят две отдельных горы, образующие знаменитое в истории Ханкальское ущелье. Горы были прежде покрыты густым лесом и служили прекрасным убежищем для разбойников, нападавших на наши пограничные селения. Эти нападения и заставили Ермолова расчистить Ханкальское ущелье и для устрашения грабителей поставить напротив него крепость Грозную.

В Чечне нет особенно низменных мест, хотя Большая и Малая Чечня и изобилуют болотами. «Но образование этих болот скорее должно приписать постоянно влажной почве густых непроходимых лесов, нежели низменности тех пунктов, на которых они находятся»[196].

Климат Чечни похож на климат средней полосы России: летом бывает сильная жара, а зима довольно суровая, снежная, с морозами, доходящими до 20 градусав, так что большая часть рек замерзает, в том числе и Сунжа, за исключением только нескольких мест, где течение особенно быстрое. В июне, июле и августе дни весьма жарки, а ночи, напротив, прохладны. Эти резкие переходы порождают лихорадки и другие болезни. В Ичкерии и Аухе климат суровее, чем на остальной территории, населенной чеченцами, и зима продолжительнее.

Климатические условия и плодородие Чеченской равнины способствуют развитию земледелия, хотя в горной местности ощущается значительный недостаток удобной пахотной земли, так что жителям часто приходится прибегать к вырубке лесов, чтобы расчистить места под посевы.

Горцы живут преимущественно на крутых склонах, зачастую не дающих ровно никакой растительности, так что жители вынуждены приспосабливать их к тому, чтобы там можно было выращивать хлеб. «Вблизи жилищ, – пишет Грабовский, – встречаются искусственно устроенные террасы для посева хлебов. Нужно видеть эти террасы, чтобы судить о громадности труда, потребовавшегося на устройство их; они находятся обыкновенно в таких местах, где сама природа отказала дать что-либо. Чтобы устроить площадку в 10–12 аршин длины и в 5 ширины, необходимо было горцу расчистить и сровнять выбранную для этого местность; но так как и после этого площадка кроме камня ничего другого не представляла, то понадобилось натаскать туда земли и вообще удобрить ее настолько, чтобы она могла приносить желаемую пользу. Конечно, все это удобно было сделать тому, у кого оказался на этот раз рабочий скот».

На этих небольших площадках туземцы сеют ячмень, овес и отчасти пшеницу, но в таком количестве, что далеко не обеспечивают продовольствием семью на весь год. Недостаток хлеба заставляет одних нанимать поля на равнине, других зарабатывать хлеб насущный поденным трудом, преимущественно во время уборки урожая, и, наконец, третьих обращаться с просьбой о подаянии к родственникам, живущим на равнине. Но все эти заработки дают не много, и туземцу из-за нехватки земли приходится перебиваться кое-как. Недостаток удобной земли так ощутим, что многие общины и аулы вовсе не имеют кладбищ, а «складывают, или, вернее, сваливают трупы умерших в нарочно устроенные из земли склепы. Подобный обычай погребения, как говорят сами жители, сложился единственно вследствие недостатка земли. Это показание подтверждается самым наглядным образом: склепы обыкновенно находятся на таких местах, где действительно сделать что-нибудь другое нельзя было».

В прежнее время в Чечне на равнине земледелие было в довольно хорошем состоянии, но с переселением жителей в 1840 году за Сунжу население там сильно скучилось и стал ощущаться большой недостаток земли. Расселившись по лесам отдельными хуторами или небольшими аулами, чеченцы из-за нехватки земли засевали в основном столько, сколько хватало, и то с трудом, для годового пропитания семьи. Все хлебопашество ограничивалось посевом кукурузы, пшеницы в малом количестве и еще меньше проса. Количества накашиваемого чеченцами сена едва хватало, чтобы зимой прокормить скот, которого вообще было очень мало. Огороды и сады их были весьма невелики. Чеченцы сажали лук, чеснок, огурцы, тыкву и редко арбузы и дыни. Фруктовых деревьев было у них весьма немного, а виноград в Чечне растет только дикий.

Несмотря на это, жители равнины снабжали хлебом верхнеаргунских чеченцев, которые мало занимались земледелием и не имели хлеба для собственного пропитания. Необыкновенная умеренность в пище делала возможным такое снабжение. Сами не имея много хлеба, чеченцы, живущие на равнине, кормили множество нищих, спускавшихся с гор за подаянием. «Ежегодно через Осман-Юрт от сентября до апреля и позже, – говорит Клингер, – проходило до четырехсот человек нищих, полунагих тавлинцев, старых и молодых, мужчин, женщин и детей. Собравшись артелями от девяти до десяти человек, они обходили аулы, испрашивая подаяния ударами в бубен с припевом текста из Корана. Некоторые нанимались работать без платы, за кусок хлеба, за дневное пропитание или собирали черемшу, различные ягоды, которые выменивали на муку. В особенности жалки были толпы этих несчастных зимой, в сильный холод, когда они, лишенные всякой одежды, скитались из аула в аул. В каждом чеченском селении были установлены особые дни в году, когда жители приносили к мечети пищу для раздачи ее бедным».

Чеченцы, сами ощущавшие недостаток припасов, смотрели с неприязнью на толпы тавлинцев, будучи обязаны их подкармливать. Неловкость тавлинцев, их трусость и нахальство, часто выражавшиеся шуточными насмешками, возбуждали в чеченцах презрение к этим бродягам, зимой народ считал их присутствие особенно обременительным и тяжелым для себя.

Если у жителей равнины оставался излишек хлеба, в обмен на него они получали мед, воск, шерсть, сукно грубой выделки, плохие ковры домашнего изготовления, звериные шкуры, бурки, сафьян и т. п., которые они, в свою очередь, сбывали через мирных чеченцев кизлярским купцам и получали от них холст, грубые бумажные ткани, ситцы, самые дешевые шелковые ткани, железо, соль и медную посуду.

Ичкерийцы также занимались земледелием, но размеры возделанной земли были довольно незначительны. Для расширения своих полей они были вынуждены рубить лес и выжигать траву. Пахали сохой или же просто острой палкой делали борозду и клали туда зерна. Недостаток места – главная причина ограниченности посевов, состоявших главным образом из кукурузы, пшеницы, ячменя, незначительного количества проса и льна. Последний сеяли только ради масла, так как туземцы, незнакомые с выделкой холста, выбрасывают его стебель.

Несмотря на глинистый грунт, урожаи бывают довольно неплохие, лучше на тех местах, которые защищены с севера горами. Дожди, льющиеся почти ежедневно с 15 апреля и до 1 августа, оказывают большое влияние на урожаи: чем суше лето, тем жатва обильнее.

Почва горных пространств, осадочная по происхождению, состоит из глины с небольшим слоем чернозема. Во многих местах котловины и впадины заболочены, и почва оседает или сползает. Бывали случаи, что целый аул или часть горы сползали со своего места, оставляя после себя желтую глинистую осыпь. При больших дождях со склонов гор сползает густая масса в виде селей и уносит с собой весь чернозем вместе с засеянным зерном.

Скотоводство, как в Ичкерии, так и у жителей Ингушевского округа[197], было незначительно, скот хотя и силен, но мал ростом. Лошадей мало, и об увеличении их поголовья жители не заботились. Несколько в лучшем положении находилось овцеводство, которым занимались почти все ичкерийцы, овечью шерсть сбывали в Андию, где из нее выделывали бурки. Причиной неудовлетворительного состояния скотоводства был недостаток лугов, покосов и пастбищ. Сена было так мало, что его с трудом хватало на зиму.

«Приготовить покосное место в горах и потом собрать с него сено так же трудно, как и приспособление полей для посевов. Прежде всего нужно было крутые покатости гор очистить от камня; но так как величина многих из этих камней не позволяла людской силе сдвинуть их, то покосные места должны были оставаться между ними. Здесь-то под палящими лучами солнца горец работает косой и сгребает в небольшие копны накошенную траву. Непривычный человек едва ли бы сумел свободно ходить по этим покосным местам. Только доставка сена вниз горцу не трудна: копна обыкновенно туго переплетается древесными гибкими прутьями и в таком виде сталкивается под гору; нередко, впрочем, случается, что копна, ударившись о камень, разрывает связывающие ее прутья, и сено, всегда легкое и без бурьяна, разлетается по воздуху; горцу же остается смотреть, как изчезает быстро его труд, да снова взяться за другую копну».

Нехватка покосов заставляет жителей гор держать лишь самое ограниченное число скота, да и часто пасти его на чужих землях. Так, галгаевцы нанимали у казаков гору Ушхот, а большая часть ичкерийского скота паслась летом на северном склоне Сулако-Терского хребта.

Чеченцы, живущие на равнине, также не могли похвастать обилием скота, но здесь это объяснялось совершенно другими причинами. Чеченцы в прежнее время были богаты скотом, но двухлетнее истребление нами сена в 1840 и в 1841 годах совершенно расстроило их скотоводство. Их домашнюю птицу составляли только куры. Кроме того, чеченцы занимались немного пчеловодством и разведением в самых ограниченных размерах шелковичных червей, что лежало исключительно на женщинах.

Ремесленные изделия чеченцев ограничивались выделкой дурного пороха, довольно плохого сукна на зипун, сыромятной кожи, овчины, войлока, бурок и грубого холста, который ткали женщины. Все это продавалось или обменивалось на чугунные котлы, холст, крашенину, пестрядь, калмыцкий чай, небольшое количество стали и железа. Все эти вещи добывались через армян и других промышленников или мирных чеченцев, иногда через третьи или четвертые руки. Сами чеченцы торговлей занимались мало и считали это занятие постыдным. В краю, где война была не что иное, как разбой, а торговля – воровство, разбойник в мнении общества был гораздо почтеннее купца, потому что добыча первого покупалась удальством, трудами и опасностями, а второго – только ловкостью в обмане. Многие из племен, соседствующих с нашими границами, имели родственников среди мирных чеченцев. Пробираясь по ночам в их аулы, они приобретали с их помощью все необходимое в обмен на сыр, лук, масло или что-нибудь краденое. Прожив тайно день или два в доме своего мирного кунака, они возвращались с приобретенным товаром в свои горы. Свой своего не выдавал, а прекратить такой промысел было невозможно. Аулы мирных были разбросаны на значительное расстояние, не обносились ни забором, ни канавой и потому имели во все стороны множество выходов, дающих возможность легко ускользнуть от чужих глаз. Часто, однако же, подобные лица с нагруженными товаром арбами попадались в руки наших казаков.

Надтеречные и Сунженские чеченцы до 1840 года вели довольно значительную торговлю лесом. Они заготовляли зимой плоты стройного и дровяного леса и в половодье сплавляли их по Сунже и дальше по Тереку до Кизляра, где их собиралось ежегодно довольно много (до 600 плотов). Еще в Кизляр, богатый виноградными садами, они привозили обручи, бочарные доски и таркалы (колья, к которым привязывают лозу).

Лес в Чечне не являлся частной собственностью: каждый, кому он был нужен, мог рубить где угодно и сколько угодно, а при изобилии лесов вокруг покупать его не было никакой надобности, так что, собственно говоря, лес не представлял никакой ценности, кроме той, во что обходилась его доставка, стоившая, впрочем, по отсутствию дорог, довольно дорого. Жители Ичкерии и вообще горные снабжали живущих на равнине порохом, частично оружием, медной посудой, яблоками, грушами, виноградом и орехами. Торговля была преимущественно меновая. Мерой длины служил локоть, а для сыпучих тел наибольшая мера, известная чеченцам, была равна восьми нашим гарнцам и содержала пять сага, или чашек, две такие меры назывались мозоль. Для определения веса употребляли пуд (пунт) и фунт (герке), вешали безменом. По малому обращению золота, чеченцы имели скудное понятие о нем, не придавали ему особенной ценности, а предпочитали серебряные деньги, в особенности новую блестящую мелочь. Десять рублей они называли общим именем тюмепь, один рубль – сом, двадцать копеек серебром – эпуз, пять копеек – шаги, других названий денег не имели[198].

Глава 2

Религия. Основы учения о мюридизме. Духовенство и его положение. Суеверия. Колдуны и колдуньи. Порча и сглаз. Гадание

Господствующая религия чеченцев – ислам суннитского толка. Нагорные чеченцы никогда не были христианами и весьма строго придерживаются магометанства. Напротив, жители Большой и Малой Чечни, как свидетельствуют предания и развалины древних храмов, исповедовали некогда христианскую религию.

Следы христианства видны из того, что по-чеченски неделя называется точно так же, как и у грузин, – квирэ, а воскресенье – квиренд, то есть недельный день, пятница же называется у них пирескэ от грузинского параскеви. К этому можно прибавить, что при входе в Аргунское ущелье, близ аулов Атага и Чахкери, на том самом месте, где была построена Воздвиженская крепость, был найден большой каменный крест с выемкой для образа, от этого креста и крепость получила свое название.

Трудно определить, когда именно чеченцы приняли ислам, но достоверно можно утверждать, что разные племена этого народа принимали эту религию в разное время и в любом случае ислам утвердился у них не раньше начала XVIII века. Один из значительнейших тохумов (семейство) последним принял мусульманство около ста лет назад. Этот тохум носит имя Гуной, и его предпоследнее поколение, как известно, придерживалось некоторых христианских обычаев еще 60 лет назад.

– Не скрою от тебя, – говорил чеченец Заур майору Властову, – что я знаю наверное, что седьмой отец мой (предок в седьмом поколении) ел свинину. Я не помню крестов, но слыхал, что мы исповедовали какую-то другую веру, но какую именно, не знаю…

У назрановцев, или ингушей, кистин, галгаевцев, цори и джерахи религия смешанная. Большая часть их исповедует, как кажется, православие, другие магометанство, и, наконец, третья часть совершенные язычники. Христианство исповедует преимущественно простой народ, а семейства старейшин придерживаются ислама, поскольку он допускает многоженство.

Галгаевцы, хоть и называют себя мусульманами и имеют мулл, следуют совершенно особому богослужению. Они молятся только по ночам у четырехугольных столбов в рост человека, установленных на возвышенных местах или близ кладбищ. Молящийся становится на колени и кладет голову в маленькую нишу у подножия столба с восточной стороны. Исполняя некоторые христианские обряды, они в то же время поклоняются идолам.

У ингушей идол Гушмале пользуется уважением многих аулов и даже соседних племен. Ингуши почитали прежде нечто вроде человеческих скелетов. На двадцать верст ниже крепости Назрана по Сунже выстроена каменная будочка, в которой находятся эти скелеты. Теперь вера в них почти забыта, но ингуши и сейчас прикрывают их полотном в знак того, что и до сих пор сохраняют некоторое уважение к этим останкам. Предание утверждает, что скелеты принадлежат народу нарт, некогда жившему около Назрана, и что они оставались нетленными в течение 2000 лет, но с приходом русских стали портиться.

Ингуши признают единство Бога и, называя его Дайле, держат два поста – весной и осенью. Их главный жрец, называемый святым человеком, раньше жил при старинной каменной церкви на высокой горе неподалеку от аула Ингушевский. Церковь эта до сих пор в большом почете у ингушей. Они приносят ей в жертву скот, никто не смеет войти внутрь, и при приближении каждый падает ниц в знак глубокого уважения. Название церкви упоминается в клятвах, а стены ее служат убежищем больным и несчастным, которые селятся рядом с ней в специально построенных для этого хижинах. Подобно ингушам, кистины соблюдают пост в феврале и марте и во все время поста употребляют растительную, а не животную пищу.

Следуя некоторым христианским уставам, ингуши, кистины и галгаевцы празднуют, однако же, Новый год на три дня раньше нашего. Год свой они считают в 365 дней, но деления его на месяцы не знают. Ингуши имеют название дней недели, но счет их ведут с понедельника.

Накануне Нового года происходит гадание: одаренные даром предсказаний отправляются в ближайшее капище, ложатся животом на землю и лежат так всю ночь. На следующее утро, в день Нового года, они выходят из капища и объявляют то, что будто бы слышали от земли.

Народ в день Нового года отправляется в горы, где и приносит жертву Гальерду, почитаемому ими за святого. Гальерд – это дух, которому посвящены многие церкви и часовни, оставшиеся от бывшего некогда в этих краях христианства, или построены новые капища и жертвенники. Жертвоприношения этому святому – это изделия их незатейливого ремесла, главным образом свежеотлитые пули, которые и складываются в капище. Перед жертвоприношением зажигают восковые свечи, а после пируют и веселятся.

Кистины 5 июля собираются на гору Матхох, на вершине которой находится три памятника, обращенные фасадом на восток и называемые туземцами церквями. В одном они совершают празднества в честь святого Георгия, в другом – Божией Матери, а в третьем – святой Марине. Внутри строений нет ничего, кроме развешанных по стенам и в беспорядке наваленных на полу турьих, бараньих и оленьих рогов и нескольких значков и стаканов, принесенных в жертву. Места эти глубоко почитаются окрестными жителями, собирающимися на праздник из отдаленных селений. Праздник сопровождается жертвоприношениями, играми, песнями, плясками и продолжается часто несколько дней.

В деревне Хули кистинского племени существует пещера, около которой в скалу вделан железный крест. Пещера, так же как и находящаяся в том же ауле древняя церковь, посвящена святому Ерде. Пещера известна туземцам под именем Тамыч-Ерды, а церковь – Зодцох-Ерды, в последней до сих пор совершаются поклонения и жертвоприношения.

По преданию, лет четыреста назад Ерда Дударов, предок ныне существующей значительной фамилии в Тагаурском ущелье, построил церковь и назвал ее по-кистински Зодцох-Ерды, то есть во имя святого Ерды, пользующегося особым уважением среди кистинов. Каждый из жителей, начиная какое-нибудь дело, обращается с просьбой об успехе к этому святому, больные просят исцеления. В честь этого святого совершаются празднества – по указанию одних, в середине июня, а по словам других, в августе перед началом жатвы и в октябре.

В день праздника все кистины, кто только почитает святого Ерду, независимо от пола и возраста, собираются в хулинскую церковь. Мужчины молятся днем, женщины же приходят в храм только ночью. Празднество начинается молитвой, которую произносит каждый молящийся:

– Дай, Господи, милость свою, и ты, святой Ерда, окажи ее вместе с Матциала (святой Матвей, по преданию кистин, был первым почитателем церкви и установил обряд жертвоприношения), чтобы в хлебе было плодородие, в скоте изобилие, а в детях счастье. Избави их от вражды и всякого несчастья, но если кто из них будет иметь вражду, то чтобы он мог преодолеть ее навсегда и во всякое время.

Окончив молитву, пришедшие приносят жертвы – разных животных, при заклании которых всегда обращаются на восток. Затем начинается праздник, продолжающийся целые сутки, – песни, пляски, пьянство и обжорство.

В середине июня джерахи вместе с кистинами отмечают праздник в честь Мацели (Божией Матери), которой посвящена церковь или, лучше сказать, часовня на так называемой Столовой горе, которую видно из Владикавказа.

Отправляясь на праздник, жители берут с собой скот, предназначенный на жертву, кроме того, каждый обязан сделать приношение – стакан, колокольчик, значок и пр. Подобные священные места всегда завалены такими приношениями и костями жертв, и никто не трогает их из опасения Божьего гнева. Для отправления праздника выбирается один из жрецов, который и управляет церемонией. Накануне праздника он велит, чтобы все имеющиеся взрослые девушки собрались поутру в назначенном месте. Туда же приходят и мужчины, желающие принять участие в празднике. «По сборе всех на место жрец-церемониймейстер выбирает самую красивую девушку и предлагает ей идти вперед, а сам следует за ней, держась за ее платье; примеру жреца следуют и другие. Таким образом составляются пары, которые одна за другой подымаются на гору к священному месту». Принеся на горе жертву, туземцы пируют[199].

У галгаевцев близ аула Хейры есть старинная церковь, называемая туземцами Каба-Ерды, основанная, по мнению некоторых, в XII веке. Церковь эта в большом почете у жителей. Два раза в год, на Пасху и в Троицын день, галгаевцы собираются к церкви, «делают жертвоприношения, бьют быков и баранов, спрыскивая их кровью стены и помост и прибивая головы жертв к стенам церкви, после чего бывает джигитовка и пиршество».

Точно таким же почетом пользуются у этого племени часовня Дзорах-деэл и церковь Тхабяй-Ерды[200], рядом с которой жители оставляют без всякого присмотра хлеб, сено, дрова и пр., совершенно уверенные, что никто не осмелится похитить отданное под защиту церкви. Об этой церкви у галгаевцев ходит точно такой же рассказ о человеческих костях, какой существует у осетин и приведен выше. «По рассказу стариков, – пишет Грабовский, – в одной из полуразрушенных келий, окружающих церковь, есть отверстие (заложенное), ведущее в подземелье, в котором хранится человеческая кость, бедро, имеющее в длину с лишком два аршина. Когда в горах бывает засуха (редкое явление), жители окрестных аулов собираются к церкви и поручают одному из почтенных стариков отправиться в названное подземелье достать оттуда кость; с нею, сопутствуемый народом, выборный идет к реке Ассе, погружает ее несколько раз в воду и затем опять относит в место хранилища ее. Туземцы уверяют, что всегда, как они прибегнут к этой церемонии, дождь льет ливмя[201]. Кроме того, некоторые туземцы по секрету рассказывают, что там же, в другом подземелье, хранятся книги и церковная утварь, но никто не вызывается указать это место, как и то, где хранится благодетельная кость».

Подобно осетинам, племена ингушей, кистин и галгаевцев считают в году три главных праздника: Новый год, День пророка Ильи и Троицу[202]. Имея очень много сходства в образе жизни и обычаях с осетинами, племена эти не отличаются от последних и по обрядам, совершаемым во время праздников, и сами праздники бывают в одно время с осетинскими.

Остальное население Чечни исповедует ислам. По правилам этой религии, женщины, кроме самых дряхлых старух, не допускаются в мечеть. Причина в том, что женщины обязаны молиться с открытыми лицами, что допустимо только в присутствии самых близких родственников. К тому же перед молитвой женщина обязана снять с себя шальвары, чтобы устранить всякое сомнение в своей телесной чистоте[203].

Хотя сам Магомет отвергал монашество и сказал, что нет монашества в исламе (ля рагбанияти фи-ль ислам), впоследствии возникло много монашеских орденов, основанных с самыми разными целями. Среди прочих появился и мюридизм, проповедующий тарикат, или истинный путь к спасению.

Учение ислама состоит, собственно, из трех проявлений духовной деятельности пророка: шариата, мюридизма и хакиката.

Шариат – это исключительно наставление или живое слово Магомета и заключает в себе правила, которыми следует руководствоваться в жизни каждому правоверному. Исполнители шариата – это духовные лица, которые носят название улемов, кади, муфтиев и мулл. Они обязаны проповедовать добродетель, примирять враждующих, решать споры, судить за проступки и определять наказания. А также следить за чистотой религии, заботиться о ее распространении и в отношении богослужения и исполнения религиозных постановлений, отправлять по пятницам или в праздничные дни установленные молебны и совершать различные обряды.

В истории развития магометанского учения и в ряду религиозных революций среди мусульман играет весьма важную роль мюридизм, основанный на трех началах: да'вате, джихаде и тарикате. Да’ват означает, собственно, приглашение к восстанию против ненавистной власти и защите законных или религиозных прав мусульман.

Приобретя силу и власть, Магомет стал посылать доверенных лиц к соседним властителям с приглашением принять ислам по собственному желанию. В случае отказа пророк начинал джихад, что означает двойка за веру», и силой принуждал отказавшихся к тому, чего они не захотели принять добровольно. Впоследствии многие из его преемников и даже «всякий самозванец, устроивши начало своего политического или духовного поприща, посылал из числа своих друзей и сподвижников агентов и миссионеров с приглашением (с да’ватом) жителей разных стран последовать его учению или под его знамя». Отказ приглашенных вызывал распространение учения мечом, то есть при помощи джихада. Таким образом, джихад — это результат отказа от да’вата.

Джихад в руках халифов долгое время служил лучшим орудием для завоевания и объяснялся мусульманами как дело священное и совершенно законное. «О, пророк! – говорит Аллах словами Корана Магомету. – Ратуй против неверных и богоотступников и будь жесток к ним: их жилищем будет ад, и скверная дорога предстоит им туда… Бог обетовал правоверным обоего пола сады в раю, в которых протекают вечные ручейки, и блаженные жилища в садах аднских…[204] Поистине, те, которые веруют и которые оставляют свое отечество и воюют на пути Божием – поистине, те ищут с надеждою милости Аллаха»[205]. Такое положение, лежащее в основе религии, естественным образом становилось непременным заветом для каждого мусульманина вести войну за веру, тем более что, кроме загробной награды, обещанной каждому павшему в джихаде и даже участвовавшему в нем и не погибшему, предоставлялись существенные материальные выгоды в земной жизни. По установлению Магомета, добыча, головы и имущество побежденных, их жены и дети становились собственностью победителей. «Голодным подданным имама, – пишет Казем-Бек, – джихад, конечно, должен быть милее и усладительнее, чем охота для страстного охотника».

Совершенно противоположно джихаду учение тариката.

Тарикат, или путь к Богу, служит указанием нравственного пути, по которому должен следовать каждый правоверный, чтобы достичь блаженства. Последователей этого учения называют по-персидски иманами (имамами) и пирами, а по-арабски шейхами, суфиями, муршидами и пр. Истинные адепты учения должны искать уединения, день и ночь молиться Богу, отличаться восторженной любовью к Творцу, не заботиться о суете мирской, не вмешиваться в светские дела, отказаться от власти и пи в коем случае не применять оружия.

Хакикат — это видение или верование пророка.

Из всех трех – шариата, мюридизма и хакиката – только шариат обязателен для всех без исключения мусульман. Тот, кто не повинуется шариату и его законам, не имеет права назваться правоверным, и такого человека в будущем ожидают не блаженство, не гурии, а муки в адском огне.

Тарикату же могут следовать только желающие и избранные, те, кто не довольствуется обещаниями райских наслаждений, а проникнут глубокой верой в величие Бога и пониманием ничтожества земной жизни.

Еще при жизни Магомета встречались благочестивые люди, которые по внутреннему влечению совершенно удалялись от мира и предавались молитве и самоизнурению. Проводя дни и ночи в пустынях и пещерах, они питались кореньями трав и своими поступками возбуждали удивление, а у некоторых даже уважение к подобному подвижничеству. Эти боголюбивые люди впоследствии составили братство, очень похожее на христианское монашество.

Сам Магомет не был против учения, которое ныне известно под именем тариката, он даже присвоил его себе, сказав: «Тарикат – это мои деяния». Но пророк не любил христианского монашества из-за того, что оно требовало безбрачия, а потому приведенные выше слова: «Нет монашества в исламе» – следует понимать в том смысле, что в исламе нет монашества с христианскими правилами.

Таким образом, тарикат — это не новое учение, оно появилось почти одновременно с исламом или по крайней мере застало в живых главу ислама – самого пророка Магомета.

Желающий следовать тарикату должен отречься от мира и предаться созерцанию истинного Бога. Для достижения этой цели он должен обратиться к опытному наставнику, который мог бы сообщить ему все таинства и условия для достижения высшей степени нравственного совершенства. Обучающий тарикату называется муршид (указующий путь), а обучающийся или следующий учению муршида – мюрид (взыскующий истины). Основы этого учения, приведенные в систему, и составляют часть того, что называют мюридизмом.

Желающий отречься от мира готовит себя к этому молитвой, потом приходит к муршиду и просит принять его в ученики. Они отправляются в особую комнату и преклоняют колени на ковре, не запятнанном прикосновением ничего нечистого. Муршид читает молитву, основой которой служат определенные телодвижения и произнесение некоторых строк Корана, затем, усадив пришедшего перед собой, муршид берет его за руки и предлагает отречься от прежних грехов и воздержаться от будущих. Муршид называет при этом имена всех угодников и святых, которые после Магомета устно передавали откровение и созерцание, и, духовно связав этим ученика с мединским пророком, просит его углубиться в себя так, чтобы в мыслях его ничего не оставалось, кроме мысли о Боге, а в памяти и воображении постоянно звучало слово Алла! Это первая степень учения, так сказать, нравственного воспитания и очищения, оба, и учитель и ученик, просиживают так некоторое время. Ученик получает довольно странное название Адамиюль Машраб (похожий на Адама), которое и возлагает на него обязанность в течение 120 дней ежедневно приходить к учителю для созерцаний. Затем ученик проходит еще четыре степени очищения, на каждую уходит по 40 дней, и постепенно уподобляется пророкам-законодателям: Адаму, Аврааму, Моисею, Иисусу и Магомету.

По мнению мусульман, не все пророки в равной мере содействовали образованию человечества. Только пятеро из них, чьи имена приведены выше, могут быть названы истинными представителями разных степеней развития человечества: первые четыре – прошедших и современных им, а последний – и прошедшего и будущего. Поэтому для нравственного воспитания мюрида и необходимо пройти все эти степени.

Когда этот этап пройден, следуют приемы созерцания. «Муршид приказывает мюриду затаить дыхание в нижней части желудка и, произнося там мысленно слово ля, возводить постепенно дыхание с удержанием окончательного звука я произнесенного слова до вершины головы, откуда, направив дыхание в правое плечо, произнести там илляхи, и оттуда, сосредоточив его в сердце, произнести этим органом окончательные два слова символа иль-Алла. Процесс этот повторяется до 21 раза. Непосредственно после перевода дыхания он произносит языком славословие: Мухаммед пророк Бога, да будет над ним и над потомками его милость Всевышнего Бога и поклонение, и присовокупляет слова: о Боже! Ты желание мое и довольство мое». Затем опять задерживает дыхание и должен в течение суток повторить это действие до 500 раз. В этом-то, собственно, и заключается посвящение в таинство тариката.

Названия муршид и мюрид впервые появились среди отшельников и последователей тариката. На мусульманском Востоке звание мюридов носило сначала только монашеское сословие, но впоследствии появились и частные мюриды, число которых постепенно росло. Люди, достигшие более-менее высокого знания тариката и не принадлежащие ни к какому монашескому ордену, имели своих последователей или учеников, также называвшихся мюридами и не имевших иной цели, кроме преданности своему духовному учителю.

С таким миролюбивым настроением тарикат и вообще мюридизм появился и в Дагестане. Он не имел никакого политического характера до тех пор, пока не появились люди, соединившие в своем лице духовную власть по шариату и тарикат, решившие действовать при помощи фанатизма на своих учеников или мюридов и посылавшие им да’ват, или приглашение на джихад.

Положив в основу своей проповеди исключительно политическую цель, войну за веру, сохранив название мюридизма и продолжая называть последователей своего учения мюридами, предводители горцев, поднявшие знамя восстания, стали внушать народу, что для чистоты религии необходим газават (священная война) против поработителей веры, что за потери и лишения, испытанные в здешней конечной жизни (дунья), правоверных ожидают наслаждения и блаженство в будущей (ахират).

Такие проповеди и последующие события совершенно извратили учение о мюридизме в Дагестане, и оно обрело там новый своеобразный вид. Я остановлюсь здесь только на характере и особенностях его последователей и на их борьбе с русскими.

Истинные фанатики Чечни и Дагестана, или так называемые мюриды, никогда не расстаются с религиозными атрибутами, сохранение которых на себе считают делом праведным и угодным Богу. Такими атрибутами считаются чалма на голове или тюрбан (амамед), зубочистка (сивак), подобие нашей бритвенной кисти с конским волосом, оправленными в ручку или из дерева арак, растущего в Аравии, или в косточку из гусиной ножки, и, наконец, серебряное или медное кольцо, которое носят на мизинце правой руки. По их понятиям, совершение одного намаза (молитвы) в чалме приравнивается к 25 намазам без нее, а с прибавлением зубочистки и кольца – к шестидесяти.

Столь важное значение кольца основано на легенде, существующей у мусульман. Однажды в Египте (Миссири) во время молитвы Магомета в поле к нему приползла змея, которую преследовала кошка, и стала умолять пророка спасти ее за пазухой от угрожающей ей опасности. Пророк исполнил ее просьбу, но змея, не чувствуя себя в безопасности за пазухой Магомета, попросила его скрыть ее в своих внутренностях на самое короткое время. Пророк открыл рот, и змея исчезла. Преследовавшая змею кошка, увидев, что добыча исчезла, удалилась в кусты, тогда пророк предложил змее выйти из предоставленного ей убежища. Змея отплатила за помощь неблагодарностью и обещала выползти, только когда великий человек даст ей полакомиться одной из любимейших частей своего тела. Магомет дал ей на съедение мизинец правой руки. Змея, наполовину высунувшись изо рта пророка, впилась в его мизинец, как вдруг из-за куста выскочила кошка, ухватила змею своими лапами и, вытащив ее на землю, убила. В благодарность пророк погладил кошку, отчего та получила способность никогда не падать с высоты на спину, а всегда на ноги, а свой израненный палец украсил колечком, которое и не снимал до самой смерти. Оттого и мусульмане ношение колечка считают делом священным.

Отличительные качества дагестанского мюрида – ханжество, хитрость, притворство и шарлатанство. Мюрида легко отличить от прочих мусульман по следующим признакам: мюрид не пропустит ни одного намаза и сделает их больше, чем положено; носит карманные часы, преимущественно медные; никогда не расстается с четками, зубочисткой и колечком; если рядом нет христианина, надевает для молитвы чалму; в присутствии гяура всегда шепчет молитву; боится табачного дыма; избегает встречи с христианскими женщинами, а своих жен держит взаперти и под покрывалом; не пьет чай с сахаром, не носит золотых вещей, не надевает европейского платья; красит бороду, только когда предстоит бить христиан; в установленное для намазов время криком призывает правоверных к молитве и пр.

«Мюрида, приходящего к учителю, – говорит Ханыков, – спрашивают только о знании закона и о решимости его отречься от грехов, а далее он возвышается единственно по мере его развития нравственных совершенств, следовательно, ни ум в светском значении этого слова, ни богатство, ни рождение не имеют никакого значения у последователей тариката, так что простолюдин, очистивший сердце свое постом и молитвой и достигший последних степеней нравственного образования, стоит несравненно выше одаренного всеми благами вельможи, который, признав их ничтожество, прибегает к муршиду с просьбой о наставлении в тарикате… Гораздо важнее по последствиям своим другое коренное правило мюридизма – это привязанность учеников к учителю, которая должна быть так сильна, что они обязаны не только исполнять волю муршида, но даже стараться предупреждать его желания, прежде чем он выскажет их, понимая потаенные помыслы его искренне любящим сердцем».

Таким образом, в основе мюридизма лежат два важных условия: одно чисто демократическое, позволяет возвышаться людям хитрым, ловким и часто руководствующимся лишь корыстными целями, другое же дает средство умным и властолюбивым муршидам руководить массой своих учеников и направлять их действия к достижению своих личных целей. Последнего тем легче достичь, что мюридизм основан на неразрывной духовной связи между муршидом (учителем) и мюридом (учеником). Связь эта настолько сильна, что воля первого является законом для второго. В этом-то отношении распространение мюридизма на Кавказе и было опасно для нас, потому что муршид объединял всех мюридов в одно общество, побуждал их на разные подвиги ради чистоты веры, главным образом на войну против врагов ислама.

Мюрид должен быть грамотным, знать и другие священные книги, но у Шамиля большая часть мюридов были неграмотны. Они носили особую чалму, не курили, не пили водки и вина, но, воюя с русскими, не имели времени строго соблюдать учение, а оттого были не монашествующим орденом, а толпой вольницы, действовавшей по указанию предводителя.

Таким образом, мюридизм со времени восстания в Дагестане получил исключительно политическую направленность в соответствии с целями предводителей этого восстания. Появилось два вида последователей мюридизма, совершенно противоположных по духу и деятельности, одних можно назвать мюридами по тарикату, а других – наибскими мюридами. Первые посвящали жизнь исключительно изучению тариката, разрывали все связи с внешним миром, удалялись от всего, что напоминало житейскую суету, и в особенности избегали любых враждебных действий, а следовательно, и войны.

Вторые же, или наибские мюриды, были слепыми исполнителями воли начальства. Звание наибского мюрида мог получить только тот, кто был лично известен наибу или общине, к которой принадлежал мюрид. От такого мюрида не требовалось ни особенной религиозности, ни глубоких познаний в книжной премудрости, достаточно было худо-бедно разбирать Коран, зато требовалась твердая уверенность в необходимости священной войны, или газавата, отсутствие физических недостатков, которые могут препятствовать владеть оружием, и, главное, неукоснительное повиновение своему наибу, «как бы ни были бесчеловечны и нелепы его приказания».

Все, что было необходимо для жизни и участия в войне, как то: лошадь, оружие, одежду, если он в ней нуждался, мюрид получал от наиба, часто и все его семейство находилось на наибском содержании. «Такие условия, – пишет А. Руновский со слов Шамиля, – служили верной приманкой для людей, которым нечего было есть или нечего было терять. Впрочем, и богатые люди шли в мюриды, и чуть ли еще не с большей охотой, увлекаемые честолюбием: служба мюридов считалась самой почетной в крае, и мюриды, особенно состоявшие лично при Шамиле, если не пользовались особенною любовью, то одним видом своим внушали страх всякому».

Имея в виду политическую цель, Шамиль сумел достичь того, что мюриды присягали на Коране: забыть узы родства, не щадить близких родственников, а свято и беспрекословно исполнять волю повелителя. Мюриды были единственной поддержкой Шамиля, их руками он уничтожал вредных для себя людей тем более легко, что мюрид, убивший кого бы то ни было, не подлежал кайлы (кровной мести). Он был под защитой Шамиля и в полной зависимости от него, а следовательно, в такой же зависимости была и вся его семья[206]. В лице своих мюридов Шамиль имел под рукой у себя и у своих ближайших помощников людей полностью преданных, всегда готовых к безотлагательному исполнению мер, которые требовались тогдашним исключительным положением страны и разнородностью ее населения.

Из сказанного видно, что мюридизм в Дагестане принял совершенно противоположное направление, чем в остальном мусульманском мире. Там мюрид избегал войны и выражал отвращение к любым проявлениям вражды, а в Дагестане, напротив, война была священным долгом каждого наибского мюрида и его единственным делом. Оттого-то истинные последователи тариката не пользовались в Дагестане особой популярностью. Правда, их уважали как тех, кто ведет богоугодную жизнь, как ученых, постигших область религиозных истин, но считали их людьми совершенно бесполезными, лентяями и отчасти трусами.

Истинное учение тариката прямо противоречило воинственным наклонностям независимого дагестанского народа и в особенности его предводителей, а потому последние смотрели недоброжелательно на проповедников тариката, как на личных врагов, отвлекающих от их воинственных знамен сотни нужных им людей. Отсутствие грамотности и знаний делало народ слепым орудием проповедников религии, которые сумели развить в мюридах религиозный фанатизм, всегда появляющийся там, где люди не имеют ясного и определенного понятия о своей религии.

Чтобы еще больше возвысить мюридизм в глазах народа, Шамиль установил особые правила, согласно которым весь народ носил чалмы, как символ мюридизма: муллы – зеленые, наибы, управлявшие общинами, – желтые, сотенные начальники – пестрые, чауши (глашатаи) – красные, хаджи (те, кто побывал в Мекке) – коричневые, палачи и фискалы – черные, а все остальные – белые.

После покорения Чечни и Дагестана русское правительство разрешило носить чалмы только тем, кто побывал в Мекке.

Внешние признаки, служившие, так сказать, вывеской степени религиозности каждого из подвластных Шамилю, не делали их истинными мусульманами. Как чеченцы, так и жители Дагестана, о которых будет сказано ниже, соблюдали учение пророка и слова Корана далеко не во всей точности. Только самые ярые мюриды строго держались внешней и обрядовой стороны учения, остальное население даже в этом не следовало их примеру. Само чеченское духовенство готово было толковать Коран вкривь и вкось. Если мулла видел легкий способ поживиться за счет суеверия своего духовного сына, он разрешал то, что вчера признавал святотатственным или по крайней мере недопустимым для мусульманина.

Мусульманскому духовенству, по смыслу самого Корана, дано не только высокое значение и почетное место в обществе, но и власть гражданская, дающая возможность иметь большое влияние в общественном управлении. Верховный правитель многих мусульманских народов – это вместе с тем и глава духовенства. По завету Магомета суд и расправа у правоверных должны вершиться по шариату, то есть согласно тем правилам, которые изложены в Коране, относительно всевозможных видов преступлений. Толкователем этих правил было духовенство, часто производившее разбирательство и выносившее приговор. Отсюда и идет то значение и влияние, которыми пользовалось и пользуется исламское духовенство, стоящее по образованности выше всех классов народа. Это преимущество дает ему могущественное средство управлять умами легковерных мусульман. Такое значение духовенство приобрело в Турции, Персии, в наших закавказских ханствах и даже в Дагестане. Из всех мусульманских земель в одной Чечне духовенство никогда не пользовалось таким влиянием.

В Чечне, где жители всегда были плохими мусульманами, где не существовало ни единства, ни порядка и где, в особенности до Шамиля, ружье и шашка решали почти все дела, духовенство не имело особенного веса. Суд по шариату, как слишком строгий по нравам чеченцев, применялся только в редких случаях.

Власть духовенства, не основанная на уважении к религии и на некотором гражданском порядке, не могла найти пригодной почвы для укоренения в обществе; не поддерживаемое к тому же чувством собственного достоинства, чеченское духовенство пришло в упадок. До появления Шамиля духовенство в Чечне было бедно и невежественно до такой степени, что во всей Чечне не было ни одного ученого, и молодые люди, желавшие приобрести знания или хотя бы изучить арабский язык настолько, чтобы уметь прочесть Коран, должны были отправляться для этого в Чиркей, Акушу или в Казикумух. Все преимущество чеченского духовенства над прихожанами заключалось в посредственном знании грамоты, которая делала их необходимыми для нуждавшихся в составлении письменных актов, эта необходимость и давала им еще некоторое значение в народе. При поступлении в духовное звание не требовалось никакого обряда, а требовалась только грамотность. Мусульманское богослужение не требует никакой подготовки, оно состоит из дневных молитв, известных почти каждому.

Недостаток и в этом скудном образовании был причиной того, что у многих племен нагорных чеченцев почти все муллы были пришлыми. Каждый аул выбирал кого-нибудь из грамотных и признавал своим муллой. Из нескольких мулл выбирали кади. «Звание это, – говорит Ад. П. Верже, – не совмещало в себе какой-либо высшей степени в духовной иерархии и не предоставляло ему никакой власти над прочими муллами. Кади был не что иное, как доверенное духовное лицо, которому предоставлялось перед прочими муллами исключительное право разбирательства по шариату случающихся в его околотке тяжб, составление письменных актов и вообще все гражданские дела, в которые допускалось вмешательство духовенства. Впрочем, кади в Чечне было немного, потому что избрание их требовало от жителей единства, которое трудно было установить между ними».

Из этого видно, что круг деятельности чеченского духовенства был крайне ограничен. Не получая никаких особенных доходов с прихожан, зато имея большой запас свободного времени, духовенство посвящало его торговле и земледелию. В Чечне каждый мулла получал, как и его прихожане, определенный участок земли, которым и кормился.

С установлением в Чечне власти Шамиля духовенство в глазах народа значительно поднялось, но не настолько, чтобы главенствовать. Мулл в Чечне по-прежнему уважали довольно мало. Они сами не столько заботились о распространении ислама и чистоте религии, сколько хлопотали о поддержании суеверий. К ним чаще прибегали за помощью, когда нужно было написать какой-нибудь талисман, приворожить возлюбленную или возлюбленного. Получая за это в подарок несколько баранов, муллы не отказывались от исполнения таких просьб и вообще уверяли, что Коран открывает им все темное и скрытное. Если случалась засуха, жители спешили к мулле и просили его отыскать в книге день, в который можно назначить церемонию для вызывания дождя.

Давно уже стоят жаркие дни, сухая мгла скрывает от глаз равнину и горы, трава выгорела, а над землей колеблется раскаленный воздух. Листья кукурузы завяли и опустились, множество мышей, вызванных засухой, точат ее корни, скот болеет, начался и падеж. «В аулах по дорогам не было видно ни души; даже собаки забились под изгороди, в тень, и валялись как трупы». Все ждало дождя – но он не шел. В жарком климате засуха есть величайшее зло, особенно если она наступает весенней порой. Тогда она лишает все живое настоящего и будущего пропитания. В краю, где доставка хлеба или вовсе невозможна, или очень затруднительна, голод – неминуемый наследник неурожая. Такой народ, как чеченцы, искони живет от дня до вечера, не вспоминает, что было третьего дня, и мало думает, что будет завтра. Но когда бедствие, которое народ считал за тридевять земель, вдруг является перед глазами, он начинает плакать, шумит и бросается из стороны в сторону. Так было и теперь.

Жители аула несколько раз ходили к мулле и просили его вымолить у неба воды. Мулла порылся в книгах и глубокомысленно заметил, что следует подождать еще немного, пока он не отыщет соответствующий день. Народ разошелся, довольный и тем, что мулла хоть нескоро, но отыщет такой день и даст им дождя. Мулла время от времени внимательно присматривался к направлению ветров и к склонам гор, особенно с юго-западной стороны. Однажды он с удовольствием подметил, «что на плоскости, над мглою, образовываются небольшие темные ядра: из-за гор с восточной стороны показываются и исчезают белые облака, а главное, из-за гор с юго-западной стороны от времени до времени прорывается свежий ветерок; это яльчимох — дождевой ветер».

Вечером после молитвы, по обыкновению, кучка хозяев сидела у мечети, среди них был и мулла, глубокомысленно водивший палкой по песку. Разговор шел о необходимости дождя. Мулла говорил, что засуха – это следствие гнева Божия, что народ опоганился: курит табак, пьет вино и не следует правилам истинного мусульманства.

– Проклятие на таких, – говорил мулла, – они навлекают гнев Божий… Сегодня же ночью нужно возвестить проклятие, иначе нет пользы.

Собравшиеся только того и ждали.

«Разойдясь по домам, они приготовили ружья и, когда стемнело, подняли стрельбу, громко крича проклятие тем, кто свертывает папиросы из кукурузного листа, пьет водку и принимает ложную присягу. Сотни выстрелов раздавались в течение получаса. Казалось, в ауле идет самый одушевленный бой. Наконец все успокоилось, и аул заснул».

Мулла посмотрел на небо, обвел его глазами, обратил особое внимание на юго-запад и, совершенно довольный, отправился в свою саклю. На следующий день он пригласил народ на испрошение дождя.

Мужчины, женщины и дети толпами спешили к реке. Женщины несли хлеб, мужчины котлы и посуду, а некоторые гнали быков, предназначенных в жертву. Мулла, собрав возле себя кружок грамотных, напевал с ними молитву, а молодые собирали камни, которые складывали в кучу около поющих. Те вместе с муллой брали камешки, читали над ними таинственные слова и, поплевав немного на каждый, откладывали в сторону. Несколько человек из собравшейся толпы отсчитывали оплеванные камни и передавали молодежи, которая бросала их в реку или зарывала в землю. Это продолжалось несколько часов и кончилось, только когда было насчитано 70 тысяч камней – роковое число, без которого нельзя вымолить дождя. В это же самое время мальчики бросались в воду нераздетые и получали за это подарки.

Набросав в реку 70 тысяч камней, зарезав быков, собравшиеся наварили мяса, наелись, напились и отправились в аул. На следующее утро многие из хозяев уверяли, что ночью шел дождь, впрочем небольшой. «Как бы то ни было, но с юго-запада надвинулись черные тучи и стали слышны глухие раскаты грома; к вечеру заволокло все небо, а в ночь с субботы на воскресенье хлынул проливной дождь[207]. Зелень сделалась ярче, кукуруза выпрямилась, и находчивый мулла торжествовал…»

Сам Шамиль нередко прибегал к подобному шарлатанству, распространяя слухи, что имеет непосредственный контакт с Магометом, будто бы являющимся к нему в виде голубя и в других видах. Для приобретения большей популярности он старался показать, что он избранник Божий и, так сказать, наследник пророка. Магомет начал свое поприще бегством из Мекки в Медину, это бегство называется гиджрет или гиджра, и от него идет летосчисление мусульман. Шамиль назвал гиджретом свое переселение из Гимры в Ашильту и считает с этого времени начало своего имамства, несмотря на то что после смерти Кази-муллы до Шамиля был еще имам Гамзат-бек. Магомет всех спутников своего бегства назвал мухаджирет, Шамиль точно так же назвал всех бежавших с ним из Гимры в Ашильту и, кроме того, всех мусульман, которые, бежав от неверных, искали его защиты и покровительства. Жителей Медины, у которых укрылся Магомет, пророк назвал почетным именем ансар (помощники, сподвижники). Шамиль точно так же называл жителей Ашильты, приютивших его.

«Все эти и подобные тонкости, – говорит Казем-бек, – придавали Шамилю высокое значение в глазах его подданных; в особенности он пользовался уважением различных легковерных обществ Дагестана, которые смотрели на него как на наместника пророка… Мохаммед диктовал свой Коран отрывками, которые писались на лоскутках кожи и коры древесной. Шамиль передавал свою волю мюридам и наибам на самых маленьких лоскутках бумаги. Я никогда не видел, чтобы его письма имели более трех вершков длины и двух вершков ширины. Это также была одна из утонченностей в подражание пророку, которым Шамиль привлекал к себе народ».

В важных случаях, когда необходимы были крутые, решительные меры, Шамиль прибегал к так называемому хальвату. Уединившись на продолжительный срок, он постился, по-видимому до совершенного истощения, а потом, собрав к себе отовсюду мулл и кади, торжественно сообщал, что к нему явился сам пророк, объявил важное откровение и благословил на такое-то предприятие. Затем имам выходил к толпе народа, с нетерпением ожидавшей разъяснения его загадочного поведения, и уже напрямик объявлял волю Магомета. Случалось, что для большего убеждения народа в непогрешимости своих действий он подсылал какого-нибудь отшельника, известного своей строгой жизнью, который с его слов проповедовал народу о суете мирской, о наслаждениях, ожидающих правоверных в раю Магомета, о прелестных гуриях, и такими проповедями склонял толпу к действиям, которые нужны были Шамилю. Подготовляя таким образом своих подвластных, имам объявлял им свои намерения, будто бы внушенные ему самим Богом, и почти всегда достигал своей цели.

Суеверный народ при старании духовенства верил этим россказням и считал Шамиля едва ли не святым, так что у жителей Ведено был даже обычай в важных случаях клясться именем имама. Насколько сильно было развито суеверие и легковерие среди чеченцев и до какой степени они верили в святость Шамиля, видно из следующего поступка имама.

В 1843 году жители Большой и Малой Чечни, теснимые русскими войсками, пришли в крайнее разорение. Сознавая безысходность своего положения и неспособность сопротивляться и не видя помощи со стороны аварских (лезгинских) сообществ, чеченцы решили послать Шамилю просьбу о помощи и просить его прислать им такое количество войск, пеших и конных, с каким они могли бы не только отразить неприятеля, но и выгнать русских из Чечни или же дозволить им покориться русскому правительству, бороться с которым они уже не в силах.

Долго не находилось охотников отправиться к Шамилю с подобным поручением. Вызваться на столь опасное дело значило рисковать если не головой, то по крайней мере носом, ушами, глазами или вернуться к семье с зашитым ртом. Общее благо требовало, однако, жертвы, и чеченцы решили избрать и отправить депутатов по жребию, который пал на четырех человек из аула Гуной. Трусость в глазах чеченца достойна наказания и общего презрения. Для труса нет жизни среди соплеменников. Это было единственным побуждением сохранить внешнее спокойствие для депутатов, не выказавших страха и отправившихся в Дарго с челобитной от имени чеченского народа. Дорогой, зная, что перед Шамилем никто не может не только произнести вслух, но даже подумать о покорности гяурам, депутаты стали придумывать, как избежать гнева имама. Старший из депутатов, чеченец Тепи, предложил обратиться прежде к Ханум – матери Шамиля – и просить ее ходатайства у сына. Не принимая ничьих советов, Шамиль исполнял все желания и просьбы матери, как завет священного Корана. По ее просьбе сын часто прощал приговоренных к смерти, возвращал имущество ограбленным, и каждый день толпа окружала саклю старушки, славившейся добродетелью и покровительством обиженным.

Товарищи с радостью приняли предложение Тепи, тем более что в Дарго у него был кунак – Хасим-мулла, через которого и решено было воздействовать на добрую Ханум. Зная, что в Дагестане ни одна просьба не обходится без подарков тем, кто может повлиять на ее исполнение, чеченцы снабдили депутатов значительной суммой.

Приехав в Дарго и захватив с собой 300 рублей блестящей монетой, Тепи отправился к Хасим-мулле. После обычных приветствий пришедший рассказал о цели своего прихода. Мулла нахмурил брови и объявил наотрез, что мать Шамиля хоть и женщина, но отлично понимает, как велико преступление и грех, затеваемый чеченцами, которые вопреки божественным словам Корана решаются искать покровительства гяуров (неверных).

– Нет! – кричал запальчивый мулла. – Ваши чеченцы недостойны называться сторонниками пророка, если они хотят променять вечное блаженство на временное успокоение. Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет пророк его, только их должны бояться правоверные и на них одних возлагать надежды. Понимаете ли вы, – продолжал мулла, – что ваше неверие в милосердие Аллаха и Магомета – важнейшие причины, почему Бог допускает русским издеваться над правоверными? Вы страшитесь смерти от руки гяура, тогда как она пролагает вам самый прямой путь в бесконечное блаженство, украшенное прелестными гуриями. Предложение, с каким вы приехали к великому законоучителю, простительно только женщинам, но вы не произнесете его безнаказанно перед лицом Шамиля. Вы уже не вернетесь к вашим преступным чеченцам, и весть о вашей позорной смерти дойдет до Чечни вместе с заслуженным наказанием.

Едва мулла кончил свою грозную речь, как из расстегнутого бешмета Тепи как бы нечаянно посыпались на ковер к ногам Хасима блестящие монеты.

– Мои соотечественники, – сказал при этом хитрый Тепи с приветливой улыбкой, – уважают достоинства мудрого Хасима и в знак уважения и преданности шлют тебе в подарок эти деньги.

Глаза муллы заблестели, из угрюмого он стал веселым, из злого необыкновенно добрым. Из-под седых усов мелькнула улыбка, а левая рука, увы! – невольно опустилась на кучу золота.

– Итак, нам не на что надеяться? – вкрадчиво спросил Тепи. – Из твоих слов я мог извлечь только полезный совет для себя: вернуться обратно в Чечню, взяв с собой 230 тюменей[208] серебра и золота, привезенных в подарок матери Шамиля, на помощь которой мы возлагали все наши надежды.

– Не будь так поспешен, – прервал его Хасим с самой ласковой улыбкой.

Такая солидная сумма, как 230 тюменей, окончательно вскружила голову муллы, ярого приверженца Магомета. Он забыл и о гяурах, и о Коране, и о знаменитых словах пророка, которые так часто кстати и некстати цитируют мусульмане, у него перед глазами стояли только деньги, он ломал голову, как же ему поживиться. А язык уже говорил, что мать Шамиля действительно пользуется уважением сына, что 200 тюменей и его влияние заставят ее хлопотать за чеченцев и что 30 тюменей он оставит за это себе.

– Верно ли я понял, – говорил Хасим, боясь пасть в глазах чеченца, – твой рассказ о нынешнем положении чеченского народа? Не слишком ли увлекся в своих суждениях об обязанности правоверных по отношению к священному Корану? Пожалуйста, повтори еще раз цель твоего приезда.

Тепи повторил все уже сказанное, прибавив, что русские, не стесняя свободы вероисповедания, заботятся только о благосостоянии своих подданных.

– Понимаю, понимаю! – сказал как будто обрадованный Хасим. – Чеченцы, живущие на равнине, окруженные со всех сторон неприятелем, похожи на птичку в клетке, но ведь птичка побьется-побьется в западне и, убедившись в невозможности разрушить преграду, примиряется наконец с неволей и даже начинает жить припеваючи, если о ее пропитании хорошо заботятся. По-моему, сам великий пророк не осудит чеченцев за покорность гяурам, если они покорятся не по доброй воле, а по неизбежной необходимости.

Хасим согласился на посредничество и обещал уговорить старуху принять на себя ходатайство у сына. На следующий день часа за два до заката депутаты были представлены матери Шамиля, которая, получив 200 тюменей, обещала похлопотать за чеченцев. Депутаты остались в Дарго, ожидая своей участи.

В тот же вечер Ханум отправилась к Шамилю. Мать и сын беседовали наедине далеко за полночь, и старуха возвратилась с заплаканными глазами.

– Я взялась не за свое дело, – сказала Ханум, – даже мой сын не смеет решить вопрос о покорности чеченцев гяурам.

Действительно, Шамиль, узнав о намерении чеченцев, сообразил, что казнь и истязания четырех депутатов не приведут его к цели, что он не удержит этим решимости чеченцев, а только восстановит против себя нетвердое в верности ему воинственное племя. Надо было придумать более надежное средство и хитростью добиться того, чего нельзя достичь силой. Пользуясь суеверием своих подвластных, он стал ломать комедию и разыграл ее мастерски. Имам объявил, что для решения просьбы чеченцев он отправится в мечеть, где будет поститься и молиться до тех пор, пока не удостоится услышать святую волю из уст самого пророка.

Шамиль заперся в мечети. По предварительному распоряжению все жители Дарго были также собраны вокруг храма, и им приказано было оставаться так, в постоянной молитве, до тех пор, пока имам не выйдет из своего заточения.

Прошло трое суток, а Шамиль не появлялся. Измученные и ослабевшие от бессонницы, даргинцы не могли объяснить себе причины столь небывалого явления и невольно ожидали чего-то особенного. Едва глухой ропот появился в толпе, как дверь открылась и на пороге показался Шамиль, бледный и измученный, глаза его были налиты кровью, «как бы от продолжительных слез». В сопровождении двух мюридов имам молча взошел на плоскую кровлю мечети. По его приказу туда же привели и его мать, закутанную в белую чадру. Она шла медленно, неровными шагами. Двое мулл внесли ее на крышу и поставили лицом к лицу с сыном. Шамиль, глядя на мать, несколько минут хранил глубокое молчание.

– Великий пророк Магомет! – произнес он наконец, подняв глаза к небу. – Святы и неизменны веления твои, да исполнится правый суд твой в пример всем последователям священного Корана!

Затем он, обратясь к народу, объявил, что чеченцы, забыв клятву, решили покориться гяурам и прислали своих депутатов, которые, не смея явиться к нему, обратились к его матери, прося ее исходатайствовать на это согласие у сына.

– Ее настойчивость, – говорил Шамиль, – и моя безусловная преданность ей внушили мне смелость узнать волю любимца Божия Магомета. И вот в вашем присутствии, при содействии ваших молитв я трое суток постом и молитвами вызвал на правый суд пророка, и он удостоил меня ответом на мои дерзновенные вопросы. Но этот ответ поразил меня как молния! По воле Аллаха велено дать сто жестоких ударов тому, кто первый высказал мне постыдное намерение чеченского народа, а первой была моя мать!..

По приказу грозного имама мюриды сорвали чадру с несчастной, схватили ее за руки, но после пятого удара плетью бедная женщина лишилась чувств. Как бы пораженный этим убийственным зрелищем, Шамиль опускает наказывающую руку и бросается к ногам матери. Шамиль достиг того, чего добивался, – толпа поражена. Глядя на всю эту сцену, народ рыдал и молил о пощаде старухи. Без тени прежнего отчаяния Шамиль встает, в глазах его торжество.

– Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет пророк Его! – восклицает он, подняв глаза к небу. – Жители небес! Вы услышали мои усердные молитвы, вы позволили мне принять на себя остальные удары, на которые была обречена моя бедная мать. Эти удары я приму с радостью, как неоценимый дар вашего милосердия.

С улыбкой он скинул с себя красную чуху, снял бешмет, вооружил двух мюридов толстыми ногайскими плетьми и, сказав, что, кто осмелится слабо выполнить волю пророка, того он своей рукой поразит кинжалом, принял девяносто пять ударов. Во время наказания Шамиль не обнаружил ни малейших признаков страдания – и одержал победу над толпой. Спокойно надев на себя лежавшую у ног одежду, быстро сойдя с кровли мечети и остановившись посреди толпы, Шамиль казался совершенно спокойным.

– Где злодеи, за которых понесла моя мать позорное наказание? – спросил он с торжествующим видом. – Где чеченцы?

Несчастные жертвы в одно мгновение были брошены к ногам повелителя. Они не сомневались в своей погибели, как не сомневалась и толпа, но Шамиль готовил для собравшихся, для чеченцев и для всех своих подвластных еще одно поражение.

В то время как они читали отходные молитвы, ожидая кончины, Шамиль приподнял их собственными руками и поставил на ноги.

– Возвратитесь к народу вашему, – сказал он, – и перескажите все то, что вы здесь видели и слышали[209].

Вообще, Шамиль старался воздействовать на чувства народа внешней стороной религии и выказывал себя чрезвычайно религиозным и искренне преданным мюридизму. Но слепое исполнение обрядов без знания внутренней сущности религии – это лучший путь к суеверному фанатизму. И он замечается у всех племен, бывших под властью Шамиля.

Чеченец чрезвычайно суеверен: он не бросит яичной скорлупы в огонь, боясь, что куры перестанут нестись или вовсе переведутся, он никогда не выбрасывает костей, а старается сжечь их, веря, что выбрасывание их неприятно Богу. В день Нового года он непременно пересыпет зерна из чашки в чашку, иначе не будет урожая и не хватит прокормить семью.

Склонный к мистицизму, чеченец охотно вступает в религиозное братство суффи (зикр) и готов признать любого искателя приключений имамом, хотя бы он не умел отличить Л от Б и объяснить самых простых вещей. Чеченцы верят, что можно сглазить человека, и для противодействия этому носят амулеты, в которые зашиты молитвы или изречения из Корана.

По мнению народа, есть на свете приворотная трава, которая в руках знающего человека производит двоякое действие: или связывает двоих неразрывной любовью, или же вызывает у них непреодолимую ненависть и отвращение друг к другу. Специалистами по части применения этой травы были муллы. Чеченцы верят в порчу и говорят, что злой женщине стоит только бросить заговоренную траву в очаг дома того человека, которому она хочет навредить, и он заболеет. Излечить испорченного может только та, которая его испортила. Вообще, в случае болезни чеченцы прежде всего прибегают к ворожее, которую просят узнать: произошла ли болезнь от дурного глаза или от каких-то других причин. Взяв в руки большой платок и завязав на одном его конце узел, ворожея начинает отмеривать локтем от этого угла до противоположного. Результаты измерений и служат прояснением причины болезни.

По убеждению народа, существует трава джалиенга-леттен-буц (трава, заставляющая лаять), если высушить которую и дать с пищей, или питьем, или просто бросить в огонь очага, вызывет болезненные припадки, судороги и крик, похожий на лай собаки. Это вредное действие чеченцы называют порчей посредством отравы, и тех, кого мы называем кликушами, чеченцы считают испорченными этой травой. Болезнь проявляется исключительно у женщин, некоторые из них, по медицинским исследованиям, действительно страдают расстройством нервов, а большая часть – притворством из-за каких-то личных целей, но уверяет, что причиной стала порча от травы. Трава доступна только колдуньям, которые собирают ее в определенное время. Обычно ночью, в полнолуние колдунья выходит из дома, старается ни с кем не встречаться на пути и, не доходя до высмотренной травы, останавливается. Скинув с себя одежду, совершенно обнаженная, искательница травы идет к ней задом, стараясь сорвать ее ногой, и произносит заклинания, отрекаясь от веры и от Бога: «Я не признаю Бога, я не его создание, я равна ему и так же могуча, как он. Я навсегда отрекаюсь от него». Злой дух, по понятиям чеченцев, в этом случае не имеет никакого значения, и колдуньи не обращаются к нему с просьбой о помощи.

Умопомешательство и идиотизм чеченцы приписывают знакомству с джинышами. Джиныши – духи, нечто среднее между ангелами и духами зла, связь с ними человека не приводит к добру и кончается почти всегда безумием. Джиныши, пользуясь свободным доступом на небо, похищают – иногда обманом, иногда подслушиванием – сокровенные тайны о будущем и передают их своим земным друзьям. Когда же ангелы заметят, что джиныш их подслушивает, то, раздраженные этим, хватают первую попавшуюся под руку звезду и бросают в непрошеных гостей своих небесных чертогов. Вот отчего, по объяснению чеченцев, происходит то, что мы называем падающими звездами или метеорами[210].

Имея веру в гадания и гадальщиков, чеченцы весьма часто прибегают к гаданию при помощи зеркал (кюсгехажиу), камней (пальтасар), платка (дольдустер), по кости барана, книге Седиэн-джайнэ, принадлежащей перу Абдурзукка и Абдуррахмана, и по книге Пайхомар-Сулейман-джайнэ. Последняя книга и способ гадания по ней тождественны книгам вещего царя Соломона, которые так распространены в массе русского простонародья.

Наиболее доступный и потому самый распространенный способ гадания – пхенер или пхенер-хажер (гадание по кости барана). Его применяли, когда предпринимались военные действия или шли в набег, желая узнать, ждет успех или неудача. Сам Шамиль не пренебрегал гаданием этого рода и иногда перед выступлением в поход совещался с хажером, или прорицателем по кости.

Желающий узнать свою судьбу приводит к хажеру непременно собственного годовалого барана, иначе предсказание будет относиться к его настоящему хозяину. Баран может быть любой по цвету, но лучше белый. Собственным бараном считался такой, который был взят из собственного стада, который после покупки пробыл у нового владельца не менее года или, наконец, такой, которому купивший успел три раза дать соли. Сделавшись собственностью нового хозяина, баран принимал на свои кости отпечаток всей его личности и его будущности.

Хажер режет барана и, сварив его, берет одну из лопаток. Лопатка должна быть совершенно целой, не разрубленной, не треснувшей и отделенной от мяса свежего и сваренного, а не от серого и соленого. По такой лопатке знахарь узнает всю подноготную не только любого смертного, но и самой природы. Темные и светлые пятна, видные на кости, если смотреть сквозь нее на свет, кровавые пятна и узоры жилок, видные на лопатке, – все эти признаки служат основанием для предсказаний, кровавые пятна считаются особенно дурным предзнаменованием.

Лучшими гадальщиками считаются чаберлоевцы (татбутри), и про них рассказывают удивительные вещи.

Гази Мухаммед, сын Шамиля, рассказывал, что в 1859 году, во время отступления от русских войск, когда они шли из Ведено в Гуниб, один из чаберлоевских знахарей предсказал им очень дурные последствия и даже затруднился их назвать.

– Все это действительно так и случилось, – заметил Гази Мухаммед, рассказывая Руновскому о чаберлоевских знахарях, – мы могли ожидать всевозможных несчастий: могли ожидать смерти во всех ее видах, но того, что с нами случилось, никому и в голову не приходило.

Известно, что в Гунибе Шамиль был взят в плен со всем семейством.

Книга Седиэн-джайнэ пользуется огромной популярностью у чеченцев и не раз служила средством для многих предводителей Чечни и Дагестана направить волю народа в нужное им русло. Гадание по ней производится при помощи математических выкладок.

«Седиэн-джайнэ, – говорит Ипполитов, – в переводе значит книга звезды. Мусульмане принимают двенадцать созвездий по числу главных их пророков или святых. Каждый из этих последних родился под известным созвездием, а потому вся книга Седиэн-джайнэ разделена на двенадцать отделов, из которых каждый соответствует известному созвездию и тому пророку, который под ним родился. На первой странице книги излагается арабская азбука с соответствующими каждой букве известными числами: элип – один, би — два, ти — четыре, си – восемь, джим — три, хи – восемь, хие – нуль, дал — четыре, дзал — четыре, ри — восемь, дзи – семь, сен — нуль, шен — нуль, cam — шесть и т. д. Гадающий или гадающая прежде всего говорят свое имя и имя матери своей. И то и другое разбирается по буквам, и величины, соответствующие каждой из них, складываются; потом от суммы, получаемой от сложения величин, выраженных буквами имен гадающего и его матери, откидывается по двенадцати единиц до тех пор, пока не останется числа менее двенадцати. Согласно величине оставшегося числа отыскивается отдел одного из созвездий под тем же числом, в котором и заключается прорицание для мужчин и женщин отдельно. Начинается оно обыкновенно описанием наружности: «У него красивое лицо, высокий рост, тонкий стан, блестящий взор…»; потом уже следует описание его жизни настоящей, а потом и будущности».

Чеченец не затруднится дать несправедливое показание или ложную присягу. Он не считает это преступлением и чистосердечно верит, что присягнуть ложно не составляет греха, если присягающий во время обряда не положит пальца на Коран или перевернет газырь на груди черкески. Присягнуть ложно ничего, а курить табак, по понятиям чеченца, тяжкий грех, потому что табак – дело нечистое.

«До пророка Адама, – говорят чеченцы, – был создан из огня Иблис. Когда Бог создал Адама, то подчинил ему всех животных. Иблис обиделся таким предпочтением, сделанным Адаму».

– Я, – говорил Иблис, – создан из огня, а Адам из земли, значит, я чище, почему же Адаму предпочтение?

Он возмутился против Бога, в наказание за это его так прижали, что он не выдержал – испустил мочу. И вот на том самом месте, где упала моча Иблиса, и вырос табак.

– Кури, брат, советую тебе! – добавляет чеченец, рассказывая историю о происхождении табака.

Запрещение курить табак относится к числу установлений, введенных Шамилем, который вообще преследовал роскошь, пляски, музыку и пение, стараясь заменить его одним постоянным напевом: ля-илляхи-иль-Алла! (Нет Бога, кроме Аллаха). Но ему не совсем это удалось: чеченцы увеселяли себя папдуром (балалайкой) и скрипкой особого устройства[211]. Скрипка их состоит из чашки с квадратным вырезом на дне, обтянутой сырой кожей с двумя круглыми прорезями, к ней приделан гриф, вместо струн натянуто три шелковинки, по которым водят смычком из конского волоса. Правда, чеченцы почти не имеют исторических песен, в которых излагались бы целые события, и очень редко даже касаются частных фактов.

«Хотя иногда, – говорит Ипполитов, – смелые разбойничьи подвиги, отчаянная защита и смерть какого-нибудь известного наездника и сохраняются в песнях, тем не менее большая часть их – вызванная минутой импровизация: ею восхищаются, она воспламеняет известные чувства, но в весьма редких случаях заучивается и становится популярной. Исключение составляют разве только те из песен, которые складываются иногда на происшествия, заинтересовывающие целый народ, или же на известные действия лица, на которые народ смотрит как на действия постыдные – эти песни непременно уже заучиваются, их знают не только взрослые, но даже и дети». Такова песня о Шамиле, сложенная после изъявления им покорности русскому правительству. Из других народных сказаний у чеченцев известны сказки и басни, заслуживающие внимания из-за своеобразного характера, разнообразия содержания и в которых можно встретить римских кесарей, Змея Горыныча и Сивку-Бурку. Оборотни и красавицы замужем за медведями занимают одно из видных мест в чеченских сказках.

Народные сказания подвергались преследованиям Шамиля и его мюридов.

Оставив песни, чеченцы не могли обойтись без музыки. Ни одно пиршество и семейный праздник не обходились у них без пандура, а главное, без бойкой лезгинки, причем в знак высшего одобрения ловким танцорам стреляют под ноги из пистолетов.

Танцы бывали и во время общих праздников, которых, впрочем, у чеченцев было немного. К числу праздников относятся и установленные Магометом дни. Еженедельный праздник пятница начинается обыкновенно в четверг с закатом солнца, обычно он сопровождается молитвами и не имеет никаких характерных особенностей. В пятницу не работают, не выгребают из очагов золы и раздают накануне милостыню бедным, которых в Чечне всегда было много. Милостыня состоит из молока, муки, соли, у кого что найдется. Когда Шамиль жил в Ведено, то каждую пятницу делал церемониальный и торжественный выход в мечеть. В назначенный час отряд вооруженных мюридов при пении священного гимна ля-илляхи-иль-Алла подходил к дому имама и, выстроившись в ряд по обеим сторонам дороги в мечеть, ожидал его выхода. Одетый с некоторой изысканностью во все белое, зеленое или синее, за исключением чалмы, которая была всегда из дорогой белой шали, Шамиль шел в мечеть, окруженный приближенными, старейшинами и мюридами, которые возглавляли и замыкали торжественное шествие. При его входе в мечеть народ вставал со своих мест и молча приветствовал имама. Один из мулл или сам Шамиль совершал богослужение. «По окончании же всех церемоний, отличающихся большими странностями, чуждыми церковных уставов настоящего исламизма, почетные из присутствующих лиц подходили к Шамилю с поздравлениями с праздником, причем целовали ему руки или лицо, смотря по званию поздравляющих, на что имам отвечал ласковой улыбкой или пожатием руки. Наконец Шамиль подавал знак к выходу из мечети, который совершался точно в таком же порядке, как и шествие в мечеть».

Один раз в году чеченцы соблюдают пост (марх), который принадлежит к числу передвижных постов и приходится на разное время. Обычно это бывает июль или август, пост продолжается целый месяц – от начала и до конца новолуния.

Во все время поста чеченцы до заката не употребляют пищи и питья, зато ночью едят два-три раза. Многие не придерживались строго устава религии и соблюдали пост не со всей точностью. Молятся обычно утром, в полдень, раз до заката и два после заката, в пост же молятся еще один раз в полночь, предварительно совершив омовение.

Пост оканчивается праздником Байрам, который сопровождается всеобщим пиршеством, значительными пожертвованиями в пользу бедных, взаимными поздравлениями и визитами, скачками и другими увеселениями. Накануне праздника многие жертвуют скот в пользу бедных, его режут у мечети и тут же раздают неимущим, часть из него уделялась прежде и пленным.

Утром в день Байрама жена приносит мужу и отцу семейства мешок с хлебными зернами и деревянную или глиняную чашу. Насыпав в чашу зерен, хозяин поочередно подзывает к себе детей и ближайших родственников и с чашей в руках, полной зерна, поздравляет их с праздником и окончанием поста.

– Жертвуешь ли эту чашу для бедных? – спрашивает обычно хозяин у каждого подошедшего и, получив согласие, высыпает зерна в другую посуду.

Потом все отсыпанное передают бедным. Мужчины отправляются с визитами, а женщины остаются дома для угощения приходящих и до полудня, взяв с собой еды, отправляются на кладбище для поминовения умерших родственников. Туда же приходят мужчины и дети. Одни едят, вспоминая умерших, другие устраивают скачку. Отличившийся на ней получал небольшую награду от доброхота или от наиба, если тот при этом присутствовал. В этот же день наибы отправлялись в резиденцию имама с поздравлением Шамилю и его приближенным.

В Ведено в Байрам имам при огромном стечении народа сам совершал положенные обряды и собственноручно закалывал барана, предназначенного для раздачи бедным. За этим бараном закалывали множество других баранов, приведенных на жертву, и во дворе жилища Шамиля в этот день кровь лилась рекой.

Кроме Байрама у чеченцев есть еще один праздник – Курбан-Байрам, в который также режут баранов после прочтения муллой над каждым особой молитвы. Этот праздник имел ту особенность, что мясо зарезанных баранов не давалось христианам, для них баранов резали отдельно и без молитвы. Сам способ закалывания жертвы в этот день также отличается от обычного. Скотину и кур режут только мужчины, укладывая жертву головой на восток, ногами к югу и разрезая шею по направлению от юга[212].

Глава 3

Чеченское селение. Дом. Гостеприимство. Характер чеченца. Внешний вид и одежда. Чеченская женщина и ее характер. Сватовство и обряд бракосочетания. Семейный быт. Обычаи при рождении ребенка. Отношение родителей к детям. Похоронные обычаи

Чеченские аулы были обычно растянуты на значительное расстояние, сакля от сакли отделялась садом, огородом, двором, а иногда и пашней. Селения строились неправильно, каждый двор отдельно, и раскидывались по предгорьям, в лесу, вдали от дорог и удобных путей сообщения. Чеченцы, обитавшие в долине, жили большими аулами, в горах, напротив, селения их были незначительны и часто состояли из нескольких дворов. Для защиты от нападений некоторые аулы, подобно нашим казачьим станицам, были окружены валом и плетнем с частоколом.

Жилища джерахов, кистин, галгаев, цоринцев и мереджинцев, составляющих Ингушевский округ, состоят преимущественно из старых каменных башен, сложенных без цемента и имеющих несколько ярусов. Башни построены в основном на выступах скал или на оконечностях гребней. В одной такой башне живет почти всегда несколько семейств, занимающих верхние этажи, нижние предназначаются для скота. Живя вместе в одной башне и в таком близком соседстве, семейства отделены друг от друга капитальными стенами, и помещение каждого выходит в общий коридор, который есть в каждой башне. Кроме жилых башен в горском ауле нередко встречаются оборонительные башни с множеством амбразур в форме треугольников, крестов, звезд и др. «До сих пор на некоторых из них в верхних больших амбразурах под крышей виднеются груды покрытых мхом камней, которые, по всей вероятности, предназначались служить боевыми снарядами при обороне. Кроме того, башни эти попадаются всегда на самых неприступных возвышенностях, командующих над окружающей местностью, и рекомендуют не лишенными основания стратегические соображения бывших строителей их».

Две-три жилые башни, вмещающие несколько семей, составляют аул, группирующийся, как мы сказали, или у оконечностей гребней, или на выступах скал, преимущественно в наиболее живописных местах.

Чеченское селение, напротив, часто тянется версты на три-четыре, хотя весь аул состоит не более чем из ста домов. Все строения деревянные, в один, редко в два этажа и с плоскими крышами. Дом чеченца – деревянный, бревенчатый или турлучный – обмазан с обеих сторон глиной и выбелен, внутри относительно чисто, опрятно и светло. В стенах сделаны окна без рам, но со ставнями для защиты от ветра, преимущественно северного, оттого и двери обращены всегда на юг или восток. Сторона дома, в которой проделана дверь, обнесена навесом, чтобы дождь не проникал в саклю и чтобы под ним можно бы было укрыться во время летнего зноя.

К примеру, дом Шамиля в Ведено имел следующее устройство. Обширное пространство – сто сажен в ширину и двести в длину – было обнесено частоколом, это внешний двор Шамилева сераля. В самой середине двора находился еще внутренний двор или сам сераль, где были расположены хозяйственные строения и жилые помещения для семьи, прислуги и гостей. Во внешнем дворе располагалось помещение для двухсот человек конвоя Шамиля. Дом имама был построен четырехугольником с крытой по всему протяжению внутренней галереей, выходящей на внутренний двор, посреди которого возвышался двухэтажный флигель Шамиля, также обнесенный крытой галереей. Из флигеля можно было пройти в дом, где жили жены Шамиля, по доскам, настланным на земле. Каждая жена имела отдельное помещение из нескольких комнат.

Дверь чеченец почти никогда не закрывает, и потому сильный сквозной ветер свободно гуляет по комнатам, которых бывает по две-три в каждом доме. Пол залит глиной, смешанной с высевками, плотно убит, отчего чрезвычайно крепок, глянцевит и не дает большой пыли. Сакля нагревается камином, чаще очагом, над которым сделана труба, проходящая сквозь крышу и оканчивающаяся двумя конусами, соединенными узкими основаниями, так что посредине трубы образуется перехват, для печения хлеба во дворе стоит особая печь. Вдоль внутренних стен идут лавочки, на которых разложены в порядке посуда, ковры, одеяла, подушки и прочая домашняя утварь. В одном углу комнаты стоит корзина с зерновым хлебом, а в другом кадка с водой, составляющие почти единственную мебель сакли. Одна из комнат предназначена для приема гостей и носит название кунахской. На убранство и чистоту этого помещения хозяин обращает особое внимание. В кунахской можно встретить: две-три скамейки, лучшие из всех, какие только есть в доме, широкий сундук, покрытый ковром, и белые войлоки на полу. Здесь вместо очага непременно камин, а сбоку от него у маленького окошечка на почетном месте стоит кровать. В разных местах, но преимущественно у дверей висит несколько бычьих шкур, на которые правоверные становятся при совершении молитвы или намаза. Стены кунахской утыканы деревянными колышками, на них в одном месте развешано оружие, в другом бутылки, привязанные веревочками за горлышко, в третьем глиняные и деревянные тарелки и чашки, «также схваченные шнурком в просверленные около краев дырки». «Все это – нужно заметить, – говорит Грабовский, – почти всегда служит не более как украшением, и чем больше развешано таких украшений, тем почтеннее хозяин, тем гостеприимнее считается кунахская». Почти всегда при каждом доме был двор, огороженный плетнем. Часто чеченцы живут вместе целыми большими семействами, и тогда на одном дворе строятся сакли для каждой семьи, причем их располагают таким образом, чтобы сакля самого младшего брата была между саклями среднего и старшего.

Близ дома строятся помещения для скота, а если недалеко от аула протекает речка, многие хозяева имеют свои мельницы или на самой речке, или на проведенной из нее канаве. Крошечный бревенчатый сруб с соломенной крышей, смазанной глиной, или четыре каменные стенки, сложенные без цемента, на которые положена земляная крыша, – вот и вся мельница, в которую ведет такая крошечная дверь, что в нее можно только пролезть, а не войти. Под мельницей вертится вертикальный вал с лопастями, по которым бьет струя воды и приводит его в движение. Так как горцам неизвестен принцип шлюзов, жерновое колесо, находясь в непрерывном вращении, производит постоянный шум и тем привлекает внимание к этим крошечным грудам камней, только верхом похожим на строения.

Почти у каждого дома разбит огород, в котором растут главным образом фасоль, бобы, тыква, редко огурцы, чеснок и лук, рядом с огородом есть небольшой клочок земли, засеваемый ныне табаком, иногда арбузами и дынями. В некоторых аулах разведены небольшие сады, зато во всех аулах кукуруза засевается в изобилии[213].

Из всех своих помещений чеченец больше всего любит кунахскую, в которой проводит большую часть дня среди знакомых и гостей.

Гостеприимство – первобытная добродетель всех народов – установило свои обычаи, которые придают полудикому населению некоторое подобие благородства. Гостеприимство было развито в значительной степени и среди чеченцев, которые, несмотря на дикость нравов, являются утонченно вежливыми хозяевами и гостями. Никто, даже и из маленьких, не войдет в дом не предупредив. Человек, въезжающий или входящий во двор, останавливается, и, если его появления не заметили, он вызывает хозяина. Последний в большинстве случаев опережает гостя и сам выходит ему навстречу, здоровается, пожимает руку, принимает коня и привязывает его к столбу. Пригласив гостя в кунахскую, хозяин в дверях ее, по обычаю, принимает передаваемое ему гостем оружие. После этого горский этикет возлагает на хозяина ответственность за безопасность гостя и обязанность самого изысканного гостеприимства. Несмотря на жалкую обстановку, нищету и бедность, чеченцы отличаются самым радушным гостеприимством. Каждый старается окружить гостя таким материальным благополучием, какого сам не имеет ни в ежегодные праздники, ни в торжественные для своего семейства минуты. Хозяин сажает гостя на почетное место, отказывается сесть с ним рядом и ежеминутно удаляется как бы для того, чтобы не стеснять гостя своим присутствием и предоставить кунахскую в его полное распоряжение. Приезд гостя – это всегда исключительное явление в обыденной жизни горца, и потому жители не упускают случая потолковать с ним, узнать новости или просто поглазеть на него. Толпа полунагих ребятишек с криком и писком встречает гостя при въезде в аул и провожает его при выезде. Праздные зеваки, которых весьма много в каждом селении, даже взрослых, целой толпой вваливаются в кунахскую без всякого приглашения и спроса. Небольшая комната быстро наполняется народом, теснящимся от дверей до камина и чуть не взбирающимся друг на друга. Если гостю удалось уговорить хозяина сесть с ним, «то он, посидев немного и поговорив вскользь о разных пустяках, снова удалялся из кунахской» распорядиться о чем-нибудь, хоть бы, положим, об угощении.

Хозяйка готовит угощение, но сама не присутствует в обществе мужчин. Если чеченец беден и не имеет кунахской, женщины выходят на двор и остаются там до тех пор, пока гость не уедет. Если странник, хотя бы и незнакомый, остановился у чеченца на ночлег, хозяин не пожалеет зарезать в его честь барана, а если гость притом важная персона и приехал с большой свитой, конвоем или окруженный товарищами, то хозяин режет и быка, из мяса которого старается приготовить самые разнообразные кушанья.

Обычную пищу чеченца составляют просяная лепешка и сыскиль, кукурузный хлеб, который часто едят с биремом. Бирем, давнишнее квашеное и соленое молоко, беспрестанно разводимое то водой, то молоком с добавлением соли. Прочие блюда составляют ажиг — вареная кукуруза, лапша, молоко свежее (шир) и кислое (шар), творог, масло, пшеничные лепешки, у которых верхняя корка покрывается толстым слоем сала, блины, которые преимущественно употребляют на свадьбах и похоронах, и джижик – мясо в различных видах, главным образом баранина, из которой готовят довольно вкусный бульон, часто приправляемый сметаной и чесноком. Суп подается в деревянных чашках, а говядина, всегда нарезанная на куски, бывает двух видов: вареная и сушеная. Чеченцы не едят горячего и, сварив бульон, разводят его холодной водой, если не хотят ждать, пока он остынет. Кроме того, варят фасоль, бобы, а теперь входит в употребление и картофель. Для гостя чеченец подает шашлык, калт-детты — сыр, перемешанный с топленым маслом, и калмыцкий чай. Если гость посетил его летом, он подает арбузы, дыни, яблоки, сливы и дикий виноград. Из последнего выжимается чапа — сок для питья, кроме того, чеченцы употребляют во время пиршеств бузу — напиток из проса, и максу (сладкая буза). Они собирают дикую грушу, сушат, смолов в жерновах, разводят в воде и употребляют после жирных блюд.

Капуста заменялась у чеченцев солеными листьями черемши. Зимой корень ее употреблялся вместо хрена, а весной молодую черемшу варили в воде, и тогда она имела вкус спаржи, или жарили в масле и сале. Молодую крапиву, перетертую с солью, также употребляют в пищу. Собирать черемшу весной составляло одно из удовольствий чеченских девушек, часто отправлявшихся в лес и горы в сопровождении молодых людей, а иногда и суженых.

Чеченцы очень умеренны в еде, точно так же, как и в сне. Хотя они весьма сильны и ловки, едят они очень мало и часто довольствуются чуреком с куском бараньего сала или сыра. Дома чеченцы едят раза два или три, но понемногу. Муж всегда ест отдельно от жены, которая не осмелится сесть вместе с ним без особого приглашения. Пищу готовят, когда приходит время есть, и в таком количестве, чтобы не было остатков. Приличие требует по окончании еды оставлять что-нибудь на блюде. Перед едой и после умывают руки и полощут рот.

Когда угощение готово, спустя час или два после приезда гостя в кунахскую входит кто-нибудь из прислуживающих, обычно мальчик с тазом, рукомойником (кумганом) и полотенцем, перекинутым через плечо. Омовение рук начинается с гостя, если это лицо почетное, только он вытирает руки полотенцем, а прочим полотенце не подается, и руки присутствующих обсыхают сами собой. Едва мальчик обойдет присутствующих и даст им умыть руки, как в кунахскую вносят небольшие круглые столики о трех ножках, уставленные кусками шашлыка, сыром и чуреками. В большинстве случаев гость ест один, и, если он лицо значительное, весьма трудно бывает уговорить кого-нибудь сесть с гостем за один стол. С началом угощения в кунахской «раздается, – пишет Грабовский, – звучное причмокивание, как нужно полагать, очень возбуждающее аппетит присутствующих, которые все время молча, прислонясь к стене, созерцают, как куски шашлыка и сыра экстренно отправляются в рот закусывающих. Это первое блюдо, попадающее обыкновенно на голодные зубы, представляет в конце лишь скудное напоминание, что оно существовало. На внимании к этому блюду голодных желудков разбиваются надежды присутствующих получить с него что-нибудь и на свою долю; но тем не менее столик, даже когда на нем остаются одни кости от шашлыка да крошки сыра, все-таки переходит к стоящим у дверей. Зачем они усаживаются за подобный столик и ради чего также чмокают губами, как будто вкушая невесть какое лакомое блюдо, объясняется обычаем, требующим из приличия сесть даже за пустой стол, чтобы только не компрометировать хозяина».

Если во время обеда гость отрежет кусок мяса и передаст его кому-то из присутствующих, это считается большим вниманием со стороны гостя и честью для принимающего. Поданного барана, по обычаю, начинают есть с курдюка, голова принадлежит самому почетному из гостей, который может, впрочем, отдать ее кому пожелает[214].

У кистин правила гостеприимства более строгие. Угощая приезжего, кистин ни за что не сядет за стол вместе с гостем – он всегда прислуживает ему. То и дело подавая воду, он снимает шапку, желает пить на здоровье и стоит с непокрытой головой до тех пор, пока ему не возвратят поданного кувшина. Хозяин садится за стол, только когда гость встанет из-за него. Предлагая приезжему отдохнуть, кистин стоит, пока гость раздевается, а после подходит к нему и, погладив его по спине своей шапкой, приговаривает: дикин буис (доброй ночи).

Выходящему гостю хозяин выносит ружье, подает лошадь, придерживает ее за узду и стремя, когда тот садится. Приняв от хозяина оружие, надев его на себя, гость прощается и отправляется в путь.

Каждый чеченец обязан проводить гостя до безопасного места или передать с рук на руки другому чеченцу, своему знакомому, и вообще заботиться о безопасности и неприкосновенности гостя. Оскорбление, ограбление или убийство гостя, случившееся по недосмотру хозяина, подвергает последнего презрению всего общества, которое будет тяготеть над ним до тех пор, пока он не загладит свой проступок отмщением тому, кем было нанесено оскорбление гостю. «Остракизм, – говорит А.П. Берже, – выражается следующим оригинальным образом: на дворе виноватого насыпается бугор, который он, разумеется, сносит днем, но в следующую ночь делается то же самое, и это до тех пор, пока он не смоет с себя пятна за оскорбление гостеприимства».

Шамиль, стараясь развить в народе систему взаимного наблюдения и доносов, значительно поколебал в подвластных ему племенах строгое соблюдение обычая гостеприимства. В народе появилось недоверие к незнакомцам, а оттого скрытность и осторожность. Хотя нарушение правил этого обычая и до наших дней считается преступлением, но гостеприимство у чеченцев не то, что у черкесов. Последние не нарушают его из принципа и убеждения, тогда как чеченец соблюдает его, боясь остракизма.

«Гостеприимство чеченца, – говорит Пассек, – далеко ниже того, как привыкли воображать: без расчета чеченец не испечет теперь гостю чурека, не зарежет барана, и было несколько примеров, что гости обкрадывали хозяина, хозяин своих гостей»[215].

В тех общинах, которые не были под властью Шамиля, гостеприимство до сих пор осталось на высоте. В таких племенах хозяин считает великим позором для себя позволить обидеть и даже арестовать человека, переступившего порог его сакли, даже если он преступник. Случалось, что хозяева брались в таких случаях за оружие и умирали, защищая своего гостя.

Гостеприимство принято и между чеченскими женщинами. Они посещают друг друга – преимущественно во время отсутствия мужей или вообще во время отсутствия мужчин, но если к хозяйке приходит молодая замужняя женщина и хозяин, встретившись с ней, пожелает познакомиться, то, по обычаю, большею частью просит подать ему напиться воды. Получив от нее воду, хозяин должен чем-нибудь отдарить гостью, и с тех пор новая знакомая не убегает от него, хотя до того она старалась не встречаться с хозяином, а встретившись, закрывалась и отворачивалась.

Между собой чеченцы услужливы и охотно помогают друг другу.

Когда наступает время полевых работ, например запашки полей, сенокоса или осенних работ, которые исполняются мужчинами, чеченцы устраивают нечто вроде русской помочи. По недостатку быков и плугов жители договариваются запахивать поле сообща, составляя артели из нескольких хозяев, имеющих по две или по одной скотине. На кого работают, тот обязан накормить всех два раза в день, но с окончанием дневной работы каждый ужинает у себя дома. Подобные работы часто сопровождаются песнями, плясками и общим весельем.

Внешняя деликатность и вежливость – отличительная черта чеченцев. Мужчины, часто незнакомые между собой, при встрече приветствуют друг друга или отдают «селям», знакомые же, здороваясь, пожимают руки, всегда правые. В языке их нет ни ругательств, ни крепких слов. В минуты гнева самой употребительной бранью считается какое-нибудь пожелание, вроде: чтоб тебе голову сняли! чтоб тебя пушкой убило, и только в редких случаях, в припадке сильного гнева чеченец может произнести: джалий корне (собачий сын), что считается большим оскорблением. Если в настоящее время чеченский лексикон прирос новыми ругательствами, то они большей частью заимствуются от соседей-иноплеменников.

Отношения молодых людей и девушек отличаются полным уважением к женской стыдливости, составляющей достоинство девушки. Чеченец считает недостойным не только чем-нибудь оскорбить девушку, но даже дотронуться до нее рукой, нарушивший этот обычай подвергается всеобщему презрению, и, как увидим ниже, подобный проступок ведет к весьма серьезным последствиям. Вообще, в характере народа много гордого и щепетильного.

Если у чеченца есть какое-то дело к соседу, он никогда не обращается к нему с просьбой напрямую, а обычно подсылает к нему сначала других, тех, кто связан с ним дружбой, и просит их выведать его мысли. Потом, имея уже некоторые основания ожидать успеха, сам отправляется к соседу, но не высказывает свою просьбу прямо, а начинает издалека, намеками, как будто бы о предметах совершенно посторонних и затем уже приступает к делу. С другой стороны, отказать просителю считается делом неприличным и может оскорбить просителя. Получив просимое, проситель иногда по окончании дела делает за услугу подарок – оружие, барана и т. п. Вообще, чеченец не любит ничего просить, и в Чечне никогда не видно, чтобы ее коренные жители скитались по домам и просили милостыню. Христовым именем и подаянием живут только одни тавлинцы, и потому чеченцы чувствуют свое моральное превосходство над ними. Чтобы купить понравившуюся лошадь или другую вещь, которых у соседа две или больше, чеченец собирает несколько знакомых, берет барана и отправляется вместе с ними к соседу. Пришедшие уговаривают ради дружбы уступить коня или другую вещь покупщику. Отказать в этом случае считается постыдным. Заплатив условленную цену, режут барана, хозяйка готовит из него кушанья, собравшиеся едят и расходятся, взяв с собой купленное.

Отказать просящему грешно и стыдно, но лицемерить перед просящим – нет. Вероломство и сребролюбие – отличительные черты испорченного чеченского характера.

Запрещение, наложенное на песни, музыку, пляски, табак, водку и контакты с мирными, как на поступки, неподобающие народу, ведущему газават (священную войну), способствовало суровости нравов. С другой стороны, редкий чеченец не играет, не курит, тайком не наезжает к мирным, но делает все это так скрытно, чтобы никто из соседей не знал о его похождениях. Поэтому вышло, что скрытность, жестокость и мщение – преобладающие элементы в характере чеченца.

Подобно черкесам, чеченцы горды, тщеславились своей независимостью и верили в широкую будущность своего народа и своей родины. Покидая с трудом свое отечество, чеченец спешит как можно скорее вернуться под свое родное одеяло — так называют они свои леса. Даже отправляясь на богомолье, туземец сохраняет присутствие духа только до тех пор, пока его провожают родные. Чеченцы считают себя народом, избранным самим Богом, но для какой именно цели они предназначены и избраны, объяснить не могут. Вследствие такой самоуверенности они полагают, что ни во взгляде на жизнь, ни в своих мнениях и приговорах они ошибиться не могут. Мнительность и подозрительность, а вследствие этого большая осторожность и предусмотрительность видны во всем, что исходит от самого народа. Они ласковы, по их собственному выражению, только из-за того, чтобы не заронить подозрения в склонности к воровству и грабежу. На слово чеченца нельзя положиться. Он вас любит как брата, но горсть серебра – и он готов отдать вас в самые адские руки. «Как прежде он делил с вами вашу тоску, сам плакал, смотря на вас, считая вас выше себя, целовал даже ваши руки – так после засмеется на ваши слезы и захохочет, как над ребенком, при вашем грустном взгляде при прощании с ним. Серебро тогда изменяет в нем все. Как красив он и строен, так точно и гнусен порой. Склонность ко всему прекрасному и скорый переход ко всему дурному поразительны».

Причину такой испорченности надо искать в кровавых переворотах, которым подвергались чеченцы от нашествия и разорений иноплеменников и в борьбе с разного рода лишениями. Добрая нравственность народа только и поддерживается еще преданиями старины, сказаниями о патриархальных временах, когда понятия их были девственны и чисты. В позднейшее время тирания Шамиля окружила чеченцев системой доносов друг на друга, развив в народе фискальство и ябедничество.

Как все полудикие народы, чеченцы отличаются вспыльчивым и неукротимым нравом и склонны к мстительности и коварству. Чеченец легковерен, впечатлителен, скор на знакомство и всегда весел. Одно впечатление быстро сменяется другим. Под веселостью у него часто скрывается чувство мести за обиду. В минуту раздражения, во время споров и ссор они тотчас же бросаются друг на друга с оружием, а это влечет за собой кровопролития и убийства, вызывающие бесконечную вражду и мщение. Фанатизм несколько возвышал их душу, и они готовы были гибнуть за веру. Худо одетый, под дождем, босой, по грязи, без теплой пищи – чеченец во имя веры терпеливо переносил и усталость, и болезнь.

Они очень искусные дипломаты, как между собой, так и с русским правительством. Они чрезвычайно тонки, осторожны, дальновидны в своих действиях, чему способствует их врожденная недоверчивость, а главное, беспрерывные насилия и вечная война. Чеченец богато одарен умственными способностями, но, к сожалению, и они получили ложное направление при той обстановке, в которой он развивался. Суровая природа, окружающая некоторые племена, и магометанский деспотизм Шамиля, препятствовавший развитию в народе понятия об изящном, дали такое направление умственным способностям подвластных ему. Так, природа и топографические условия беноя (в переводе вороньего гнезда), поселившегося в верховьях правого притока Аксая, представляют все факторы, способствующие доведению народа до полной дикости. «Войдя или, лучше, неуклюже ввалившись к вам в комнату, беноевец, оборванный и грязный, озирается, как дикая кошка, а начиная излагать что-нибудь, с большим трудом связывает мысли, причем в видах выигрыша времени для подбора слов беспрестанно отплевывается».

Жители лесов значительно грубее поселившихся в долине, но и те и другие не чужды обучению. Многие из ауховцев, например, знают русский язык, заимствовали огородничество, питье чая, окна с рамами и стеклами, водовозные бочки, меблировку комнат и другие мелочи[216].

Такое быстрое заимствование совершенно в характере чеченца, как человека живого, гибкого, подвижного и отличающагося проворством, ловкостью и силой. Внешность его благообразна, он стройно сложен, большей частью сухощав, бледнолиц, с быстрым и умным взглядом, с резкими чертами лица и орлиным носом. Чеченец одевается без всяких затей, все по мерке, все к месту и ничего лишнего. Сшитый из желтого или серого сукна собственного изделия чекмень или чуа плотно, в обтяжку охватывает его гибкую талию, бешмет или архалук его бывает разных цветов, но летом преимущественно из белой материи. Чеченец носит суконные шаровары, суживающиеся книзу, а чевяки или мачи из сыромятной конской кожи составляют его обувь. Чевяки плотно охватывают ногу так, чтобы обрисовать ее, – это шик, щегольство. Желающие блеснуть чевяками надевают их, как и черкесы, лишь как следует размочив в воде. Некоторые носят кожаные чирики — род башмаков, иногда без подошвы, а иногда к ним подшивается подошва из буйволовой кожи. Зимой туземец надевает холстяные теплые чевяки, похожие на валенки. На голове чеченец носит папаху, нечто вроде конусообразного мешка из овчины шерстью вовнутрь с завернутыми наверх краями, образующими меховой околыш, или курпей. Нарядную одежду чеченцы обшивают узким галуном, изготовленным дома, довольно прочно и красиво.

Кистины носят также черкески с патронами на груди. Белая рубашка их сшита наподобие нашей, с воротником, который спереди завязывается тесемкой. На ногах носят подобие чевяков, у которых вместо подошвы тонко сплетенные ремешки, шапка круглая, черкесская. На туго стянутом ременном поясе, хорошо обрисовывающем тонкую талию, висит длинный кинжал и пистолет, а за плечами винтовка в войлочном чехле. Шашкой кистины пользуются редко, и то только люди зажиточные. Небогатые лошадьми, кистины отличные ходоки и по большей части превосходные стрелки.

Одежда чеченских женщин довольно живописна, хотя мало отличается от обычного татарского женского костюма. Они носят одноцветные, красные или синие длинные рубашки, доходящие до колен, с длинными рукавами и цветными надплечьями. Поверх рубашки надевают бешмет или архалук, широкие шальвары, подвязанные у чевяк, и на ногах чевяки. Зимой женщины носят шубы, но надевать их девушкам у некоторых племен считается большим срамом. Одежда женщин отличается большей чистотой и опрятностью. На голове они носят небольшие шапочки, разукрашенные монетами и другими блестящими безделушками, большинство же повязывает голову длинными белыми платками, но покрывал в горах по большей части не носят вовсе, лица своего не скрывают и не прячутся от мужчин. В предгорьях чеченки носили покрывало, хотя и откидное, которое при встрече с мужчиной должны были тотчас же опускать. Украшений из серебра в костюме женщины, особенно горной Чечни, очень мало, вместо серег в ушах они носят проволочные или серебряные кольца, иногда эти кольца бывают значительных размеров, доходя до трех дюймов в диаметре. В богатых семьях одежда женщин отличается роскошью и изысканностью. Малиновый шелковый бешмет, стянутый на тонкой талии серебряным поясом, такого же цвета шальвары, спускающиеся к лодыжке, у которой пристегиваются серебряным галуном, и на ногах пунцовые сафьяновые туфли, шитые золотом, составляют костюм женщины зажиточного чеченца[217]. С другой стороны, красная рубашка и ситцевые шальвары, обрисовывающие едва развивающийся молодые формы, вот и весь наряд бедной чеченки, рано теряющей свою красоту и прелесть, благодаря тем кувшинам с водой и мешкам с мукой, которые ей приходится таскать и которые гнетут женщину чуть ли не со дня ее рождения.

«Напрасно многие прельщаются красотой этих дикарок, – говорит С. Беляев, – очаровательного я не нашел в этих куклах. Правда, они красивы как картинки, но дикий взгляд, бездушие в чертах с одной чувственностью и коварство в улыбке не могут назваться идеалом. Нет того взгляда, как в лице скромной европеянки, хотя не красавицы».

Вообще, прекрасный пол в Чечне не так красив, как мужчины.

По закону Магомета, женщина – рабыня, лишенная прав, дарованных мужчине, существо целиком зависящее от мужа, она не знает другого способа подышать свободой, иначе как исполняя все прихоти супруга, – и вот с детства, с молоком матери, закрадывается в них лисья хитрость, вследствие которой чеченец не верит в прочность и постоянство чувств женщины, он считает их изменчивыми и преходящими. Никогда муж не подарит жену ласковой улыбкой, и, сознавая свое положение, жена как раба покорна его взгляду, в котором ищет себе приказания и ловит его малейшее движение. Чеченская женщина – это эхо мужчины. На ней в полной мере отражается и хорошее, и дурное ее мужа, отца или брата. Появление мужчины среди женского общества заставляет последнее прекратить начатый разговор, женщины обязаны встать перед ним, каким бы делом ни занимались, и не садиться до тех пор, пока тот сам не сядет, не выйдет или не пригласит их садиться.

Мужчина, считая женщину гораздо ниже себя, смотрит на нее свысока. Муж почти никогда не разделяет с женой ни трапезы, ни горя, ни радости, и если рассказывает о своем наездничестве, удальстве и удаче, то не для того, чтобы удвоить свою радость, а чтобы, порисовавшись перед ней, возбудить в ней удивление и еще большую покорность себе. О делах серьезных, а тем более секретных чеченец никогда не станет говорить с женой.

«Сказать женщине – сказать всему свету», – говорит чеченец.

Рабское положение женщины кладет на нее и рабский отпечаток. На лице женщины никогда не проявляется ни сердечной тоски, ни истинной радости. «Если какая взглянет на вас мило, то это – взгляд только природы или мимолетное чувство, намек на совершенство. Любовь ее вероломна, слова – огонь. Подойдите – не останется в вас праху; покоритесь – она адски засмеется над вами. Нет в жизни ничего отвратительнее, как лицо старухи горянки». Но если бы в это прекрасное создание гор, чья восприимчивость как бы трепещет с молодых лет, вдохнуть хорошие нравственные начала, то, конечно, оно могло бы стать идеалом совершенства[218].

Большая часть женщин незастенчивы, не прочь пококетничать и до крайности влюбчивы. Чувственная от природы и мало развитая, чеченская женщина отдается своей страсти полностью и до последней степени. В таких случаях для нее нет ни пределов, ни ограничений. Под влиянием страсти молодая девушка не постесняется в глухую ночь пробраться к сакле того, кому решилась отдаться. Полная страха и сомнительных надежд, она, постучав в дверь и перешагнув порог, встречается с глазу на глаз с любимым, и, в волнении объясняя ему цель своего прихода, «машинально поправляет в камине тускло догорающие дрова». Часто тот, к кому она пришла, видя некрасивую наружность незваной гостьи, равнодушно выслушивает ее признание и еще равнодушнее отворяет дверь и предлагает ей удалиться. Привыкшая к покорности, девушка без ропота уходит и пробирается на рассвете под кров своих родных, для которых ее ночное отсутствие не осталось тайной.

Теперь девушку ожидают брань и побои, ее обзывают распутной. Если она впечатлительна и обладает сильным характером, после подобного поступка она делается скрытной, задумчивой. Напротив, слабохарактерная женщина пускается в разгульный разврат, как бы в отмщение тому, кто не сумел оценить ее искреннего чувства. Отличаясь столь сильной впечатлительностью, под влиянием первой любви девушка не знает ни благоразумия, ни пределов для удовлетворения своей страсти и для любимого человека готова на самоубийство.

Храбрость и удальство – это такие свойства, против которых не в состоянии была устоять ни одна девушка, даже если предмет страсти был дурен собой: лицо мужчины для чеченской девушки играет самую последнюю роль. Чтобы завладеть храбрым джигитом, девушка пускает в ход все свои чарующие знания, волшебство, созданное суеверием народа, и нередко прибегает к гаданию, как способу узнать свою будущую судьбу и предстоящее счастье.

Взяв кусок зеркала и положив его в камин, девушка взбирается на крышу сакли и оттуда через трубу пристально смотрит в него. Посмотрев так две-три минуты, если она не видит в зеркале суженого, то берет из каждого угла или же по направлению четырех сторон света немного земли и, завязав ее в узелок, кладет на ночь под подушку в полной уверенности, что увидит своего желанного во сне.

Если гадание, известное под именем кюсгехажиу, не удовлетворит заветного желания, девушка обращается к ворожее, и та, взяв пять небольших камней и пошептав над двумя из них имена любящих, бросает одновременно все камни на землю. По расположению камней, по тому, как они упали и сколько камней легло между теми, которые обозначают влюбленных, старуха делает заключение о возможности соединения или о том, что может этому воспрепятствовать.

Стремясь к своей цели, девушка не обращает внимания на упреки, не страшится их и самоотверженно готова выставить себя на позор. Она не постесняется открыто отправиться к мулле и попросить его дать ей такой талисман, который приворожил бы к ней любимого. Мулла охотно соглашается исполнить просьбу страстной горянки. Он берет кожаный треугольничек, вынимает оттуда бумажку, тоже сложенную треугольником, и, показав, что на нем начертаны кружочки, арабские цифры и разные слова – то есть непонятная для нее тарабарщина, – передает девушке.

– Напиши, – говорит он, – имя того, кого ты любишь, потом имя его отца и матери, а также все эти знаки и, свернув бумажку таким же образом, положи ее в такое место, чтобы возлюбленный твой нечаянно на нее наступил.

Все эти советы она исполнит в точности, и нет такого поступка, на который она бы не решилась ради обладания любимым. «Отказать в руке одному, двум, трем бывшим в виду у родных ее и родственников и бежать на сторону к другому, о существовании которого знали немногие; подвергнуться упрекам знакомых, проклятиям родных, прервать навсегда связь с отцом и матерью» – все это для чеченки не значит ничего в сравнении с тем новым заманчивым положением, которое рисует ее пылкое воображение. Но если этот шаг оказался неудачным, никто не услышит от женщины жалобы ни на мужа, ни на свое положение.

Пришедшая в дом мужчины девушка, по обычаю, становится его женой. Никто не вправе расторгнуть этот брак, и родным волей-неволей остается согласиться и пожелать молодым счастья, тогда задают пир – и дело кончено. При таком браке муж имеет право отказать родным жены в подарках и угощении, между тем как при обычном сватовстве он не может избежать подарков, иногда превышающих калым, который всегда получает девушка или вдова, при каких бы условиях она ни выходила замуж.

Обычной женитьбе всегда предшествует сговор или сватовство. Случалось в прежнее время, что родители еще во время младенчества детей договаривались породниться друг с другом и в залог калыма давали пулю, газырь черкески или некоторое количество денег. Дети, подрастая, мало-помалу свыкались со своим положением.

Желая засватать девушку, родители жениха засылают сватов, которые и делают предложение родителям девушки. Если те согласны, призывают девушку и спрашивают, согласна ли она выйти за такого-то. Но это лишь форма, которую требует обычай. Девушка в большинстве случаев беспрекословно исполняет волю родителей, а если и высказывает протест, то на него не обращают внимания, разве только имеется в виду другой, более выгодный жених или девушка испытывает очевидное отвращение к сватающемуся. Когда согласие на брак получено, жених делает невесте подарок – шелковый головной платок и несколько рублей.

В случае отказа родителей выдать дочь за человека, ищущего ее руки, обычай дает средство получить девушку и помимо воли родителей – с согласия ее брата. Стоит брату во время пирушки или обеда выпить за здоровье сестры с человеком, делающим ей предложение, и принять от него подарок, как сестра считается засватанной, и он обязан принудить отца выдать ее именно за того, с кем пил за ее здоровье. В противном случае одаривший брата преследует его как за кровную обиду. Впрочем, к этому странному обычаю прибегают только в самых крайних случаях, когда уже нет никакой надежды получить руку девушки по согласию родителей.

Чеченские свадьбы совершаются рано: девушка выходит замуж, как только ей исполнится двенадцать, самое позднее в пятнадцать, молодые люди женятся с наступлением семнадцатилетнего возраста. Часто домашние работы, которые целиком лежат на женщинах, заставляли родителей из личной выгоды долгое время удерживать дочь в семье и отказывать женихам, что было очень невыгодно для Шамиля при беспрерывной войне, истреблявшей население. Для искоренения этого зла имам стал лично наблюдать за тем, чтобы не было ни молодых вдов, ни перезрелых девушек. В последние годы своей власти Шамиль прибегал к так называемым насильственным бракам.

Непомерно большой калым за невесту (80—200 рублей серебром) был причиной того, что большинство не в состоянии было внести его в тогдашней военной обстановке. Оттого браков в Чечне было значительно меньше в сравнении с прочими горскими народами, так что, по словам Шамиля, он застал в Чечне множество девок с седыми волосами и совсем дряхлых стариков, весь свой век проживших холостыми. Прямым следствием этого были беспрестанные побеги молодых людей обоего пола, безнравственность и убийства. Чтобы положить этому конец, Шамиль собрал к себе старейшин из всех чеченских общин и предложил установить для калыма норму, которой придерживался сам пророк, а именно 20 рублей за девушку и 10 рублей за вдову. Старейшины согласились, но просили прибавить от 6 до 8 рублей на свадебные издержки. Уступив их просьбе, Шамиль распорядился о прекращении похищений и запретил муллам совершать над беглецами брачный обряд под страхом зашития рта, самих беглецов приказал немедленно разлучать и возвращать в родительские дома, где на основании шариата их, как совершивших блуд, подвергать ста палочным ударам и затем изгонять мужчин из аула на один год. Против же девушек, не выходящих замуж по своей воле и отличающихся веселым характером, принимались особые меры. Наиб обычно, призвав к себе родственника девушки (отца, брата и т. п.), предлагал ему под видом дружеского совета похлопотать о женихе для своей родственницы, а если призванный противился или упрямился и говорил, что трудно найти жениха в своем околотке, ему указывали на другие селения, где много молодых людей, нуждающихся в подруге жизни. Затем давался месяц срока, и, если совет наиба не был исполнен, главу семейства сажали в яму, где и содержали до выхода замуж его дочери или сестры.

Точно так же вдова не могла оставаться одинокой больше трех месяцев, за столь короткий срок она должна была непременно найти себе мужа. По причине распространенной в Чечне полигамии женщина редко встречала в этом затруднение, в особенности если была молода и недурна собой. Для проверки, исполняется ли постановление имама, пять-шесть мюридов, которых посылал наиб, время от времени обходили подвластные ему аулы и искали перезрелых невест, молодых вдов и еще не женившихся молодых людей. Отыскав женщину, которая еще не вышла замуж, узнавали причину и в случае неудовлетворительного объяснения сажали ее родственника в яму.

– Кого любишь? – спрашивали между тем мюриды женщину, не отыскавшую мужа.

Женщина называла имя какого-нибудь мужчины, у которого узнавали, желает ли он на ней жениться. При согласии мюриды и родственники сговоренных стреляли – как бы в подтверждение состоявшегося сговора. Если мужчина не соглашался вступить в брак с предлагаемой невестой, ее отпускали, а отказавшемуся от брака с ней приказывали непременно выбрать себе невесту, а отвергнутой девушке или ее матери в знак признательности подарить что-нибудь.

Эти суровые меры не были неприятны народу, в особенности молодежи, которая была очень довольна тем, что Шамиль, принимая во внимание общую нужду и бедность, значительно снизил калым и ограничил его двумя коровами или денежным взносом от 10 до 20 рублей. В Ичкерии калым за девушку составлял 28 рублей, а за вдову 16 рублей[219].

В разоренных и близких к нашим границам местах жених отдавал отцу невесты только 3 рубля, обещая уплатить остальное впоследствии, и брал на себя обязательство иметь всегда на имя жены или лошадь, или пару волов и коров, или несколько голов мелкого скота.

Будучи собственностью жены, эти животные могли быть проданы или обменены только с ее согласия, а в случае падежа или кражи муж или покупал новых, или выдавал жене половину их стоимости, деля убыток пополам. Дешевое приобретение жены послужило причиной, что в Чечне стало очень много свадеб, благодаря чему увеличилось население и, главное, стала более строго соблюдаться чистота семейных нравов.

Однако несмотря на незначительность калыма, многие чеченцы были не в состоянии уплатить его сразу, и из-за этого между сговором и женитьбой нередко проходило несколько лет. Получив согласие на брак, жених, кроме подарка невесте, одаривает ее отца или ближнего родственника оружием, лошадью или куском материи и задает пир. Богатый закалывает корову, быка или несколько овец, бедный – одного, много двух баранов. Невесте шьется рубашка и приданое согласно договору. После сговора жених имеет право повидаться со своей возлюбленной, но так, чтобы никто не был свидетелем их свидания. Также жених до свадьбы избегает встречи с родителями невесты. Встречаясь в обществе или вообще при посторонних, невеста отворачивается от жениха, стараясь, чтобы он не видел ее лица. Вступить в разговор жениху с невестой считается очень неприличным.

По обычаю, молодой человек, став женихом, приобретает некоторые права на будущую невесту. Он может отказаться от нее или по ее просьбе позволить ей выйти за другого, но девушка сама не может отказаться от жениха, а должна упросить и безропотно дождаться или согласия ее освободить, или чтобы жених, заплатив калым, взял ее в жены. Этим правом молодые люди нередко пользовались. Рассердившись на невесту или имея в виду более выгодную свадьбу, молодой человек нарочно затягивал неопределенное положение засватанной и часто, считаясь женихом в одном семействе, сватался в другом и, получив согласие, сочетался браком с той, с которой ему казалось более предпочтительным. Впрочем, родители первой невесты, заметив уклонение жениха, могли сами ему отказать. Под предлогом, что дочь молода или необходима для работы в семье, отец отвозил жениху сделанные подарки, возвращал калым, и тогда девушка, став свободной, вольна была избрать другого.

Ислам допускает многоженство, и потому в некоторых кланах можно встретить мужчин, которые имеют две, а иногда и три жены. Число жен не зависит от состоятельности мужчины, и нередко люди бедные имеют по нескольку жен и весьма солидное количество детей, число которых доходит иногда до семнадцати одних только живых, не считая столько же умерших. Очень редко мужчина берет жену из одного с ним аула, большей частью он старается взять из другого, но одноплеменного с ним селения. Отец не выдаст дочери, брат сестры за иноземца, в особенности за тавлинца, которых чеченцы презирают, считая бездомными и бродягами. «Чеченское семейство, – говорит Ад. П. Берже, – породнившееся с Хаджи-Муратом, человеком весьма значительным, стяжавшим себе славу джигита и любимца Шамиля, несмотря на все это, долго терпело обидные насмешки от своих соплеменников. До такой степени чеченцы считают себя выше тавлинцев!»

За четыре дня до свадьбы невесту отводят в дом родственников жениха, и в этот день ее наряжают, белят, румянят и выщипывают брови, чтобы их подровнять. Наряд ее изыскан настолько, насколько позволяют средства и достаток родных, выдающих ее замуж. Поверх длинной рубашки из клетчатой бязи накинут синий ситцевый архалук с желтым кантом из канауса, на голове черный шелковый платочек, а поверх его длинное белое покрывало. На ногах красные сафьяновые полусапожки или нечто вроде сандалий с высокими подборами. Таков наряд невест большей части населения, не имеющего больших средств. Приданое невесты состоит преимущественно из домашней утвари и посуды: двух котлов, сковороды, жестяного блюда и небольшого сундука с архалуками и несколькими рубашками. Отец или родственник девушки, получив калым от жениха, обязан целиком отдать его дочери при выходе ее замуж. Пока невеста одевается, в комнату ее сбираются соседки и знакомые женщины. Начинается стряпня, варенье, печенье, шум и гам. В одном углу готовят кушанья, в другом набивают тюфяк сеном, в третьем – одеяло и подушку шерстью.

По обычаю, жених отправляет за невестой на арбе какую-нибудь бойкую старуху с острым языком и с ней человек тридцать молодежи, известных своей удалью. Весь этот поезд недалеко от дома невесты встречается криком и бранью мальчишек, камнями и выстрелами. Отшучиваясь и обороняясь, как кто умеет, посланные подъезжают к дому и у дверей комнаты невесты встречают одного из ее родственников, который запирает у них перед носом дверь и требует подарка. Кинжал в руки привратника – и заветная дверь отворяется, но там ожидает целая толпа женщин, которая встречает приезжих иглами, булавками и ножницами. На них рвут черкески и бешметы, отнимают шапки, так что многие выходят оттуда без рукавов и пол одежды. Натешившись и нашумевшись, заключают мировую, и все садятся за угощение.

Невеста, закрытая покрывалом, помещается отдельно, за ковром, который полностью скрывает ее от посторонних глаз. Все рассаживаются на полу как попало. Невеста не должна ничего есть в этот день, а жених должен держать пост в течение трех дней. После угощения невесту сажают на арбу, часто закрытую, и отвозят в дом жениха. Толпа односельчан сопровождает церемониальный поезд невесты. Всадники скачут взад-вперед около скрипучей арбы, джигитуют, стреляют или поют свою монотонную песню: ля-илляхи-иль-Алла! – мальчишки, гоняясь за верховыми, хлещут их лошадей длинными хворостинами.

В сакле жениха в ожидании приезда невесты происходит суматоха: варят мясо, пекут хлеб, убирают саклю. Хозяин с озабоченным видом толчется во дворе, давая какие-то наставления, сердится, старается быть серьезным, а сам думает, скорее бы кончилось томительное ожидание. Толпа женщин копошится у котлов, а ребятишки, сидя на корточках, жадно следят за лакомыми кусками мяса, которые то появляются, то снова исчезают в кипящей воде. Жених как потерянный слоняется за плетнями и амбарами, не смея, согласно обычаю, показаться в своей сакле.

Весть, что вдали показалась процессия, производит еще большую суматоху в доме. Каждый спешит окончить свое дело, все бегают, шумят, а на пороге стелят что-нибудь, чтобы молодая могла стать на подостланное, выходя из арбы. Молодые джигиты, не раз вспенившие своих коней, целой толпой предшествуют поезду. За ними едет арба, на которой стоит яркого цвета сундук, окованный железом, и сидит невеста. При ней на той же арбе несколько молодых девушек. Они с увлечением колотят в бубны, тазы и поют в честь молодых хвалебные песни. За арбой следуют пешком несколько мужчин и женщин.

Невеста сходит с арбы. Ловкий джигит бросает ей под ноги в один миг снятую с себя черкеску и получает от невесты за такое внимание подарок: обычно азиатский кошелек собственной работы. Молодая, не снимая покрывала, входит в саклю и, если нет мужчин, садится, ее встречают радушно – с хлебом-солью. Девушки и женщины угощают невесту и друг друга приготовленной для этого случая пшеничной кашей и пшеничной лепешкой. В саклю собираются гости. Старики в шубах и с длинными палками, а молодые в нарядной одежде и лучшем вооружении приходят поздравить невесту.

– Дай Бог! Дай Бог! – чамкает один из стариков, обращаясь к молодой. – В хороший дом ты пришла… и аул хороший, не пожалеешь…

– Как будет угодно Богу, – скромно отвечает молодая.

Стариков усаживают на почетные места, молодежь толпится под навесом. Первые ведут разговор о вещах серьезных, а под навесом смех, шум, спор о лошадях, достоинствах оружия и т. п. Кто-нибудь из присутствующих вынимает из-за пояса пистолет, и вмиг пуля сидит в стене сакли, за первым выстрелом следует второй, потом третий, четвертый, пули сыплются во все стороны из ружей и пистолетов. Чем больше останется знаков на стенах, тем, значит, больше приверженцев у молодого и тем краше его невеста. Звуки выстрелов сменяются ударами в бубен, в тазы, и бойкая лезгинка, сопровождаемая мерным хлопаньем в ладоши, выходит на сцену и завладевает общим вниманием. Несмотря на все усилия, Шамиль не смог вывести пляску, которая в такие дни, как свадьба, продолжалась в течение всего дня, в ней принимали участие и мужчины и женщины.

В течение трех дней празднуется свадьба в доме жениха. В сакле и под навесом расставляются лотки с вареным мясом, кусками масла и меда, теста в топленом масле, масла с жареной мукой, медом и пр. Наевшись и напившись, старики расходятся по домам, а молодежь остается петь и плясать. Во время танцев стреляют в пол из пистолетов, и случается, что это не проходит даром: несколько раненых и контуженых бывает жертвами такой потехи. День и ночь не прекращается веселье. Один жених не принимает в нем никакого участия, о нем никто и не вспоминает. Весь день он ходит по лесу или по знакомым или прячется в разных клетях и, чтобы утолить голод, должен, как волк, украдкой похищать съестное, в таком изобилии расставленное под навесом.

На четвертый день мулла с двумя свидетелями отправляется сначала в комнату невесты и высылает оттуда всех присутствующих, кроме одной или двух маленьких девочек.

– Желаешь ли ты, – спрашивает он невесту, – выйти замуж за такого-то, сына такого-то, и за столько-то калыма?

Получив удовлетворительный ответ, мулла идет к отцу девушки.

– Желаешь ли ты, – спрашивает он, – отдать дочь такому-то и за столько-то калыма?

Получив и здесь согласие, он отправляется к жениху, опять изгоняет всех присутствующих из комнаты и тщательно осматривает, не спрятался ли в ней кто-нибудь посторонний. Чаще же он берет жениха за руку, выводит во двор и наедине тихо задает вопросы, подобные заданным невесте и ее отцу. Жених отвечает едва слышно, а мулла дополнительно строго следит за тем, чтобы, кроме свидетелей, никто из посторонних не слышал ответов жениха. Эта таинственность вызвана народным суеверием: чеченцы искренно убеждены, что злонамеренные люди портят женихов.

Человек, который хочет навредить жениху, при каждом его ответе завязывает узел на заранее приготовленной нитке, и, пока эти узлы не будут развязаны, «полное обладание женою для жениха становится невозможным, несмотря ни на какие медицинские пособия». Вместо завязывания узлов при ответах жениха можно вынимать клинок своего кинжала или газырь и тотчас же вкладывать их на место. Такое действие, повторенное три раза, производит порчу жениха, снять которую может только тот, кто ее наложил.

Избежав подслушивания и не допустив порчи, мулла приступает к обряду венчания. Он состоит в чтении определенных молитв, слова которых должен повторять вслух жених или выступающий вместо него свидетель, что случается нередко.

Окончательный свадебный акт завершается новым и последним пиром, после которого, поздно вечером, когда гости разойдутся по домам, молодого впускают в саклю, где его в одиночестве ожидает молодая. Они тотчас же приступают к совершению намаза (молитвы).

– Если будет угодно Богу, – говорит затем молодой, положив руку на лоб супруги, – ты родишь мне доброго мусульманина, а не какого-нибудь шайтана.

Назавтра или несколько дней спустя, после окончания всех брачных церемоний, молодая, которая в это время не работала, не выходила из своей комнаты и никому не показывалась, взяв большую чашку блинов и кувшин, должна идти первый раз по воду и после этого уже вступает в круг обязанностей хозяйки дома. Толпа мужчин, женщин и детей сопровождает ее с песнями и музыкой на реку, где молодая, проколов несколько блинов иглой или булавкой, бросает их один за другим в воду и затем уже черпает ее кувшином. Когда она ставит кувшин с водой себе на голову, раздаются выстрелы.

В некоторых аулах родственницы молодой при этом потчуют присутствующих оставшимися блинами, и все возвращаются домой со стрельбой. Соседки, желающие познакомиться с новой жительницей аула, на второй или третий день посылают ей пшеничную кашу.

В первое время после свадьбы молодая не имеет права ни видеться, ни говорить со своим мужем в присутствии не только посторонних, но даже родственников. Муж посещает ее только по вечерам и ночью. Говорить с отцом мужа и близкими родственниками, а также посетить свою мать она может только через несколько месяцев после свадьбы.

Бедность и невозможность заплатить калым, хотя бы и незначительный, заставляли иногда чеченца, несмотря на строгое запрещение, похищать невесту. Молодой человек, подговорив нескольких приятелей, выбирает удобную минуту, нападает на нее с товарищами и, несмотря на сопротивление с ее стороны и со стороны родственников, увозит в свой дом, «где товарищи запирают их вдвоем, а сами стерегут у дверей, пока их не позовут в комнату. При них девушка объявляет, хочет ли она воротиться к родителям или остаться у похитителя. Обыкновенно необходимость заставляет ее выбрать последнее, и тогда она становится законною женою». Впрочем, подобные случаи происходили преимущественно в общинах, не признававших власти Шамиля.

Обычаи и свадебные обряды у назрановцев или ингушей весьма сходны с теми, которые существуют у осетин, но выкуп для всех сословий в прежнее время был одинаковый: восемнадцать коров стоимостью около десяти рублей каждая. В 1863 году народный суд постановил вносить только 25 рублей в виде калыма и 80 рублей в обеспечение выходящей замуж на случай смерти мужа или развода. Первые деньги вносятся до свадьбы, а последние – когда выходящая замуж сочтет нужным. Ингуши все равны между собой, а потому неравенства браков у них не существует, исключение составляет только тот, кто женится на своей пленнице[220].

Кистины и галгаевцы имеют свои особые брачные обряды.

В назначенный для свадьбы день родные и знакомые обеих сторон собираются в доме невесты. После угощения один из ближайших друзей жениха требует, чтобы к нему вывели невесту. Женщины выводят ее из соседней комнаты, с ног до головы закрытую покрывалом. Уполномоченный шафер берет ее за руку и подводит к котлу, висящему посредине главной комнаты. Взявшись рукою за цепь, на которой висит котел, шафер желает молодым благополучия, потом три раза обводит невесту вокруг огня и, ударив рукой по цепи в знак прощания с родительским домом, ведет ее из сакли в дом, соседний с жилищем жениха. Тут-то для шафера наступает самая трудная и неприятная минута: все присутствующие бросаются на него, провожают его побоями по голове и спине, часто до крови, до того места, где невеста поступает в распоряжение жениха. За эту пытку и самопожертвование шафер приобретает права родственника, и молодая не стыдится быть при нем и вступать с ним в разговор. Жених, не присутствуя и не принимая участия в этом обряде, сидит в сакле одного из соседей, невесту принимают в дом без него.

Пребывание молодых у соседей проходит тем же порядком, что и у осетин[221].

Супружеские отношения чеченцев отличаются до некоторой степени согласием, чему отчасти способствует полная покорность женщины. Будучи чрезвычайно ревнивым, чеченец зорко следит за поведением жены, нарушения супружеской верности весьма редки и преследуются очень строго.

Хотя муж не имеет права ни в каком случае посягнуть на жизнь жены, но, убедившись в ее неверности, может в наказание ее изуродовать, отрезать нос или ухо, или же просто развестись. За прелюбодеяние замужней женщины у чеченцев существовало страшное наказание: затаптывать лошадьми или побивать камнями несчастную жертву обольщения. От воли мужа зависело предать жену народному суду или ограничиться разводом. Обольститель замужней женщины подлежал смерти, если же жертвой была девушка, должен был жениться или его также ожидала смерть.

Туземцы большие охотники менять жен, то есть разводиться с прежними и брать новых. Развод допускается у всех кланов чеченского народа на основании как личного произвола супругов, так и законных причин. Причина обычно в том, что изгоняемая жена или бесплодна, или производит на свет только девочек, что крайне обидно для мужа.

Один каприз мужчины – и женщина свободна, но никакие слезы и мольбы не в состоянии развести жену с мужем, если он того не желает.

«Пусть дурная для мужа жена умрет, – гласит чеченская поговорка, – а муж, хоть и дурной для жены, пусть долго живет».

По Корану, только муж может дать свободу своей жене. Если он пожелает развестись без всякой законной причины, то должен возвратить ей калым или выплатить его стоимость, возвратить все принадлежащее ей имущество, иногда мир присуждает отдать прогоняемой жене сына, если он есть, разумеется.

Если жена сама не хочет жить с мужем, а первая требует развода и муж не противится этому, она должна оставить ему внесенный за нее калым и не имеет никаких прав на мужа, детей и на наследство при разделе. Вообще, адат не признает за женщиной никакой собственности, кроме калыма, получаемого от мужа, и его подарков, сделанных в то время, когда он был женихом. От воли мужа зависит дать ей из сострадания дочь для прокормления, сын же, отданный изгнанной жене, остается у нее в любом случае только до совершеннолетия. Если развод происходит на основании законных причин, например из-за неспособности мужчины исполнять супружеские обязанности, что случается нередко, супруги расходятся без всякого вознаграждения друг друга, оставаясь каждый при своем имуществе. Развод не сопровождается никакими церемониями. Собрав пожитки, жена уходит к родным, и с этого времени сакля мужа становится для нее чужой.

Разведшийся с женой муж может взять изгнанную обратно, но для этого необходимо, чтобы женщина вступила в новый брак, который допускается не ранее чем через три месяца, и получила второй развод. Для этого бывший муж подкупает какого-нибудь приятеля, который женится сегодня на его бывшей жене, а завтра дает ей развод. По Корану, расторгнутый брак не может быть восстановлен до тех пор, пока женщина не разделит законным образом ложе с другим. За отсутствием добровольцев, часто посредниками в этом деле бывали муллы.

У ингушей, кистин и галгаевцев муж, прогнавший жену по собственной прихоти, не получает обратно калыма, а кроме того, обязан давать ей ежегодно одно платье, одни шальвары, две пары башмаков и два платка. Дети остаются по договоренности с отцом или с матерью, в последнем случае отец должен выдавать по двенадцать рублей в год на каждого ребенка.

Со дня замужества чеченская женщина делается самой неутомимой работницей своего семейства, не имеет покоя ни днем ни ночью, при всем этом к чести женщин надо сказать, что они содержат свое незатейливое хозяйство в идеальном порядке. Мужчина свободное от воинственных занятий время проводил праздно, беспечно, весело и, несмотря на окружающую его бедность, был всегда доволен собой. Призадуматься о своем положении, склонить голову на руку считалось малодушием. Надежда на свою силу, ловкость и проворство делала чеченца разгульным, но не порождала у него стремления к улучшению своего быта.

В образе жизни между зажиточным и бедным чеченцем нет почти никакой разницы, разве только то, что богатый одевается несколько лучше да владеет более богатым оружием.

Не видя вокруг себя ничего лучшего, чем его собственное положение, привыкнув с рождения к окружающим его красотам и богатству природы, чеченец или праздно проводил время в своей кунахской, или, сидя на заборе, стругал палочку, чистил оружие, шил поршни (обувь из сыромятной кожи), ходил в гости или, наконец, вскочив на коня, рыскал по диким гребням гор без всякой видимой цели. «В тумане проходят дни его, хотя солнце и светит светло и природа роскошно развернута под голубым небом. Ученость и искусство ему чужды; равно он смотрит на дикий рев воды, на тихий ручеек, на громадные снежины и на мягкий луг; страшный гул грома и могильная тишина ему одинаковы». Конь, ружье и шашка – вот его гордость и жизнь, пашня, посев и покос – единственная житейская забота. Чеченцы вообще склонны к праздности, и жизнь их была до невероятности однообразна, скучна, бесчувственна и совершенно бесплодна для души и сердца. В то время когда жены таскают на себе вязанки дров, сено, тяжелые кувшины с водой, работают в садах, на террасах и у дома, мужчины сидят у дверей своих хижин, которые всегда настежь – зимой и летом, или около мечети слушают и рассказывают новости.

Вся деятельность их и все почти занятия состояли в трубке и пяти намазах.

Оставаясь целый день в бездействии, чеченцы, как и вообще все горцы, с необыкновенной жадностью принимают всякое известие, с удовольствием отправляются в дальние путешествия по самым ничтожным поводам и пускаются в самые бессмысленные приключения.

Таково положение чеченца в быту, но не таково положение чеченской женщины. Женщины, напротив, отличаются необыкновенным трудолюбием: на них лежат все хозяйственные заботы и самые тяжелые работы, не исключая полевых.

О происхождении такого обычая чеченцы говорят, что в то время, когда в Чечне царили междоусобицы, когда народ страдал от вторжения соседей, мужчины должны были запираться в крепких башнях из страха быть убитыми. Одни женщины, которых, по обычаю, никто не смел тронуть, ходили свободно и потому занимались всеми хозяйственными работами и даже земледелием.

– Вот причина, – говорил чеченец, штабс-капитан Бата, – почему мы доселе заставляем женщин работать в поле.

Женщина кормит детей, ткет сукно для домашнего обихода, делает ковры, войлоки, а у горных чеченцев и бурки, шьет одежду и обувь на всю семью. Она должна содержать в чистоте двор, накормить скотину, нарубить дров, принести воды, присмотреть за огородом, смолотить хлеб, смолоть муку. Шамиль из политических соображений из-за постоянной борьбы с русскими не приучал мужчин к обрабатыванию земли и к домашней жизни. От этого молодая женщина до того изнуряется работой, заботами и хлопотами, что по прошествии весьма немногого времени со дня свадьбы она кажется если не старухой, то женщиной, которой нельзя дать меньше тридцати лет. За все свои труды жена подчинена мужу, как полновластному господину, которому должна оказывать раболепное почтение. Жена в присутствии мужа никогда не садится и не ест вместе с ним. При разговорах они не называют друг друга по имени, взамен употребляют личные местоимения.

– Эй, где ты? – кричит муж, отыскивая жену.

Если жена ушла к соседке, муж никогда не вызовет ее к себе по имени.

– Нет ли ее там? – спросит он у соседей.

– Тебя зовут! – скажут ей только, и она отправляется домой.

Чеченец никогда и ничего не приказывает жене сам, а говорит:

«Мне бы нужно это… я хотел бы поесть… пойду, сделаю, узнаю… если Бог даст!» — и другие отрывочные фразы, относящиеся столько же к жене, сколько и к остальным членам семьи. Когда муж говорит о чем-нибудь с женой, то по большей части смотрит в сторону и никогда не глядит в глаза.

Муж по-чеченски up – ум, перед которым женщина должна преклоняться. При посторонних жена, в особенности молодая, не должна вступать в разговор с мужем, а при гостях-мужчинах – вообще не показываться. Женатый чеченец, которому приходилось жить вдали от своего дома, считал неприличным перевозить к себе жену, и те, кто не следовал такому обычаю, теряли уважение в обществе. Расставаясь с семейством, иногда на несколько лет, из боязни проявить слабость и высказать нежность чеченец никогда не скажет: прощайте! Вернувшись, не говорит: здравствуйте! Всякая нежность считается делом неприличным. Успокоить жену, облегчить ее труд было бы делом ни с чем не сообразным, а женщине ожидать помощи от мужа – напрасные мечты. Нет помощи от чеченца и больной жене – это дело женское.

Когда женщина чувствует приближение родов, муж уезжает из дома и предоставляет ухаживать за родильницей родственницам или знакомым женщинам. Через некоторое время после родов, дней так через пять, муж возвращается домой и не обращает никакого внимания ни на жену, ни на новорожденного, причем с первой он даже долгое время не разговаривает, в особенности если жена имела несчастье подарить мужу дочку, а не сына. Рождением дочери отцы бывают крайне недовольны и радуются, когда родится сын. Появление на свет младенца мужского пола часто служит поводом к пиршеству и угощениям в доме отца. Рождение мальчика, хоть бы и от гяурской пленницы, всегда считалось хорошим предзнаменованием для семьи. Так, одна из женщин, бывших в плену вместе с княгинями Чавчавадзе и Орбелиани, разрешилась от бремени мальчиком. Едва жители аула об этом узнали, как тотчас же на дворе раздались выстрелы, возвестившие о рождении младенца мужского пола, в честь которого зарезали и изжарили жирного барана и прислали его пленницам.

При получении известия о рождении у соседа младенца мужского пола, все жители аула спешат к нему в саклю принести поздравления. Счастливый отец считает рождение мальчика особой благодатью, ниспосланной свыше на его семью, встречает гостей с радостью и задает пир, продолжающийся иногда в течение трех дней. Рождение девочки не сопровождается таким торжеством, и поздравить родителей приходят только женщины.

Спустя несколько дней после рождения младенцу с некоторой торжественностью дают имя. Почтенные и знакомые женщины собираются с утра в комнате матери ребенка, над которым читают молитву из Корана, и затем начинается женский пир: едят баранину, рис и разные сласти. Имя младенцу дают сами, какое вздумается, и часто одного и того же ребенка отец называет одним, а мать другим именем, носящие по два имени мужчины и женщины не редкость в Чечне. Кормление грудью ребенка у чеченцев, как и у черкесов, имеет весьма большое значение. Если женщина накормит грудью чужое дитя, то устанавливает родство не только между им и собой, но и между всеми членами обеих семей. Ребенок, вскормленный чужою грудью, признает навсегда вскормившую его женщину своею матерью, а ее детей – молочными братьями и сестрами. Иногда даже взрослые пленные мусульмане, воспользовавшиеся этим обычаем, освобождались от оков и получали полную свободу. Стоило такому пленнику в присутствии одного или двух свидетелей попросить у хозяйки грудь, приложиться к ней губами, и его положение тотчас же менялось: из пленного он становился родственником, из раба равноправным. С него снимали кандалы, угощали, менялись одеждами и отпускали на волю, иногда даже с подарком. Новый родственник, со своей стороны, обязан был, по обычаю, тоже сделать какой-нибудь подарок. Несмотря на невыгодность такого обычая для хозяев, владеющих пленными, считалось не только предосудительным, но и совершенно невозможным, чтобы женщина отказала и не дала своей груди.

Обряды при рождении, соблюдаемые ингушами и кистинами, очень близки к осетинским, с той только разницей, что имя новорожденному дается на третий день, а у ингушей не стариками, а мальчиками – младенцу мужского пола, и девочками – женского, которые, посовещавшись между собой, называют имя, какое им вздумается, без всякого участия в этом родителей и духовенства. Иногда же имя новорожденному дается при особой церемонии: несколько молодых людей берут по лодыжке от зарезанных баранов, садятся в кружок и кидают по очереди лодыжки на землю. Чья лодыжка прежде других станет ребром, имя того и дают новорожденному.

Наконец, те из кистин, кто особенно почитает святого Ерду, через три дня после рождения ребенка созывают родных и знакомых на празднество в честь этого святого, составляют совет и его общим решением дают имя новорожденному.

Бабку ингуши называют кормилицей, и она пользуется уважением наравне с родной матерью[222].

Отношение отца к детям отличается чрезвычайным равнодушием. Отец никогда не возьмет ребенка на руки: не поласкает свое дитя, не полюбуется им. Спросите у чеченца: каков его малютка, хорош ли, на кого похож и здоров ли? Ничего не узнаете: он сошлется на мать, которая одна должна заботиться о детях до тех пор, пока они не начнут понимать. Если родившая женщина больна, так что не может встать с постели, не может ни покачать малютку, ни переменить ему пеленок, муж и тогда не предложит ей помощи: скорее он сбегает за десятки верст к своим родным в соседний аул, приведет оттуда девочку, которой и поручит ухаживать за больной женой и новорожденным.

Дети растут без всякого попечения со стороны родителей и до четырехлетнего возраста ходят почти нагие. С четырех лет их одевают в рубашки, а впоследствии дают и шаровары, зимой снабжают и полушубками, но все это до крайности обветшалое и грязное.

«Весь костюм горцев, мужчин и женщин, по обыкновению, до невероятности грязен, и особенно грязно нижнее белье; последнее, один раз уже надетое, не снимается до тех пор, пока оно не превратится в клочки. Подобная неопрятность, само собой, вызывает накожные болезни и заводит мириады насекомых; дети особенно подвержены этим болезням, и редкого из них можно встретить без коросты и лишаев. Все это, взятое вместе с недостатком здоровой пищи и тяжелой работой, делает горцев бледнолицыми и на вид не совсем здоровыми».

Семейный быт чеченцев, отличаясь патриархальностью, носит на себе отпечаток, общий для всего мусульманского мира. Отец – это глава семьи, и воля его священна для жены и несовершеннолетних детей, но над сыновьями он полновластен только в период их малолетства.

В Чечне не существовало никакого закона, определяющего или ограничивающего власть отца над несовершеннолетними детьми. Пока дети были малолетни, пока не могли сопротивляться насилию, они находились в беспредельной зависимости от отца. Но едва они достигнут возраста, в котором могут владеть оружием, власть отца теряет свою силу, и все семейные отношения между отцом и его сыновьями определяет право сильного. Все мужчины – члены одной семьи – равны перед судом адата.

Кровомщение допускается и между членами одной семьи, и бывали примеры, когда отец убивал одного из сыновей, то братья в отмщение убивали отца. Мать никогда и ни в каком возрасте не имела никакой власти над детьми. Во многих случаях она не пользуется даже уважением, которое сама природа вкладывает в человека, как к виновнице его существования. Восьмилетний сын часто обращается с матерью с пренебрежением и даже цинизмом.

– Когда я вырасту, – говорит он матери, – я сделаю тебя своей любовницей.

Слова эти возбуждают всеобщий хохот и даже вызывают улыбку на устах самой матери.

– Вот этот мальчик дураком не будет, – отвечает она на остроту сына, желая угодить этим мужу.

Подобный цинизм происходит в семье главным образом от совершенного произвола, предоставляемого детям, и малого попечения о них. Правда, чеченцы, считая детей даром Божьим, никогда не бьют и не бранят их особенно, чтобы не запугать и не сделать с малолетства робкими, зато впадают в другую крайность, предоставляя развитие детского характера и буйных страстей, заключающихся в их бурной природе, обстоятельствам.

– Если ребенок проказничает, – говорит чеченец, – это значит, что он будет удалой. Он будет настоящим Даламбаем, который так отличался своим удальством против русских. Побоями ничего не возьмешь, а только заглушишь в нем все, и он будет бабой, вырастет большой, не станет делать глупостей и будет джигит. Ест он много – значит, будет богатырь.

Если дети иногда слишком надоедают матери и огорчают ее, то она плачет, но не тронет, не ударит их.

Отец, хотя и обращается с ними сурово и молчаливо, но не внушает к себе этим никакого уважения. Дети не называют его отцом, а величают собственным именем, иногда даже шутовским, слов «мать» и «отец» не существует в семейном быту чеченца. Сами родители бывают часто виновниками развития дурных качеств в своих детях. Отец прежде всего заботится о том, чтобы развить в сыне твердость характера и смелость. Если он заметит в мальчике какое-либо желание или стремление достичь чего-нибудь, то сам старается его подстрекнуть и подействовать на молодое самолюбие. В случае успеха он хвалит сына, в особенности если совершенное им было сопряжено с трудностями, в противном случае называет дрянью и девчонкой, стараясь насмешками преодолеть недостаток воли. Отец часто подбивает сына на воровство и грабеж. Когда, например, созревают фрукты, мальчишки вместе со взрослыми, как ученики с опытными наставниками, собираются по ночам на воровство фруктов в садах соседей. Приняв предварительно меры, чтобы не быть пойманными, они рвут плоды, а потом всей компанией отправляются в поле, где скрытно лакомятся наворованным. Этот промысел составляет у чеченцев одно из любимых занятий и считается лучшим провождением времени.

По достижении определенного возраста и по добровольному желанию мальчики обучаются грамоте или дома, пользуясь уроками муллы, или в особых школах, существовавших в некоторых аулах на общественный счет. В прежнее время они имели в качестве помещения особую саклю, но книгами и одеждой должны были обеспечить себя сами, пропитание ученики выпрашивали, ходя по аулам, пищу готовили сами, по очереди. Образование ограничивалось умением писать по-арабски и читать Коран, но до понимания его смысла доходили, впрочем, немногие. Простой народ довольствовался заучиванием наизусть нескольких молитв, которые понимал по переводу на свой язык, который делали их муллами. Последние старались поселить в народе убеждение, что богобоязненный магометанин должен понимать некоторые места и главы Корана.

Девушки оставались вовсе без всякого образования, они самоучками обучаются шить, кроить, с наступлением совершеннолетия – ткать сукно, изготовлять шелковые нитки, тесьму, войлок, а главное, до замужества девушка является единственной рабочей силой в семье и помощницей матери в полевых и домашних работах. Трудолюбие – это лучшая рекомендация для девушки, которая не проводит праздно время ни минуты. Сидя в сакле и даже отправляясь в гости, девушка не остается без работы, она или приносит свою, или берет у хозяйки дома. Поместившись ближе в порогу или в углу и предоставив мужчинам место у огня, как более почетное, женщины и девушки во время разговора шьют, сучат шелк и прядут хлопок.

Однообразная семейная жизнь чеченца изредка нарушается немногочисленными праздниками, свадьбами да болезнью или смертью родственника или соседа. Попечение о больных также лежит на женщине: она и ходит за больным, и лечит его, употребляя для того известные ей домашние средства. Но если медицинская помощь окажется несостоятельной и больной отойдет в вечность, общий плач подымается в сакле. Когда родственники больного видят, что наступает последний час, посылают за муллой, который читает над ним ясын — отходную молитву.

Во время чтения женщины громко плачут, бьют себя в грудь, царапают лицо, рвут волосы, это продолжается до тех пор, пока больной не скончается. С его смертью женщин тотчас же выгоняют из комнаты или силой заставляют прекратить плач, как выражение скорби, совершенно противное духу ислама. Природа женщин берет, однако же, свое. Скрывая свое горе, она томится и ищет случая выплакать его и тем облегчить душу. Выбрав время, она отправляется в лес, забирается в сарай или просто в темный угол соседней комнаты, и там, без голоса, без слов, льет горючие слезы.

Мулла между тем готовит умершего к погребению. Кладет его на чистую дубовую доску, берет кувшин воды и омывает тело, которое потом и оборачивает несколькими кусками полотна или белой шерстяной материи, иногда заворачивает в халат, концы которого завязывает на голове и ногах.

Положив вату в рот, глаза и уши усопшего, мулла завязывает саван двумя неширокими полосами холста над головой покойного и ниже его ног. Приготовленное к погребению тело оставляют на постели, и родственники тихо оплакивают его.

Печальное известие о кончине скоро разносится по аулам, и все соседи из окрестностей, мужчины и женщины, родные и знакомые, спешат к сакле умершего, причем мужчины-родственники покойного обязаны привести с собою барана или принести деньги семейству умершего, иначе оно прекратит с ними всякую родственную связь.

Похороны являются для женщин настоящим праздником, потому что только по этому случаю им позволяется собираться из других аулов и составлять свое общество. Отправляясь в дом умершего, они идут отдельно от мужчин и с приближением к аулу начинают плакать. Плач происходит так: одна из самых опытных и красноречивых принимает на себя обязанность запевалы. Ударяя себя в лицо то одним, то другим кулаком, она поет хвалебную песнь умершему, причем после каждого периода ее песни остальные женщины в один голос вскрикивают: гададай! – что по-чеченски означает беда. С таким пением женщины доходят до двора, посреди которого лежит постель, а на ней платье покойника. Сидящие вокруг постели женщины этого аула, завидев приближающихся соседок, встают и также начинают оплакивание, но уже с новою церемонией: четыре дальние родственницы умершего становятся посредине, а все остальные женщины их окружают. Одна из родственниц перечисляет доблести, которые отличали покойного в жизни, называет мудрые планы, которые он задумывал, но, увы! – скорая смерть помешала привести их в исполнение. На все эти восхваления толпа окружающих женщин отвечает одним словом гададай и ударами кулаком в грудь.

Случается, что женщины, войдя в саклю, располагаются вокруг вдовы или матери покойного. Последняя сидит неподвижно в изорванном платье, с распущенными волосами, с открытой грудью, с печальным видом и опущенной на грудь головой. Приглашенный на эту печальную церемонию хор плакальщиц начинает свою импровизацию, которая иногда произносится и самой вдовой. Одна из женщин, особенно хорошо умеющая перечислять добродетели и воинственную отвагу, начинает речитативом первый куплет, а прочие плакальщицы исподволь, одна за другой присоединяют свои голоса и называют подвиги покойного, доброту его сердца, любовь к семье и подруге, навсегда лишившейся и ясных дней, и нежных ласк своего возлюбленного.

– Она осиротела, как ласточка со своими птенцами, – поет запевала. – Кто защитит и утешит горькую? Кто даст приют сиротам ее? Кто подавал ей руку радости – того уж нет. Уснул тот непробудным сном, чья грудь так сладостно согревала несчастную, уснул и оставил другу своему, своим родным и знакомым только одну скорбь неутешную…

При этих словах вдова бьет себя в грудь и царапает до крови лицо.

Все смолкает после плача женщин как бы для того, чтобы дать вдове оправиться и приготовиться к оплакиванию умершего мужчинами, которые до этого оставались во дворе. Они входят в комнату по одному или по два, молча опускаются на колени перед вдовой, не произнося никакого утешительного слова, раздирают до крови свои лбы.

С появлением крови на лице встают и молча, с поникшей головой выходят на открытый воздух.

Конечно, странно было бы предполагать искренность чувств в таком плаче и самоистязании: этого в действительности нет ни капли. Едва окончится церемония оплакивания, как между присутствующими начинается самый оживленный разговор, среди которого забывается и горе, и печаль, точно у беседующих все благополучно и никто не умирал. Здесь важны не слезы, а приверженность старине, буквальное исполнение патриархальных обычаев, из-за которых чеченец царапает себе в кровь лицо, чтобы не нарушить завет предков.

Поздно вечером расходятся по домам посетители, а «те, которые пришли из дальних аулов, остаются ночевать у семейства покойника. Таким образом собирается в доме семейства покойника каждый день около двухсот женщин, и этот сбор продолжается три дня и иногда целую неделю. Число посетителей зависит от большего или меньшего числа родных и знакомых умершего: чем больше он имел родных и знакомых, тем больше народа собирается на его похороны. Что касается мужчин, то они преимущественно собираются в день похорон, когда их бывает нередко человек до пятисот, считая в том числе и мальчиков, приходящих с торбочками, чтобы класть в них мясо, которое достанется на их долю на похоронах».

Положив покойника на арбу, его отвозят или относят к могиле, согласно требованиям мусульманской религии, в самый день его смерти. Исключение делается в случае неожиданной, скоропостижной смерти, и тогда умершего хоронят в течение трех дней, чтобы дать возможность родным и знакомым повидаться в последний раз и проститься с умершим, тогда как при продолжительной болезни, предшествовавшей кончине, прощание совершается при посещении больного.

Сопутствуя печальной церемонии до конца аула, женщины по выходе из него возвращаются в дом умершего, а сев в кружок, начинают опять оплакивать его, пока их не позовут есть.

Если на пути печальной процессии встречается другое кладбище, она останавливается, и мулла читает молитву за упокой всех усопших (доадер), причем все присутствующие, подняв руки, держат их так несколько секунд обращенными ладонями к лицу.

В могиле сбоку делается углубление, в которое и кладут покойника головой на запад, а лицом к Мекке, чтобы он лежал на правом боку. С ним вместе кладут молитву, написанную муллой и представляющую собой текст из Корана. По народным верованиям, душа умершего при всеобщем воскресении достигнет эдемских ворот не прежде, чем по прочтении этой молитвы или текста.

Закрыв доской, которую устанавливают с наклоном к ногам умершего, углубление, куда положен покойник, могилу засыпают землей. После этого мулла берет с могилы горсть земли и садится с ней читать молитвы из Корана, а потом рассыпает эту горсть по могиле. Ему подают кувшин с водой и полотенце или кусок полотна, которое он берет потом себе.

Присутствующие отходят на значительное расстояние от могилы, а оставшийся рядом с ней мулла снова читает молитву и три раза поливает из кувшина могилу в головах похороненного. Исполнив это, быстро удаляется от могилы. «По поверью мусульман, – говорит Ипполитов, – или, как уверяют муллы, по сказанию их священных книг, в то время, когда налитая на могилу вода касается тела умершего, он оживает и спрашивает присутствующих: зачем они оставляют его одного? Горцы верят, что тот, кто услышит этот голос, становится навсегда глухим. Вследствие-то подобного убеждения они и отходят от могилы на такое расстояние, чтобы нельзя было слышать ни слов, ни голоса мертвеца».

После этого прямо на кладбище происходит угощение. Если в это время кто-нибудь пройдет мимо, его или приглашают принять участие в поминках, или же непременно вынесут ему чего-нибудь съестного. Блины составляют почти у всех непременную принадлежность стола во время поминок, кроме того, готовят сладкое тесто из кукурузной муки, смешанной с медом, с маслом и обжаренной на огне. На поминки режут корову или несколько баранов. Мясо режется на куски, все хлебное и мучное – треугольниками и раздается всем присутствующим.

На следующий день после похорон до рассвета в дом покойника собираются все женщины, которые были при похоронах, и с первым лучом солнца отправляются на кладбище. Главное действующее лицо в этой церемонии – вдова или мать умершего, ближайшие родственницы ведут ее под руки посреди толпы, которая хором поет последний прощальный привет умершему. За несколько шагов до места погребения вдова вырывается из рук, бежит вперед и падает на могилу. Причитая и громко рыдая, она остается в таком положении до тех пор, пока ее не оторвут от могилы, затем процессия молча возвращается домой.

Мулла отправляет на могилу муталима (ученика), который и читает там молитвы три дня и три ночи. Иногда же чтение Корана одновременно происходит и в доме умершего.

На другой день после погребения родственники устраивают похоронный пир, для которого режут много скотины и баранов. Во дворе собирается народ, пришедший на похоронную тризну, его размещают группами по пять человек и подают столько говядины и баранины, чтобы каждому досталось по значительной порции.

Обычай требует, чтобы все родные и знакомые время от времени собирались, как говорится, потужить о покойнике. Тогда, не доходя до дома шагов десять, они начинают завывать, при этом один бьет себя в грудь, другой рвет на себе волосы, а третий царапает лицо. Каждый вновь пришедший останавливается перед толпой, все приподнимаются и читают особую молитву, в конце которой при слове фата’а хватаются за бороду. Во многих общинах вдова в течение года остается в одном и том же платье и белье, которое было на ней в день смерти: это заменяет траур. Последний иногда носится в течение двух и даже трех лет.

Горцы твердо убеждены, что на том свете покойник остается лежать на своей постели до тех пор, пока по нем не сделают поминок, оттого родственники и стараются устроить поминки как можно скорее, несмотря на значительные расходы. Поминки отличаются всегда большим великолепием, чем похороны, на них собирается больше народа, на поминках недостаточно зарезать много скота, необходимо приготовить значительное количество пива и араки, починить и привести в исправный вид одежду покойного – черкеску, бешмет, башлык и другие вещи, которые предназначены в качестве приза тем, кто в честь покойного пускает своих лошадей на скачку. Из всех лошадей, которых приводят на показ родственникам, выбирают четырех лучших, которых за день до поминок отправляют в дальний аул к одному из родственников или знакомых. Во время такого переезда проводник держит в руке белый значок, а каждый из четырех всадников держит ветвистые палки с привешенными к ним яблоками и орехами. Палки передают почетным старейшинам аула, где назначен ночлег всадникам, а одна предназначена тому, у кого всадники ночуют. «На следующий день, – пишет Чах Ахриев, – рано утром, они выезжают от него в обратный путь, причем проводник их меняет свой значок. Сначала они едут шагом, а когда остается верст пятнадцать до аула, то пускают своих лошадей во весь опор. Между тем каждый из хозяев отправленных лошадей собирает наездников, чтобы встретить с ними свою лошадь. Обязанность встречающих состоит в том, чтобы подгонять скачущую лошадь. От побоев и от большого пространства, назначаемого для скачки, все скачущие лошади обыкновенно сильно утомляются и еле-еле могут дотащиться до места, так что даже первая лошадь доходит до него только рысью».

Первая прискакавшая лошадь получает приз – черкеску покойного, вторая – бешмет, третья – башлык и ноговицы, а четвертая – рубашку и штаны. Одновременно со скачкой устраивается стрельба по мишени, и первый попавший в цель получает козла. Затем следует угощение, совершенно такое же, как и на похоронах, а после него родственники умершего просят хозяев лошадей, участвовавших в скачке, подвести своих лошадей к старику, который и посвящает их памяти усопшего. Взяв в одну руку чашу с пивом, а в другую три чурека и кусок баранины, старик говорит, обращаясь к лошади, выигравшей первый приз, что хозяин ее позволяет покойному (называется имя) свободно ездить на ней на том свете куда угодно и заставляет лошадь выпить пиво, а хозяину отдает чуреки и баранину. Остальные лошади посвящаются ранее умершим родственникам, и притом тем, на которых укажет осиротевшее семейство. После посвящения лошадей их наездникам выносят палки, увешанные яблоками и орехами, с которыми они в течение часа джигитуют перед собравшейся толпой.

Эти поминки носят название постельных, в отличие от больших поминок, которые устраиваются только по мужчинам и иногда через два года после смерти. Большие поминки окончательно разоряют семейство, а между тем необходимы, потому что, по установившемуся обычаю, вдова без них не может снять траура и вторично выйти замуж.

Над могилами умерших ставят памятники, или деревянные, с шаром наверху, или каменные. На памятниках часто вырезают различные принадлежности и инструменты, употреблявшиеся покойным при жизни. Так, на памятниках, поставленных над могилами женщин, вырезают ножницы, иглы и т. д., на памятниках мужчинам – оружие, а духовным особам – кувшинчик, четки и подстилку, на которую обычно становятся мусульмане во время молитвы.

Нигде не были в таком почете могилы убитых в сражении с русскими, как в воинственной Чечне и на остальных территориях, подвластных Шамилю. Над могилой шахида (мученика), потерявшего жизнь в бою за веру, кроме столба с чалмой и надписью, ставилось еще и высокое, до трех сажен, конически обточенное бревно, имеющее вид копья, с длинным цветным вымпелом, всегда обращенным к востоку.

Беспрерывная и энергичная война, идущая в Чечне, приносила ей большие потери. Множество кладбищ и могил на равнине и в горах, на высотах и по ущельям, остались безмолвными свидетелями бесчисленных павших, над которыми высятся памятники с копьями. Издали они кажутся фалангой рыцарей, вооруженных копьями с развевающимися разноцветными флюгерами. Вся Чечня – Большая, Малая и Нагорная – полна этими немыми свидетельствами потерь горцев и их отчаянной борьбы с русскими. Все эти памятники придают стране какой-то грустно-величественный характер. Под ними похоронены лучшие и самые храбрые люди, потому что народ не каждому убитому ставил подобный памятник, чтобы иметь право на этот почетный знак, высочайшую награду смелому джигиту, надо было заслужить его или долговременной храбростью, или каким-нибудь блестящим подвигом. Церемония водружения такого копья с вымпелом на могиле шахида была чрезвычайно величественна и рассчитана на то, чтобы возбудить в каждом присутствующем храбрость и самоотверженность.

«Я видел в Чечне, – пишет барон Сталь, – не одну из этих церемоний и уверен, что каждый чеченец, который присутствует при этом, возвратится домой с неодолимой жаждой смерти на поле битвы и надеждой, что ему поставят на могиле подобный почетный памятник. Тот, кто ввел у чеченцев эту церемонию, был великий знаток человеческого сердца, в котором врожденно чувство честолюбия и которому сладостна мысль, окончив доблестно земную жизнь, увековечить себя в памяти сограждан».

Когда убитый в бою чеченец был уже похоронен по магометанскому обряду, в ауле созывалась сходка, на которой решали: поставить ему на могиле знак шахида или нет. Если решение было положительным, тогда изготовляли памятник, и родственники покойного верхом в сопровождении всех жителей и приезжих из соседних аулов с песнями и выстрелами из винтовок отправлялись со знаком к старейшине, делали ему подарки, за которые он платил тоже подарками и потчевал прибывших аракой и бузой. От старейшины все отправлялись к могиле, где собирался весь аул от мала до велика. Здесь под выстрелы и импровизированные в честь убитого песни водружался на его могиле шахид или длинное копье с длинным канаусовым стягом, обычно белого, красного или голубого цвета. Присутствующие потчевали друг друга напитками и пели песни. Затем, сев верхом и выстроившись в одну шеренгу лицом в сторону неприятеля, всадники молча выхватывали винтовки и делали залп, как бы давая знать неприятелю, что убитый будет отмщен. После этого весь строй поворачивался к аулу, родине покойного, и производил новый залп в честь селения, в котором родился герой, чтобы возвестить всем его жителям, что убитому отдается должная честь за его подвиг в бою. В заключение производилась джигитовка, после которой вся толпа всадников отъезжала домой.

Шамиль хорошо понимал, как сильно действует подобная церемония на дух чеченцев, поощрял и поддерживал эти обряды. В Ичкерии почти при каждом ауле есть целые группы шахидов, веющих своими разноцветными флагами. Сам имам как бы в пример другим поставил памятник с великолепным шахидом некогда знаменитому в Чечне наибу Шуаип-мулле.

Могилы пользуются большим уважением у чеченцев. Отправляясь на работу, они заходят на кладбище поклониться праху родственника. Возвращаясь же с работы – если с покоса, то кладут на могилу пучок травы, а при уборке или при посеве хлеба сыплют на могилу зерна. Накануне пятницы, или недельного дня, семья умершего печет блины, готовит сладкое тесто или варит кукурузу и разносит это по родным и знакомым, прося помянуть покойного. В дни, установленные для поминок, закалывают быка или корову и приготовленную из него пищу стараются разделить между всеми, даже незнакомыми жителями селения, а в прежнее время в день поминок нередко освобождали пленного. Существовало поверье, что если в день поминок облегчить участь пленного, душа скончавшегося, в честь которого совершаются поминки, если она страждет в пламени ада, будет тоже облегчена[223].

Глава 4

Сословия чеченского народа и его управление в период независимости. Суд и расправа. Права собственности и наследства. Управление Чечни, введенное Шамилем. Деление на наибства. Военная организация и набеги чеченцев

Неравенство сословий – это следствие общественных переворотов и насилия. Чем больше разных сословий и чем разнообразнее их права, тем безошибочнее можно заключить, что народ вынес на своих плечах многие бури, стонал под иноплеменным игом или сам силой оружия покорил и подчинил своей власти прежних обитателей края. В обществе же юном, возникшем недавно и притом на девственной земле, не испытавшем тревог общественной жизни, нет оснований, на которых могли бы утвердиться понятия об особых правах, дающих преимущество одному сословию и обязывающих подчиняться другое.

Все общины чеченского племени вышли, по сказанию самого народа, из Ичкерии и верховьев Аргуна, пришли на новые места с одинаковыми правами, и потому чеченцы народ демократический, не имеющий ни князей, ни дворян. Общественный быт этого народа отличался той простотой и патриархальностью, какая свойственна первобытным обществам, которых не коснулись еще современные понятия о началах гражданственной жизни. Оттого у чеченцев нет сословного деления, какое существует у других кавказских народов или составляет характеристику обществ, европейски организованных.

Все чеченцы пользуются одинаковыми правами и составляют один общий класс узденей без всякого подразделения на сословия. «Мы все уздени», – говорят чеченцы, понимая под этим словом людей, зависящих только от себя[224].

При существовавшем в народе равенстве уважение и почетное звание приобреталось богатством, умом, заслугами, строгим исполнением главных догматов религии, постом, молитвой и разного рода благотворительностью. Чувство благодарности есть в природе каждого. Человек, получая помощь в нужде, проникается благодарностью и расположением к благотворителю. На этом расположении и родственных связях и основывалось влияние некоторых семей, приобретших вес, выдвинувшихся, так сказать, из толпы. Семья, имевшая перевес над другими благодаря значительной численности, естественно, становилась во главе других, потому что была гораздо сильнее. Сила и значение весьма заманчивы, в особенности когда на них основано благосостояние человека. Поэтому и чеченцы при отсутствии у них аристократического класса стремились к преобладанию, и каждая семья кичилась перед другой древностью своего происхождения, прошлой и настоящей силой и в особенности влиянием, которым она пользовалась во время полной независимости чеченцев до подчинения власти Шамиля. Оттого и у чеченцев «ни качества личные, ни заслуги никогда не выкупают происхождения человека от слабой фамилии или происхождения бесфамильного, то есть происхождения людей, предки которых были персияне, дагестанцы и т. д.». Такое превосходство некоторых семей признается всем народом. Чеченцы считали у себя четыре первенствующих фамилии, которые, пользуясь своим влиянием, присвоили себе происхождение от каких-то родоначальников, будто бы когда-то владевших чеченским народом. У назрановцев также считалось четыре главных фамилии, из которых всегда и выдавались аманаты.

Не оспаривая выдуманной родословной, чеченец, пожалуй, расскажет вам происхождение каждой фамилии, но тут же непременно прибавит, что эти фамилии не княжеские и не владельческие, что все чеченцы равны между собой, что все они без различия дворяне, что князей у чеченцев никогда не было и что народ этот никогда и никем не был завоеван. Чеченец справедливо заметит, что члены таких семей пользуются таким же правом и уважением в обществе, как и любой старик, известный своим умом, опытностью и наездничеством. Такие старики бывали в Чечне судьями, к которым обращались как в частных ссорах и тяжбах, так и в делах, касавшихся всего общества.

Отсутствие аристократических сословий не удержало чеченцев от появления у них немногочисленного разряда личных рабов, не принадлежащих к коренному населению, из числа военнопленных, захватываемых чеченцами во время набегов. Хотя положение всех без исключения рабов, в сущности, было совершенно одинаково, чеченцы делили их на две категории: лай и иессиры, или ясыри.

Лаями назывались пленные, которые по давности пленения забыли свое происхождение и разорвали всякую связь с отечеством, откуда были похищены они сами или их родители. Сословие это пополнялось потомством, происходящим от браков или просто связей пленных с пленницами или лаев с пленницами. Те же, кто еще помнил свою родину и надеялся на выкуп, назывались иессирами.

Главное различие между тем и другим сословием было то, что ясырь мог быть выкуплен, а лай — никогда. Владелец ясыря, надеясь получить выкуп, обходился с ним снисходительнее, чем с лаем, которого считал своей неотъемлемой собственностью. С потерей надежды на выкуп ясырь лишался снисходительности своего господина, и с ним поступали как с лаем.

Положение зависимых сословий в Чечне напоминало безусловное рабство, которое существовало в Древнем мире. Раб не считался членом общества – это была вещь господина, имевшего над ним неограниченную власть, на основании которой он мог его продать, наказать и лишить жизни.

Рабы могли владеть приобретенной собственностью только до тех пор, пока господину не вздумается отнять у раба все его имущество. Рабы были прикованы к своим владельцам. Каковы бы ни были притеснения и жестокости, раб не мог оставить своего владельца и перейти к другому. Случалось, что рабы, испытывая постоянные и жестокие притеснения, искали защиты у сильного или уважаемого человека, который, принимая их к себе в дом, делался, так сказать, посредником между рабом и его господином. Стараясь уговорить последнего быть снисходительнее и мягче, посредник не мог, однако же, оставить лая у себя против воли хозяина из опасения преследования за воровство.

Таким образом, участь раба полностью зависела от его владельца. Если тот обходился с ним ласково, рабу было хорошо, жесток был владелец – и рабу было невыносимо, но изменить или улучшить свое положение он возможности не имел. Справедливость требует заметить, что вообще чеченцы обращались со своими рабами довольно мягко, и если еще при этом раб был мусульманин, то считался скорее как бы младшим членом семьи, чем бесправным рабом. «Он служил старшим членам точно так же, как служат и теперь дети отцу, младшие братья старшим». Понятно, что при таких условиях и взгляде чеченцев рабское происхождение не могло считаться постыдным. Так и было в действительности.

Отпущенный на волю раб, как сам, так и его дети, пользовались правами коренных чеченцев и со дня своего освобождения сразу становились в равные отношения со всеми членами общества. В Чечне, как и вообще в Дагестане, значение человека в обществе основано было на многочисленной родне, человек одинокий легко мог быть обижен, не имел веса и влияния, и потому вольноотпущенные рабы не оставляли своего бывшего владельца, а поселившись рядом, старались жениться на одной из его дочерей или родственниц, чтобы через это стать членом его семьи или фамилии. Такие отпущенники носили название азатов.

Отпустить раба на волю можно было только письменным постановлением, написанным кади и скрепленным им и двумя свидетелями. Точно так же поступали и тогда, когда раб сам откупался на волю. Тогда он передавал откупные деньги владельцу непременно через кади.

Хотя у чеченцев и не существовало сословий в том смысле, как мы понимаем это слово, но «на основании того социального закона, что безусловного равенства быть не может», чеченцы делились на касты, различающиеся между собою занятиями.

«Пропуская духовных, – говорит П. Петухов, – и так называемых почетных-влиятельных, назовем здесь три главные касты: ишлейген — трудящиеся, уручи — воры, чонгури — балалаечники».

Ишлейген – земледелец, человек, заметный с первого взгляда, не обращающий на себя особого внимания, живущий собственным трудом. Одежда его всегда оборвана и пропитана потом, оружие или, лучше сказать, кинжал его незатейлив, голова часто небрита по нескольку недель, и мозолистые ладони рук его плохо сгибаются. Ишлейген неразговорчив, не любит тратить слова попусту и занимается своим хозяйством, об улучшении которого только и хлопочет. Он религиознее своих собратьев, раньше других приходит в мечеть и становится где-нибудь в углу, а по окончании молитвы, не занимаясь праздной болтовней, спешит домой.

К разряду воров – уручи — принадлежат преимущественно молодые люди от 15 до 30 лет. Они голы как соколы, вечно в долгах, в лохмотьях, но имеют исправное оружие и все приспособления для воровства. В кармане у них всегда имеется фитиль, натертый воском, спички, есть и инструмент для кровопускания, чтобы после длинных и быстрых переездов в случае надобности пустить лошади кровь. Воровская жизнь приучила их к осторожности, одиночеству и скрытности. Уручи трудно сходится с кем бы то ни было, кроме сотоварища по ремеслу, не отвечает прямо на вопрос и никогда не укажет места своего жительства. Характер его глубоко испорчен, он отчасти атеист и человек, которому ничего не стоит принять ложную присягу, но признаться в воровстве – большой позор и стыд. Имея знакомства в отдаленных общинах и изведав все тропинки днем и ночью, он мог бы служить отличным проводником, если бы не был двуличен. Уручи знает все новости и, хватая их на лету, рассказывает потом услышанное с собственными комментариями и добавлениями. Он ест все, что попадется, пьет вино, курит трубку, хороший табак в кукурузном листе и махорку в оберточной бумаге. Люди эти жаждут общественных беспорядков, происшествий, словом, чего-нибудь такого, что бы могло отвлечь внимание общества от наблюдения за их занятиями.

Уручи тунеядец, точно такой же тунеядец и чопгури (балалаечник). «Этим именем, – говорит П. Петухов, – называются не исключительно только играющие на чонгуре – балалайке, но все, к кому могут быть отнесены эпитеты: шарлатан, франт, донжуан – последние два в том непрямом смысле, какой приняли эти слова, войдя в русскую речь. Чонгури может быть и игрок на балалайке, да такой чонгури и дал имя этому разряду людей. Молодой человек благообразной физиономии, в высочайшей папахе, с поднятыми высоко газырями, с беспечным и праздным видом – и есть чонгури. Руки его не знают мозолей, потому что, принадлежа преимущественно к семье, где есть помощь, то есть братья-работники и сестры-работницы, он сам не занимается ничем, требующим напряжения сил. Впрочем, его можно встретить в толпе молодежи и девушек, когда выходят полоть кукурузу и – еще более – собирать ее. Там песни, хохот, шутки – главная пища балалаечника. Ветреный и легковерный, он главный алармист в народе. Случайно и вскользь услышанную от приезжего иноплеменника новость или намек аскета-муллы он тревожно вносит в кружки, собирающиеся на буграх аула по закате солнца и составляющие местные митинги»[225].

Все сословия чеченского народа в старину делились на тейпы — отдельные сообщества, и гар или тухумы — роды, которые, по свидетельству некоторых, носят названия тех аулов, из которых вышли их родоначальники при общем переселении этого народа на равнину. Аулы эти почти все находятся в Ичкерии, Аухе и по ущельям Аргуна, Мартанки, Валерика и других притоков Сунжи, и только немногие расположены выше, в Чаберлоевских горах по соседству от вечных снегов.

В прежнее время, до призвания чеченцами Шамиля, у них не было никакого общего управления: каждый тухум управлялся отдельно и не вмешивался в дела соседей. Старший в роде был посредником и вместе с тем судьей в ссорах и тяжбах, происходивших между родственниками его тухума.

В ауле, где жило вместе несколько тухумов, каждый из них выбирал своего старика родоначальника, и тогда ссоры и иски между лицами разных тухумов разбирались уже выбранными стариками сообща.

Круг обязанностей подобных стариков был весьма ограничен, а власть почти ничтожна. Решения их не были обязательны, исполнение зависело от тяжущихся, как и судиться к ним приходили только те, кто хотел. Остальные сами преследовали врага и, минуя стариков, производили с ним такую расправу, какую хотели: за кровь мстили кровью, за обиду обидой. Случаи эти были, однако, нечасты, но вообще суд и решения стариков были в большом уважении у чеченцев. Осознание необходимости некоторой подчиненности, как непременное условие существования всякого общества, было у чеченцев и было оплотом, ограждавшим столь слабую гражданскую власть от разрушительных порывов необузданной свободы полудикого народа, избегавшего любого ограничения своей воли. Чеченец невольно покорялся уму и опытности и часто добровольно исполнял вынесенный ему приговор.

Важные дела, касавшиеся целого аула, общины или тухума, решались на мирских сходках, куда приходил каждый, кто хотел, и говорил, что знал. Кто-нибудь из жителей, задумав поговорить о важном, по его мнению, деле, взбирался на крышу мечети и оттуда сзывал народ. Все мужское население аула спешило на его призыв, и перед мечетью составлялась мирская сходка.

Сходки отличались всегда шумом, криком и кончались иногда жесточайшей дракой. Часто ссоры принимали такие размеры, что все население аула делилось на две враждебные половины, и побежденная должна была оставить место своего жительства и переселиться на новое место.

Если предложение созвавшего на сходку было достойно внимания, оно принималось, а если нет, то все расходились без всякого негодования. Для чеченца всякая новость и шум были весьма занимательны, а сходить на площадь человеку праздному и ничем не занятому не только не составляло никакого труда, а, напротив, было развлечением. Сходки долгое время составляли у чеченцев основу общественного управления и устройства.

Впрочем, по словам стариков, было одно время, когда сами чеченцы осознали необходимость власти для скрепления разрозненного общества в одно целое. Первой попыткой к этому было призвание князей Турловых, деятельность которых, как мы видели, оградила чеченцев от вторжений соседей, но не коснулась внутреннего управления страной. С уходом Турловых народ, сознавая свою силу, предался буйству и потерял прежнее уважение к старикам. Буйная и разгульная жизнь сделала и самих стариков не разумнее малых; они сами, пока держались на коне, проводили время в разбоях и не знали ничего, что было в старину. Наконец народу наскучил беспорядок, и с общего согласия были отправлены в Ичкерию депутаты с поручением узнать, как управлялся народ в старину, и просить у тамошних стариков совета для установления у них порядка. На совете, собранном в Ичкерии, было много толков. Старики затруднялись дать наставление и исполнить просьбу депутатов не потому, что у них не сохранилось преданий, но потому, что со времени ухода чеченцев с гор на равнину многое изменилось и у них самих.

С тех пор ичкерийцы стали мусульманами, и многое, что предписывает религия, противоречило прежним постановлениям стариков, Коран не совпадал с прежними обычаями народа.

Старики думали, советовались и наконец решили согласовать народные обычаи с догматами религии там, где это возможно, не затрагивая, впрочем, свойственного народу разгула и самоуправства. Постановление стариков дало начало адату, применявшемуся преимущественно тогда, когда народ не считал возможным судиться так, как предписано в Коране. В делах же наследственных, духовных завещаниях и опеке было определено разбираться по шариату.

Таким образом, в Чечне было введено смешанное законодательство, составленное из двух противоположных начал: шариата, основанного на общих правилах религии, и адата, или свода обычаев полудикого народа, у которого основной и единственный закон был – право сильного. Произвольное применение того или другого закона вело к тому, что адат распространялся и усиливался каждый раз, когда шариат падал, и наоборот. В начале нынешнего столетия адат потерпел ущерб от влияния русской власти, а потом от возникшего в Дагестане мюридизма, совершенно изменившего прежние условия общественной жизни. Прежний адат оставался долгое время в силе только среди чеченцев Надтеречных аулов, в Новом и Старом Юрте, Брагунах и в аулах, расположенных на Кумыкской равнине, но и здесь он изменился под влиянием русских законов.

До подчинения Чечни власти Шамиля понятия чеченцев о гражданственности были на самой низкой ступени. Обычаи, принявшие силу закона и получившие название адата, служили для них единственным началом соединения в общества и переходом от дикого состояния к общественной жизни, но созданный в период младенчества адат был неполон, слаб и из-за отсутствия письменности сохранялся только в преданиях.

Процедура суда по адату была весьма проста. Противники, желая решить дело по адату, выбирали обычно в посредники или судьи одного или двух старейшин, чтобы избежать необъективности – не из того колена или тухума, которому принадлежали тяжущиеся, а непременно из другого. Старики выслушивали отдельно показания каждого из тяжущихся и, разобрав дело, выносили приговор.

Для обвинения было необходимо, чтобы истец представил со своей стороны одного или двух свидетелей, которые должны были быть совершеннолетними, мужского пола и свободного сословия. Рабы в свидетели не допускались. Если истец не находил свидетелей, виновный оправдывался присягой на Коране[226], кроме того, должны были присягнуть в его оправдание шесть посторонних поручителей по его выбору.

Очные ставки не требовались при суде по адату, и свидетели, опасаясь мести, обвиняли преступника втайне, от этого часто случалось, что обвиняемый по неведению выбирал в число свидетелей, чья присяга должна была его оправдать, и того, кто тайно его уличал. Уверенный в виновности преступника, тот не соглашался присягнуть, и таким образом воровство открывалось.

Иногда случалось, что один доносчик имел дело и разбирался с обвиняемым, и, если старики находили убедительными и достаточными к обвинению приведенные им доказательства, обиженный получал удовлетворение по их приговору, не будучи призван на суд.

При решении по адату необходимо было, чтобы судьи вынесли приговор единогласно. При разногласии между стариками тяжущиеся стороны выбирали новых судей.

Если одна из сторон оставалась недовольной приговором и не желала выполнять условий, на нее наложенных, тогда тяжущийся имел дело не только с противной стороной, но со свидетелями и судьями, которые все вместе обязаны были принудить его к исполнению приговора. Впрочем, обвиненному часто предоставлялось право, и в подобном случае тоже, выбрать новых судей.

Так как в тогдашнем обществе чеченского народа не существовало ни судебной, ни исполнительной власти, а при отсутствии их могло случиться, что обиженный не в состоянии был принудить противника идти на судебное разбирательство, то по адату обиженному предоставлялось право в любое время украсть у обидчика лошадь или какую бы то ни было вещь. Тогда ответчик становился истцом и по необходимости должен был сам искать суда. Укравший, достигнув своей цели и вызвав этим обидчика на суд, представлял украденные им вещи судьям, которые, оценив их, выдавали ему долю, на которую он имел право, остальное же возвращали хозяину. Такое же право предоставлено было по адату и слабому при тяжбе с сильным.

Часто, однако же, обидчиком являлось лицо, имевшее такую силу и вес в обществе, что и судьи не в состоянии были принудить его к исполнению приговора. В таком случае обиженный, собрав свое имущество, оставлял обыкновенно аул, в котором не находил правосудия, и переселялся туда, где, благодаря родственным связям, имел больше защитников, и уже с их помощью старался украсть у того, кто его обидел, коня, оружие или иную вещь и тем принудить своего противника к исполнению судебного приговора.

Из этого видно, что суд по адату был суд посреднический, лишенный исполнительной власти. Принять или не принимать постановление суда была воля тяжущихся, и, если одна из сторон считала для себя приговор невыгодным, она оставляла его решение суда без исполнения. Но там, где закон не в состоянии оградить правого от насилия, каждый получает право личного ограждения себя от обиды и свободу мстить врагу по своему произволу – вот происхождение жестокого правила кровной мести – кайлы, признанного чеченцами законным правом каждого.

Важнейшие преступления против жизни и собственности, личная обида и оскорбление подлежали кровной мести, состоявшей в том, что родственник убитого должен преследовать и убить убийцу. Очень естественно, что человек, совершивший преступление, всегда будет стараться скрыться от преследователей, а потому, чтобы дать средство к отмщению, адат допускал возможность мстить родственникам преступника. Из-за этого почти после каждого убийства между родственниками убитого и убийцы начиналась кровная месть, быстро разветвлявшаяся, переходившая от одного колена к другому и усложнявшаяся до крайности.

О кровной мести у чеченцев существует песня, которая, возлагая на родственников обязанность отомстить убийце, вместе с тем отлично рисует самоволие чеченца и его право свободного применения оружия:

Высохнет земля на могиле моей, и забудешь ты меня, моя родная мать!

Порастет кладбище могильной травой – заглушит трава твое горе, мой старый отец!

Слезы высохнут на глазах сестры моей – улетит и горе из сердца ее!

Но не забудешь меня ты, мой старший брат, пока не отомстишь моей смерти!

Не забудешь ты меня, и второй мой брат, пока не ляжешь рядом со мной.

Горяча ты, пуля, и несешь ты смерть, но не ты ли была моей верной рабой?

Земля черная, ты покроешь меня – но не я ли тебя конем топтал?

Холодна ты, смерть, – но ведь я был твоим господином!

Чтобы положить конец кровной мести, у чеченцев допускалось или откупиться деньгами, заплатив преследователям определенную сумму, или убийца, отпустив себе на голове волосы, просил прощения. Если преследователь соглашался прекратить вражду, то призывал виновного к себе и собственноручно брил ему голову. Примирившиеся считались кровными братьями и клялись на Коране прекратить всякую вражду. Бывали, однако, примеры, что после примирения простивший убивал своего кровного брата, и тогда, если прощение произошло через плату, родственники убитого имели право требовать возвращения денег или преследовать убийцу при помощи той же кровной мести.

У жителей Ингушевского округа кровная вражда прекращалась двумя способами. Родственники той стороны, которая подлежала мести, то есть совершила последнее убийство, отправлялись на могилу убитого и, распростершись ничком, начинали рыдать. В таком положении они оставались до тех пор, пока специально посланные люди не давали знать об этом противникам и те не приходили их поднять. Обычно, когда посланные приходили к родственникам убитого, их весть встречалась ужасным криком со стороны женщин, заклинавших не прощать врагов.

Мужчины, делая вид, что не желают прощать виновных и уступают просьбам своих жен, скрывались из аула, но их преследовали одноаульцы, принимавшие на себя роль посредников и уговаривавшие помириться с кровниками. Уговорить на примирение было тем легче, что обычай клеймил позором тех, которые отказывались от примирения. Тогда родственники убитого собирались вместе, отправлялись на могилу, поднимали плачущих и прощали их, за чем следовал пир и попойка.

Случалось, однако же, что люди, подлежавшие мести, проводили три-четыре дня на могиле, напрасно ожидая прихода мстителей, упорно отказывавшихся простить виновных, тогда подлежавшие мести оставляли могилу, и вражда закипала с еще большим ожесточением. По обычаю и понятиям горцев, чем дольше пришедшие на могилу оставались на ней, тем больше им чести, и наоборот: всеобщее презрение падало на тех, кто отказывался помириться.

Второй способ заключался в том, что убийца должен был пососать грудь у матери убитого. Обычно для этого выискивался удобный случай, и убийца, тайком подкравшись, бросался на мать убитого, и если она уклонялась от этого, то посторонние хватали ее и держали до тех пор, пока ему не удавалось пососать грудь, тогда он становился таким же ее сыном, как и убитый, и всякая ссора прекращалась.

Кровная месть бывала и среди женщин. Очевидец свидетельствует, что видел женщину, которую посадили в яму за то, что она убила из мести убийцу своего мужа. После трехмесячного заключения ее освободили и по закону должны были немедленно выдать замуж за первого, кто пожелает взять ее в жены[227].

Воровство у чеченцев разбиралось по адату, и причина тому ясна: ответчик, не опасаясь строгости закона, шел на суд без сопротивления, надеясь оправдаться. Но даже в случае обвинения наказание заключалось лишь в возвращении истцу украденной вещи и небольшого штрафа – за украденную лошадь шесть, а за корову три рубля. За кражу, совершенную в доме, вор обязан был заплатить истцу двойную цену похищенного. У чеченцев вообще, а у ичкерийцев в особенности было два рода воровства: колу и курхул. Первое означало военную добычу, а второе – воровство-мошенничество – всегда презиралось и преследовалось, как посягательство на собственность единоплеменника.

Права собственности вообще и законы о наследстве имели свою характерную особенность, которую в настоящем очерке нельзя обойти молчанием.

Права личной поземельной собственности в строгом смысле не существовало у чеченцев, не только в прежнее, но и в ближайшее к нам время. Вначале, вскоре после исхода с гор на равнину, каждый чеченец владел землей там, где ему было сподручно и удобно. С течением времени быстро разросшееся население заставило их ценить участки возделанной и пахотной земли, и таким образом само собой ограничилось общее право каждого владеть определенными угодьями.

Поселившись в разное время и на разных местах, каждая семья обрабатывала столько принадлежащей селению земли, сколько считала необходимым. О прокорме же своих стад чеченцы не заботились. Те сами отыскивали на каждом шагу тучную и богатую пищу на лугах, зеленеющих в течение девяти или десяти месяцев в году, а заготовка сена на два-три оставшихся месяца не составляла особого труда, тем более там, где не было недостатка в прекрасных лугах. С ростом семей возникала необходимость в обработке большего пространства, и, наконец, дошло до того, что две семьи, превратившиеся в целое племя, занимавшее нескольких сотен домов, сошлись на обрабатываемых ими землях. Тогда они положили между собой границу владений: по одну сторону земля принадлежала одному тухуму, а по другую – другому. Но земля, принадлежащая всему тухуму, не дробилась, не составляла личной собственности отдельного члена тухума и до 1840-х годов находилась в общинном владении.

– Вот земля, принадлежащая нашему тухуму, – говорит чеченец, указывая на участок.

Если же спросить его, где граница этой земли, то он не поймет вопроса и ответит по-своему.

– Там, – скажет он, – где съезжались наши плуги с соседними.

Ежегодно перед началом сева все родственники собирались в поле и делили его на столько равных участков, сколько домов считалось в тухуме, и затем жребий указывал, кому какой участок достанется. После раздела каждый владел доставшимся ему участком в течение года, был в это время полным его хозяином и делал с ним что хотел.

Так поступали чеченцы с пахотной землей, не касаясь леса. Лес, которого много в Чечне и которому народ не знал цены, составлял нераздельную общественную собственность.

Но каждый туземец при этом имел право вырубить участок леса, расчистить землю, поселиться на ней, и тогда возделанное место становилось его частной неотъемлемой собственностью. Так поступили чеченцы надсунженских и Надтеречных аулов, бежавшие за Сунжу во время восстания 1840 года.

Не найдя свободных мест, они вырубили в лесу поляны и поселились на них, как на земле, составляющей их собственность.

Правда, такое понятие о поземельной собственности существовало только у общин, обитавших на равнине, потому что тут не было недостатка в земле: она везде была одинакового качества. Совсем другое можно сказать об общинах тех же племен, обитающих в горах. Там, по недостатку пахотной земли, она всегда ценилась, и однажды обработанный участок считался собственностью занявшего его.

По существовавшим в Чечне законам, отец и сыновья имели равное право на домашнее имущество. Сыновья могли заставить отца разделиться с ними, и тогда все имущество делилось на столько равных частей, сколько было сыновей, с прибавкой одной такой же части на отца. Из-за этого часто происходили весьма странные случаи. Так, однажды, узнав, что отец хочет взять другую жену, сыновья потребовали, чтобы он предварительно разделился с ними, считая, что было бы несправедливо после его смерти отдавать равную с ними часть наследства детям от второй жены, так как теперешнее имущество принадлежит только им. После раздела отцу досталась только шестая часть, и он, женившись на второй жене, имел от нее несколько сыновей. После его смерти сыновья от первой жены начали тяжбу с детьми от второй и потребовали, чтобы и шестая часть отцовского имущества была разделена поровну между сыновьями от обеих жен. Дело, разбиравшееся по адату, было решено в пользу заявивших претензию, и часть отцовского имущества была снова поделена поровну между всеми его сыновьями.

Дочерям по адату не предоставлялось никакого права на участие в дележе отцовского имущества, по шариату же дочь получает треть от того, что достается брату. Дочери до замужества находились в полной власти отца. Он содержал их как хотел и выдавал замуж когда и за кого хотел. Если после смерти отца дочери оставались не замужем, старший брат или ближайший родственник обязан был содержать их у себя, составить приданое и выдать замуж. Если отец, умирая, не оставил после себя сыновей, его имущество делилось на две равные части: одна половина переходила в собственность дочери, а другая ближайшему родственнику.

При наследовании несколькими дочерьми, сколько бы их ни было, имущество делилось на три равные части: две поступали дочерям и могли быть разделены между ними поровну, а третья родственнику.

Закон наследования по одной нисходящей линии у чеченцев не соблюдался. Если не было прямых наследников, имущество сына переходило к отцу, который имел предпочтительное право перед братьями и племянниками, точно так же дядя во многих случаях имел преимущество перед двоюродными братьями. Такой порядок был весьма естествен в обществе, где не существовало отцовской власти над взрослыми сыновьями и где отец не имел перед ними никакого преимущества.

В Чечне, где почти не было понятия о личной недвижимой собственности, домашнее имущество, приобретенное трудом каждого из членов семьи, должно было делиться между ними поровну, потому что каждый, не исключая и самого отца, равно участвовал в его приобретении. Право собственности не имеет в Чечне другого основания, кроме личного труда или насильственного захвата, а потому неудивительно, что отец обязан в любое время по требованию сыновей делиться с ними, а в случае смерти одного из них имеет предпочтительное перед другими членами семьи право наследовать его имущество.

Жена после смерти мужа и муж после смерти жены не наследовали друг другу.

Жена могла выйти замуж за ближайшего родственника, если тот желал на ней жениться. Если такой брак не происходил, то из оставшегося после мужа имущества вдова получала четверть и имела право располагать как собой, так и доставшимся ей имуществом. После смерти женщины, не оставившей детей, ее имущество (калым, подарки жениха и разные приобретения) поступало к ее родителям или родственникам, а не к мужу. Если же у умершей были дети, то сыновья получали равные части, а дочери третью часть доли братьев.

За отсутствием прямых наследников, к которым причислялся и отец, имущество умершего переходило к боковым линиям, причем родные братья предпочитались племянникам, племянники дядям, а дяди двоюродным братьям.

До раздела имущества уплачивались все лежащие на нем долги, но, если заимодавец выдвинул иск уже после раздела, долг делился поровну между всеми наследниками мужского пола.

Умирающий и не имеющий родственников был вправе завещать свое имущество кому пожелает, но, если родственники были, наследование посторонними лицами ни под каким предлогом не допускалось. Исключением был только случай, когда в доме умирал гость или кунак хозяина, тогда хозяин наследовал все вещи, какие были при нем, хотя бы у покойного и были прямые наследники, дети, отец или родные братья. Этот обычай основан был на правилах гостеприимства. Куначество почитается наравне с родством, и хозяин, наследовавший кунаку, обязан был за это принять на себя его капли, если таковая за ним числилась.

Посмертные пожертвования на мечеть и богоугодные дела допускались, но с тем, чтобы пожертвование не превышало трети имущества.

Передача права на владение имуществом совершалась по духовному завещанию, которое должно быть написано кади или муллой при двух свидетелях, прилагавших к нему свои печати.

Точное исполнение воли умершего входило в обязанности кади, а душеприказчики допускались только за его отсутствием, если, например, чеченец умирал на чужбине.

Ввод во владение наследников происходил через духовное лицо. Получив известие о смерти кого-либо из жителей аула, кади обязан был составить подробную опись имущества и заботиться о его целости до окончательного раздела между наследниками, которым и сдавал его по описи; если дети были малолетны, кади точно так же сдавал имущество их опекуну. «В случае малолетства наследников управление имением принадлежит по праву ближайшему родственнику, дяде или старшему брату, а если их нет, то кади. Опекуну не предоставляется никакой доли из доходов имения, но зато он и не обязан давать отчетов в своих расходах, лишь бы только имение было сохранено в том виде, как оно принято по описи кади, и состоящий под опекой содержался прилично своему состоянию. Если родственники заметят недобросовестные действия опекуна, растрату доверенной ему чужой собственности или дурное обращение с сиротой, то имеют право жаловаться кади, который разбирает дело и, если найдет опекуна виновным, сменяет его и принуждает отвечать за растрату своей собственностью… Совершеннолетие полагается в 15 лет. Тогда кончается опека – и опекун в присутствии кади и родственников сдает имение своему бывшему питомцу, согласно той описи, по которой сам его принимал; недостаток он обязан пополнить из своего. Само собой разумеется, что женщины не допускаются к опеке… Если старший брат совершеннолетен, то может требовать выдела себе части имения. Для этого он обращается к кади, который с двумя или тремя свидетелями, разделив поровну все имение, кидает жребий, и та часть, которая придется на долю старшего брата, поступает в собственность последнего»[228].

Таков был юридический быт чеченцев до подчинения власти Шамиля.

В конце 1830-х годов среди чеченцев, находившихся в подданстве России, стали распространяться ложные слухи, будто бы русское правительство намерено обратить их всех сначала в крестьян, а потом обложить и рекрутской повинностью. Буйный народ, привыкший к своеволию и необузданной свободе, волновался и наконец решил освободиться из-под власти русского правительства.

Раннею весной 1840 года почти все Надтеречные и Сунженские аулы бежали за Сунжу, а вслед за тем и все остальные жители Большой и Малой Чечни, а также качкалыковское и мичиковское сообщества отъединились от нашего правительства.

Восстав против правительства и ожидая неминуемого наказания, жители тех аулов, которые находились на левом берегу Сунжи, не могли оставаться на прежних местах и вынуждены были искать спасения в бегстве. Скрывшись в лесах, они видели, однако же, что при своей разрозненности не могут защищаться от русского оружия, что для противодействия врагу необходимо единство, для чего нужна воля и знания одного человека. Таким человеком чеченцы признали Шамиля и решили обратиться к нему с просьбой о помощи и добровольно подчиниться его власти.

Это обращение оказалось как нельзя более кстати для последнего. Разбитый наголову под Ахульго, имам находился в самом бедственном положении. Бежав с поля сражения и не имея на себе даже черкески, Шамиль скитался из одного аула в другой, пока чеченцы не отыскали его в Шуэти, не предложили ему принять над ними бразды правления и стать во главе вооруженного восстания. Зная хорошо народ, с которым ему предстояло иметь дело, его непостоянство и своеволие, Шамиль согласился приехать в Чечню лишь после продолжительных переговоров и только когда чеченцы дали ему присягу, что будут строго выполнять все его постановления.

Появившись в Урус-Мартане, Шамиль начал с того, что потребовал аманатов из тех семей, которые пользовались наибольшим уважением и влиянием в народе, и навербовал себе мюридов из лучших фамилий. Этими мерами он привязал к себе первейшие чеченские семейства, так что последовавшие за этим события – продвижение наших войск в Чечню и уничтожение аулов – не только не привели к упадку власти Шамиля, а, напротив, упрочили ее.

Гонимые с одного места на другое, в постоянном страхе наказания за непокорность, чеченцы искали спасения в благоразумии и воле человека, которого избрали своим предводителем. Шамиль пользовался этим. Он утешал их сладкой надеждой на лучшее будущее и представлял разорение аулов нашими войсками как временное и скоро проходящее бедствие. Возбуждая религиозный фанатизм, который всегда легко пробудить в народе невежественном, притом находящемся в бедственном положении, и в то же время пользуясь этим настроением, он сформировал ополчение мюридов, с помощью которых и упрочил впоследствии свою власть.

Под видом того, что не желает действовать на своих новых подвластных только страхом, а хочет снискать их расположение и привязанность, Шамиль сначала, как мы сказали, вербовал в мюриды лучшее чеченское юношество. Родители вступающего в мюриды первое время не видели в этом ничего, кроме внимания к ним нового властителя, и не понимали, что по дагестанскому учению о мюридизме они, во-первых, лишаются своих сыновей, а во-вторых, увидят в них точных исполнителей воли своих начальников. Каждый вступающий в мюриды к самому Шамилю или к его приближенным – Ахверды-Магома, Шуаип-мулле и другим – приносил присягу на Коране: слепо и свято исполнять все приказания, какого бы рода они ни были, не отступая от этого правила даже в том случае, если бы от него потребовали поднять руку на родного брата. Давая клятву забыть узы родства, мюриды всецело передавали себя предержащей власти, употребившей их главным образом на истребление опасных для нее людей.

Строгий устав дагестанского мюридизма в руках такого умного человека, как Шамиль, послужил самым верным орудием к скорейшему упрочению его власти, потому что мюрид, совершивший по приказу начальства несколько убийств, естественным образом не только ставил себя в полную зависимость от того, по чьему приказу было совершено преступление, но и служил лучшим ручательством в верности своего семейства и ближайших родственников. Возбудив убийством против себя кровных врагов, мюрид находил спасение только в покровительстве того, по чьему внушению было совершено преступление.

По обычаю, существовавшему сначала у чеченцев, между семейством мюрида, совершившего злодеяние, и родственниками убитого возникала кровная месть, а оттого семейства и родственники мюридов невольно попали в число верных приверженцев Шамиля и становились карателями его врагов.

Впоследствии Шамиль смог уничтожить этот обычай, и мюрид, совершивший убийство, не имел за собой капли.

Приобретая с помощью мюридов влияние в Чечне, Шамиль одновременно заботился и об обеспечении своей власти более продуктивными формами правления. Пользуясь любым, казалось бы ничтожным, обстоятельством, служившим утверждению его владычества, Шамиль искусно налагал на чеченцев оковы, от которых впоследствии освободиться им было уже невозможно. Для обуздания вольности дикого народа он стремился уничтожить адат, потворствующий страстям слабостью своих постановлений, а взамен его ввести шариат, как устав более нравственный, строгий и весьма гибкий. Горцы до сих пор время правления Шамиля не называют иначе, как временем шариата. Боясь, однако, возбудить в народе ропот, Шамиль вначале допустил в некоторых случаях применение и адата.

Приняв звание имам-уль-азам (великий имам, первосвященник, глава веры), а впоследствии и главы правоверных, повелителя Кавказа, объявив себя поборником шариата и главой мюридизма, Шамиль воспользовался всеми обстоятельствами, чтобы основать светскую власть. Для достижения этой цели он не церемонился с положениями шариата, ловко перетолковывая и объясняя его статьи по своему усмотрению. Там, где выгодно было придерживаться буквы Корана, он являлся самым строгим его последователем, а где его личные интересы требовали иного, он отклонялся в совершенно противоположную сторону, не опасаясь цензуры со стороны невежественного народа. Это не составляло особого труда для человека умного и энергичного еще и потому, что почти каждое положение шариата имеет множество толкований или, по выражению Шамиля, несколько своих собственных дорог. Если и встречались такие, кто понимал, что поступки Шамиля несовместны с принятым им на себя званием имама, то из опасения его гнева и преследований они считали за лучшее молчать и не вмешиваться. Таких было, впрочем, очень немного, большинство дагестанского духовенства, в котором он только и мог встретить серьезную оппозицию, было корыстно, невежественно и блуждало по разным дорогам шариата, не находя настоящей.

Учение мюридизма, как мы видели, строго воспрещает применение оружия, а между тем Шамиль ввел смертную казнь, до него не существовавшую у чеченцев. Коран говорит: если кто-нибудь с умыслом убьет кого-либо из правоверных невинно, то его ожидает вечно адское мучение. Имам же, напротив, часто без суда и следствия, по одному подозрению, лишал жизни подданных, обвиненных в мнимых преступлениях. При этом главным побуждением к такой строгости было желание внушить страх другим и тем упрочить свою власть, от которой Шамиль, как муршид и главный распространитель тариката, должен был, по его уставу, отказаться и вовсе не вмешиваться в светские дела.

Никто не отвечает, сказано в Коране, за вину другого, а между тем за бегство к русским, по уставу Шамиля, отвечали его родственники, которых подвергали наказанию. В наказание за изъявление покорности русским он нападал на мусульман с оружием в руках, убивал мужчин, пленял женщин, грабил жилища и брал их имущество себе.

Благодаря таким поступкам, не согласным со званием имама, Шамиль, достигнув полного могущества, стал по преимуществу светским властителем, а не духовным наставником и был в сущности не муршид, а деспот, главной целью которого было не духовное совершенствование подчиненного народа, а желание сплотить своих подвластных и с их помощью отстаивать свою самостоятельность от России.

Он не следил за исполнением народом религиозных положений шариата, а хлопотал только о том, чтобы с его помощью поднять подвластные ему народы на войну с неверными. С этой целью он ввел новую администрацию, заложил основания для образования войска, а впоследствии издал ряд новых постановлений, дотоле неизвестных чеченцам – свод военных и гражданских законов, известный в горах под именем низама.

Зная, что в шариате множество противоречий, дающих возможность толкователям допускать злоупотребления, иногда даже более серьезные допускает адат, Шамиль изменил многие положения шариата в соответствии с насущными потребностями страны. Это и получило название низама[229].

Чтобы иметь лучший надзор за своими новыми подданными, Шамиль разделил как Чечню, так и дагестанские племена, находившиеся под его властью, на наибства, поставив над чеченцами в качестве наибов людей, ему преданных, наделив их правом вершить суд и расправу по своему усмотрению.

В 1842 году вся Чечня была разделена на три наибства: 1) Мичиковское, включавшее территорию между Аксаем, Качкалыковским хребтом, Сунжей, Хулхулау и Сулако-Терским хребтом; 2) Большой Чечни, ограниченное реками Хулхулау, Сунжа, Аргун и Черными горами и 3) Малой Чечни — между Аргуном, Сунжей, Ассой и Черными горами. Над ауховцами был назначен особый наиб.

Хотя эти нововведения в самом начале не нравились чеченцам, привыкшим жить в полной независимости и свободе, но, видя постоянно угрожающую опасность от наших войск, беспрестанно пересекавших Чечню в разных направлениях и беспощадно предававших разорению все встречающееся на пути, чеченцы волей-неволей вынуждены были безропотно переносить все эти преобразования. Первые наибы, поставленные Шамилем над чеченцами, сумели вполне оправдать оказанное им доверие и приобрести если не любовь, то уважение управляемого народа. Ахверды-Магома, наиб Малой Чечни, по происхождению аварец, отличался умом, справедливостью, считался первым наездником и лихим предводителем партий, человеком, не знавшим неудач в набегах. Исса – наиб Большой Чечни, – хотя по своим достоинствам и уступал Ахверды-Магоме, но был добр и обходителен, наконец, Шуаип-мулла – наиб мичковский, – хотя и был в высшей степени корыстолюбив и не всегда справедлив в своих действиях, но эти недостатки с избытком искупал своим умом и лихим наездничеством.

Вскоре после разделения на наибства Чечни Ахверды-Магома умер от раны, полученной при набеге на аул Цори, а в следующем, 1843 году был убит из кровной мести и Шуаип-мулла. Шамиль, лишившийся двух лучших наибов и искреннейших приверженцев, столкнулся вместе с тем с ропотом и недовольством чеченцев относительно всех своих нововведений и постановлений. Это заставило его ввести в Чечне новое административное деление, поделив ее на более мелкие наибства. Он разделил Мичиковское наибство и Большую Чечню на две части, а Малую Чечню на четыре. Такое деление застал наш отряд, появившийся в Чечне в 1844 году для заложения первого пункта чеченской передовой линии – Воздвиженского укрепления.

Впоследствии Шамиль несколько раз менял административное деление страны, но единицей всегда оставались наибства с поставленными во главе их наибами.

В лице наиба первоначально соединялась гражданская и военная власть, ему были предоставлены весьма широкие права. Впоследствии отсутствие письменного наставления и правил, а главное, бесчисленные злоупотребления властью, поборы наибов, взятки, преследование личных врагов или тех, кто сопротивлялся их противозаконным требованиям, заставили Шамиля прибегнуть к письменному наставлению и составить для назначенных им административных деятелей род наказа, которым они и должны были руководствоваться. Мысль составить такой наказ была подана Шамилю чеченским уроженцем и впоследствии весьма приближенным к Шамилю человеком Гаджи-Юсуфом, который и взял на себя труд составить этот наказ.

Одобрив составленные Гаджи-Юсуфом правила, но зная, что народ, не привыкший ни к какой власти и не имевший никаких письменных постановлений, может отнестись недоброжелательно ко всякой попытке обуздать его своеволие, Шамиль не решался без согласия большинства вводить это постановление, тем более что после его набега в Кабарду (в апреле 1846 года) в Дарго – его резиденции – ходили слухи, что русские в отмщение за понесенные потери собирают значительные силы для вторжения со всех четырех сторон.

Чтобы испытать, до какой степени наибы и народ готовы к обороне и способны повиноваться его власти, Шамиль решил созвать народное собрание. Все должностные лица и именитые люди, имевшие какое-нибудь влияние на общество, были приглашены в Андию на совещание. «Тут Шамиль объявил собравшимся, что прошло более десяти лет, как он признан имамом; что во все продолжение этого времени он по мере сил своих старался служить народу и защищать его от врагов мусульманства; что, несмотря на все его усилия, борьба с неверными будет длиться еще долгое время, и, может быть, в том же году придется испытать сильные нападения; что, чувствуя себя уставшим от понесенных трудов, он просит сложить с него звание имама и избрать человека более достойного и способного, чем он, и что он будет служить избранному народом в числе других его помощников».

Понятно, что должно было ответить собрание на такую речь своего имама. Оно просило не отказываться от власти, объявило о своей готовности идти на защиту отечества, постановило обязать каждого наиба распорядиться, чтобы все, кто находится в его ведомстве, запаслись определенным количеством пороха, а самого имама собрание просило указать войску те места на границе, которые требуют особой защиты.

Собравшиеся постановили обязать отправляющих богослужение молиться за имама, его наибов и об успешном ходе мусульманского дела, с этой целью была составлена особая молитва, читаемая по пятницам после обычной проповеди[230].

Понимая необходимость единства, собрание решило отбросить взаимную зависть, притеснения, и если не помогать друг другу, то по крайней мере не портить того, что сделано предшественниками. Постановлено во всем следовать шариату и не сходить с пути добродетели, для облегчения обращения денежных знаков не отказываться от русских денег и грузинских абазов (20 и 40 копеек), а в заключение беспрекословно исполнять волю имама и исполнять все, что будет признано им необходимым для защиты ислама.

Относительно административных дел собрание постановило, чтобы наибы подчинялись письменному уложению, которое и было прочитано им перед лицом собрания. В помощь наибам для удержания народа от дурных поступков и для разбора тяжб было назначено к каждому наибу по одному муфтию, а для надзора за действиями как наибов, так и муфтиев назначили на каждые четыре наибства по одному мудиру. Лица, не оправдавшие доверия и смещенные со своих должностей, не могли быть повторно назначены на те же должности и на том же участке.

Воспользовавшись таким исходом собрания, Шамиль тотчас же назначил муфтиев и мудиров и дал всем административным деятелям письменную инструкцию. Не опасаясь теперь встретить сопротивление, имам стал действовать более решительно.

«Несколько раз я видел ваше положение, – писал он всем наибам, – и испытал дела ваши; я запрещал вам и увещевал вас оставить мерзкие поступки и отвратительные происки, в которых коснеете, и так как вы все еще не пробудились, то я пожелал издать этот низам и положить его общим руководством между людьми… Вот я и написал означенные главы на сем листе и приличные наказания за нарушение каждой главы. Я должен привести этот низам в исполнение без всякого послабления и лени, и нет по сему низаму пощады, заступничества и сострадания для тех, которые впадут в пучину этих наказаний… Если же между вами найдется такой, который не в состоянии будет перенести его трудностей и привести его в исполнение, то пусть оставит свою должность и сойдет в число простонародья. Это даст нам возможность осмотреться и обратиться к тому, кто способен занять высокий пост, который могут занимать только люди истинно храбрые и мужественные»[231].

В основе положения о наибах лежит беспрекословное повиновение воле имама. Каждый из них обязан был безотлагательно исполнять приказание как самого имама, так и его векиля (поверенного) – «все равно, будет ли оно выражено словесно, или письменно, или другими какими-либо знаками; будет ли оно согласно с мыслями получившего приказание, или не согласно, или даже в том случае, если бы исполнитель считал себя умнее, воздержаннее и религиознее имама».

Наиб, не исполнивший приказа, подвергался взысканию – низводился на степень начальника сотни.

Зная по опыту, что личные и враждебные отношения людей значительно ослабляют единство, Шамиль требовал, чтобы наибы, забыв неприязнь друг к другу, оказывали в случае надобности взаимную помощь, чтобы они следили за строгим исполнением низама и виновных в нарушении его, равно как и в порицании действий имама, подвергали публичному выговору. От наибов требовалось, чтобы они не занимались фискальством и наговорами, даже в том случае, если и правда знали о предосудительных поступках друг друга. Взятки и любые поборы, свойственные прежде каждому наибу, теперь были строго воспрещены. Им вменялось в обязанность следить за тем, чтобы того же не делали и их подчиненные: взяточничество, сказано в наставлении, есть причина разрушения государства и порядка.

Любая тайна или секрет, вверенные имамом наибу, должны умереть в нем самом. Наиб не должен открывать его ни семье, ни братьям, ни мюридам, потому что разглашение секретов «есть одно из главных орудий вреда и нарушения порядка страны… Некто сказал: когда будут открыты тайны, тогда дело дойдет до погибели».

Главной и, можно даже сказать, исключительной обязанностью наиба были дела военные. Каждый из них должен был наблюдать за границей своего участка и оберегать его и днем и ночью, независимо от того, находится его участок под угрозой неприятельского вторжения или нет.

Для этого в помощь наибам, исключительно только в одной Чечне, было учреждено особое сословие муртазеков. Это были люди, посвятившие себя караульной или пограничной службе и занимавшие караулы по всей границе немирной Чечни. За свою службу муртазеки получали сначала по одному рублю и по десять мер хлеба с каждых десяти домов на человека. Впоследствии с разорением жителей Чечни от беспрерывной войны Шамиль уменьшил плату муртазекам, и они стали получать по одному рублю и по восьми мер хлеба с каждых двадцати домов. В Дагестане сословия муртазеков не существовало.

В пределах своего участка наиб должен был следить и противодействовать всякому мнению народа, ведущему к нарушению общественного порядка, преследовать за ослушание и нежелание жителей принимать участие в постройке оборонительных стен, в защите границ, в блокировании неприятелю путей отступления и пр.

Подвергая виновных в этом установленным наказаниям, наиб не имел права ни вмешиваться в дела, подлежащие решению шариата, ни решать тяжебных дел. Они предоставлялись решению муфтиев и кади, имевшихся в каждом наибстве. Чтобы устранить любую тень вмешательства наиба в гражданские дела, низам запрещал занимать одному и тому же лицу две должности.

Каждое наибство имело одного муфтия, который сам уже поставлял тателей и кади в районе своего ведомства. В ауле было обычно несколько мулл, но из них только один мог быть облечен в звание кади с полномочием проводить разбирательство дел и выносить по ним решения.

Татели следили за исправным исполнением односельчанами их религиозных обязанностей и приводили в исполнение приговоры, предусматривавшие телесное наказание.

На обязанности кади лежало наблюдение за мечетью, за своим приходом, исполнение духовных треб, решение споров, возникающих между прихожанами, и наставление их в вере при помощи проповедей, которые он обязан был произносить каждую пятницу.

Во всем, что касалось религии и гражданской деятельности, кади находился в полном подчинении муфтию, к нему же он обращался и за разъяснением любых недоразумений. Последний должен был разрешать их согласно положениям шариата и руководствоваться беспристрастием и справедливостью. «Если он, – сказано в низаме, – заметит где-либо отступление от правил шариата, то устраняет оное и направляет дело по пути. Если же не в состоянии будет сделать этого, то извещает об этом наиба. По временам муфтий обязан обращаться к народу с наставлениями и в речи своей не должен порицать поступков наиба каким-нибудь намеком или общим содержанием речи».

Таким образом, кади представляли первую инстанцию суда, за ними следовали муфтии, которые передавали свои приговоры наибам, только когда тяжущиеся или виновные проявляли нежелание добровольно подчиниться решению шариата. В таких случаях наиб призывал к себе виновных и решал дело в соответствии с объявленным судьей толкованием. Апелляция на решение наиба могла быть подана только самому имаму, чьи решения уже не подлежали никакой апелляции.

Для решения важнейших как административных, так и судебных дел в Дарго, где жил Шамиль, в 1841 году был учрежден диван-хагэ — совет, в который входили сам имам и духовные лица, известные своим умом, преданные Шамилю и мюридизму.

Основываясь на постановлении собрания, созванного в Анди, Шамиль посвятил пятницу исключительно служению Богу и приему жалоб. В этот день он творил суд и расправу, разбирал спорные дела, выслушивал свидетелей и выносил свои безапелляционные приговоры, которые, впрочем, несмотря на всю строгость Шамиля, случалось, оставались неприведенными в исполнение при малейшей возможности скрыть от него последствия. «Нередко случалось, – пишет Руновский, – что по родственным связям или из корыстных видов наибы отдаляли смертную казнь или же просто доставляли преступникам возможность скрыться от действия правосудия». Здесь-то играли огромную роль взятки и разного рода подкупы, всегда неизбежные при деспотическом образе правления.

Ближайшими помощниками наибов были мюриды и дебиры, избираемые из местного населения и назначаемые на должности наибом.

Дебир – это мулла, облеченный властью, похожей на наших градоначальников, в тех местах, где не было резиденции наиба. Отношения дебиров к наибу были похожи на отношения наших градоначальников к губернатору: это нечто вроде городской и земской полиции.

Что же касается мудиров, то они, хотя и были назначены по одному на каждые четыре наибства, но существовали весьма недолго. Это звание было учреждено Шамилем с целью облегчить контакты с наибствами, из которых многие были слишком удалены от его резиденции, и вместе с тем для лучшего надзора за некоторыми, не вполне надежными наибами. На первых же порах между мудирами и подчиненными им наибами стали возникать такие столкновения и пререкания, что Шамиль вынужден был отказаться от назначения мудиров и уничтожить это звание.

Взамен их для секретного наблюдения за действиями административных лиц Шамиль учредил особое звание мухтасибов, в обязанности которых входило тайно доносить имаму обо всех замеченных противозаконных действиях и поступках, чтобы принять меры к их искоренению.

Мухтасибы были люди религиозные, пользовавшиеся особым доверием имама и известные всему населению своей честностью, строгостью нравов и за свою службу не получавшие никакого вознаграждения. Число мухтасибов было неопределенное, они не имели постоянного места жительства, а меняли его или по указанию имама, или по мере надобности.

На деятельности означенных лиц и основывалось управление подвластных Шамилю народов, а ему самому оставалось только следить за ними и заниматься исключительно внешними делами страны и в этом последнем деле иметь помощниками все тех же наибов.

Наиб, будучи главным на своем участке, приводил в исполнение все распоряжения Шамиля, в особенности те, которые касались безопасности и благосостояния вверенного ему края. Наибу предоставлено было все военное управление, за исключением сложных наступательных операций. Он следил за поведением жителей своего наибства, преследовал курящих и тайком отлучавшихся из аула.

В каждом наибстве содержались постоянные и усиленные посты, известные под названием гапа (ворота), наблюдавшие за границей и собиравшие сведения о неприятеле. Такие ворота были расположены вблизи мест, доступных продвижению русского отряда. Наибы почти постоянно находились при своих воротах и особенно следили за тем, чтобы жители не имели контактов с мирными чеченцами. Для этого было запрещено с наступлением ночи и без записки наиба или начальствующего лица в селении выезжать в одиночку за ворота. Пешие еще кое-как прокрадывались, но конному редко удавалось проехать незамеченным. На посту его сначала пропускали, но на обратном пути отбирали лошадь и оружие, которые и представлялись потом с особой запиской наибу.

Если случалось какое-нибудь воровство, прежде всего наводили справки: кого не было ночью дома? Затем подозреваемого хватали и сажали в яму. Ямы заменяли у горцев тюрьму, были довольно глубоки и сверху накрыты накатником. Там было темно, чрезвычайно грязно, душно и тесно. Посаженного в яму подозреваемого в воровстве допрашивали, и, если он мог указать, что во время совершения преступления был там-то или встретил по дороге такого-то и в таком-то месте и его показания подтверждались, его признавали невиновным и освобождали из заключения.

Похитить что-либо тайно и уметь схоронить концы у чеченцев всегда, и при Шамиле, считалось удальством, но человек, уличенный в воровстве, наказывался жестоко.

По шариату наказание определялось так: за воровство со взломом, произведенное в первый раз, виновному отсекают правую руку, во второй раз – левую ногу, в третий – левую руку, в четвертый – последнюю ногу и, наконец, в пятый – голову.

При всеобщей склонности к воровству такие положения шариата были совсем не выгодны Шамилю, рисковавшему в самом непродолжительном времени превратить все население в безруких и безногих и остаться имамом над калеками. В справедливости такого опасения можно убедиться и теперь, посетив дагестанские общины Анди, Гидатль и, пожалуй, Тилитль, где один из трех мужчин наверняка без руки и потерял ее из-за воровства. Собираясь сохранить население для газавата, Шамиль отменил это положение шариата, определив вместо него подвергать виновного в воровстве, какого бы рода оно ни было: за первые два раза трехмесячному заключению в яму и штрафу по 20 копеек серебром за каждую ночь заключения. За воровство, совершенное в третий раз, виновный подлежал смертной казни, но если уличенный в воровстве был известен своим неодобрительным поведением, то подвергался смертной казни и за первое воровство.

Смягчая и изменяя положения шариата, Шамиль положил в основание своих карательных законов заключение в яму и денежный штраф. Последний всегда оказывался наиболее действенным наказанием. Яма не страшила горца, душный и спертый воздух не составлял для него никакого лишения, «потому что в некоторых обществах, где домашние животные проводят зиму в одном помещении со своими хозяевами, атмосфера этого помещения с атмосферой ямы была совершенно одинакова». Сидя в яме, горец проводил время в праздности, ничего не делая, и знал, что заключение его не расстроит домашних дел, лежавших целиком на попечении жены, «на шее быка и на спине ишака», в некоторых же случаях дела эти шли во время его отсутствия гораздо лучше, чем при нем. А вот опустошение и без того тощего кармана горца было для него чувствительно, и гораздо больше, чем все остальные виды наказаний. Удара по карману горец боялся куда больше, чем ударов по его правоверной спине. Вот почему денежный штраф и был взят Шамилем за основу его карательных законов.

Кроме воровства штраф был установлен за уклонение от военной повинности, за умышленное прикосновение к женщине и за нанесение в драке побойных знаков.

Виновного в уклонении от военной повинности сначала наказывали только заключением в яму на три месяца, но со временем такого наказания стало недостаточно.

Беспрерывная война изнурила народ до такой степени, что у горцев появилась поговорка: лучше просидеть год в яме, чем пробыть месяц в походе. В противодействие этому Шамиль положил взыскивать с этого рода преступников по 20 копеек за каждую ночь, проведенную в яме. Мера оказалась столь действенной, что жены горцев, уклонявшихся под разными предлогами от военной повинности, боясь разорения своего хозяйства, убеждали своих мужей отправляться в поход, а если те бежали из дома, указывали места, где они укрывались.

Экзекуции в Дагестане и Чечне назначались за то же, что и у нас: за непослушание властям, но с той разницей, что в горах эта мера применялась не против всего околотка или аула, а против отдельных лиц, сопротивлявшихся закону. Непокорность же и ослушание целых аулов наказывались смертной казнью зачинщиков и расселением аула по другим общинам. Экзекуции устраивались преимущественно в Чечне, где население часто оказывало сопротивление, иногда даже из-за того, что им назначали не того наиба, которого они хотели, хотя совершенно не знали того, кого им предназначили.

В таких случаях чеченцы переходили на сторону русских целыми аулами. «Отказ без всяких побудительных причин идти на войну, – пишет А. Руновский, – ослушание во всех других видах беспрестанно вызывали меры для обращения своевольных чеченцев к покорности, так что экзекуции, можно сказать, существовали в

Чечне постоянно: почти не было той деревни, которая не видала бы у себя экзекуции хоть один раз. Это случалось преимущественно во время продолжительных экспедиций по Чечне. Экзекуционными войсками всегда были тавлинцы (дагестанцы). Они располагались в домах непослушных обывателей как в своих собственных и действительно очень скоро обращали их к повиновению без всякого кровопролития. В этих случаях население деревень смотрело на стеснение своих сограждан довольно равнодушно; по крайней мере, не было примера, чтоб экзекуции возбуждали общее неудовольствие или восстание. Действие экзекуции прекращалось тотчас, как только виновные представляли доказательства покорности».

Прикосновение мужчины к телу или даже платью женщины, по понятиям туземцев, является для нее бесчестьем, чем пользовались многие из желания отомстить женщине. Поступки эти до Шамиля вызывали кайлы, но имам заменил ее трехмесячным арестом и денежным штрафом.

Что касается драк, то кроме денежного штрафа для них существовали и другие наказания. В случае смерти, причиненной во время драки человеку, пришедшему в чужой дом (или в чужое владение), хозяин его освобождался от всякой ответственности. Если родственники убитого начинали мстить, то признавались убийцами и строго преследовались правительством. Если же во время подобной драки бывал убит хозяин дома, убийца подвергался мщению родственников убитого, и само правительство содействовало мести.

Если драка оканчивалась знаками на теле, нанесший их подвергался тюремному заключению и штрафу в пользу пострадавшего, если при драке не было свидетелей, то в случае запирательства от ответчика требовалась присяга, и если он принимал ее, дело предавалось воле Божьей.

У племен чеченского народа, не находившихся под властью Шамиля, существовал оригинальный обычай решать дела по дракам, и в особенности по побоям, нанесенным по голове, если на ней не оставалось видимых повреждений. Обычно получивший такой удар молчал до первой головной боли, а затем объявлял, что причиной боли является удар, нанесенный ему тогда-то.

Обиженный мог получить удовлетворение, только если туземные медики, вскрыв головные покровы, находили какое нибудь повреждение в черепе, например трещины и пр. «Я знаю, – говорит Грабовский, – несколько туземцев, решивших свои дела по ударам, полученным в голову палками таким образом, и видел сами головы, оставившие на себе следы сделанной операции. При осмотре таким порядком головы обычай требует присутствия аульного муллы и нескольких добросовестных свидетелей со стороны ответчика. Когда таковые доставлены, туземный лекарь простым кинжальным ножом разрезает головные покровы на четыре части и отворачивает их; если непосредственно под кожей не находится никаких повреждений, лекарь начинает тем же ножом скоблить указываемое истцом место, когда же и затем ничего не оказывается, оператор спокойным манером снова заворачивает кожу и зашивает ее, а мулла и свидетели на основании заявления медика и по своему личному убеждению объявляют истцу, что жалоба его неосновательна и что он не имеет права продолжать свой иск. Этим решением истец совершенно удовлетворяется и после уже действительно не затевает тяжбы. В другом случае, когда открываются какие-либо повреждения в голове, оператор вырезает поврежденные части, а свидетели приговаривают ответчика к установленной обычаем плате, и этот беспрекословно дает ее. Подобные операции, по уверению туземцев, нисколько не трудны и приносят желаемую пользу: уничтожают болезнь. Насколько это справедливо, не знаю, но могу положительно сказать, что я не помню ни одного такого случая, где бы истец после произведенной над его головой операции жаловался снова на боль головы, хотя с ней подчас, как я заметил выше, обращаются весьма бесцеремонно».

Все остальные виды преступлений, совершаемые в общинах, находившихся под властью Шамиля, подлежали преследованию на основе особых постановлений, в разное время введенных имамом.

Так, за измену и сношение с неприятелем была предусмотрена смертная казнь. Если изменник бежал к русским, то с десяти поручителей взыскивалось 50 рублей. Для этого все мужчины были разделены на десятки, и каждый десяток должен был наблюдать друг за другом. Сакля бежавшего сжигалась, а его брат, отец или сын заключались в яму до тех пор, пока не сообщат о себе бежавшему. Но так как, несмотря на их призыв, бежавший, конечно, не возвращался в родной аул, чтобы сложить там голову, то невиновный его родственник спустя некоторое время освобождался.

За сношение, даже торговое, с покорными и мирными общинами назначены были яма и телесное наказание, за неявку на службу – яма и палки, за побег жителя – конфискация имущества бежавшего и аульного старшины, допустившего побег, за прием неблагонадежного человека – штраф 50 рублей. За невыезд на тревогу – от 1 до 2 рублей, за невыполнение приказа наиба или старшины – штраф 1 рубль.

Телесное наказание предусматривало не более тридцати девяти и не менее одиннадцати ударов прутом, в 3/4 аршина длиной и в палец толщиной, удары следовало наносить, не снимая с провинившегося рубашки и шаровар, по всему телу, от плеч до икр.

Только один вид преступлений наказывался ста ударами – прелюбодеяние.

Смертная казнь, предусмотренная за побег к неприятелю, измену и шпионаж, производилась через отсечение головы топором, имевшим форму полумесяца, насаженным на деревянное древко, иногда виновного лишали жизни ударом железной булавы с острием на конце. Палач имел право на одежду казненного, и потому среди мюридов было много охотников для исполнения этой должности.

Употребление крепких напитков, песни, пляски, музыка – словом, все, что отвлекает мысль от Аллаха, было строжайше запрещено.

Преследованию подвергался и каждый курящий или нюхающий. Житель, пойманный с крошечной трубкой в зубах или ею же, спрятанной за околышем папахи, подвергался в первый раз штрафу, а во второй раз ему продевали чубук сквозь ноздрю, иногда же продевали сквозь ноздрю бечевку и на ней привешивали трубку или табакерку. За пристрастие к вину виновный подлежал смертной казни, меломан, уличенный в пристрастии к музыке, подлежал аресту и палочным ударам, а его инструмент – немедленному сожжению. Охотников потанцевать наказывали палками или пачкали им лицо грязью, иногда сажей и, посадив верхом на ишака лицом к хвосту, возили в таком виде по аулу.

Преступная связь незамужней женщины или вдовы наказывалась лишением жизни, если только до окончания ее беременности никто не соглашался взять ее в жены. Наказание за прелюбодеяние замужней женщины предоставлялось ее мужу и обычно оканчивалось побиением камнями или затаптыванием лошадьми. Обольститель всегда наказывался смертью, за исключением случая, когда обольщенная была девушка и он вступал с ней в брак.

Строгостью своих постановлений Шамиль сумел подчинить своей власти людей, не признававших никаких законов, кроме своих обычаев, действовавших всегда по своему произволу, которые легко переходят к кровавой мести из-за малейшего оскорбления и насилия.

«Благодаря страсти горцев к клевете, – говорит Н. Львов, – наибам и дибирам шамилевских времен нетрудно было следить за поведением своих подчиненных; каждый остерегался соседа и смотрел на него как на доносчика; даже родственники были между собою неискренни».

Системой шпионства и доносов Шамиль достиг того, что в подвластных ему общинах брат боялся брата, несколько человек боялись сходиться между собой из опасения быть оговоренными или подслушанными мюридами, этими опричниками Шамиля. В число таких лиц выбирались самые ярые фанатики, составлявшие постоянную свиту Шамиля, – люди, обрекшие жизнь свою на утверждение шариата и распространение газавата. Это была прекрасно организованная тайная полиция, наблюдавшая за точным исполнением всех приказаний имама, за верностью жителей, которых за малейшее уклонение штрафовали, привлекали к допросу и часто наказывали. Чтобы мюриды не потакали знакомым и родным, Шамиль часто набирал их в одной общине и отправлял на службу в аулы другой. Сам набор их и комплектование шли теперь не из лучших чеченских фамилий, а из людей бедных, незначительных и бездомных, которые дорожили своим положением, властью и предоставленными им полномочиями.

Шамиль очень хорошо понимал, что для упрочения своей власти ему необходимо привлечь на свою сторону простой народ и людей бедных. Он понимал, что подобным людям терять нечего, что, облагодетельствовав их и выведя из толпы, он приобретет в них опору и приверженность. С этой целью он окружал себя представителями низшего класса, так что большая часть наибов и мюридов в последнее время были людьми простого звания. Опираясь на их преданность, Шамиль постепенно взял в свои руки власть и деспотически распоряжался подвластным ему народом, не смевшим противиться его воле не только действием, но даже мыслью.

Такому положению тем более надо удивляться, говорит Пассек в своих записках, что чеченцы «не имеют истинного уважения к Шамилю, большая часть знает, что он не проникнут святостью, как Кази-мулла, и не имеет отважности его, но не исполнить приказания Шамиля кажется неестественным». Так сумел он увязать все при помощи своих административных способностей, любое его приказание исполнялось безоговорочно и немедленно. Чеченцы беспрекословно подчинялись наибам, наибы беспрекословно уходили со своих должностей, а народ собирался и шел, куда его посылали, давал лошадей, ишаков и чуреки по первому требованию. Чеченцы благоговели перед имамом, называли его падчши, и никто не смел без разрешения явиться к нему, а кто являлся, то всегда безоружным, исключая предводителей и доверенных лиц. Приближавшийся к Шамилю целовал полу его платья или руку, и всегда несколько телохранителей имама держали ружья на изготовку. К общему ужасу и страху, при Шамиле всегда находился исполнитель смертных приговоров с огромной секирой или топором.

Объезжая свои владения, Шамиль окружал себя знаками власти, он всегда являлся перед народом с некоторой торжественностью и окруженный отборнейшими и преданнейшими мюридами, отлично вооруженными. Приезд и выезд Шамиля или его сыновей из любого наибства отмечался выстрелом из орудия, впоследствии и наибы присвоили себе эту почесть в пределах своего наибства.

В 1849 году Шамиль, проезжая по Чечне, был окружен более чем двумя сотнями мюридов, угощение которых падало на того, кого он удостаивал своим посещением. Собиравшийся на встречу имама народ целовал его руки. Он ехал верхом, при шашке и имея в кабурах своего азиатского седла пару пистолетов. На нем была черкеска тонкого русского сукна темного цвета, на голове чалма с разноцветным тюрбаном, а в руке зонтик, предохранявший от палящего зноя. Зимой и во время холодов он носил поверх платья черный овчинный полушубок (мужчины вообще носят полушубки черного цвета, женщины – белого), покрытый шелковой тканью с черными и розовыми полосами.

Мюриды во все время пути пели ля-илляхи-иль-алла или же особую песню, которая была составлена самим Шамилем взамен всех народных песен, не имевших религиозного характера и подвергавшихся преследованию имама, как богопротивное занятие. Песня Шамиля пелась и во время переездов, и во время походов, и, наконец, ее пели мюриды, вступая в сражение. Перевод этой песни, как и примечания к ней, принадлежат профессору мирзе Александру Казем-Беку.

Рабы Божии, люди Божии!

Помогите нам, ради Бога[232],

Окажите нам помощь вашу,

Авось успеем милостью Бога.

Для Аллаха, рабы Божии,

Помогите нам, ради Бога.

Вы актабы, вы аудаты,

Вы абдали, вы ас яды[233],

Помогите нам, помогите нам

И заступитесь перед Богом,

Для Аллаха и т. д.

К кому пойдем мы, кроме вас?

У нас никого нет, кроме вас,

От вас одних мы ждем блага,

Святые вы, Божии люди,

Для Аллаха и т. д.

Умоляли мы святых Божиих,

Увеличивали они мучения врага,

Они истинная дверь пути,

И мы ищем этой двери.

Для Аллаха и т. д.

Боже, ради святых твоих

Устрой нашу желанную цель,

Чтобы нам счастье улыбнулось.

Чтобы нам покоиться в Боге[234].

Для Аллаха и т. д.

О, Боже наш, о, Боже наш!

Помощник ты наш, крепкий ты наш!

Удали печаль ты нашу,

Причисли нас к людям твоим.

Для Аллаха и т. д.

О, Тахи, о, Ясин,

О, Хамим, о, Тасын![235]

Мы несчастные рабы твои,

Тебе одному воссылаем славу,

Для Аллаха и т. д.

Услышали, Боже, твою волю —

Вот и желание, вот и цель.

Твое имя девиз наш,

Слава тебе, оружие наше!

Для Аллаха и т. д.

О нуждах наших просили мы вас,

Теперь мы к вам за получением.

К вам опять, о, святые!

Умоляйте Бога, молите Бога,

Ради имен и атрибутов,

Ради существа высочайшего,

Ради святых, ради пречестных,

Ради пророков, ради их подвигов!

Для Аллаха и т. д.

Ради Таха, миров владыки[236],

Ради Алия пресвятого,

Вы, свет очей истины,

Ведите нас к желанной цели.

Для Аллаха и т. д.

Именем Господа, вас избравшего,

Светоч вам даровавшего,

Силу в мире вам давшего,

Идите, идите, помогите!

Для Аллаха и т. д.

До сих пор песня относилась к святым столпам тариката, далее Шамиль обращает ее к мюридам.

Обнажите меч, народ,

На помощь идите к нам,

Проститесь со сном и покоем,

Я зову вас именем Бога!

Ради Бога и т. д.

На помощь, сердечные,

Идите, покорите,

Покорите, други,

Покорите, избранники!

Ради Бога и т. д.

Зейнул-Абидин[237] меж вами,

Вот он стоит у дверей,

Он дрожит от вашей нетвердости

И молится Богу единому.

Ради Бога и т. д.

Вы двери к Иегове,

Идите, спасайте, торопитесь,

Заблудшиеся отстали,

Отстали от людей Божиих.

Ради Бога и т. д.

Не раз мы покоряли,

Не раз мы молились с друзьями[238],

Не раз кругом ходили между нами чаши[239],

Не раз мы пивали из них, вспоминая имя Аллаха.

Ради Бога и т. д.

Мы делали обходы, мы успевали,

Мы совершали пелеринажи, мы обращались,

Мы спасали людей повсюду,

Мы находили же Божиих людей.

Ради Бога и т. д.[240]

Зейнул-Абидин внушает вам,

Он стоит у дверей ваших,

Боже сохрани от отступления.

Ну! сподвижники в деле Божием!..

Песню эту пели хором все мюриды, сопровождавшие Шамиля, который ездил почти всегда шагом и для устрашения народа держал позади себя секирника с секирой. Не успевал имам войти в саклю, как мюриды уже сами собой вставали на часах: у дверей, у окна, вокруг сакли, а иногда и вокруг всего двора. Никого не допускали до имама без особого разрешения.

Что касается военной системы, Шамиль хотя и старался придать ей правильную организацию и ввести определенный характер, но не вполне этого достиг. В основе военной организации лежало поголовное вооружение народа, составлявшего, так сказать, военное сословие, обязанное нести службу, правда, не в виде набора для комплектования постоянного и организованного войска, а в смысле частных или общих ополчений, созываемых по мере надобности и в таком количестве, какое требовала необходимость. Вызвать народ на всеобщее ополчение для Шамиля было гораздо легче, чем сформировать регулярное войско. Горцам, привыкшим к своеволию и свободе, было трудно свыкнуться с мыслью о подчиненности и дисциплине, неразлучных спутников организованного и постоянного войска, они гораздо охотнее поголовно вооружались в случае надобности. Это считалось делом богоугодным и совершенно соответствующим духу магометанской религии. На этом основании и духовенство не исключалось из общего правила. Каждый законовед, ученый, муфтий и кади должен был быть готовым по первому зову выступить в поход против неверных. Если же они, говорится в наставлении Шамиля муфтиям и кади, «не будут сражаться руками, то пусть сражаются языками: наставляют, предостерегают, побуждают (в подлиннике: «ясно и живо описывают») к тому, что Бог обещал сражающимся».

Война, по Корану, – это опора ислама. Магомет говорит, что меч – это ключ от рая и ада, что ни одна капля так не угодна Богу, как капля крови, пролитая во славу его, одна ночь, проведенная в охране мусульманских границ и в войне с неверными, лучше двухмесячного поста. Война с неверными обязательна для каждого правоверного. Обязательность эта существует только до окончательного сбора сил. Как только правоверных соберется сколько достаточно для сопротивления врагу, не попавшие в ополчение освобождаются от непременной обязанности идти на войну. Если же имам назвал при этом кого-нибудь по имени, для названного поход становится обязательным. Если мусульман мало в сравнении с неприятелем, по наказу пророка, каждый способный носить оружие должен идти на войну, спешить в ряды войск, чтобы пополнить их ряды. Прием вновь прибывших продолжается до тех пор, пока силы правоверных не сравняются с силами врагов.

Война с неверными обязательна для людей, подходящих под следующие двенадцать условий: 1) мужчина и не скопец; 2) совершеннолетний; 3) не сумасшедший; 4) свободный; «раб не должен идти на войну даже и в том случае, когда господин его обязуется возвратить ему свободу после своей смерти, а равно невольник, получивший позволение откупиться за известную плату, хотя бы он внес большую часть оной; но имаму дозволено взять рабов на войну с разрешения их хозяев, потому что они могут принести пользу»; 5) не старый; 6) сведущий в военном деле; 7) зрячий и не хромой, чтобы способен был ходить пешком, ездить верхом и слезать с лошади; 8) здоровый; 9) способный обеспечить себя пропитанием на поход и семейство на месте; 10) имеющий для езды четвероногое животное, для не имеющего средств его приобрести война необязательна, зависит от того, далеко или близко место назначения; 11) не имеющий долгов, но имам может призвать на войну и тех, кто не может уплатить долга, и 12) получивший позволение родителей.

Подходящий под эти условия обязан идти на войну сам или нанять за себя другого, если только не назван по имени имамом. Больной может вернуться домой в любое время, остальные при изменении условий, например, если господин, отпустивший раба на войну, раскаялся в этом и отзывает его, до встречи с неприятелем могут возвратиться домой, после же встречи уже нет[241].

Все народы, признававшие власть Шамиля, были разделены на десятки, сотни, полутысячи и тысячи, или наибства.

По словам самого Шамиля, все его военные силы делились на кавалерию, которая называлась по-арабски феварис, и на пехоту – мешшат, причем численное соотношение пехоты к кавалерии было пять к семи. Тактической единицей боевой силы был альф — нечто вроде полка из тысячи человек. Каждый полк делился на два батальона или эскадрона – хамса-миа — по пятьсот человек в каждом. В каждом батальоне было по пять миа, или рот, по 100 человек. Рота состояла из двух взводов – хамсин — по 50 человек, а каждый взвод из пяти капральств, или амара. В соответствии с таким делением и начальники назывались раисул-альф — командир полка или начальник тысячи, тысячник[242]; раису-хамса-миа — полутысячник; раисул-миа — сотник, раису-хамсин — пятидесятник, раису-амара — десятник. Каждый имел особый серебряный знак отличия.

Знаки тысячника и полутысячника представляли собой серебряный круг с двумя концентрическими окружностями, делившими его на три части. В первом и большем кольце шла надпись по-арабски: если ты предаешься войне, отбрось малодушие. Терпи все ее невзгоды: нет смерти без назначения (то есть кому не назначено умереть, тот не умрет). По двум перпендикулярным диаметрам второго кольца были написаны первые два символа мусульманской веры: «Нет Бога, кроме Аллаха; Магомет – пророк его». Наконец, в центральном круге было указано звание, то есть тысячник он или полутысячник.

На остальных знаках обозначалось только звание, сами знаки были следующие: для сотника серебряный полумесяц, выгнутой частью вниз; для пятидесятника – треугольник с тупыми вогнутыми углами, а для десятника – медный прямоугольник с оконечностями по типу фестонов.

Для комплектования войск Шамиль установил правило, что каждая семья обязана была выставить одного вооруженного конного или пешего воина, снабдить его провиантом на определенное число дней и исправным оружием, состоявшим из винтовки, пистолета, шашки и кинжала.

Шамиль особенно хлопотал об образовании кавалерии, способной к быстрым и дальним переходам, и с этою целью ввел в обычай перед каждым набегом, в особенности дальним, осматривать лошадь каждого всадника. Если чья-либо лошадь при осмотре признавалась неспособной выдержать дальний путь, ее оставляли дома вместе с всадником. Последнее считалось большим позором и бесчестьем и случалось весьма редко, каждый старался явиться на хорошей лошади и, если не имел собственной, брал ее напрокат у соседа – «за что не платит ничего и тогда, если возвращается с добычей».

Сообразно с предположениями наибов или самого Шамиля, сбор войск назначался в определенных наибствах, причем указывалось сборное место и прочие условия, необходимые для похода. В случае надобности Шамиль рассылал мюридов с приказом собрать войско. Приказы бывали устные и письменные, в последнем случае они были написаны на небольшом клочке бумаги на арабском языке и с приложением печати имама.

По первому требованию Шамиля наибы обязаны были дать войско, и с этой целью каждый из них передавал этот приказ через мюридов подведомственным ему лицам, указывал время и место сбора и число дней, на которые надо запастись провиантом. Полу-тысячники, в свою очередь, рассылали гонцов к сотенным начальникам, а те к десятникам, каждый из которых, взобравшись на крышу своего дома, оповещал свой десяток.

– Говорят (но не приказывают), – кричал он с крыши, – завтра утром выступить в поход всем конным и пешим. Кто не пойдет, с того возьмут штраф.

За неявку виновных заключали в яму, взыскивали штраф от 1 до 2 рублей, иногда подвергали телесному наказанию и, случалось, в особых случаях сжигали сакли.

Вечером накануне выступления в поход жена каждого ополченца пекла блины или варила пшеничную кашу на молоке с маслом, сзывала ближайших родственниц и угощала. Девушки от 8 до 16 лет собирались в особую саклю и, сидя на полу, пели заунывными голосами: ля-илляхи-иль-Алла, сначала протяжно, а потом учащенно. Не понимая смысла этих слов и воображая, что просят Бога о счастливом возвращении родных из похода, они до того увлекались, что в общем непрерывном и громком пении погружались в полное самозабвение, дергались всем телом, ударяли себя руками в грудь и голову и со слезами на глазах в изнеможении вскрикивали: Аллах! Аллах!

«Когда увлечение дойдет до этой степени, – говорит Клингер, – они уже не властны над собою; люди их разрознивают, обливают водой и едва через час приводят их в прежнее чувство».

Каждый сотенный начальник, собрав свою сотню, отправлялся в назначенный сборный пункт. «Если войска, – сказано в изданном Шамилем положении о наибах, – отправятся в какую-нибудь страну с имамом или с тем, кому он поручит предводительство над ними, то они должны идти в порядке, куда поведет их старший, – каждая часть под особым значком наиба своего, отнюдь не смешиваясь с другими частями. Нарушитель порядка сего наказывается публичным выговором».

В экстренных и поспешных сборах раскладывали костры, обозначавшие место сборное, к которому спешил каждый, обязанный явиться на службу. На сборном пункте наиб принимал начальство над воинами своего наибства, распределял их в части и назначал начальников, если они не были определены заранее.

Каждый начальник имел свой значок, но в его команде таких значков бывало несколько, каждый джигит, уверенный в своем удальстве, мог иметь свой значок из прибитого к древку лоскута цветной материи.

Относительно действий войск и их обязанностей положения были немногочисленны и немногосложны. Каждый отряд должен был охранять порученное ему место, если оно было открыто, следовало возводить стены, укрепления и пр. для укрепления его обороноспособности. Если в силу обстоятельств, говорится в положении о наибах, придется «сделать нападение или обратиться в бегство», войска не должны двигаться врассыпную и в беспорядке, следует отступать сплошной массой и не бросать позади себя имама или его векиля на произвол судьбы, его надо окружить и не делать без него ни шага вперед. Во время военных действий никто не смеет оставить своего поста без особого на то разрешения.

Вот и все постановления – остальное предоставлялось на усмотрение каждого из начальников.

Заготовка продовольствия входила в обязанности каждого горца, идущего в поход. Если поход ограничивался несколькими днями, то, по свойственной горцу воздержанности в пище, заготовка продовольствия не представляла особого труда, но с тех пор, как некоторые наиболее укрепленные пункты Дагестана стали подвергаться продолжительной осаде, а хлебородная Чечня – частым экспедициям русских, такой порядок оказался неудобным. Для устранения проблемы Шамиль обязал дагестанских наибов приходить в Чечню с запасом баранов, хлеба и соли, которые закупались для бедных за счет сумм, имевшихся в распоряжении наибов, а богатые должны были сами позаботиться о себе. Чечню же он обязал продавать пришедшим продукты по существующим местным ценам, не поднимая их и не пользуясь возросшей потребностью.

В редких случаях во время самых продолжительных походов войска продовольствовались за счет жителей, что было весьма обременительно для бедных горцев, имевших очень скудные запасы для пропитания семьи. Оттого большая часть значительных предприятий Шамиля совершалась осенью, когда хлебные запасы были только что собраны. В крайности, когда военные действия продолжались дольше обычного и войска сталкивались с недостатком продовольствия, Шамиль обращался к патриотизму богатых жителей, и почти всегда успешно. Грабежи войск в своих владениях были строго запрещены. «Когда остановятся в городе, – говорится в положении о наибах, – селении или провинции, то не должны грабить или другим изменническим образом завладевать какой бы то ни было вещью без позволения имама или его векиля».

За заслуги и храбрость Шамилем установлены были чины, ордена и знаки отличия.

Людей, ему преданных, отличавшихся умом, храбростью, военными талантами и приверженностью к мюридизму, Шамиль назначал наибами – высшей степенью военной и гражданской власти, к числу чинов, жалуемых Шамилем, принадлежали звания полутысячника, сотника и десятника.

Ордена имели несколько степеней, были различного вида и конструкции. Равноугольные звезды, изображение полумесяца с помещенной над ним саблей, выпуклый круг в виде пуговицы и серебряные треугольники с отсеченными углами и чернью составляли ордена, украшенные именем награжденного и различными надписями и стихами из Корана.

На одном из таких орденов, находящихся в музее Академии наук, есть следующая надпись: «Кто думает о последствиях, тот никогда не сможет быть храбр». Эта надпись указывает на требования Шамиля и вместе с тем характеризует мюридов, от которых требовалось слепое исполнение воли и приказаний имама – исполнение без рассуждения.

Ордена носились на ремешке из сыромятной кожи, и надписи произвольно варьировались. Так, Шуаип-мулла и Улу-бей за ичкерийскую экспедицию 1842 года были награждены знаками в виде звезды с надписью: «Нет силы, нет крепости, кроме Бога единого». Известный дагестанский наездник Оздемир получил шашку с надписью: «Нет Оздемира храбрее, нет сабли его острее». На одном из серебряных знаков, найденных в сакле наиба Дубы в 1847 году и полученных им за военные подвиги, было написано: «Имам Шамиль этого храброго наиба награждает первоклассным орденом и молит Бога, да поможет он ему идти по истинному пути», на другом: «Это герой, искусный в войне и бросающийся на врага как лев».

Кроме орденов Шамиль награждал отличившихся эполетами вроде наших солдатских драгунских, причем левый был меньше правого, и на обоих делались надписи вроде следующих: «Господину мужества и храбрости» или: «Одни трусы оборачиваются назад». Разного рода подарки, почетное оружие, одежда, лошади, бараны и деньги бывали наградой достойных.

Источником для расходов на награды, содержание должностных лиц и на военные надобности была образованная Шамилем казна, известная под именем бейтульмаль, составленная из доходов, поступавших к имаму, как главе духовенства и главнокомандующему. Не считая зяката, или взносов десятой части с годовой жатвы и сотой скотины из каждого стада, поступавшего на содержание духовенства, мечетей, школ, бедных, вдов и сирот, средства, поступавшие в казну, состояли главным образом из податей и части хумуса.

Размер податей, вносимых жителями, не был строго определен, он зависел от произвола начальства и материального благосостояния, подлежавшего податной повинности. Впрочем, Шамиль издал строгий наказ не подвергать несостоятельных никаким взысканиям. Подати взимались не только тем, что давала земля, или деньгами, но и всем, что жители пожелают отдать, оттого казне принадлежали целые табуны лошадей, значительные стада рогатого скота и овец и множество оружия.

Вторым источником доходов был хумус. По мусульманскому праву, вся добыча делится на пять равных частей: четыре делятся поровну между участвовавшими в ее захвате, а пятая составляет хумус. Последний также делится на пять равных частей: завил-курба, что в переводе означает близкие к пророку; маса-алех — достойному достойное; ибн-сабиль – сын божьего пути; масакин — бедные; и фукар — нищие.

Первая часть хумуса поступала в казну только в том случае, если добыча была взята у единоверцев-мусульман, добыча же, взятая от неверных, по самому ее названию – близкие к пророку – шла в раздел между потомками Курайша, или племени курайшитов, к которому принадлежал пророк Магомет и которые ныне известны под именем сеидов. Раздел между такими лицами производился поровну, причем мужчины получали вдвое больше женщин.

На вторую часть хумуса – масаалех — имели право отшельники (дервиши) и ученые. Деньги выдавались по выбору Шамиля тому, кого он признавал достойным, и в том объеме, какой находил нужным. Впрочем, таких достойных лиц в Дагестане было очень немного, и масаалех поступал в казну и расходовался на общественные нужды.

По шариату, ибн-сабиль выдается безвозмездно в виде пособия лицам, отправляющимся в Мекку на поклонение гробу Магомета, и бедным, отправляющимся на войну против христиан. Шамиль изменил это положение, разрешив паломничество в Мекку только людям состоятельным, а все деньги зачислял в казну. Тем же, кто шел на войну с неверными и у кого не было средств, он выдавал оружие из общественного арсенала, бывшего при доме имама, лошадь – из общественного табуна, а рабочий скот и баранов – из общественных стад. Две последние части хумуса – масакин и фукар — выдавались тем, кто не имеет возможности добыть себе пропитание собственным трудом, как то: калекам, сиротам и людям, совершенно разоренным войной.

Из этого видно, что только две части хумуса, масаалех и ибн-сабиль, были источниками, пополнявшими общественную казну – бейтульмаль, или, как чеченцы называли ее, байтнул-мош. Сюда относились и пленные, взятые при набегах значительными партиями, так как пятая часть денег, вырученных за их продажу, также поступала в казну.

Пополнению казны служили и штрафы, взыскиваемые за разного рода преступления, и, наконец, конфискация имущества казненного преступника[243].

Кроме этих источников дохода Шамиль ввел еще два налога, которые шли исключительно на военные расходы. Налоги эти взимались независимо от обычных податей, и один из них состоял из денежного взноса, а другой из взноса скотом. Первому подлежали зажиточные вдовы и люди, неспособные отбывать воинскую повинность: старики, калеки и пр. Каждый из них вносил от 25 копеек до 2 рублей в год, и на эти деньги приобретался в Чечне фураж для кавалерии. Второму подлежали владельцы стад, отдавая по одному барану из сотни, они шли на пропитание войска.

По правилам шариата, общественная казна находится в непосредственном и безотчетном распоряжении имама, как лица, облеченного доверием всего народа и стоящего вне всякого контроля.

Шамиль не воспользовался, по крайней мере внешне, предоставленным ему правом, а передал казну в ведение особого казначея, жившего в резиденции имама, в чьем доме находилась и сама казна.

Все расходы производились по разрешению последнего, с большою аккуратностью и бережливостью. В израсходованных суммах Шамиль давал отчет избранному им совету, конечно, только для вида, потому что все расходы производились им и казна находилась в его неограниченном распоряжении.

Из общественной суммы отпускалось содержание мугаджирам (бежавшим в горы мусульманам), иногда деньги отпускались и на содержание пленных, но очень редко, по большей части пленный кормился и составлял собственность того, кому удалось захватить его во время набега. Набеги имел право совершать не только наиб, но и любой смелый горец, набравший себе нескольких товарищей и охотников до добычи.

Хищнические набеги отдельных незначительных партий чеченцев ничем не отличались от набегов черкесов. Действия же чеченцев, появлявшихся в наших пределах значительными партиями, заключались преимущественно в нападении на колонны, посылаемые в лес за дровами или сопровождавшие транспорты, на жителей, занимавшихся полевыми работами, и на скот, выгоняемый на пастбище, и то только на передовых линиях. Действия же неприятеля против станиц, городов и укреплений были весьма редки. Успех нападения в лесу на транспорт или на так называемую оказию основывался на внезапном появлении и быстром натиске, причем нельзя не сказать, что чеченцы были очень искусны в подобных случаях. Выросшие в краю, покрытом лесом, отличные и ловкие стрелки, чеченцы отлично пользовались прикрытием и во время боя в лесу имели преимущество перед нашими отрядами. Спрятавшись в чаще леса, засев за срубленными деревьями, они следили за движением колонны и встречали наши войска меткими убийственными выстрелами или, сделав залп, бросались в шашки и, прорвав цепь, врывались в обоз. Нападение они совершали преимущественно тогда, когда транспорты должны были следовать цепью. Вообще, при нападении чеченцы отличались дерзостью и смелостью, но были весьма нестойки в случае решительного отпора, несмотря на то что трусость у чеченцев вызывала всеобщее презрение, а иногда влекла за собою более суровое наказание. За малейший признак трусости, по постановлению Шамиля, на рукав струсившего воина нашивался кусок войлока, который он должен был носить на себе впредь до отличия – единственного способа смыть с себя позорное пятно.

На жителей, занимавшихся полевыми работами, чеченцы нападали или с одной стороны, или одновременно с разных сторон, врезались в середину, рубили и захватывали в плен.

Извещенные пикетами и выстрелами о приближении неприятеля, жители, бросая свои работы, спешили к нашим ближайшим резервам, которые располагались на центральных пунктах и число которых зависело от величины пространства, на котором производились полевые работы.

Нападение чеченцев на скот отличалось от нападения на жителей тем, что никогда не совершалось всей партией, а возлагалось на нескольких наездников, которые гнали скот к своим товарищам. Те, составляя главные силы и скрываясь в лесу или в овраге, оказывали помощь, только если замечали преследование наших войск.

Вообще, предприятия чеченцев большими массами редко удавались, и потому они предпочитали действовать небольшими партиями с мелкой целью простого грабежа. Предупредить такие вторжения при всей бдительности кордона не было никакой возможности. Кроме ловкости и смелости чеченцев, разных хитростей, которые они применяли при переправах, сама местность, по которой протекает Терек, способствовала им. Берега этой реки, поросшие лесом и камышом, не только позволяли хищникам скрытно подходить к месту переправы, но и, совершив ее, скрываться по нескольку дней в чаще леса в ожидании добычи. Нужно было видеть пустоту и непроходимость леса, растущего, например, между Амир-Аджи-Юртом и станицей Каргалинская, а также камышовые заросли у города Кизляра и ниже его, чтобы понять, что там не только могут скрываться по нескольку дней хищники, пробравшиеся за Терек незаметно от кордонов, но даже находить убежище партии, замеченные и выслеживаемые нашими казаками.

Дагестанские горцы

Глава 1

Географическое положение племен, населяющих Дагестан, и их деление на сообщества. Краткий топографический очерк местности, занятой каждым сообществом. Экономический быт дагестанских горцев: производительность почвы, земледелие, промышленность и торговля

Составляя житницу Западного Дагестана, Чечня с ее богатыми горными пастбищами, склонами гор, покрытыми дремучим лесом, с ее равниной, орошаемой множеством рек, и богатой растительностью представляет резкий контраст с соседними бесплодными и каменистыми областями Дагестана, населенными общинами аварского племени, известного у нас под именем лезгин.

Собственно говоря, слово лезгин неизвестно туземцам, и ни одна община не называет себя этим именем. По объяснению некоторых, слово лезгин на турецком языке означает горский житель.

Это общее название, не относящееся исключительно к какой-либо нации. Другие утверждают, что лезгин означает разбойник, хотя и неизвестно на каком языке. Наконец, третьи называют многие общины, населяющие Дагестан, тавлинцами, возводя это название к тюркскому may – гора. Под словом тавлинец большей частью подразумевают кителей, поселившихся в верхних частях Андийского и Аварского Койсу, и самих андийцев, которые говорят, впрочем, на совершенно особом языке.

Первое место в Дагестане по численности принадлежит аварскому племени, которое само называет себя общим именем маарулал, то есть горцы.

Согласно исследованию генерал-майора барона Услара, население, говорящее на маарульском (аварском) языке, прорезает весь Дагестан с севера на юг в виде полосы, северной оконечностью которой служит укрепление Чир-Юрт, а южной – Новые Закаталы.

Полоса эта, простираясь в длину примерно на 160 верст, имеет в середине на параллели Хунзаха, главного аварского селения, наибольшую ширину, достигающую 70 верст. Маарульский язык соприкасается с западной стороны с чеченским, андийским и дидойским языками, с востока с кумыкским, акушенским, казыкумухским (лакским) и общинами арчи и цахур, говорящими на своем особом языке. Племя, говорящее на аварском языке, не имеет для себя общего названия. «Аварец, смотря по тому, откуда он родом, назовет себя накбакау (салатавец), бакхлулау (гумбетовец), хунзакеу (аварец), гидатлеу (гидатлинец) и т. д.».

Аварское племя дробится на множество отдельных сообществ, бывших некогда вольными, а впоследствии частью подчинившихся России, а частью подпавших под власть Шамиля.

Самую северо-западную часть Дагестана, занятую аварским племенем, составляет Салатавия, или Салатау.

Если взглянуть на Кавказ со стороны Терека или с западного берега Каспийского моря, глазам представляются прежде всего гигантские округлые зеленые высоты, плавность которых не гармонирует с суровыми и ломаными линиями общей картины Кавказского хребта. Эти-то высоты, так ярко зеленеющие между темными лесами Чечни и серыми обнаженными скалами Дагестана, и называются Салатау.

Пролегая верст тридцать по левому берегу Сулака до выхода его с гор на равнину и отстоя верст на семьдесят от Каспийского моря, Салатау представляет собою трапецию площадью около 700 квадратных верст. Гранича с севера с кумыкскими равнинами и сливаясь с ними, с востока с землями Чиркея и Чир-Юрта и шамхальскими владениями, Салатау с юга ограничена высокими горами Гумбета, а на западе лесистым Аухом, отделяющимся от нее рекой Акташ.

Возвышенности Салатау, понижающиеся к северу, имеют до пяти различных высот, составляющих отроги Сулако-Терского хребта, лежащего своими разветвлениями в Гумбете, Северном Дагестане и частично в Аухе. Самая высокая точка Салатау – гора Уллу-Тау, или Соук-Булак (7585 футов), выступающая границей с Гумбетом и имеющая направление с запада на восток. Самая низкая из высот – это Чир-Юрт, 340 футов над уровнем моря. Все Салатавские горы поднимаются выше лесной полосы, но не достигают высоты снеговой линии.

Изрезанная ручьями и речками, сливающими воды в Акташ или Сулак, Салатау богата хорошей водой, протекающей в глубоких и скалистых оврагах, из которых самый замечательный – лесистый Теренгул. Начинаясь на юге Салатау, он идет сначала к северу, а потом к северо-западу и делит Салатау на две неравные части: восточную, большую, и западную, меньшую. К западной стороне оврага примыкают многие лесистые балки с протекающими по ним ручьями.

Большая часть ручьев и речек в Салатау – это притоки Акташа, в Сулак же впадает многоводный ручей Ах-Су, протекающий в громадной скалистой балке, и многие потоки, берущие начало на северо-восточных склонах гор. Стоячих вод в Салатау нет вовсе, потоки прозрачны, очень холодны, здоровы для питья и, не имея посторонних примесей и запаха, очень вкусны. Климат этой местности умеренный, зимы холодны, но постоянны. Из-за разности высот, достигающей на тридцативерстном пространстве двух верст, есть много мест с климатом весьма теплым, пригодным для разведения тропических растений.

При общем горном характере Салатау почва весьма разнообразна и состоит частично из чернозема, но преимущественно из глины, верхний слой которой имеет серо-желтоватый цвет, а нижний белый. Растительность Салатау обильна, здесь есть растения, присущие и северному, и теплому климату: сосна и виноград, береза и грецкий орех, рябина и тутовое дерево, огромные дубы, чинары, липа, осина и персики – все это лесные породы Салатау. Трава растет в изобилии, дает отличное сено, благодаря чему жители могут держать огромные стада овец, коз и крупного рогатого скота. На полях видны большие посевы пшеницы, кукурузы, ячменя, проса, бобов, фасоли и пр., но огородничество не развито у салатавцев. Садоводство развито преимущественно в местах, прилегающих к Сулаку, и состоит из разведения винограда, грецкого ореха, кураги и вишни. Из винограда в селениях Зубут и Миатлы изготовляют более двухсот бочек вина в год. Оно трех цветов и лучше кизлярского, чему причиной их неполивные сады, закрытые горами от ветров. Все население Салатау сосредоточено в двенадцати селениях (росо) и многих одиночных хозяйствах – мархи.

Салатавцы крепкого телосложения, с рыжими волосами и голубыми глазами, голова большая и часто на макушке вздернута конусом, грудь и таз широкие, походка увалистая. Они всегда считались народом хищным, энергичным и кровожадным.

Непосредственно к Салатау примыкает Гумбет, занявший уступы и террасы Сулако-Терского хребта по левую сторону реки Андийское Койсу. Часть Сулако-Терского хребта, известного под именем Джал-дари-Меэр, на севере отделяла Гумбет от ичкерийцев, а на западе к Гумбету прилегала[244] Андия и другие мелкие горские сообщества, на юге и востоке он примыкал к Аварии, Койсубу и владениям шамхала Тарковского. В Гумбете насчитывалось восемнадцать селений.

К юго-западу от Гумбета и по левую же сторону от Андийского Койсу лежала Андия, северной границей которой служил Черный хребет, составляющий часть Сулако-Терского. В Андии насчитывалось девять селений, из которых главное, того же имени, еще в недалеком прошлом, а именно в начале XIX века, было большим торговым рынком, куда свободно приезжал любой торгующий и даже мог поселиться там на сколько пожелает. В Андии шел значительный торг лошадьми и оружием, которое привозили из сообщества Кубечи, из Персии и Турции. Главный же торг, от которого богател Анди, был торг пленными, которых приводили туда чеченцы и другие дагестанцы. Здесь шла точно такая же торговля невольниками, как и в знаменитом кумыкском ауле Эндери.

Андийцы говорят на своем особом языке, это народ воинственный и считался одним из храбрейших в Дагестане. Страна эта довольно богата пастбищами, и жители держат большие стада овец, из шерсти которых выделывают сукно, бурки и войлок. Андийские бурки славятся не только в Дагестане, но и среди соседних племен и уступают в достоинствах только абхазским и кабардинским.

Сосредоточившись преимущественно на этом виде промышленности, андийцы, несмотря на значительные собственные стада, вынуждены прикупать шерсть, так как своей им не хватает. В Андии ежегодно изготовляют до 8 тысяч бурок, цена которых на месте бывает от 3 до 12 рублей. На бурки андийцы ведут свою меновую торговлю. Ежегодно туда съезжаются торговцы, которые, закупая оптом бурки, отправляют их на линию и в Тифлис, а андийцам взамен дают красный товар, железо, оружие, соль и кукурузу. Хлебопашеством туземцы занимаются мало, не имеют вовсе арб (колесных повозок) и перевозят с гор хлеб и сено на санях.

Непосредственно к гумбетовцам примыкали койсубу липцы, расселившиеся по реке Аварское Койсу и по правому берегу Андийского Койсу. Заняв низовья этих рек и отчасти западный склон Бетлинского хребта, сообщество Койсубу, или Хипдатль, граничило к востоку с шамхальством Тарковским и ханством Мехтулинским, к северу с Гумбетом, от которого отделялось Андийским Койсу, к западу Аварией и Гумбетом и к югу ханством Мехтулинским. Это страна голых и бесплодных утесов, на которых только изредка встречается клочок елового леса. Климат Койсубу вообще суров, но есть долины, защищенные от северных ветров, и там созревает виноград, особенно хорошо поспевающий в Гимрах. Койсубулинцы хотя и сеют в значительном количестве пшеницу, ячмень и овес, но земля должна быть вспахана очень глубоко, чтобы дать удовлетворительный урожай. Пастбищ очень мало. Вообще, жители, мало рассчитывая на урожай, занимаются преимущественно разведением винограда и фруктовых деревьев, но это также связано с большими трудностями по причине каменистого грунта. Изготовляемое койсубулинцами вино известно под названием горный чихирь. Испытывая недостаток в хлебе, они докупают его или выменивают на фрукты у шамхальцев, мехтулинцев и у кумыков, оружие приобретают в Акуше. Все население Койсубу сосредоточено было в девятнадцати селениях.

Непосредственно к Койсубу примыкало Аварское ханство, лежащее между Аварским и Андийским Койсу и землями гумбетов-цев, андийцев, Ункратлем, Андалалом и Мехтулинским ханством. Авария тянется в длину на сорок, а в ширину на 30 верст. Главный город Аварии, Хунзах, был прежде резиденцией аварского хана.

По свидетельству Буткова, в конце XVIII и в начале XIX века владение это называлось не Аварским, а Хунзахским. С южной и западной стороны его омывает Аварское Койсу, а по северо-восточной части протекает Андийское Койсу. В середине протекает река Атала, левый приток Койсу, принимающий, в свою очередь, ручей Ток-Иту.

Вдоль правого берега Аварского Койсу тянется с северо-востока на юго-запад снежная полоса Кавказских гор, которая своими отрогами изрезает территорию по разным направлениям, делая ее весьма гористой, бесплодной и лишенной лесов. Земли, пригодной для возделывания, в Аварии очень мало, и она ценится слишком высоко, так что десятина, лежащая у воды, стоит от 100 до 150 рублей серебром.

Земледелие сопряжено в Аварии с большими трудностями. «Очень любопытно было видеть, – пишет очевидец, – как с торбой, привязанной на пояс, и с крючком двулапым, насаженным на палку, искал иной из них трещины, чтобы вонзить туда железные когти; как, поднявшись на вес до полшеста, вонзал он гвоздь между камнями, становился на него, забрасывал далее когти, вынимал и выше вонзал гвоздь снова для того, чтобы найти несколько шагов земли для посева горсти пшеницы»[245].

Жители сеют ячмень, овес, просо, пшеницу, лен и коноплю. Последнюю сушат в зерне, разминают, поджаривают и, смешав с медом, приготовляют сухари, которые сберегались раньше для походов, как легкая и питательная пища. Из огородных овощей разводят бобы и чечевицу. В долинах встречаются фруктовые сады, где зреют персики и виноград, отличающиеся хорошим вкусом. Аварцы молоть не умеют, и потому хлеб их довольно неприятного вкуса, своей соли в ханстве нет, и жители получают ее из шамхальских владений в обмен на баранов, шкуры и грубое сукно домашнего изделия. Пастбищ очень мало, оттого и скотоводство далеко не в удовлетворительном состоянии, тем более что жителям приходится косить сено с опасностью для жизни на вершинах гор и по краям скалистых обрывов. Отсутствие леса заставляет жителей топить кизяком. Словом, аварцы народ очень бедный, но храбрый. Все население Аварии по подсчету 1842 года занимало 53 селения.

На уступах Сулако-Терского хребта, то есть на левом берегу Андийского Койсу, располагались сообщества Бучи, Тлох, Моны, Техпуцал, Чамалаль и Ункратль[246], на правом берегу – Багу тли, или Багуалал, Калалал, или Карата, Тында (Богос) и Цунта-Ахвах.

Местность эта необыкновенно гориста. Куда ни повернешься, всюду горы – то приходится подниматься по крутой тропинке, то еще круче спускаться вниз по крайней мере версты на три. Спускаться с такой крутизны гораздо хуже, чем подниматься: под ноги беспрестанно попадают острые каменья, которые, выскальзывая из-под ступни, скатываются вниз и падают в пропасть, ноги скользят, спотыкаются, колени дрожат…

Голые скалы кругом причина того, что жители не только обрабатывают каждый клочок удобной земли, на какой бы высоте он ни был, но часто для орошения этого клочка, иногда верст за пятнадцать, проводят воду, без которой от чрезмерной жары ничего не может вырасти.

К югу от Аварии по обеим сторонам Аварского Койсу поселились сообщества Ратлу-Ахвах, Кель, Гид или Гидатль, Гоэркех, Тилитль, Корода и Куяда, или Куйал. Из всех этих общин гидатлинцы пользуются наибольшими дарами природы. Их широкая, зеленеющая деревьями поляна или, лучше сказать, котловина окружена пологими склонами гор, у подножий которых виднеются несколько аулов, окруженных садами и пашнями. Запертая со всех сторон горами, защищающими гидатлинцев от неприятельских нападений, эта поляна была весьма привлекательна для жизни и служила предметом зависти дагестанцев и породила бесчисленные рассказы о ее плодородии. Речка Гид-Op, впадающая в Аварское Койсу, несколькими руслами орошает поляну, разделенную каменными оградами на множество мелких участков, между которыми вьются белыми лентами дороги и тропинки, усеянные камнями. Камни, принесенные с гор потоками воды, разбросаны по всей котловине. Горцы собирают их с пашен и складывают стеной вокруг своих маленьких полей.

Несмотря на то что земля удобна для хлебопашества и дает средний урожай сам-пять, гидатлинцы собирают с полей только такое количество зерна, что его приходится в день на каждого человека меньше полфунта, что, конечно, по-нашему, недостаточно, тогда как горец совершенно обеспечен. Стада овец также немногочисленны, зато гидатлинцы славятся рогатым скотом, обилием молочных продуктов, сыра и масла, которые вывозятся в соседние общины и русские укрепления. В среднем на каждый двор приходится около пяти голов рогатого скота и по восемь овец.

Жители общины Кель славятся изготовлением лучших в Дагестане шалей (лезгинского сукна).

– У кого из нас нет жены-ткачихи, – говорят кельцы, – тому жить трудно.

Для изготовления таких шалей они никогда не спускают своих овец с гор на равнину и не стригут их, а дожидают, пока шерсть не начнет спадать сама, в обработку шерсть пускается немытой, что считают необходимым для получения шалей хорошего качества. Кроме шалей они занимаются изготовлением войлока и шерстяной обуви, скупая для этого шерсть преимущественно в таких общинах, где овцы пасутся в горах и не спускаются на равнину. Свою продукцию они сбывают в Кахетии и даже Тифлисе.

Непосредственно к Даргинскому округу примыкало общество Андалаль, жители которого отличались своими промыслами и всегда были склонны к мирным занятиям. Садоводство составляет одно из главных.

У восточного истока Андийского Койсу по соседству с тушинами, занимающими котловину западного истока этой реки, поселилась община Дидо или Цунта, народ неуклюжий, грубый и дикий.

Дидойцы сами себя называют цеза, то есть орлы, хотя вовсе не похожи на них. «По виду, – говорит Н.И. Воронов, – они гораздо правильнее цунта, то есть оборванцы, как их и величают неделикатные соседи. Но, может быть, орлами они называют себя потому, что селения их, как орлиные гнезда, расположены на значительной высоте в сравнении с другими поселениями дагестанцев; их угодья – альпийская, луговая полоса гор».

Дидойцы живут в котловине, образованной двумя снеговыми хребтами.

Хлебопашество и скотоводство здесь в самом незавидном состоянии, хотя почва довольно плодородна и дает сам-пятнадцать или двадцать.

Природа, окружающая дадойцев, не так сурова и скудна, как у остальных жителей Дагестана. Здесь почти не видно голых скал, совершенно лишенных растительности. Правда, местность вся изрезана глубокими и тесными ущельями, на дне которых шумят быстрые потоки, подмывающие местами почерневший снег прошлогодних обвалов, но все-таки общий их вид мягче, чем многих ущелий Дагестана. «Все вершины и скаты гор покрыты тучными лугами, а ближе к течению главных потоков произрастают хорошие дровяные леса, нередко перемежаясь строевыми деревьями». Во многих местах виден тучный чернозем, и повсюду обилие влаги. В лесах дидойцев много дичи, ягод и грибов. На больших горных пастбищах находит обильную пищу не только их скот, но и чужие стада, выпас которых приносит дидойцам некоторый доход.

Дарами своей природы туземцы мало или вовсе не пользуются – отчасти оттого, что суровые и продолжительные зимы разобщают их с остальным миром и заносят их глубоким снегом, а большей частью от лени, присущей всему горскому населению Дагестана. В прежнее время, постоянно испытывая недостаток в хлебе, дидойцы получали его из соседней Кахетии, но, когда вход туда был им загражден, они стали получать хлеб из враждебных нам общин внутреннего Дагестана. На зиму многие дидойцы перекочевывают на равнину в Кахетию вместе со стадами, а немногие бедняки переселяются в леса Тушетии, где делают деревянную посуду и продают ее в Сигнахе.

Кавказский хребет образует к северу от Закатал узел высоких гор, дающих начало множеству рек, в их числе Кудаб-Ору, или большой реке. Ущелья и долины Кудаб-Ора и верховья Аварского Койсу заняты общинами Аптль-Ратля, или Анкратльским союзом, что, собственно, значит семь земель. В Анкратле было девять общин: Джурмут (или Тамараль), Тхебель, или Тоодоколо, Бохну (Богнада), Упхада, Анцроссо, Таш, Анцух, Хуапал, или Капуча, и Хепада, или Кенада.

Земли, которые занимает Анкратль, расположены на северном склоне, и непосредственно под главным кряжем, образующим Восточный Кавказ, они весьма бедны растительностью, кроме травы. Суровый климат позволяет сеять только ячмень и овес, пшеница родится лишь в низменных местах. Жители занимаются земледелием весьма мало, так что собственные поля дают им пропитания не больше чем на три-четыре месяца, а на остальную часть года они покупают хлеб в Кахетии, в Джарской области и Казикумухе. Недостаток пастбищ затрудняет содержание большого количества скота, тем не менее стада овец составляют главное богатство жителей, рогатого же скота, лошадей и ослов очень мало.

Община Анцух живет в глубоких ущельях, образованных высокими скалистыми отрогами Богозского хребта, покрытого вечным снегом. По двум главным ущельям текут быстрые и глубокие реки, образующие при слиянии Аварское Койсу, в половодье реки эти почти непроходимы вброд. Эта природная преграда, по мнению горцев, совершенно недоступна, поэтому Анцух считался сердцем и оплотом не только Анкратля, но и всего Среднего Дагестана, все доступы туда защищены были целой системой прочных каменных завалов, башен и укреплений.

По соседству от Анкратльского союза и к юго-западу от Анда-ляла по течению Кара-Койсу поселились общины Мукратл, Карах и Тлепсерух (Кейсерух). Последняя примыкает к бывшему Казикумухскому ханству, занимающему верховья Казикумухского Койсу и центр Дагестана.

Племя, известное у нас под именем казикумухцев, само себя называет лак, а страну свою – лакрал-капу. Происхождение названия казикумухи, под которым лаки известны нам, довольно правдоподобно объясняется тем, что этот народ одним из первых принял ислам и получил почетное прозвище газы — воюющие за веру. Так как главным селением этого народа был Кумух (Гумук), где и пребывал их правитель, то из соединения названия этого селения с испорченным словом газы и произошло название казикумухи.

Страна лаков покрыта множеством ущелий, соединяющихся в одно версты на три ниже Гумука (Кумуха). Высокий хребет, идущий параллельно Главному и во многих местах покрытый вечным снегом, отделяет страну лаков от долины Самура, другие хребты, несколько пониже, отделяют ее от других соседей – кюринцев, даргинцев и аварских общин.

Высокие хребты, доступные только в летние месяцы, и глубокие ущелья Казикумуха совершенно безлесны, удобные для земледелия места находятся на дне ущелий и частично разбросаны небольшими клочками по уступам гор, садоводство невозможно из-за суровости климата. На вершинах хребтов есть обширные летние пастбища, но значительный недостаток зимних и невозможность заготовить достаточно сена лишают казикумухцев возможности держать большие стада. Жители этих мест, не обеспеченные своим хлебом, не имеющие скота, вынуждены были искать пропитания на стороне, среди чужих племен. Из-за этого лаки с давних времен считались одним из самых промышленных племен на Кавказе.

Первым правителем казикумухцев был Шах-Бал, от чьего имени и произошел, как полагают, титул Шамхала, имевшего первоначальную резиденцию в Гумуке. Впоследствии, когда шамхалы переселились на равнину, сначала в Буйнак, а потом в Тарки, лаки управлялись их вассалами, носившими титул хохлавчи. Один из них, современник Петра Великого и Шаха Надира, Чалах-Сурхай, после взятия Шемахи провозгласил себя ханом, и Казикумух, отделившись от шамхальства, стал независимым. Затем из разных общин, признававших прежде власть шамхала, образовались Даргинский союз (ныне округ), Мехтулинское ханство и вольное Койсубулинское сообщество.

Даргинский округ включал шесть магалов: Цудахарский, Акушинский, Ушушинский, Мегекский, Мекагеский и Ораклинский. Во всех магалах насчитывалось сорок селений.

Даргинский округ граничил с севера с шамхальскими и мехтулинскими владениями, с запада с Кодухскими горами и Турчидагским хребтом, дальше его граница пересекала Казикумухское Койсу у Дудахара и по хребтам правого берега Койсу, поднимаясь до селения Кюлюли, отделяла его от Казикумухского ханства. Южная граница Даргинского округа от окрестностей Кюлюли к Кошун-Дагу отделяла общину Сюргу от Казикумухского ханства. Восточная же граница, пролегая от Кошун-Дага близ селений Уркараха, Икра и Орахлю, отделяла округ от Кайтага и прибрежных частей бывшего Дербентского уезда.

Население округа относится по большей части к аварскому племени, но говорит на особом языке, самым чистым диалектом которого считается ораклинский.

Мехтулинское ханство населено частью кумыками, частью аварцами (лезгинами). С севера и востока оно окружено бывшими владениями шамхала Тарковского, на западе граница его идет по вершине Кодухских гор до урочища Гаркас. Граница эта отделяет Мехтулу от общины Койсубу. На юге Мехтулинское ханство прилегает к Даргинскому округу.

Первоначально Даргинский округ находился в управлении кади, а Мехтула – во владении хана, но в 1854 году заведовать Даргинским округом было поручено подполковнику (ныне генералу) Лазареву, а потом его же управлению поручено было и Мехтулинское ханство.

С отделением нескольких общин от шамхальства и с образованием Мехтулинского и Казикумухского ханств шамхальство Тарковское оказалось ограничено с севера низовьем Сулака от Шамхал-Янгиюрта и до его впадения в море, с востока – Каспийским морем, с юга – Даргинским округом и Мехтулой, а с запада – Койсубулинским хребтом. Шамхальство населено преимущественно кумыками.

Присвоив себе звание казикумухского хана и отделившись от шамхальства, Чалах-Сурхай подчинил своей власти Кюринское владение, лежащее смежно с Казикумухом по левому берегу Сатура. Кюринская область принадлежала тогда кубинскому хану, который после смерти Сурхая опять присоединил ее к себе, но впоследствии кубинский и дербентский Фет-Алихан снова уступил ее Хамбугай-Хану казикумухскому. До 1839 года оба ханства были объединены под управлением одного человека из рода казикумухских ханов, но в том же году генерал Головин разделил их на два ханства, поручив управление ими разным лицам.

Кюринское владение граничило с севера с Кайтогом и Вольной Табасаранью, с востока с Самуром, с юга с той же рекою до селения Гапца, далее граница шла по хребту левого берега Самура и отделяла владение от Самурского округа. С запада Кюринское владение прилегало к Казикумухскому ханству.

Самурский округ, находящийся между Главным хребтом и правым берегом Самура, граничил с севера с Казикумухским ханством и Кюринским владением, с востока с бывшим Кубинским ханством, преобразованным впоследствии в Кубинский уезд, с юга с Главным Кавказским хребтом от горы Базар-Дюза до горы Салавата, а с запада с горными магалами. В прежнее время Самурский округ входил в состав Кубинской провинции, но в 1839 году был отделен от нее. В состав округа вошли общины Ахты-паринская, Алты-паринская, Юхарибашская и Рутульская.

Кайтах, или Кара-Кайтах, состоит из двух частей: горной, разделяющейся на Вольный и Верхний Кайтах, и нижней, состоящей из Терекеме и Гимри-Озень. По степени покорности до последнего времени Кайтах, или Кара-Кайтах, делился на совершенно покорный[247](магалы Терекемейский и Гамринский или Гамри-Узенский), полу-покорный (общины Башлы, Кубечи; магалы Журкал, Кабадарга и шесть деревень: Дурай, Абдашка, Джакры, Итиари, Шари и Сена-Кара) и непокорный (магалы Ганк, Мюра, Габши и Урджамиль).

Нижний Кайтах граничил с севера с шамхальскими владениями, с востока с Каспийским морем, с юга с Табасаранью, а с запада с Даргинским округом. Горный Кайтах граничил с севера с Терекемейским участком, с запада с Даргинским округом, а с востока и юга с развалинами древней Дербентской стены, отделяющей его от Табасарани.

Табасарань граничила с севера Кайтогом, с запада и юга с Кюринским владением, а с востока с равниной бывшего Дербентского уезда. Табасарань делилась на северную и южную, а каждая из этих частей на покорную (раят) и вольную (уздень Табасарань).

Затем (на основании краткого обзора горских племен А.П. Верже[248]) к лезгинскому (аварскому) племени принадлежат общины Сюрга и Кубечи. Впрочем, принадлежность последней к лезгинским племенам многими оспаривается[249].

Бесплодные скалы Дагестана заставили аварцев искать пропитания вне родных аулов, и, согласно народному сказанию, часть из них в XVI веке, перевалив на южный склон Кавказских гор, силой завладела землями, принадлежавшими Грузии. Здесь лезгины образовали Джаро-белаканский союз, покоренный русским оружием в начале XIX века. Джаро-белаканский союз был ограничен с востока горами Гудур и Даг-Моурав, с запада рекой Алазань, с юга Нухинским уездом, а с севера рекой Картубан-Чай.

Таким образом, большая часть населения Дагестана относится к аварскому, или лезгинскому, племени, населяющему почти всю его западную часть.

Провинции, прилегающие к Каспийскому морю, вследствие долгого владычества персов во многом утратили первобытный характер, смешались с персами и несколько отличаются образом жизни, нравами и обычаями от жителей гор. Кроме персов в Кубинском уезде и близ Дербента есть татары, поселившиеся там со времени персидского владычества. В Кубе, Табасарани, Кайтаге и Кюринском ханстве есть небольшое количество евреев, живущих по деревням и занимающихся отчасти торговлей, отчасти земледелием.

Сам Дербент населен исключительно персами и незначительным числом армян.

Что до языка, то едва ли найдется такой край, в котором, подобно Дагестану, на столь незначительном пространстве было бы такое разнообразие наречий. Хотя по новейшим исследованиям генерал-майора Услара и видно, что прежнее мнение о существовании в Дагестане горы языков не имеет никаких оснований, тем не менее видоизменение главного языка в его диалектах весьма значительно и разнообразно.

Почти каждое сообщество, владение и даже аул имеют свое наречие, а некоторые аулы говорят даже на языке, непонятном для соседей. Так, например, селение Инух Дидойского сообщества, состоящее всего из тридцати семей, и селение Арчи в 170 дворов, находящееся в Казикумухском округе, говорят каждое на своем языке, понятном только им самим. В ожидании обнародования лингвистических исследований П.К. Услара господствующими языками в Дагестане следует признать маарульский (аварский), лакский (казикумухский), андийский, даргинский и собственно лезгинский (кюринский) с их различными вариациями. Жители Салатау, Гумбета, Койсубу, Аварии, Технуцала и Ункратля говорят на одном и том же маарульском языке. В Анцухе язык уже значительно отличается от хунзахского (маарульного). На анцухском наречии говорят в Гидатле и Караге. Влияние анцухского наречия заметно в языке, на котором говорят в Тилитле и в аулах Чох и Руджа. Дальше на юг жители Джурмута, джаро-белаканцы говорят на языке, понятном анцухцам. Так что, согласно исследованию барона Услара, для аварского языка можно принять два главных наречия: хунзахское и анцухское.

Такое разнообразие наречий и разъединенность общин Дагестана[250]заставили меня в ожидании обнародования научных исследований о принадлежности каждой общины к определенной народности назвать их общим именем дагестанские горцы. Название кажется тем более возможным, что все они живут одной жизнью, имеют одинаковые обычаи.

Указав место, которое занимает каждое из наиболее значительных народностей, на которые делится дагестанское население, я должен сознаться, что сведения относительно вольных обществ и общин, бывших под властью Шамиля, из-за недостатка данных далеко не полны[251] и границы их обозначены неточно.

Сами дагестанские горцы не могут определить границы между племенами и общинами, и никто раньше не знал достоверно, где кончаются владения одной общины и начинаются другой, потому что не находилось охотников спорить за голые бесплодные скалы и хребты гор, пересекающие их земли по всем направлениям. А вот камни, на которых может держаться земля для посевов, или лужайка, поросшая травой, были причиной нескончаемых споров и даже убийств. Недостаток пахотных земель так велик, что породил анекдот.

Один трудолюбивый горец, чтобы выиграть время и скорее закончить работу, с вечера отправился в поле с двумя быками и сохой, куда и прибыл ночью. Раскинув бурку на земле, он улегся и заснул крепким сном. Наутро он легко нашел соху и быков, но, как ни старался, никак не мог отыскать принадлежащей ему земли. Раздосадованный тщетными поисками, горец решил было вернуться в аул, но тут, с бранью подняв с земли бурку, заметил, что она-то и прикрывала его пахотное место.

Вообще, земли у горцев делились на общественные и частные, к первым относились горные пастбища, выгоны и леса, а ко вторым расчищенные от леса участки, которые передавались по наследству.

Лес – это редкость в горах Дагестана и крайне бережется жителями. В Нагорном Дагестане леса очень мало, и часто на огромном пространстве нет ни одного кустика. Как ценится лес, можно судить по тому, что в Аварии одним из жестоких наказаний было разорение дома провинившегося. Хотя дома там каменные, но лес необходим для балок, потолка и дверей, и обычно проходил год, два и даже несколько лет, пока разоренный соберет средства, чтобы отстроить свой дом. Вот почему в Дагестане разорение селений нашими войсками было существенным наказанием для жителей. Охваченные огнем, дагестанские дома, сложенные из бревен и камня, превращаются в груду мусора, который несравненно труднее и убыточнее разобрать и употребить на постройку сакли, чем заготовить новый материал. С разорением дома горец становился нищим в полном смысле слова.

Леса, состоящие преимущественно из сосны и березы, растут на крутых и высоких скалах, пересекаемых глубокими ущельями, словом, в таких местах, откуда добыть его крайне затруднительно, часто сопряжено с опасностью для жизни, а зимой и просто невозможно. Лес растет на таких местах, что вряд ли когда-нибудь будет возможно им пользоваться.

Туземцы топят кизяком и готовят на нем, но во многих местах, как, например, в Аварии, жители не обеспечены и этим по незначительности скотоводства. Там редкий хозяин имеет больше шести голов рогатого скота и вынужден весь помет тратить на удобрение земли, в противном случае останется без хлеба. «Для согревания себя в зимнее время, – говорит Окольничий, – жители возвышенных и безлесных мест употребляют саман (рубленую солому) вот каким образом: целыми семействами они садятся вокруг каминов, один из них держит корзину с саманом и одной рукой подбрасывает его в огонь, а другой поспешно подгребает, и таким образом поддерживается теплота. Для печения чуреков и варки пищи употребляются стебли фасоли и бобов, тщательно сохраняемые на зиму».

Хлебопашество от постоянных вторжений неприятеля и недостатка удобной земли находится в весьма плачевном состоянии. Зерновые и травы удовлетворительно растут только на низменностях, в ущельях и на склонах гор, обращенных к северу, южные склоны песчаны и неплодородны. Скалистый характер местности причина того, что во многих местах горцам приходится присыпать земляные площадки, но кое-где земли не хватает даже на то, чтобы присыпать такую площадку, и тогда туземцы присыпают землей, смешанной с камнем. Присыпка производится так: на пологой горе строится каменная стена на глине высотой от 1 до 2 саженей и шириной в полсажени – как можно длиннее. Пространство от стены по склону засыпается землей, взятою с той же горы и утрамбованной, она-то и составляет пахотное поле горца. Несколько таких площадок, устроенных на одной и той же горке, уступами в виде террас, весьма искусно орошаются водой, которую проводят вверх из рек и родников, и дают довольно сносный урожай.

Несмотря на все эти невыгоды, горец собирает со своих нив столько хлеба, что не только кормит семью, но часть оставляет на продажу. Вообще же, при умеренности в еде, земледелие при обычном урожае удовлетворяет местные потребности. Хлеб созревает в разное время, что зависит от местности: чем ниже, тем раньше он поспевает.

После удобрения земли навозом бросают зерна на невспаханное поле, а потом уже пашут одной или двумя парами быков. Из-за отсутствия борон женщины, следуя за сохой, разбивают груды земли обухом топора или кирки. Сеют больше ячмень, кукурузу и очень мало пшеницы и овса, где нет удобной земли для кукурузы, сеют бобы. Лен и конопля сеется в весьма незначительном количестве, и то только в некоторых местах, собственно, ради семян, из которых готовят медовое варенье (урбеч), по народным представлениям, полезное для груди.

«Сжатый хлеб оставляют на некоторое время в копнах и после перевозят его на арбах или вьюках на гумно. Гумно устраивается обыкновенно около деревни. Перевезенный на гумно хлеб складывается в огромные скирды и молотится в продолжение осени[252]. Молотят на открытом воздухе посредством двух широких, сколоченных между собой досок. Доски эти имеют вид санных полозьев, а на нижней их стороне сделано множество дырочек, в которые вбиваются небольшие острые камни. Сверху досок для большего давления на колосья кладется большой камень. При такой молотьбе солома раздробляется на мелкие части: это и есть саман».

Скотоводство также в неудовлетворительном состоянии. Рогатый скот мелкий и тощий. Хозяин не заботится об уходе за ним и совершенно равнодушно смотрит, как его скот худеет и едва волочит ноги. Горец держит его только для обработки земли и перевозки тяжестей на арбе. Пока есть саман, он дает его скоту, но и то в таком количестве, чтобы он только не пал с голоду, а затем, когда запас истощится, пускает его во двор или выгоняет в поле, предоставляя самим животным отыскивать себе корм под снегом. Во дворе скот подбирает с голоду навоз и питается им, в поле подбирает сухие листья да пережевывает молодые ветви, которые срубает пастух, залезая на дерево.

Овец держат в значительном количестве большею частью только богатые, а бедные имеют по несколько штук и круглый год держат на подножном корму под надзором пастухов, нанятых всем аулом. Жители, занимающиеся овцеводством, при перегоне стада через дороги, прилегающие к чужим покосам или пастбищам, платят владельцам за прогон и ночлег дань баранами, ягнятами, маслом или сыром. В некоторых общинах плата взимается и за перегон стада через мост.

Лошади мелки, некрасивы, но сносны в езде, их держит не всякий. Лошадей кормят ячменем, сеном и саманом, часто запаливают и опаливают, почти все они имеют проблемы с ногами от бешеной скачки и джигитовки, любимой горцами. Для перевозки тяжестей на вьюках по горам держат ишаков, или мелких ослов, которые поднимают от 3 до 5 пудов груза. Ишак чрезвычайно вынослив, хозяин почти его не кормит в течение целого года, и он сам отыскивает себе пищу и в навозе, и под снегом. В отношении разведения домашней птицы горцев ограничивали муллы, позволявшие держать в каждом доме только по одному петуху и по одной курице, у кого оказывалось больше, с того взыскивался штраф. Некоторые, но очень немногие, держат пчел. Овощей сеют мало, преимущественно огурцы, дыни, арбузы, тыкву, морковь, лук, чеснок, бобы и фасоль. В Аварии разводят в изобилии лук и чеснок, которые и развозятся почти по всему Дагестану. В некоторых местах жители занимаются садоводством, и в садах встречаются яблоки, груши, сливы, виноград, персики, абрикосы, черешня, грецкий орех, инжир и миндаль. Плоды большею частью потребляются на месте или продаются и вымениваются на другую сельскохозяйственную продукцию в ближайших городах или же на изделия жителей тех селений, где не занимаются садоводством.

Из остающегося от продажи винограда жители готовят довольно хмельной напиток джаба и массу, похожую на мед, – душаб, разведенный в воде, он получает название шербета. Лучший по качеству виноград растет в селениях Гимрах и Могох.

Вообще, виноградники редкость, и так как жители обносят их низкой стеной, а сами они расположены смежно друг с другом, существует обычай, согласно которому никто не имеет права собирать у себя виноград раньше установленного срока. С наступлением такого времени сходятся все почетные жители аула, обходят сады и потом разрешают сбор винограда. Тот, кто позволил себе есть виноград из собственного сада до разрешения, подвергается довольно строгому наказанию или штрафу, а в прежнее время его сажали в яму.

Во многих местах листья свежего винограда употребляются в пищу, «в них завертываются клецки из сарацинского пшена и варятся в подливке, составленной из воды с примесью необходимой пропорции курдючного сала и чеснока».

Горцы недоверчивы к нововведениям и на предложение завести то или другое отговариваются всегда двумя словами: адат йок — у нас не в обычае. В этом ответе можно обвинять все общество, но никак не отдельных лиц. По установившимся обычаям, горец может начать обработку земли, только когда позволит общество, может пахать после совета старейшин, которые решают, настало для этого время или нет. Начавший косить раньше других подвергается или штрафу, или порицанию общества. В народе неразвитом, стоящем на низкой ступени образования, странно было бы требовать, чтобы отдельные личности пренебрегали мнением общества и установившимися обычаями. В таком обществе каждый его член всегда скажет, что один в поле не воин.

Мастеровых очень мало, каждый сам строит себе дом и делает арбу. Есть, впрочем, некоторые аулы, которые славятся каким-нибудь ремеслом. Так, тилитлинцы хорошие каменщики, а еще – лучшие воры.

– Мы хорошие каменщики, – говорят они про себя, – при Шамиле мы отстраивали разоренные русскими аулы… Воровства у нас очень-очень много.

Ближайшие их соседи, куядинцы, кузнецы и плотники, кородинцы лучшие в Дагестане кожевники, гоготлинцы серебряники и садоводы.

Жители селений Араканы и Унцукуль Гунибского округа славятся выделкой холодного оружия и деревянных трубок, украшенных металлической насечкой, селения Чох и Сугратль – серебряными вещами и оправой оружия в серебро с чернью. Сугратлинцы известны своими ремеслами, у них много скота, их бараны славятся в Дагестане. Многие из сугратлинцев ходят на заработки и занимаются различного рода промыслами. «В Среднем Дагестане, – говорит Н.И. Воронов, – Сугратль – это своего рода Париж».

Из прочих жителей Дагестана занимаются: в селении Салты выделкой кож, в селении Ругжа – выделкой арчаков, андийцы – изготовлением бурок, в Аварии селение Боголяль – выделкой мягких азиатских сукон, цена которых доходит до 10 рублей за аршин. В Самурском округе есть много селений, которые славятся отделкой оружия серебром с чернью. При этом необходимо заметить, что промыслы эти славятся только в горах, но не получили удовлетворительного развития в европейском смысле. Торговля всеми этими изделиями преимущественно меновая и была до последнего времени в руках евреев, живущих в Мехтулинском ханстве и шамхальстве, если говорить о Дагестане, а у лезгин Закатальского округа в руках армян, скупавших шелк, орехи, каштаны, ореховый наплыв, овечью шерсть, пшеницу, ячмень и воск. Ежегодно подобные торговцы расходились по аулам с красным товаром или развозили каменную посуду, изготовляемую в некоторых аулах. За посуду горцы денег не платили, а насыпали столько зерна, сколько войдет, зерно шло продавцу, а кувшин – покупателю.

Выгоды от подобного промысла заставляют в настоящее время и некоторых туземцев взяться за то же дело, отбросив взгляд на торговлю как на дело постыдное. Такие лица отправляются в Кубу, Дербент, Шемаху и привозят оттуда ситец, платки, нанку, бязь, бумажные одеяла и прочее и продают их односельчанам, получая около 25 % прибыли[253].

Торговая и промышленная предприимчивость особенно развита у казикумухцев (лаками), значительное число которых отправляется на заработки в Бакинскую губернию, Закатальский округ, за Терек и даже в Оренбургский край. В виде мелких ремесленников они бродят повсюду.

– Подними любой камень, найдешь под ним лака (казикумухца), – говорят дагестанцы.

Неприязнь к лакам выражали поговоркой: «Если не застанешь лака, поколоти место, где он сидел».

Главное селение лаков Кумух (Гумук) славится своими базарами и носит в народе громкое название шагар — город. На чужбине лаки занимаются мелочной торговлей или ремеслом оружейников, серебряников, медников и лудильщиков. «Без сомнения, к такой значительной ежегодной отлучке лаков с места родины побуждает скудная природа Казикумухского округа, покрытого во всех направлениях кремнистыми горами, безлесными и весьма трудно возделываемыми под пашни». Только одно овцеводство и составляет некоторое богатство жителей.

Глава 2

Религия дагестанских горцев. Религиозный фанатизм. Колдуньи, знахари и знахарки. Суеверия. Праздники, праздничные обычаи и суеверные обряды

Дагестанцы, за немногими исключениями, сунниты, но в двенадцати верстах от селения Ахты находится селение Мескенджи, населенное шиитами. Вначале шла довольно сильная вражда между двумя этими селениями, дело доходило до применения оружия и кровопролития. После значительных потерь оба селения, имея равные силы, заключили договор и поклялись ненавидеть друг друга в душе, но никогда не ссориться между собой. Договор этот соблюдается не только свято жителями обоих селений, но ахтинцы не позволяют даже соседям обижать мескенджинцев и наоборот.

Среди джаро-белаканских лезгин христианство исповедуют ингилойцы, принадлежащие к грузинской народности, но порабощенные лезгинами при заселении ими земель, некогда принадлежавших Грузии. Хотя некоторые из ингилойцев и вынуждены были принять ислам, большинство в течение трех столетий не забыло веры предков. Они соблюдали посты, в установленные дни молились в стенах старых церквей, хранили у себя как святыню Евангелие, часы, чаши и прочие священные предметы и для совершения треб тайно приглашали к себе грузинских священников из ближайшего Сигнахского уезда. Переодевшись в лезгинский костюм, пастыри пробирались по ночам в дома ингилойцев, где крестили их детей и совершали другие таинства.

Некоторые из ингилойцев под предлогом торговли ездили в Кахетию, чтобы отмечать там годовые праздники, но должны были делать это с величайшей осторожностью. Когда 6 января 1830 года в крепости Новые Закаталы было в первый раз совершено водосвятие в резервуаре, в котором была устроена иордань, собралось очень много ингилойцев, оставшихся верными христианской религии, и радости их не было предела.

Гнет господствующего населения над ингилойцами был, однако же, так силен, что большинство в нравственном отношении упало. Воровство, разбой и даже убийства встречаются среди ингилойцев весьма часто. У них существует обычай, согласно которому ни христиане, ни мусульмане не отдают дочерей замуж в другую деревню. Из-за этого у ингилойцев часто происходит кровосмешение. Узнавая о достоинствах жениха, девушка прежде всего спрашивает: искусен ли он в воровстве? Положительный ответ делает ее совершенно довольной и счастливой[254].

Те из ингилойцев, которые приняли ислам, преданы своей религии до фанатизма и придерживаются его гораздо строже, чем лезгины.

Сунниты обязаны совершать в сутки пять установленных Кораном фарс-намазов в следующем порядке: на рассвете, между утренней зарей и восходом солнца совершается утренняя молитва и омовение – сабах-намаз, а по-аварски ругалиль-как (как значит молитва)] в полдень – туш-намаз, а по-аварски кады-как. Молитва творится, когда солнце стоит над домом Божиим в Мекке, а это бывает как раз в полдень. Для проверки магометане втыкают вертикально в землю палку, и, если тень ее равна палке, значит, время совершать туш-намаз. Когда тень достигнет двойной величины палки, что бывает перед заходом солнца, совершают послеполуденную молитву – экимджи-намаз, по-аварски баканы-как, в сумерки, когда на горизонте исчезнут лучи солнца, наступает время четвертой молитвы – ашам-намаз, по-аварски маркачу-как, и, наконец, когда совсем стемнеет, начинается пятая и последняя молитва – яссы-намаз, или, по-аварски, боголиль-как.

Согласно Корану, мусульманин всегда должен молиться, обращаясь лицом к Каабе (Мекке), и перед молитвой обязан совершить омовение семи членов своего тела: рук, ног, лица, головы и пр. Впрочем, совершив омовение один раз, он может соблюсти для последующих намазов достомаз, то есть чистоту к молитве. Чистота может быть сохранена, только если мусульманин избегнет прикосновения к женщине и нечистым животным – собаке и свинье. Точно так же следует сохранять чистоту в одежде: облитая вином, оскверненная прикосновением собаки или свиньи, она должна быть постирана семь раз подряд. Во время молитвы мужчины снимают с себя обувь, а женщины – и шальвары. При молитве дома кладется под ноги коврик, называемый намазлык, в дороге его заменяет черкеска или архалук, впрочем, в подстилке нет надобности, если правоверный найдет у реки или родника плоский камень.

Где бы мусульманин ни был, что бы ни делал, он должен с наступлением времени намаза оставить все и, найдя удобное место где-нибудь у реки, совершить сначала омовение, а потом прочесть молитвы. Совершив омовение, он снимает с себя обувь и верхнюю одежду, расстилает ее и, обратясь лицом к гробу Магомета, читает молитвы и делает положенные поклоны. Если с наступлением времени намаза путешественник находится вдали от реки или родника, он может совершить теемум-памаз, когда вода заменяется песком. Пропустить утренний намаз считается большим грехом, так что человек должен отмаливать это в следующие намазы или, как говорят аварцы, как-бицызи, то есть наверстать молитву. Из всех пяти намазов только полуденный не считается обязательным.

Мусульманину, едущему на войну против неверных или находящемуся в пути по своим делам больше двух суток, позволено не совершать намаза, потому что он совершает сафар-халяль — богоугодное путешествие, любое же исполнение поручения неверных называется сафар-массият — богопротивное путешествие, – и такой путешественник не освобождается от намазов.

Во время намаза правоверный сначала читает стоя молитву Альхам.

– Во имя Аллаха, милостивого, милосердного! – произносит он. – Хвала Аллаху, Господу обитателей миров, милостивому, милосердному, властителю дня Суда! Тебе мы поклоняемся и к Тебе взываем о помощи, веди нас прямым путем, путем тех, которых Ты облагодетельствовал, не тех, что подпали под Твой гнев, и не путем заблудших.

Затем становится на колени и произносит молитву атах-ятуль.

Основываясь на изречении Корана, что ангелы, беспрестанно сменяясь, помещаются то впереди всякого человека, то позади него и что они, по велению Бога, наблюдают за ним, по окончании второй молитвы мусульманин поворачивает голову направо и налево.

– Привет и благодать вам Божия! (Асалям алейкюм, ва рахматулла!) – говорит он сидящим будто бы на его плечах ангелам, записывающим в книги все его дела, дурные и хорошие, для предъявления их на Страшном суде.

Как обязательно для каждого мусульманина совершать ежедневные намазы, так и необходимо исполнять три так называемых годовых намаза: каждую пятницу – джумма-намаз, по окончании поста – Рамазан-байрам-намаз, и в праздник жертвоприношения – Курбан-байрам-намаз.

Кроме того, существуют еще особенные намазы, как, например, при затмении солнца и луны, и намазы-суннет — необязательные намазы, совершение которых считается делом богоугодным, но не совершающий их не грешит. Перечисляя намазы, Пржецлавский насчитывает их в сутки более тридцати четырех с 78 поклонами.

Дагестанцы не следуют строго этому правилу и молятся или совершают намаз только потому, что за этим следят дибиры, при Шамиле виновные в неисполнении установлений религии подвергались заключению в яму, а иногда и смертной казни, потому что, основываясь на положениях Корана и шариата, таких лиц признавали отступниками от религии или гяурами.

Несмотря на такую строгость, для большей части горцев совершать намаз – все равно что отбывать общественную повинность.

Зная только внешние обряды своей религии, по правилам которой каждый обязан быть несколько раз в день в мечети, горцы часто, сидя в нескольких шагах от нее, ленятся встать с места и не обращают никакого внимания на крик муллы или будуна[255], возвещающего о времени молитвы.

Религия запрещает им пьянство, а между тем оно развито у горцев до чрезвычайности, только бедность удерживает их от того, чтобы целиком отдаться этому пороку. Правда, они не употребляют виноградного вина, зато не отказываются от водки и часто заходят в духаны (кабаки, мелочные лавочки), которые появились теперь в каждом ауле, и торгуют исключительно водкой. Правоверные говорят, что Магомет запретил виноградное вино только потому, что оно не очищено огнем, и что тогда не умели делать хлебного, употребление которого они, не считая делом греховным, находят весьма приятным.

Такие противоречия встречаются на каждом шагу. Из религиозного фанатизма горец считает непременной обязанностью хоть раз в жизни побывать в Мекке у гроба Магомета, но в то же время не затруднится истолковать Коран совершенно произвольно, если увидит в таком толковании свою пользу. Духовенство, обязанное следить за чистотой религии, служить примером и образцом для народа, поступает точно так же.

Один кади, страстный охотник до чаю, бывая часто у русских чиновников, выпивал бесчисленное множество стаканов, за что и заслужил упреки от своих единоверцев, строгих мусульман.

– В книгах пророка сказано, – отвечал на упреки обвиняемый, – что на каждого правоверного возложен долг наносить как можно больше вреда гяурам. Я исполняю свято этот завет, ибо выпиваю как можно больше чаю и кладу сахара по несколько кусков в стакан, чем приношу ущерб хозяину, который меня поит, надеясь благодаря этому сделать меня своим другом.

Поклонившийся гробу пророка получает название хаджа (аджия), пользуется почетом и уважением, как совершивший богоугодное дело. Перед отъездом он устраивает прощальный обед родственникам и знакомым, на котором просит простить ему все обиды и молить за него Бога. Гости, в свою очередь, просят его помолиться за них у гроба Магомета. Обычно отъезд назначается на пятницу, и тогда все отправляются в мечеть. По окончании службы паломник опять просит у всех прощения и идет домой, где наедине прощается с женами и детьми.

Провожающие собираются в это время у его дома, приходят и муллы, при выходе богомольца они читают нараспев стихи из Корана, сопровождая ими путешественников, идущих впереди толпы, повторяющей каждую фразу стиха. Толпа женщин с блюдами или большими подносами на голове, наполненными сластями и разного рода кушаньями, замыкает шествие. Отойдя довольно далеко от селения, толпа останавливается, уничтожает все принесенное на подносах и, окончательно попрощавшись с богомольцами, возвращается домой.

Вернувшись на родину, многие из горцев делались ярыми фанатиками, надевали особого цвета чалму и становились восприимчивы ко всякого рода ложным учениям, присущим всему мусульманскому миру. К числу таких учений следует отнести учение о способах сближения с Богом, или ясновидение, проявляющееся преимущественно в среде последователей тариката. Это сближение с Богом истинно верующих известно было жителям гор в трех разных видах, хотя и отличающихся внешними проявлениями, но, в сущности, находящихся между собой в самом близком родстве.

Первоначальный вид этого явления называется хишьетулла, или, как оно было известно в Дагестане, гышкулла – любовь к Богу, при которой человек способен к восприятию самых восторженных истин религии, изложенных в тарикате. При дальнейшем совершенствовании гышкулла обращается в зульмат – потемнение, темнота, которая потом может перейти в карамат – ясновидение, прозорливость. Человек, обладающий караматом, считается вступившим в область хякиката, то есть достигшим высшего духовного совершенства.

Каждый человек, истинно любящий Бога, может подвергнуться гышкулла, и чем чаще он будет устремлять свои мысли к Богу, чем чаще будет молиться и читать духовные книги, тем сильнее и продолжительнее будет гышкулла. Проявление гышкуллы обычно бывает в то время, когда молящийся, окончив чтение книг, начинает призывать имя Божие и произносит в течение нескольких часов без отдыха молитвословие ля-илляхи-иль-Алла\ Возвышая постепенно голос и устремляя мысли в горние выси, фанатик, что называется, зачитывается и с диким криком Аллах! падает в обморок. Такое состояние называется джязбэ, а в просторечии джазм, что в переводе означает влечение духа к Божеству.

Видимое же явление, которое проявляется у молящегося, может быть названо сотрясением. Люди, одержимые такого рода припадками, по их уверениям, во время обморока видят рай, ад и все подробности загробной жизни, а также пророков и ангелов, посланных верховным существом для беседы с ними, и даже самого Бога.

Известно, что самое высшее проявление этой деятельности было у самого пророка Магомета, который в таком состоянии продиктовал весь Коран, этот духовный и гражданский кодекс мусульман. В Дагестане же, по словам Шамиля, был только один человек, Ширвани-Хаджи-Абдулла, который неоднократно удостаивался лицезреть все эти чудеса, остальные же, делавшие вид, будто и они одержимы джазмом, были шарлатаны, находившие в подобном состоянии какие-то выгоды для себя.

Мы не будем говорить о том, насколько заслуживает веры фактическое состояние человека, одержимого джазмом, скажем только, что среди горцев не было недостатка в шарлатанах. Почти в каждом ауле были люди, которые выдавали себя за одержимых этого сорта болезнью.

По окончании намаза обычно в мечетях читают нараспев ля-илляхи-иль-Алла. Повторение этой фразы несколько десятков раз носит название зикра. При зикре весьма часто случается, что муршид (учитель или наставник тариката) дует на мюридов (учеников). От этого они приходят в такой экстаз, что начинают прыгать и падать на землю, как по волшебству. Прыгающие уверяют, что такое состояние происходит от проявления в них высшей духовной силы, а в сущности, они прыгают, только чтобы приобрести к себе уважение среди суеверного народа. Молодые горцы подсмеиваются над такими вдохновенными людьми, и потому последние, кто поумнее, показывают свои фокусы перед стариками или женщинами, но находятся и такие, кто предается джазму в мечетях при стечении народа.

Чтобы дать некоторое представление об этом религиозном шарлатанстве, приведем слова очевидца об одном из муталлимов (ученик при мечети). Когда в мечети начинали читать ля-илляхи-иль-Алла, он повторял сначала эту фразу тихо, вместе с прочими покачивая головой то направо, то налево. Потом, говорит Абдулла Омаров, он «постепенно повышал голос больше и больше, приходил в такое исступление, что едва слышалась только последняя половина фразы, то есть иллаллах; повторяя ее с отчаянным криком, он с бешенством начинал подпрыгивать на коленях, совершенно наподобие курицы, у которой сейчас оторвали голову, попускал при этом какие-то отчаянные крики и стонал: Аллах, Аллах! – наконец падал неподвижно, как мертвый. Народ смотрел на него с жалостью и завидовал его набожности. В короткое время он сделался известным целому аулу».

«Нам было досадно, – пишет далее Абдулла Омаров, – что все жители начали преимущественно обращаться к нему с просьбами написать какую-нибудь молитву или читать Коран за упокой души кого-нибудь умершего, а нас, остальных муталлимов, почти забыли. К тому же мы очень сомневались в действительности его джазма; он подавал нам повод подозревать его в фальши: так, например, бывало при нас, когда никого постороннего нет, он пил бузу, а народу проповедовал, чтобы не употребляли этого напитка, и рассказывал, как грешно и противно Богу пить бузу или водку и курить табак. Он даже избегал при людях есть хлеб, испеченный на дрожжах, потому что дрожжи делаются из бузы. Однажды мы сговорились испытать нашего святого во время божественного его вдохновения. По книге мы знали, что, кто в действительности впадает в джазм, тот лишается всяких чувств. Однажды мы командировали двух муталлимов, чтобы они стали рядом с нашим святым во время намаза и, когда он впадет в джазм, чтобы они вонзили ему в ногу тайком шило. Как только святой, по своему обыкновению, впал в обморок после сильных и частых прыжков своих, муталлимы потихоньку вонзили ему в ногу шило. Святой сначала ограничился маленьким движением, не желая дать знать, что он чувствует, а когда муталлимы не переставали повторять свой опыт, он вскочил вдруг и вскричал: «Ай, ай, что вы делаете!» – и тут же замолчал, опустивши голову на грудь; мы разбежались смеясь, а некоторые старики перетолковали этот случай совсем в пользу нашего святого. «Ах, бедный! – говорили они, – верно, к нему пришли ангелы»; другие же говорили, что, должно быть, нечистый дух преследует его и, вероятно, это на него он кричал. После этого он избегал соседства муталлимов при молитве, а если случалось таковое, то ни за что не впадал в джазм».

Люди, одержимые вторым видом религиозного фанатизма, зюлматом — потемнением, также падают в обморок и находятся в бесчувственном состоянии в полном смысле слова. Во время пароксизма больной не слышит, что говорят вокруг, и не сознает, что с ним делают. Физических страданий в это время он тоже не чувствует, но с приходом в сознание им овладевает слабость, продолжающаяся иногда несколько дней.

По свидетельству Руновского, этой болезнью страдал и Шамиль. Когда кто-нибудь выезжал из дома с намерением видеть имама и передать ему какую-нибудь экстренную и притом неприятную новость, Шамиль чувствовал это, даже если едущий был за десятки верст. Сердце его начинало биться сильнее, им овладевала тоска, и он испытывал головокружение. По мере приближения припадки постепенно усиливались, а когда он входил в дом, тогда имам окончательно падал в обморок[256].

Основываясь на этом, Руновский старается отвести от Шамиля подозрение в шарлатанстве перед народом и видит в этом только проявление болезни. Не оспаривая достоверности слышанного автором рассказа и не зная, как часто повторялось такое состояние у имама, можно, с другой стороны, привести факт, что на Гунибе, где Шамилю была сообщена самая неприятная новость, он все время был в сознании.

Горцы уверяют, что среди них существуют колдуньи, знахари и знахарки. Колдуньи могут только портить людей, знахари при помощи гаданий предсказывают будущее, а знахарки употребляют свои знания и разные нашептывания при лечении больных. Колдовство, в каких бы видах оно ни выражалось, всегда преследовалось и народом, и властями, но предсказатели будущего, напротив, открыто пользовались славой и некоторым уважением.

Колдовство, по мнению народа, приобретается только при содействии нечистой силы, сношение с которой прерывает всякую связь с религией, и потому обнаруженная колдунья наказывалась смертью. Колдовство, по мнению туземцев, действует исключительно на женщин, которые, по несовершенству своей натуры, доступны всякому дьявольскому наваждению. Виды колдовства и средства к нему одинаковы с теми, которыми располагают и чеченцы. Последние, впрочем, считаются даже несколько более искусными.

Все средства дагестанских колдуний заключались в одном корне хапулипхер (собачий лай – трава) дающем, впрочем, весьма разнообразные результаты. Присутствие этого корня обозначается красивой травкой желто-зеленого цвета, похожей на листья моркови, а сам корень имеет вид медвежьей лапы.

Добывание корня и порча женщин производится одновременно. Колдунья ночью отправляется отыскивать корень и, найдя его, ложится ничком на землю так, чтобы захватить под себя листья волшебного корня. Произнеся заклинание, злая колдунья требует, чтобы корень вызывал у такой-то женщины известные пароксизмы в определенное время и в такие-то периоды: через неделю, месяц, раз в год, словом, по усмотрению того, кто сделал заказ испортить женщину. При этом колдунья кричит голосом собаки, шакала или осла в зависимости от того, голос какого животного намерены присвоить испорченной женщине. Затем, вырвав корень, колдунья несет его домой, сушит и растирает в порошок. Данный с пищей или питьем, порошок этот производит немедленное действие. Болезнь околдованной постепенно усиливается и превращается в совершенное бешенство, в котором она с лаем и криком бросается на людей и кусает. Впрочем, укус такой больной не заразен, но она в припадке бешенства может закусать человека насмерть, а потому подобных больных родственники помещают в отдельные комнаты или сажают на цепь. Болезнь считается неизлечимой и заканчивается всегда более или менее мучительной смертью.

Знахари производят свои гадания по бараньей лопатке, причем способ гадания точно такой же, как у чеченцев, да и лучшими гадальщиками считаются не туземцы, а чеченцы Чаберлоевской общины (татбутри), или, как их называет Шамиль, горные чеченцы.

Кроме колдовства и гаданий, горцы верят в существование нечистой силы или чертей. Глядя на падающие звезды, горец говорит, точно так же, как и чеченец, что это огни, которые ангелы бросают в чертей, подслушивающих небесные разговоры. Он не сомневается в справедливости этого, потому что в Коране написано: «Мы ведь украсили небо ближайшее украшением звезд и для охраны от всякого шайтана мятежного. Они не могут прислушаться к высшему сонму, и их забрасывают со всех сторон, для отогнания, и для них – наказание вечное». От такого бросания звезд погибает великое множество чертей, а некоторые из них падают в море и превращаются в хищных чудовищ, или же, оставшись на суше, появляются в виде домовых. Последних горцы считают состарившимися чертями.

Множество подобных предрассудков сопровождает в жизни каждого дагестанца. У них есть тяжелые дни, есть и легкие. Первыми считаются воскресенье, понедельник и суббота, последняя пользуется самой дурной репутацией, так что человек ни за что не начнет в субботу никакого важного дела. Легкими днями признаются среда и в особенности четверг, считающийся самым удобным и легким днем для начала любого предприятия. Вера в это была так сильна, что Шамиль выступал в поход против русских преимущественно по четвергам. Пятница считается недельным днем и находится в большом уважении. Мусульманин посвящает ее отдыху после недельных трудов и молитве в мечети. Кроме этого каждый мужчина и женщина имеют множество предрассудков, перечислить которые нет возможности.

Обрезая, например, ногти, женщина тщательно собирает их в особый ящик, чтобы ее любили, веря, что выбрасывание ногтей ведет к обратному. Подмести комнату или вынести золу ночью считается дурным делом, поскольку от этого дом обеднеет.

Каждый горец верит, что, если при выходе из дому встретишься с хорошим человеком, все будет хорошо, а с дурным – худо. Если встретится на дороге лисица – хорошо, а заяц – худо, кто пройдет между овцами или будет надевать шальвары стоя, тот непременно заболеет, а те из мужчин, кто встретит апрельский дождь с непокрытой головой, навсегда избавятся от головной боли и внутренних болезней.

Принести из другой комнаты в комнату женатого человека горячие уголья и прибавить их к горящим в очаге дровам – значит предсказать хозяину, что он возьмет себе другую жену. Горцы верят, что в селениях, около которых протекает река с песчаными берегами, народ бывает красивый. Туземец не любит ездить на лысом или белоногом коне, потому что приметы такой лошади предвещают, что жена седока опозорит его брачное ложе. Если при переправе через реку лошадь остановится для естественной надобности, это считается дурным предзнаменованием для всадника; чтобы избавиться от несчастья, хозяин обменивает лошадь или часть сбруи, уздечку, подпругу или что-нибудь подобное. Народ верит в целебные свойства некоторых камней, деревьев и разных животных. Женщина, подверженная выкидышам, которая носит на себе частичку от мельничного жернова, может родить благополучно.

Если при помощи рашпиля добыть из черного камня (асват) мякоть белого цвета, она будет служить противоядием от всех жидких ядов, а мякоть желтого цвета – от густых и твердых. Если камень, находящийся в гнезде ласточки (хатаф), белого цвета, то он исцеляет головную боль, а красного – укрепляет нервы, прогоняет печаль и страх. В голове змеи находится камень в форме пули (хаят), если носить его на теле, он избавляет от змеиных укусов, останавливает кровотечение и укрепляет мысли, а если на шее – исцеляет головную боль. Последняя исцеляется также при помощи положенного на голову камня, находящегося в желудке курицы (джу-джаджат). Тот же камень, положенный под подушку младенцу, способствует тому, что ребенок будет, не вздрагивая, спать спокойно, носимый на теле, этот камень укрепляет нервы.

Перед лунным затмением народ благоговеет и видит в нем гнев Божий. Того, кто предсказывает затмение луны, принимают за святого, а само явление считают случайным и часто приписывают его своим грехам и богопротивным поступкам.

– Вот хоть бы наш теперешний кади Курбан, – говорят горцы, – собирает зякат (десятина с полей) для учеников, а их у него никогда не бывало! Он и табак нюхает, и бузу пьет – и с тех пор, как он кади, жители начали часто умирать… Пожалуй, пусть делает что хочет, да через таких людей гнев Божий падает на всех: урожаи стали не то, что прежде, недавно было затмение луны, в прошлый год земля тряслась… Все это признаки гнева Божия!

Мы уже говорили, что ислам установил особые намазы в дни, когда случается солнечное или лунное затмение, и что он предписывает правоверным проводить эти дни в молитве. Поэтому едва случится затмение луны, как народ, весь перепуганный, высыпает во дворы и на улицы, на крышах появляются муллы, призывающие правоверных в мечеть на молитву. «Я тоже вышел на крышу, – пишет Абдулла Омаров, – и посмотрел на луну, которая была до половины кровавого цвета. Признаться, мной овладел страх, и мысли мои были заняты все время молитвами. Я чувствовал в себе набожное волнение, и взоры мои стремились туда, к затмившейся луне; я думал, что вот-вот увижу фигуры ангелов, которые схватили луну раскаленными железными щипцами…»

Горцы, в обычное время мало послушные призыву муллы, спешат теперь в мечеть целыми толпами, а женщины группируются вокруг храма.

– Аллах, Аллах! Прости нас, грешных! – кричат они.

Одни плачут, другие упрекают людей за грехи и беззакония.

– Бедная благословенная луна, – слышны возгласы, – страдает от наших грехов!

– О Боже, прости! Верно, конец света, – замечают другие.

Между тем в мечети народ усердно молится, в ожидании окончания затмения, после которого у каждого на душе становится легче, будто Бог простил кающихся грешников и услышал их молитву.

Переставшие страшиться за свою участь, жители слушают теперь предсказания кади, сидящего на своем обычном месте и перелистывающего какую-то книгу. Он говорит, что, так как затмение луны случилось в месяце раджаб, будет хороший урожай, что в западных областях будет падеж скота, а на востоке – холера и смерть одного великого человека, что зима будет холодная, и ждет неурожай на фрукты.

– Пророк Магомет, да благословит его Аллах, – читает кади, – говорил, что если последователи его не будут исполнять в точности повелений Божьих и погрязнут в грехах, будут воровать, убивать единоверцев без причины, клеветать друг на друга, ненавидеть своего брата по вере, если дети не будут слушать и уважать родителей, молодые будут противоречить старшим, муллы и кади будут брать взятки за решение дел, будут водить дружбу с гяурами, лжесвидетельствовать, лгать и прочее, – тогда Бог, чтобы доказать грешным рабам свое могущество и отвратить их от грехов, покажет им знак своего гнева затмением луны, солнца, землетрясением и прочее.

– Боже упаси! Боже упаси! – кричат в один голос слушатели.

Подготовив таким образом присутствующих, кади требует от них пожертвований на богоугодные дела, и приношения сыплются в изобилии.

Совершение богоугодных дел и разного рода пожертвования входят в обязанности каждого правоверного. Пророк сказал, что иман, или вера в Бога, имеет семьдесят семь ветвей. Главная из них – способность сказать чистосердечно и с горячей верой: пет Бога, кроме Аллаха, и Магомет пророк его, а самая низшая и последняя: убрать с дороги камень, чтобы было удобно для проходящего.

Основываясь на этом, каждый религиозный мусульманин считает своим долгом от времени до времени делать разного рода пожертвования. В мусульманском мире есть даже особый праздник жертвоприношения, или жертвенный день, – Курбан-байрам (курбан по-арабски жертва, а байрам по-татарски праздник).

Курбан-байрам у горцев мало чем отличается от празднования его во всем остальном мусульманском мире. За несколько дней до праздника хозяева припасают баранов, кто покупает, а кто берет из своего стада, чтобы получше откормить дома. С наступлением праздника жители рано утром собираются в мечеть, а женщины, стоя толпами под окнами, слушают проповеди кади, повторяющего большей частью разные заповеди, за неисполнение которых ожидают самые строгие наказания.

По окончании службы кади и его муталлимы совершают обход по саклям, где читают молитвы при резанье баранов. Каждый зарезавший курбапа часть его жертвует на мечеть, из остального мяса готовят самые разнообразные блюда для угощения. Празднование и пир продолжаются трое суток.

В некоторых общинах праздник несколько видоизменяется от примеси местных суеверий. Так, жители селения Чох Гунибского округа в этот день все поголовно идут из мечети на дорогу, ведущую к соседнему селению Ругжа. Впереди идет старший муэдзин, или будун (призыватель к молитве), с обнаженной саблей, по бокам следуют два муталлима, из которых первый несет значок, похожий на флюгер, а второй – большой глиняный пустой кувшин, за ними следует толпа, вооруженная камнями. В определенном месте толпа останавливается.

– Алла-акбар! Ля-илляхи-иль-Алла! – кричит муэдзин троекратно и начинает размахивать в воздухе саблей.

Муталлим бросает вверх пустой кувшин, его осыпает туча камней и разбивают удары сабли муэдзина, осколки падают на землю. Чем мельче осколки, тем обильнее будет урожай. «По преданиям, – говорит Пржецлавский, – чохцы, исповедующие ныне исламизм, были прежде христианами. Они с вышеописанным обрядом соединяют не только поверье об обильном урожае, но еще об обильном урожае в ущерб христианам, именно тушинам, в сторону которых обращаются, разбивая кувшин, и с которыми враждуют, вследствие различия религиозных верований… Ругжинцы, принявшие ислам далеко позже чохцев, совершаемый последними обряд относят на свой счет и, не доверяя показаниям, что он через их головы направляется, собственно, на тушин, старались сначала откупиться от чохцев, посылая им в подарок к байраму одного быка, но потом, видя, что церемония не прекращается, просили бывшего имама запретить обряд кувшиноразбивания, потому что он может подрывать их урожаи. Шамиль, обратив в шутку жалобу эту, посоветовал обижающимся совершать подобный же обряд и при разбивании кувшина обращаться к населению, живущему на плоскости и подчинившемуся русским, направляя свои недружелюбные желания через головы чохцев».

Бедность и недостаток земли заставляли ругжинцев хлопотать, чтобы не было никакой порчи урожая. При малом посеве житель гор может рассчитывать, что будет сыт только при хорошем урожае, и потому, естественно, старается устранить то, что может лишить его обильной жатвы. Кидая в землю зерна, он делает это с молитвой и особой церемонией, которая предшествует посеву и отличается в разных общинах. У казикумухцев или лаков, например, она известна под именем вывоза плуга в поле.

Ранней весной, как только начнет зеленеть трава и появятся из-под снега первые цветы, казикумухцы толкуют уже об этом празднике. Хозяин дома собирает семейный совет, на котором решают, какие на этот год унавозить пашни и каким дать отдых, оставляя их свободными от посева. Хозяйка закупает перед праздником орехи, яйца и готовит каждому, по числу детей, баршу — хлеб, имеющий форму человеческой фигуры, а иногда кольцеобразную или крестообразную. Лицевую сторону хлеба украшают обычно сухими фруктами, яйцами и орехами.

Дети также не остаются праздными: готовят пращи для бросания шуршей или комков глины, которым придают форму сахарной головы, в острый конец которой втыкаются соломинки.

Во всем ауле заметна особая деятельность: выезжают и готовят на скачку лошадей, мальчики и молодые люди, упражняясь в беге, заранее испытывают свои силы, пробуя, кто кого перегонит, взрослые осматривают корзины, в которых вывозят в поле навоз, чинят кирки, лопаты и плуги.

– Когда ночь, начинающая весну? – спрашивают дети, встречаясь друг с другом.

– Послезавтра, – отвечают владеющие достоверными сведениями.

Для определения времен года почти в каждом ауле, на окружающих его вершинах, поставлены каменные столбы: на одной, где солнце всходит, и на другой, где оно заходит. «Смотря по тому, около какого столба солнце всходило или заходило, старики определяли начало каждого из четырех времен года».

За несколько дней до наступления весны в разных местах аула собираются толпы и рассуждают о том, кого выбрать пахарем, который в первый раз вывезет в поле плуг. Выбор должен пасть на самого честного и доброго человека, чтобы с его хорошей и легкой руки урожай был хорош и обилен. Многие выбранные отказываются из боязни, что в случае неурожая они вызовут недовольство всего аула.

Накануне первого дня весны девушки отправляются в поле отыскивать корень травы турлан и кладут его ночью под подушку вместе с жареными зернами ячменя, завернутыми в кусок зеленой шелковой материи, чтобы увидеть во сне свою будущность, молодые люди осматривают, исправно ли их оружие.

С наступлением вечера дети бегают по аулу, отыскивая бурьян и солому для костра.

– Посмотрим, кто больше молодец, кто больше всех принесет! – поощряют их взрослые.

Таким образом натаскивается большой стог соломы и бурьяна, который с криком «ура!» поджигают с четырех сторон. Когда пламя подымется высоко, часто находятся молодцы, которые прыгают через костер сквозь огонь. Шум и гам поднимается в ауле: на площади горит костер, на улицах грохочут ружейные выстрелы, по воздуху летают шурши с огненными хвостами от зажженных соломинок, а на вершинах соседних холмов лопаются большие камни, начиненные порохом специально для этого вечера.

Наутро все мальчики, разделившись на две команды и выбрав предводителей, вступают в бой. «В нашем ауле, – пишет Абдулла Омаров, – было четыре квартала, и мальчики каждого из них смотрели на мальчиков других кварталов как на неприятелей и нередко объявляли друг другу войну. Старшие не вмешивались в наши дела, а только некоторые взрослые из молодежи приходили на место битвы и ободряли нас. Отправившись на покатость соседней горы, каждая партия старалась занять место выше неприятеля, потому что наверху было легче защищаться в случае нападения противной стороны и бросать в нее камни. Драка начиналась обыкновенно самыми неприличными ругательствами с обеих сторон, за которыми летели комки снега, а потом и камни, бросаемые сначала из пращи, а потом, по мере приближения друг к другу, и руками. Драки не продолжались долго: та сторона, на которой случались получше бойцы и побольше численности, заставляла отступать другую. Если же драка принимала серьезный вид, тогда прибегали взрослые и разнимали дерущихся. Из последних оказывалось немало с сильными ушибами и с довольно порядочными ранами. Подобные драки, но гораздо в большем размере, происходили у нас и с мальчиками соседних деревень; в таком случае соединялись мальчики всех кварталов, и вместе с ними иногда участвовали и взрослые, причем кроме камней употребляли часто и палки. Отличившийся в таких драках своей храбростью и смелостью пользовался между нами особым уважением».

В день вывоза плуга самый почтенный старик, признанный всем селением распорядителем праздника, делает угощение всему обществу. С самого раннего утра на площади у мечети собирается многочисленная толпа, к которой выносят из дома распорядителя несколько хлебов, кувшинов бузы и мясо. Разделив принесенное между собой и уничтожив его, толпа отправляется в поле, где ее уже ожидают лошади, приготовленные к скачке. Туда же приносят от распорядителя праздника огромную барту, украшенную яйцами и орехами, ее передают одному из стариков, который и держит ее в руках все время церемонии, начинающейся скачкой. Первый прискакавший получает барту, которую старик подносит ему с поздравлением, толпа окружает победителя, родные и друзья бросаются к его лошади и обвешивают ее шею: мужчины – кинжалами, а женщины – платками. Несчастная лошадь, измученная скачкой, бывает иногда так увешана этими знаками радости, что от их тяжести едва может идти шагом. Каждый навесивший кинжал должен потом прийти в дом к хозяину лошади, чтобы получить свое оружие, и непременно с чем-нибудь съестным, иначе не получит кинжала. Оттого дом хозяина лошади вскоре переполняется разными приношениями.

На том же месте, где происходила скачка, жители смотрят бег молодых людей, вышедших на состязание полуодетыми, с засученными рукавами и шальварами, следуя совету стариков и людей опытных, каждый мальчик держит в зубах или пулю, или камешек, чтобы во время бега не так устать. Бег идет на дистанции не менее версты, призом победителю служит другая барта, меньшего размера. Случается, что прибежавший, едва схватив приз, падает на землю от усталости. Тогда его поднимают, ведут под руки домой, а по дороге точно так же, как и лошадь, обвешивают кинжалами и платками, которые выкупают потом приношением съестного в дом победителя.

После скачки и бега по требованию толпы является пахарь с плугом и быками, одетый в овчинный полушубок, вывернутый шерстью наружу. Вместе с пахарем толпа отправляется в ближайшее поле, и нет необходимости, чтобы это место было настоящей пашней, достаточно и простого гумна. Точно так же нет необходимости, чтобы пахарь вспахал землю для посева, достаточно, чтобы он совершил процесс пахоты или поднятия земли. Пахарь обходит плугом пашню три раза, мулла в это время читает молитвы, а толпа мальчишек швыряет в пахаря комками снега, грязью и камнями до тех пор, пока он не окончит своей работы. Подняв руки к небу, мулла просит у Бога хорошего и обильного урожая, а толпа, выслушав его молитву, произносит «аминь!». По окончании церемонии народ возвращается домой и пирует в течение двух дней у хозяина прискакавшей первой лошади и прибежавшего первым мальчика. Только после вывоза плуга в поле каждая семья получает право приступить к полевым работам и засевать свое поле.

Подобный обычай существует и у койсубулинцев, но с некоторым отличием. В последних числах февраля один из наиболее почетных и зажиточных жителей, которому предыдущий год принес обильный урожай, собрав в переметные корзины семена плодов и растений, приглашает своих односельчан в поле, на место, еще не тронутое сохой. Мулла читает молитву. Хозяин впрягает в соху пару быков, проводит две борозды и засевает это место приготовленными семенами. Гости после угощения берут на ладонь земли с только что вспаханного места, с помощью слюны превращают ее в тесто или грязь и мажут себе разные части тела для защиты от ревматизма и других болезней.

С уходом мужчин в поле все девицы от 7 до 16 лет одеваются в лучшие разноцветные шелковые платья своих матерей и бабушек и выступают вслед за мужчинами побегать, порезвиться и поиграть на зеленой мураве полей или в садах, окружающих селение. Такое удовольствие предоставляется им только раз в год: по возвращении домой шелковые платья заменяются обычными грязными, и веселье кончается. Мужчины, возвращаясь с поля, производят стрельбу, скачку и джигитовку, а в заключение устраивается бег босых мальчиков, скидывающих при этом свое верхнее платье. Первый, достигший цели, находящейся саженях в двадцати пяти от начала бега, получает от родных в подарок ружье, которое по возвращении домой он же должен выменять на сласти и фрукты[257].

По убеждению мусульман, дождь идет по воле Божьей, собственно, для орошения земли, а если случается долгое время засуха, это не что иное, как гнев Божий, падающий на прогневивших его рабов. По сказанию тех же мусульман, Господь назначил архангела Михаила управляющим водой и приказал ему отпускать на землю ежегодно определенное количество воды. Когда Господь разгневается на какой-нибудь народ, общину или селение, то приказывает Михаилу не давать им воды, не орошать их полей и угодий, и архангел направляет тогда тучи на необитаемые земли, на безлюдные горы и проливает там воду, которая приходилась на долю прогневивших Господа жителей аула.

При таком взгляде, естественно, с появлением засухи жители служат молебны и, совершая намаз, читают особые молитвы, но, если дождь и тогда не начинается, собираются просить дождя всем селением.

В назначенный день на избранном в поле месте сходятся жители всего селения, причем каждая хозяйка несет с собой что-нибудь съестное. Женщины садятся отдельно от мужчин, а посредине кади с книгой в руках. После поучения, произносимого кади, в котором он требует, чтобы супруги строго исполняли свои обязанности, жены повиновались мужьям, а мужчины не воровали друг у друга, не лгали и не клеветали, вся толпа, разделив съестное, отправляется к реке с пением: Ля-илляхи-иль-Алла!

На берегу мальчики собирают камешки и точно так же, как у чеченцев, передают их старшим, а те читают над ними особую молитву.

– Всеведущий и невидимый! – произносит каждый над своим камешком. – Ты находишься в высочайшем месте, сними с нас то, что видишь (то есть засуху).

Приложив потом камешек к губам, откладывают его в сторону.

Собирание камешков и чтение над ними молитвы часто продолжается до самого вечера, затем все камни всыпают в воду. Молодые люди бросаются за камнями в реку: купаются, полощутся и часто тащат туда же и самого кади, не обращая внимания ни на какие угрозы и отговорки.

Вечером по всему аулу слышны голоса девушек, песней молящих у Бога дождя и прекращения засухи:

Да пойдет дождь, да пойдет. Аминь!

Водяной дождь да пойдет. Аминь!

Ягнята просят травы. Аминь!

Дети просят хлеба. Аминь!

Глава 3

Дагестанское селение. Дом горца. Пища. Гостеприимство. Домашний быт горца. Характеру внешний вид и одежда. Женщина и ее положение в доме. Народная поэзия. Характер женщины

На правом берегу Андийского Койсу стоит аул Энхелой. Место это чрезвычайно живописно. Громадная гора, состоящая из одних серых скал, едва прикрытых мхом, изрыта почти отвесными дождевыми потоками, падающими вниз смелыми и прихотливыми линиями. К подножию горы прилепились довольно красиво выстроенные сакли, расположенные одна над другой, так что крыша нижней служит двором верхней. Постройки выглядывают из-за вершин великолепных ореховых деревьев, которые растут на самом берегу шумящей и клокочущей Койсу. Перед аулом видна шамилевская стена и ущелье, загроможденное справа и слева громадными скалами, по которым вьется горная тропинка, поднимающаяся под облака, а внизу с пеной и брызгами несется горный поток, с шумом впадающий в Койсу у самого аула.

Далеко не всем аулам Дагестана выпала такая дивная и величественная природа. Большую часть их окружают голые скалы, где-нибудь на пригорке видна скученная масса серых каменно-деревянных клетушек, сидящих одна над другой, без внутренних дворов. Из каждой клетушки глядит несколько миниатюрных отверстий, то круглых, то четырехугольных, – это окна без рам, переплетов и стекол. Эти окна служили некогда и амбразурами, так что брать с боя аул было все равно что брать крепость.

Улицы аулов Дагестана чрезвычайно извилисты, узки, круты и состоят часто из ступенек, сделанных из беспорядочно набросанных камней, острых и неровных. Двум людям трудно разойтись на такой улице иначе, как повернувшись боком, а улица, по которой может проехать повозка, считается широкой. Причиной такой тесноты улиц бывает часто обрыв в несколько сажен высоты, не позволяющий сделать их более широкими. Грязь и нечистота – обязательная принадлежность аулов, даже общественные здания, например мечети, содержатся неопрятно.

Стараясь укрыть дома от непогоды, жители в то же время строили свои селения в таких местах, которые были наиболее выгодны при обороне от вторгающегося неприятеля. От этого аулы их или спустились в глубокие овраги, где их прикрывают нависшие скалы, или сакли тянутся по склону горы и лепятся одна над другой в виде амфитеатра, или, наконец, приютились на такой крутой возвышенности, что доступ туда весьма затруднителен.

Места аула, доступные неприятелю, закрывались каменной стеной с бойницами и башнями для фланговой обороны, иногда стену заменял плетень из хвороста, перевитого в два ряда и вооруженного колючками. В стене, окружающей аул, были ворота для выезда в поля или соседние аулы, со сторон же, не подверженных вражескому нападению, ни ворот, ни стен не было.

Случалось, селение располагалось на ровном месте, но только в том случае, если оно было многолюдно, близко от укрепления или вообще не могло подвергнуться внезапному нападению. Но тогда его все-таки сплошь обносили стеной, на всех выходящих из него дорогах ставили ворота, которые на ночь запирали, а внутри селения всегда дежурил караул, помещавшийся в башне при воротах. В аулах, ближайших к неприятелю, кроме караула были еще секреты, обязанные извещать обо всем замеченном и принимать выстрел, где бы он ни был сделан. Не принявший выстрела и не повторивший его подвергался штрафу в 3 рубля серебром.

В последнее время горцы, в особенности даргинцы и мехтулинцы, стали делать сторожевые башни наподобие наших казацких вышек. Башни строились в таких местах, откуда можно было видеть окружающую местность на значительное расстояние, днем и ночью там дежурил караул из ближайших аулов.

Там, где нет леса, сакли и надворные службы строят из камня на глине, некоторые просто сложены из камня без глины. При недостатке камня строят из необожженного кирпича, а в лесистых местах плетут из хвороста, а потом внутри и снаружи обмазывают глиной. Очень небольшой двор селянина обнесен каменным или деревянным забором, в зависимости от того, какой материал есть под рукой.

В стене или изгороди полукруглого двора тавлинца с одной стороны находятся калитки, навесы для лошадей приезжих, а с другой – длинная сакля, преимущественно поставленная по диаметру дуги, с навесом по всему фасаду. Сакля тавлинца разделяется на две половины: в одной живет хозяин, в другой, сообщающейся с нею небольшим отверстием, больше похожим на окно, чем на дверь, помещается его жена и хозяйка.

Во всех остальных селениях аварского или лезгинского племени двор четырехугольный, дома большей частью каменные, двухэтажные и с плоской крышей. Бедные ставят свою маленькую саклю в углу двора, непременно окнами вовнутрь, и устраивают небольшой сарай или просто навес для скота. Богатые же обносят весь двор двухэтажным строением в виде буквы П (за исключением той стороны, в которой находятся ворота), нижний этаж предназначается для лошадей, скота и хозяйственных принадлежностей. Разгородив это помещение на несколько маленьких отделений, горец называет одно ослиным сараем, другое бычьим, коровьим, конюшней и т. д. Здесь же устраиваются саманки, куда складывают саман, или мелкую рубленую солому для скота. В одной из таких клетей можно встретить большие глиняные кувшины, в которых хранятся мука, толокно, сывороточный уксус, грушевый квас, и маленькие горшки, в которых хранятся масло и сыр.

Деревянная крыша нижнего этажа, засыпанная сверху землей, служит полом для верхнего. Потолок последнего тоже делают деревянным и засыпают землей, которая и является, собственно, плоской крышей сакли. Чтобы сделать потолок, кладут толстую четырехугольную балку во всю длину помещения, поддерживаемую одним или тремя столбами, параллельно ей с расстоянием в пол-аршина кладут другие, потоньше, а промежутки между ними забирают тросточками или поленьями. Для стока воды на крышах прокладывают деревянные желоба. В некоторых местах Дагестана к сакле примыкает высокая четырехугольная башня с несколькими амбразурами, сложенная из неотесанного камня сухой кладки.

Длинное строение горца и в верхнем этаже разгораживается на отдельные продолговатые комнаты, величина которых целиком зависит от произвола хозяина и бывает от четырех до двух сажен в длину и от пяти до трех аршин в ширину. В одной комнате помещается все семейство хозяина, в других женатые сыновья, каждый отдельно, остальные служат складом груш, яблок, овощей и другой сельскохозяйственной продукции. Тут же в углу сложены серпы, топоры, кирки, шерстяные веревки, ремни и пр.

Окна делаются в стене, выходящей во двор, они весьма малы и не имеют стекол, а закрываются изнутри ставнями или рамами со сквозной решеткой, иногда с узорчатой резьбой, выкрашенной яркими красками. Двери хотя и двустворчатые, но по большей части очень низкие, открываются внутрь и не имеют запоров.

Одна из комнат оставляется свободной, лучше других убранная и покрытая паласами или коврами, она называется кунахской и служит для приема гостей.

Нет дома сколько-нибудь зажиточного горца, в котором бы не было подобия балкона – навес, поддерживаемый стойками, укрепленными в земле. Часто вместо деревянных или каменных перил туземец складывает на краю балкона кизяк, обмазанный навозом для предохранения его от сырости. Тут же устраивается неподвижно плетеный короб, обмазанный изнутри и снаружи глиной, имеющий вид усеченного конуса, обращенного широким основанием вверх и предназначенный для ссыпания зерна.

Посредине внутренней стены комнаты в полу делается небольшое углубление – это очаг, при топке которого топливо зачастую кладут прямо на пол. Над очагом в некоторых саклях делается нечто вроде балдахина, под который собирается дым, выходящий потом в широкую прямую трубу, в других хозяева ограничиваются отверстием, сделанным в потолке над очагом, наконец, третьи вовсе ничего не делают, предоставляя дыму выходить, как и куда он пожелает. Оттого в большей части домов потолки и стены так закопчены, что блестят, и издали похожи на покрытые черной клеенкой.

В некоторых общинах вместо очага устраивается камин, тогда по обеим его сторонам в сделанных в стене углублениях помещается необходимая для стряпни мелочь, над углублением висят деревянные коробочки, в которых хранятся различной величины ложки в большом количестве. Они служат больше для украшения, потому что в кухне горца нет таких блюд, которые он ел бы ложкой. В одном углу комнаты стоит шкаф грубой работы, в другом кровать, над которой иногда висит ковер. В одной из стен делается ниша или же на каменных стойках высотой в 1^1/2 аршина положена доска, а на ней тюфяки, подушки и одеяла. Если доска длинная, на нее ставят также сундук, непременно красный, разрисованный цветами, а иногда и несколько сундуков, один другого меньше, в них лежит разная домашняя мелочь, иногда же, оставаясь пустыми, они предназначаются для украшения сакли. Тюфяки и подушки шьют из нанковой, бумажной или шерстяной набойки и набивают овечьей шерстью или мягкой травой. Никаких наволочек на подушки не полагается: однажды надетые, они не стираются до окончательного обветшания, а потому те, которые бывают в частом употреблении, лоснятся от накопившегося на них толстого слоя сала. Лучшие тюфяк и подушки хозяин кладет в кунахской и покрывает их с лицевой стороны – тюфяк персидской материей, а подушку красным канаусом. Эта постель никогда не употребляется хозяевами, ею пользуются только почетнейшие гости.

Горец спит на полу, стаскивает туда тюфяки и подушки, раздевается догола, не снимает только папахи, и прикрывается одеялом из хлопчатобумажной набойки, подложенной овечьей шерстью. На балконе ставят деревянную, грубой работы, кровать, на которой всегда лежит тюфяк и подушка. На ней иногда отдыхает хозяин днем в летнее время.

Стены сакли украшены множеством разной посуды, целой и битой: бутылками, подвешенными за горлышко, тарелками, привязанными разрисованной стороной наружу, и даже, впрочем очень редко, зеркалами, подвешенными у самого потолка. Зеркала, которыми владеют горцы, очень плоски, и оттого лицо смотрящегося кажется бугорчатым. Зеркала и посуда служат исключительно для украшения жилища. Часто на стене можно встретить несколько неразрезанных бумажных платков, прибитых во всю длину, на другой – длинный кусок ситца, а под ним прибито нухинское полосатое шелковое одеяло. Словом, те вещи, которые у нас являются предметами обихода, горцы употребляют для украшения стен и комнат.

Столбы, подпирающие потолок, и часть стен увешиваются оружием, большими овчинными шубами, новыми и старыми, и маленькими ночными папахами из бараньей шкуры, неподалеку от двери на поперечной стене висят два медных таза, которые часто во время пирушек служат музыкальными инструментами и подносами, их уставляют чашками, тарелками и другой посудой, наполненной кушаньями. Под потолком можно встретить подвешенную сушеную баранину и курдюки разных лет. Под курдюками на полках стоят чашки для стока сала, а возле них – чашки, кувшины и подносы. Для выхода делается небольшая дверь в поперечной стене.

Два-три стула с треугольным сиденьем и на трех ножках не больше четверти аршина высотой довершают убранство сакли. На стуле сидит иногда хозяин, греясь у камина, и их всегда подают русскому знакомому. Остальные члены семьи садятся на пол, поджав под себя ноги. «Войдя в приемную комнату, – говорит Н. Огранович, – я был поражен собранием развешанных по стене тарелок и блюдечек (с проверченными посредине дырочками и насаженных на гвоздики); тут же стояли миски, подносы, бутылки, штофы, одеколонные флакончики и помадные банки, кувшины, самовар на двух ножках, битые и склеенные сургучом стаканы; на перекладине потолка висели стенные часы, которые показывали одно, а били другое; по углам стояли две скрипучие полусломанные кровати и едва держащийся на ножках столик, но зато покрытый цветной клеенкой; две стены были оклеены кусками разноцветных обоев, которые хозяин, верно, где-нибудь собрал как редкость; два же окошка заклеены бумагой». Таково убранство комнаты человека представительного, старейшины селения, имеющего претензию на европейскую жизнь. Там и сям к потолку прилеплены бумажные кружки: это талисманы или молитвы из Корана, охраняющие горца от всяких напастей.

Лезгины Джаро-Белаканского округа[258] живут лучше своих соплеменников, деревни их тянутся на значительное расстояние и раскинуты по живописным местам, по большей части у подножия гор, где в роскошных садах, под сенью виноградных лоз туземцы наслаждаются жизнью. Каждый живет отдельно, двор обнесен каменной стеной, во дворе коруиб, или сенокос, сзади виноградник, а сбоку сад шелковичных деревьев.

Дома каменные, по преимуществу двухэтажные, чистые и опрятные, обмазанные внутри и снаружи известью и снабженные узкими окнами. Дома построены так, что представляют собой замки, дающие надежную защиту от неприятеля или кровного мстителя.

Дом разделен на две половины – одна для мужчин, другая для женщин. В каждой комнате большой камин, пол устлан коврами и рогожами, в комнатах чисто и опрятно, домашнюю утварь составляют ковры и медная посуда.

Из сказанного видно, что лезгин делит свое жилище на две половины: женскую, где живет вся семья, и кунахскую, где принимают гостей, хозяин особенно заботится о последней. Она всегда содержится в чистоте и порядке, стены выбелены, в углу обычно камин. Напротив, женская половина отличается нечистотою, грязью, и в ней часто помещаются домашние животные.

Почти у каждого сколько-нибудь зажиточного поселянина есть особый хутор, где зимой содержится рогатый скот. Поблизости от хутора заготовляется и корм для скота. Хутора располагаются преимущественно по ущельям, неподалеку от ручьев, речек, родников, покосов. Некоторые строят при хуторах особую комнату для летнего размещения хозяина и устраивают внутри ее резервуар, который наполняется холодной как лед родниковой проточной водой. Часть комнаты занята широким каменным диваном, заменяющим собой стулья и кровати. Эта комната служит единственным убежищем от палящего летнего зноя[259].

Надо сказать, что жизнь горца проходила однообразно и скучно. Повсюду видно какое-то наводящее тоску спокойствие, во всем селении не заметно никакого движения, не слышно ни песни, ни музыки – точно все вымерло под деспотическим гнетом Шамиля, преследовавшего любое проявление веселья. Горец проводил время или в кунахской среди гостей, или на общественной сходке.

Гостеприимство было развито между туземцами, и они свято чтили этот обычай между собой. Для соплеменника горец был всегда хлебосолен. Бедный горец старается предоставить приезжему точно такие же удобства, какие можно получить у богатого, то, чего у него нет, он попросит у соседа или родственника, «так что вам покажется, будто все горцы одинакового состояния, потому что везде и у каждого видите одно и то же». Гость полный хозяин в доме: его сажают на первое место, он распоряжается чем угодно. За столом хозяин только и заботится, как бы получше угостить своих гостей. Горцы вообще очень умеренны в еде.

Утром и в обеденную пору мужчина неприхотлив, зато требует от хозяйки, чтобы ему был приготовлен сытный ужин. В обычное время днем горцы не едят ничего теплого, только в холодное время употребляют горячую пищу. Проснувшись, он завтракает или, лучше сказать, пьет воду, смешанную с поджаренной пшеничной мукой, на обед ест что придется, иногда ограничивается одним чуреком или толокном, к которому добавляет немного молока, сыворотки или просто воды, вечером же хозяин требует, чтобы был приготовлен хинкал. Самую распространенную пищу горца составляют чуреки, хинкал, кукуруза и пр. Хозяйка берет ячменную, кукурузную или, очень редко, пшеничную муку и месит тесто, из которого делает круглые лепешки и нечто вроде широкой лапши. Первые она кладет в горячую золу, и получается чурек, или лаваш, а вторые бросает в котел с горячей водой, и получается хинкал. Через несколько минут оба вынимаются, и хотя чурек не выпекся, но горец довольствуется и тем, чтобы затвердела только наружная корка. Хинкал вынимают из котла особой большой ложкой с отверстиями, в которые стекает вода, и остается только вареное тесто, которое кладется в чашку и солится с добавкой чеснока.

Горцы пекут иногда хлеб из кукурузной муки, причем нижняя корка его бывает подернута слоем жира или сала. Дурно выпеченный, он хорошо переваривается только в горячем виде и в жаркие дни, в холодное время желудок, в особенности непривычный, не переваривает этого хлеба.

Кукурузу едят вареную с солью. Отправляясь из дому, горец берет с собою чурек и муку, поджаренную на сковороде, за неимением и этого в случае продолжительного похода он довольствуется несколькими листьями растения, похожего на щавель. Мясо и курдюки сала занимают почетное место в жизни горца. Из них готовят кушанья только у самых богатых или во время роскошных обедов. Мясо составляет редкость в рационе бедняка жителя и варится, только когда этого пожелает глава семейства, без чьего разрешения жена не смеет распорядиться в хозяйстве и самой безделицей. Когда жена вешает на огонь котел, муж, лениво развалившись у камина или у очага, указывает ей на висящий на гвозде кусок мяса, курдюка или колбасы. Она подает ему, а он, не нарушая своего спокойствия, отрезав сколько нужно и повертев перед огнем, чтобы опалить шерсть, режет на куски и, сосчитав их, собственноручно опускает с молитвой в котел.

Хозяйки пользуются случаем и перед тем, как снять котел с очага, собирают ложкой весь жир, образовавшийся наверху навара. Жир выливается потом в чашки и, застывший, употребляется для намазывания голов правоверных после бритья, для смазывания рук, ног, кожаной обуви, а иногда, смешанный с толокном, составляет лакомство для детей, мало знакомых со вкусом мяса.

Имея часто значительные стада овец, туземцы неохотно их режут, довольствуются хинкалом, а мясо употребляют в пищу очень редко, и притом всегда вяленное на воздухе, очень редко жареное и иногда вареное. Употребляют в пищу иногда и конину, но лошадь свою хозяин режет, только когда она заболеет так, что ей остается прожить не больше четверти часа, быков режут только известные богачи, и то в самых торжественных случаях. Из конских и бараньих кишок готовят колбасы. Из яиц и крапивы готовят особого рода колдуны и вареники, очень любимые горцами. Из крапивы пекут также пироги, которые хороши на вкус только пока горячие. Собираемую весной мяту примешивают к тесту и, прибавив туда же сала, готовят из этой смеси особого рода чуреки, очень любимые туземцами. Молоко едят редко, а делают из него творог, солят его и едят иногда дома, а больше берут в дорогу, масло сбивают в кувшинах, перетапливают и продают. Пьют бузу и угощают ею гостей. Буза противный, но опьяняющий напиток, ее делают таким образом: ячменный солод превращают в муку, пекут из нее чуреки, которые, разломав и наложив в сосуд, обливают кипятком, через некоторое время жидкость процеживают, и получается буза.

Как умерен в еде горец в обычное время, так в гостях он съедает огромное количество, чему способствуют и сами хозяева. Ужин для гостя бывает всегда самый изысканный. Два ловких нукера без черкесок, в одних архалуках, расстилают на полу синюю скатерть во всю длину комнаты. Потом приносят на большом подносе целую груду лавашей и штуки по две-три раскладывают вместо приборов на скатерти. Подле каждого лаваша кладется деревянная ложка с длинной ручкой. Кушанья ставятся на скатерть все сразу: в медные вылуженные чашки и чашечки наливается суп и кислое молоко, на медных же блюдах и блюдечках приносится шашлык, жареная дичь, яичница, сыр, соль и непременная принадлежность любого обеда и ужина – медовый сот. Каждый ест что хочет, берет руками и утирается лавашами. В заключение ужина в виде десерта подается плов с курицей, кишмишем, шафраном и другими приправами. Его обыкновенно приносят на огромном блюде, прикрытом медным вылуженным колпаком пирамидальной формы. В жаркие дни после обеда горцы угощают арьяпом — кислым молоком, разведенным водой, которое действительно утоляет жажду и доставляет прохладу. Если во время обеда кто-нибудь предложит другому кусок мяса, его следует непременно взять, во-первых, потому, что этого требует вежливость, а во-вторых, отказ, по убеждению туземца, приводит к тому, что у предлагавшего падет скотина.

За ужином каждый, насытившись, произносит по-арабски: «хвала Аллаху» – и обтирает обеими руками лицо. При угощении приезжего хозяин и присутствующие не прерывают еды до тех пор, пока гость не произнесет благодарности Богу, но и тогда хозяин потчует его, прося продолжать есть, и при этом придвигает к гостю лучшие куски мяса и хлеба.

Гость, даже личный враг хозяина, всегда считался священным для него лицом до тех пор, пока находился под его кровом, за убийство гостя хозяин мстил как за родного брата. Принимая же русских, горцы рассчитывали на подарок, никогда от него не отказывались, и, если бы русский попал под видом гостя в немирный аул, хотя бы и к испытанному кунаку, можно было поручиться, что гостеприимство не спасло бы его ни от смерти, ни от пленения и продажи в горы.

В госте каждый видел развлечение для себя и источник новостей. Все такие новости сносились потом в общую кучу на аульной сходке и становились общим достоянием.

В каждом селении есть гудекан, или площадка с выстроенным в углу навесом, под которым в назначенные дни собирается сельское общество для совещаний и где ежедневно с утра и до вечера сидят белобородые старцы, поучающие молодежь, занятые серьезным разговором или передачей друг другу новостей. Многие приходят сюда с самого раннего утра, как только будун (помощник муллы) призовет народ на молитву.

Проснувшись раньше всех, до зари, будун взбирается на плоскую крышу мечети и громогласно нараспев возвещает правоверным, что наступила пора молитвы, нижеследующими стихами:

Аллах велик! Аллах велик!

Свидетельствую, что нет божества, кроме Аллаха!

Свидетельствую, что Магомет посланник Аллаха!

Спешите на молитву!

Спешите к спасению!

Молитва благостнее сна!

Аллах велик! Аллах велик!

Нет Бога, кроме Аллаха!

Призыв будуна служит сигналом к потягиванию, ворочанию с бока на бок и зеванию, передающихся из одной сакли в другую. Женщины торопливо вскакивают с постели и, нашептывая молитву, снимают со стены медные или деревянные тазы такой величины, что два человека могут свободно усесться в них. Налив в них нагретую воду, чета правоверных полощется в тазах и, не стараясь смыть с себя пот и грязь, ограничивается обливанием семи членов. Бедные, не имеющие таких тазов, спешат в куллу[260] – общественную ванну, устроенную подле мечети, а зимой обливаются из кувшинов в сараях.

Торопливо окончив после телесного очищения утреннюю молитву, только некоторые из мужчин, преимущественно люди пожилые и старики, принимаются за чтение Корана, остальные закутываются в свои саиулы — широкие, длинные, без рукавов, шубы, и засыпают, предоставляя женщинам хлопотать по хозяйству. Последние подметают двор, выгоняют скотину на площадь, где она ожидает прихода пастуха, выносят сор и выливают помои, задают корм скотине, почему-либо остающейся дома, и, наконец, занимаются приготовлением кизяка, который складывают у наружных стен сакли или прилепляют к забору. Справившись с домашним хозяйством, женщины принимаются за приготовление пищи. Торопливо вылив из кувшина вчерашнюю воду и закинув его за спину, хозяйки торопятся к фонтану, чтобы там в ожидании своей очереди поднабраться новостей, позлословить и посплетничать. Фонтаны устроены так, что набирать воду может только один человек, и потому у женщин есть время поговорить с соседками. Браня и осуждая соседей, женщина в то же время шепчет молитву, хвастается, а иногда и поет песни. Прибежав потом домой и ополоснув руки холодной водой, хозяйки принимаются за приготовление завтрака. Одни разогревают вчерашний навар от хинкала и подают его потом с хлебом и толокном, другие варят похлебку, а наиболее зажиточные делают новый хинкал. Стук каменного пестика о деревянную ступу, в которой толкут чеснок для приправы хинкала, будит мужей.

Зимой во время сильных морозов никто не показывается на улице, пока не выглянет солнце, но, едва оно покажется, все от мала до велика высыпают на крыши, стараясь подставить бока под согревающие лучи солнца. Солнечное тепло располагает горцев к приятным занятиям, состоящим исключительно в самоочищении и изгнании из своего костюма насекомых, известных у туземцев под именем шуршулиб-жо, то есть шуршащая или ползущая вещь. В такое время дня и при солнечном освещении почти на каждой крыше можно видеть группы сидящих и полулежащих мужчин и женщин, занимающихся рассматриванием своей одежды.

«Горец, – пишет Львов, – почувствовавший присутствие надоедливого насекомого в какой бы то ни было части своего туалета (а нужно заметить, что все платье горца, начиная от нижнего до папахи, от летнего до зимнего, изобилует множеством этого рода насекомых), не стесняясь ни местом, где открыл маленького врага, ни местом, где сам находится, ни чьим бы то ни было присутствием, исключая, разумеется, русского начальника, немедленно делает повальный обыск – и найденное насекомое тут же всенародно наказуется. После этой операции он преспокойно поплевывает на ногти больших пальцев и указательными обтирает их. Соскучась и этим занятием, горец передает свою рубаху жене для починки, если таковая требуется. Жена, рекогносцируя с тою же целью заповедные части своего туалета или держа разостланную на коленах свою рубаху и оставаясь по пояс ничем не покрытою, немедленно оставляет свое занятие и принимается чинить мужнино белье».

Это тем более интересно, что во время владычества Шамиля и господства шариата, оставаясь по пояс совершенно голой, она старалась закрыть лицо, чтобы не соблазнять правоверных.

Тем временем на крыше соседней сакли туземец, смотрясь в зеркало, выщипывает на бороде и щеках волосы или производит ту же операцию над товарищем. Дочь заботливо осматривает волосы своей матери и для этого кладет ее голову к себе на колени или осматривает рубаху отца, который, надев на голое тело овчинную шубу, занимается осматриванием своей папахи. Более религиозные люди, перебирая четки и подняв кверху лицо, с закрытыми глазами нашептывают молитву, наконец, некоторые, растянувшись во всю длину, сладко дремлют под лучами зимнего солнца.

Тихо в воздухе, еще тише в ауле, каждый занят своим делом настолько, что, по-видимому, никто не решится переменить место или нарушить приятное для него занятие, посвященное собственному телесному очищению. Такова картина мирных занятий горца. В прежнее время однообразие изредка нарушалось. Извилистые переулки и крутые околицы наполнялись толпами вооруженных горцев. Иные жарили на открытом воздухе шашлык, другие стояли возле, третьи сидели или бродили вокруг своих коней. Все они были в бурках разных цветов, с длинными винтовками за плечами, с кинжалами и пистолетами за поясом. Одежда не отличалась ни тонкостью, ни опрятностью, зато каждый оборванный горец, скрестив руки, или взявшись за рукоять кинжала, или, наконец, опершись на ружье, стоял так гордо, будто был властелином вселенной, попираемой его поршнями.

Вся толпа эта собиралась, бывало, с разных сторон после ночного набега, и, если случалось, что привозила с собою русского пленного, он становился предметом всеобщего любопытства: его щупали, осматривали и расспрашивали: о мастерстве, какое он знает, о числе русских войск и их намерениях. Некоторые кичились своей храбростью и прославляли свою независимость.

– С тех пор, – говорили они, – как солнце светит и железо на солнце блестит, никто не указывал койсубулинцам, куда не ездить и чего не делать! Одни русские вздумали удержать решетом Койсу нашу – пускай же берегут решето и руки. Мы знаем, что они хотят прийти к нам, забрать наших красавиц в гаремы, а сыновей в барабанщики… милости просим! Хотя бы у каждого из вас было столько же голов, сколько пуговиц на кафтане, и тогда не унести вам назад пары языков, чтобы рассказать своим о горском угощенье. У нас мало места под засев хлеба, но всегда хватит, чтобы засеять русскими головами[261].

Стравливание мальчишками собак отвлекало внимание от пленника, и в ауле поднимался шум и гам. Тогда, точно так же, как и теперь, большие и малые, мужчины и женщины, дети и взрослые – все бегут к месту травли, и даже старики, лишенные способности ходить, кое-как подползают к краю крыши, чтобы полюбоваться зрелищем. Праздное любопытство горца весь день напролет занято в одном месте травлей собак, в другом конской скачкой, а в третьем бросаньем камня. Выбрав ровную площадку, кладут посредине ее камень или проводят на земле черту. Отмерив от камня или проведенной черты шагов десять – пятнадцать, проводят новую черту, на которой и становятся играющие. Взяв в руки довольно тяжелый камень, фунтов пятнадцать, кладут его на ладонь правой руки так, чтобы один край камня, придерживаемый пальцами, касался другим концом середины плеча правой руки. Размахивая камнем во все стороны и сделав большой скачок по направлению к передней черте, бросают камень вперед, и в этом заключается вся игра, способная, однако же, занять праздного горца на долгие часы[262].

Несмотря на всеобщую бедность и неопрятность, горец смотрит гордо и весело. Он крепкого телосложения, обычно среднего роста, сухощав, смугл и черноволос. Суннит бреет голову, шиит же пробривает широкую полосу от лба до затылка и до самой шеи, оставляя только сбоку, подле ушей, длинные пряди волос. Обе секты ровно подстригают бороду и весьма редко бреют ее, мюриды носили бороду треугольником. Люди, имеющие вес в обществе, и почетные старики красят бороду и ногти хной в шафранный цвет. Джаро-белаканцы имеют черты лица весьма приятные, нос умеренный, губы небольшие, волосы гладкие. Они стройны, кожа у мужчин смуглая, у женщин – белая и нежная.

Горец вспыльчив, мстителен и долго помнит обиду, смышлен, хитер, лукав, корыстолюбив и охотник до кляуз.

Вообще, в характере горца много хорошего, но есть и много дурного, и последнее едва ли не превышает первое. Все человеческие недостатки и пороки особенно рельефно видны здесь потому, что никто не считает нужным скрывать их от посторонних, никто не стыдится своих слабостей. Все это, конечно, происходит от необразованности и невоспитания. Единственное образование, которое получают дети, – это умение читать Коран и его толкования. Редко можно встретить людей, занимающихся ремеслом, но и они самоучки. Желание приобрести легким путем средство к пропитанию сделало горца вкрадчивым, пронырливым, приторно-льстивым и завистливым. Если он не видит, что вы можете быть ему полезны, он держит себя гордо, но если рассчитывает на вас, надеется получить какую-либо выгоду, то унижается до того, что не только обнажит перед вами свою бритую голову, но будет целовать руки, «не отличая раба от господина или гяура от мусульманина». Если при этом расчеты его окажутся неверны и человек, на чье содействие он рассчитывал, окажется бесполезным для осуществления его корыстных планов, то он как бы в отмщение за свое напрасное унижение отплачивает ему презрением, бранью и насмешками. Зависть горца не имеет границ, и из-за нее он готов причинить любое зло даже ближайшему родственнику. «Я знал одну горянку, – говорит Львов, – которая подожгла дом родной сестры за то, что последняя получила от отца более приданого, чем она».

Жители Элисуйского ущелья отличаются нравственной чистотой, и причина этого в их отъединенности от остального мира и окружающих их соседей. Они постоянны в отношениях друг с другом, искренны и честны в делах с посторонними и иноверцами. Напротив, на постоянство и честь их единоплеменников положиться нет никакой возможности. Обмануть кого бы то ни было считается делом самым обыкновенным. Горец беспрестанно будет говорить валла (ей-богу) и после станет смеяться над тем, кто ему поверит.

Движения горца мягки и быстры, походка решительная и твердая, словом, во всем видна гордость и сознание собственного достоинства. Особенно если он богат, обвешен оружием, блестящим серебром, «если на нем надет богатый лезгинский наряд: чоха, обшитая серебряными галунами, шелковый архалук, широкие шаровары, сапоги с большими загнутыми носками и черная баранья шапка», да если к этому он сидит на добром коне, нельзя не любоваться его рыцарским видом[263]. К сожалению, богатство и опрятность в одежде весьма редко встречаются у горцев. Обычный костюм дагестанского горца составляют нанковая или из темно-синей чадры (ткань вроде бязи) короткая рубаха, которая шьется или вовсе без воротника, или с косым воротом, такие же или суконные шаровары, весьма узкие внизу, нанковый бешмет и черкеска из серого, белого или темного домашнего сукна с патронами на груди. Бешмет застегивается крючками, а черкеска, обрисовывающая стройную талию мужчины, туго перетягивается кожаным поясом с металлическими украшениями, а у людей богатых и зажиточных – с серебряным убором. Спереди на поясе висит кинжал: у богатого оправленный в серебро, а у бедного без всякой оправы. Кинжал не снимается никогда, даже дома туземец, скинув черкеску, опоясывает себя поясом с кинжалом поверх бешмета. На голове горец носит длинную остроконечную шапку, вроде персидской, только ниже и шире, но преимущественно употребляет папаху, сшитую довольно грубо из длинных и косматых овчин. Овчинный мешок, закругленный сверху, с отвороченными внизу краями, образующими собою околыш, и составляет папаху, верх которой покрывают сукном очень немногие. Чевяки, шатал – шерстяные вязаные сапоги, джурабы — вязаные шерстяные чулки довольно красивых узоров, а сверх их коша, кожаные сапоги без задков, похожие на туфли, только на высоких каблуках, и, наконец, гораздо чаще, особого и довольно неуклюжего покроя полусапожки составляют его обувь. Полусапожки шьются преимущественно из плохого желтого сафьяна, носки тупые, скошенные или загнутые кверху, и надеваются иногда на босую ногу, к которой и подвязываются ремешками. Чевяки шьются довольно узко и надеваются так, чтобы могли обрисовывать мускулистые ноги надевшего. Некоторые носят летом на коленях суконные ноговицы, а зимой подвязывают кусок войлока. Вообще, где почва камениста, там дагестанцы носят обувь кожаную, нередко с подковами о двух или трех шипах впереди пятки, где же грунт мягкий, там носят вязаные шерстяные башмаки без подков и нередко вовсе без подошв. Многие большую часть года, не исключая и летних месяцев, носят овчинные шубы с откидными воротниками вроде длинного капюшона нашей шинели и с рукавами, доходящими до земли, но столь узкими, в особенности на концах, что в них можно просунуть только два-три пальца. Тулуп этот в рукава никогда не надевается.

Собираясь в путь, горец затыкает сзади за пояс пистолет и забрасывает на плечо винтовку, завернутую в чехол, шашка же употреблялась только при отправлении в составе отряда для действий против неприятеля. Во время зимних переездов под черкеску надевается полушубок, но такого покроя, что грудь всегда остается открытой. Лезгины Джаро-Белаканского округа одеваются подобно грузинам, а тавлинцы отличаются особой бедностью в одежде и некоторыми незначительными особенностями. Черкеска тавлинца всегда оборвана и без газырей — патронов на груди, кожаный пояс с железной пряжкой охватывает талию, на нем висит кинжал, нередко со сломанной ручкой и ободранными ножнами. На голове он носит небольшую меховую шапочку в виде усеченного конуса, обращенного узким концом кверху. Нанковые зеленые или синие широкие шаровары туго охватывают ногу у самой щиколотки. Чевяки с острыми вздернутыми носами изготовлены из невыделанной кожи или красного сафьяна, тонкие и длинные хвостики грубой подошвы, круто загнутые, торчат вверх перед носком, короткое и мягкое голенище, разрезанное спереди, стянуто у щиколотки узким ремнем, завязанным узлом. Зимой тавлинцы носят овчинную шубу, похожую на женский салоп без капюшона, но с огромным воротником, обращенным мехом наружу и спадающим по плечам ниже талии в виде бурки. «Внизу этого воротника, противу плеч, пришиты из того же меха два жгута наподобие дамских боа».

Насколько костюм мужчины приноровлен к тому, чтобы обнаружить все его физические достоинства, настолько же костюм женщины неудобен, неловок, скрадывает всю ее красоту и стройность. Женщины точно так же носят нанковую ситцевую или канаусовую длинную рубаху и из той же материи широкие шаровары, а поверх надевают архалук или бешмет: в будни из светлого ситца, а в праздничные дни из шелка яркого цвета. Бешмет шьется с открытой грудью и прорезями на боках. Старухи очень часто не носят архалуков, а поверх рубахи надевают овчинную шубу. Поверх архалука талия охватывается поясом, который у молодых убирается почти сплошь серебряными или другими металлическими украшениями, старухи носят пояс из ситца или цветной бязи. Женщины джаро-белаканских лезгин носят сверх того душлик — нечто вроде фартука. Богатые женщины носят на груди серебряные украшения, употребляют застежки довольно грубой работы или вешают в несколько рядов золотые и серебряные монеты. В некоторых общинах женщины носят на голове нечто вроде кожаного чепца, часто украшенного металлическими пластинками или простым стеклярусом.

Одна из жен Шамиля носила пестрый ситцевый архалук, темную рубашку и красные шальвары.

Шамиль вообще не допускал роскоши в одежде ни у своих подвластных, ни у собственных жен. Исключение делалось только для одной Каримат – жены второго сына Шамиля, Кази-Махмата. Она носила очень белую, тонкую и такую длинную рубашку, что она даже лежала на земле и закрывала собою ноги красавицы. Поверх рубашки надевался темно-малиновый атласный архалук, подбитый зеленой тафтой и отороченный кругом атласной лентой того же цвета. Разрезные рукава архалука не сходились в разрезе, но были схвачены золотыми петлями и пуговицами, такие же были и на грудной части архалука. На голове она носила черный шелковый платочек с красными каймами, а поверх него белую кисейную вуаль, кокетливо развевавшуюся или лежащую изящными складками. В ушах ее были золотые серьги в виде полумесяца, украшенные драгоценными камнями, тогда как жены Шамиля могли носить только серебряные, да и то без всяких украшений. Вообще, драгоценности и украшения женщин заключаются в серьгах, браслетах и перстнях из серебра, не лишенных некоторого вкуса. Имея по большей части вид полулуния, серьги ценятся тем дороже, чем они тяжелее, они не только оттягивают уши, встречаются дети, у которых уши прорваны тяжестью серег. Браслеты тоже массивны, сделаны наподобие железной витой цепи, которую часто употребляют на лошадиных уздечках, запонки их имеют вид больших печатей и надеваются часто по три штуки, и так чтобы все находились на одной линии. Некоторые носят янтарные четки, бедные делают их из гороха и бобов.

Зимой все женщины согреваются под тулупом, надеваемым всегда внакидку, хотя в нем и есть рукава. Обувь та же, что и у мужчин.

Тавлинки носят рубаху весьма длинную, доходящую почти до полу и обшитую по плечам и на груди цветным ситцем. На голову они надевают шапку или жгут, сшитый из цветного ситца и набитый хлопком, причем темя закрывается другим куском ситца, часто другого цвета. Кусок этот, пришитый к передней части жгута, другим своим концом спадает назад до самой талии. Большинство горских женщин заплетает множество кос, оставляя на висках клоки волос, которые падают в виде локонов. Косы собираются в один мешок из ситца с незашитыми концами: одним концом он надевается на голову, а другим свободно свисает сзади и прикрывается или большим платком, или просто куском белой бумажной ткани, часто от долгого употребления покрытым толстым слоем грязи.

В селении Кунны женщины носят кокошники, украшенные старинной серебряной монетой, женщины селения Ругжи считаются потомками евреев и бреют голову.

По мусульманскому обычаю, женщина не имеет права показывать лица постороннему мужчине, поэтому горянки ходят под покрывалом или чадрой, которая у молодых бывает белая коленкоровая, а у старух – темная. Покрывало у некоторых бывает очень длинно, почти до полу, у других короче, но у всех с выдерганной редью напротив глаз. При встрече с мужчиной женщина должна опускать покрывало, чтобы тот не видел ее лица, но такая чистота нравов сохранилась только в селениях, отдаленных от русского жилья и стоянки русских войск. Там женщина избегала мужчины, если встречалась с своим соплеменником, закрывала лицо и проходила мимо, при встрече же с русским, который, в глазах ее, был гяур, она, закутав лицо самым тщательным образом, останавливалась, отворачивалась в противоположную сторону и стояла как мумия до тех пор, пока тот не проходил мимо. До умиротворения края все женщины, кроме старух и девиц, не достигших семилетнего возраста, ходили под покрывалами. Женщины, вышедшие на улицу без покрывала, подвергались палочным ударам. Во время полевых работ покрывало снималось. Такая стеснительная мера не в характере горянок. В аулах, где расположены наши войска, женщины так скоро осваиваются с русскими, что сами первые подают повод к близким отношениям с мужчинами.

Закрывание лица при встрече кроме скромности женщины в некоторых общинах, как, например, у тавлинцев, служит выражением уважения к встретившемуся мужчине. Желая же высказать презрение, женщина проходит не закрывшись и сплюнув в сторону.

В домашнем быту горцы чрезвычайно неопрятны, носят белье и платье до износа и меняют или, лучше сказать, заменяют новым, только когда оно, как говорится, свалится с плеч. О стирке белья они не имеют понятия, и запаса одежды на случай перемены не имеют, оттого к одежде их или постели невозможно прикоснуться – там целый рой вшей. Новое платье шьют, когда старое так изорвется, что носить его уже нет возможности. Но прежде, чем надеть новый платок или рубаху, хозяйка кладет их в котел, примешивает туда золы и сала и таким образом превращает свой новый костюм в грязную сальную тряпку, которую и надевает затем на себя. Такая операция производится потому, что, если женщина наденет чистый новый платок или рубаху, злые языки скажут: она чиста оттого, что никогда не видит в глаза мяса или курдючного сала. Чем богаче хозяйка, тем грязнее и сальнее она одевается. Только несколько аулов, например Ирганай, Могох и Карату, не следуют этому закону. Население этих аулов одевается довольно чисто, даже щеголевато, зато соседи отзываются о них с большой иронией.

– Нет дома сабы хлеба, – говорят они про щеголей, – а на десять рублей надевает платье.

В настоящее время замечаются изменения к лучшему. Теперь, «проходя по улицам, встречаешь щегольски сшитые черкески мужчин, безукоризненной белизны женские платки, покрывала и ситцевые рубахи, из-под которых кокетливо выглядывают из пунцового канауса широкие шаровары, имеющие внизу парчовую каемку».

Вообще, неопрятность и тяжелая работа делали женщин очень непривлекательными, среди них красавицы составляют редкое исключение. Красотой женщин славятся в Дагестане селения Буглень, большой и малый Дженгутай – все три в Мехтулинском ханстве – и отчасти селение Гимры[264].

Тяжелые работы, лежащие на женщине с самых ранних лет, приводят к тому, что они развиваются очень неправильно и быстро стареют, сохраняя надолго только прекрасные и полные страсти глаза – неотъемлемое сокровище каждой. В домашнем быту работает только женщина, она изготовляет войлок, ткет и валяет ногами сукно, сучит шелк, делает из войлока сапоги, подшивает под старую обувь подошвы, смотрит за скотом и домашней птицей, готовит кизяк, таскает с гумна солому и камни для построек.

С рассветом, взяв топор и веревку, женщина гонит ишака в лес за дровами и к вечеру возвращается с двумя вьюками, причем более тяжелый тащит на себе. Словом, нет возможности перечислить все виды занятий женщины, но можно сказать, что трудно увидеть ее сидящей без работы. Мужчина взял на себя только пахоту, посев и сенокос, но собранное и накошенное должна убрать жена. Она переносит в дом на своих плечах собранный хлеб, по кручам и обрывам собирает сено и режет траву на корм скоту, она же должна вычистить и коня.

В некоторых общинах даже полевые работы лежат на женщине, и там с раннего утра видны они на работе в самых отдаленных от аула местах. Женщина разбивает лопатой землю на своей пашне, очищает ее от камней, стаскивая их в кучу или сбрасывая без церемонии на дорогу, и затем пашет, погоняя волов, запряженных парой в просто устроенную соху.

Вся жизнь горянки – это труд, и труд самый тяжелый. Часто можно встретить возвращающимися в аул двух-трех ослов, навьюченных ношей, за ними с еще большей ношей тащится женщина, имеющая, кроме того, за плечами ребенка. Тяжесть ноши привела бы в ужас дюжего работника, но не удивляет ее мужа: он идет позади, напевая песню, праздный и с пустыми руками. Он не направит даже на дорогу осла, если бы тому вздумалось свернуть в сторону пощипать травы: это тоже должна сделать женщина.

Женщина в Дагестане не что иное, как самка для высиживания детей и рабочий скот, не имеющий ни минуты отдыха.

В домашнем быту горца женщина и ишак нагружаются одинаково. Горянка так привычна к тяжелой работе, что при транспортировке провианта для наших войск многие из них являлись добровольно и за положенную плату переносили на своих плечах на расстояние до тридцати верст кули муки в три пуда весом и притом по труднодоступным дорогам.

«В 1862 году, – пишет Н. Львов, – в проезд через Цунта-Ахвахское общество, мне нужно было перевезти два вьючных сундука весом около восьми пудов из одного аула в другой, именно: из селения Тлиссы до селения Тад-Махитль (15 верст расстояния) по очень дурной горной тропинке. В ауле не оказалось лошадей, годных под вьюк, а ишаков пожалели послать и решили джамаатом (обществом) навьючить двух женщин, которые, по приказанию мужей, благополучно донесли сундуки до назначенного места, а прогоны получили мужья».

Вообще, мужчины смотрят на женщин с гораздо большим пренебрежением, чем на рабочий скот, и часто, жалея ишака, муж заменяет его женой.

– Женщина, – говорит он, – может переносить гораздо больше, чем скотина, потому что первая ест чистый хлеб, тогда как ишак питается саманом, да и то в ограниченном количестве.

Разграничение в положении мужчины и женщины делается с самого раннего возраста. Часто можно видеть девятилетних девочек, возвращающихся с реки с огромными кувшинами воды, тогда как мальчики того же возраста, а иногда и старше ничего не делают. Неудивительно, что женщины стареют весьма скоро и делаются горбатыми до такой степени, что в каждом ауле можно встретить несколько старух, ходящих на четвереньках. Помочь жене в работе муж считает делом постыдным и даже в случае болезни жены ни за что не станет исполнять ее работу, а обратится с просьбой к соседкам.

Смерть жены делает горца нищим в полном смысле слова. Не принимаясь ни за что сам и не имея в доме хозяйки, он шляется из аула в аул, выпрашивая себе кусок хлеба. Однако же он выказывает полное презрение своей жене при жизни. Имя женщины служит самым позорным бранным словом, назвать горца женщиной значит глубоко его оскорбить с риском поплатиться за это жизнью. Запуганная и забитая, женщина делается существом глупым, робким и безличным. Соглашаясь на то, что женщина может быть хитра и коварна, мужчина не признает за ней возможности быть умной, потому что Бог не дал ей такого разума, как мужчине. Он твердо в этом уверен, убежден – и по-своему прав. Замкнутость в семейном быту и изолированность женщины со дня ее рождения причина того, что в умственном отношении она стоит гораздо ниже мужчины.

– У женщины ум находится на краю платья, – говорят горцы, – встанет она с места, и ум ее упадет на землю. Пророк сказал: посоветуйтесь о делах с вашими женами и сделайте все наперекор их совету.

Неуважение к женщине простирается до того, что, встречаясь с ней, мужчина приветствует ее словом кошкильды — тем же самым, которое он скажет встречному немусульманину, а следовательно, и гяуру. Встречая гостя, жена принимает его так, как принимает его у нас лакей. Если мужа нет дома, она немедленно дает ему знать о приезде гостя и затем исполняет все, что муж ей прикажет. В отсутствие мужа жена не имеет права потчевать гостя мясом, даже если это самый почетнейший, близкий и дорогой. В присутствии гостя жена стоит в самом отдаленном углу сакли, не принимает участия в разговоре, отвечает только на вопросы мужа и ожидает приказаний[265].

«Положение жены, – пишет Львов, – не любимой мужем, возмутительно. Вечное рубище покрывает ее тело; пренебрежение мужа, беспрестанная брань и частые побои, недостаток и без того скудной пищи, ежедневный тяжкий труд, недостаток времени для отдыха – все это изнуряет ее и состаривает преждевременно».

Даже когда муж любит жену, она все-таки исполняет обязанность слуги, приобретшего расположение господина хорошим поведением. Она пользуется до некоторой степени его лаской и восхищается шутливо-строгим обхождением своего властелина. Приравнять к себе жену, поставить женщину наравне с мужчиной – это недоступно понятию горца. При разработке на Гунибе дорог жители отказались ходить на работу, как выяснилось впоследствии, только потому, что плата за работу мужчинам была положена наравне с женщинами. Если участь женщины в настоящее время до некоторой степени сносна, так это у джаро-белаканских лезгин. Муж обходится с женой ласковее, допускает до разговора с собой, обедает вместе с женой, и она, не нося покрывала, часто не отворачивается от постороннего. Во всем мусульманском мире судьба женщины печальна, но в Дагестане она положительно невыносима, и это, конечно, главным образом происходит от праздности мужчины.

День мужчины проходит в совершенном бездействии. Летом, не обращая внимания ни на какую погоду, с утра и до вечера мужчины собираются около мечети, речки или на гимгах — денное сидение для общей беседы. Стругая палочку, они сообщают друг другу новости или толкуют о нуждах. Но если паче чаяния на гимгах случится так мало народу, что и поболтать не с кем, горец отправляется в суд послушать разбор жалоб, в которых никогда не бывает недостатка.

Между тем в суде толпа понемногу убывает, а вновь пришедший, не замечая сам, подвигается вперед и вдруг очутится перед судом.

– Что тебе нужно? – спрашивает кто-нибудь из членов суда, думая, что он имеет какую-нибудь просьбу.

Тогда только пришедший спохватится, что попал впросак.

– Начальник, саг-ол-сын (будь здоров)! – ответит он и, не решаясь сказать, что пришел только поглазеть, живо придумает какую-нибудь жалобу на человека несуществующего или давно умершего.

Видя, что он говорит вздор, его гонят вон, а горец доволен тем, что убил время. Если же заседаний суда нет, чтобы убить время, он идет к доктору.

– Хаким (доктор), – говорит он, – башка пропал.

Доктор дает ему соду, а мнимый больной, не принимая ее, держит в кармане.

– Хаким, – говорит он, придя на другой день, – курсал (вкус, аппетит) пропал.

Доктор, зная по опыту, что он пришел только для развлечения, дает ему ту же соду. Пришедший лезет в карман, вынимает вчерашние порошки и говорит, что у него есть уже такие.

– Отчего же ты не принял их вчера? – спрашивает доктор.

– Боль сама собой прошла, – отвечает тот.

– Ну, так прими сегодня.

Горец благодарит и уходит.

Так туземец, коротая летний день, доживает до вечера. Каждый вечер аульная площадь бывает занята стариками, а площадь у фонтана – молодежью, собирающейся потолковать, а главное, щегольнуть своим костюмом или оружием. Один приходит туда с ухарски заломленной набекрень шапкой, другой является с раскрашенными усами и бородой или намазывает их бараньим жиром, а те, у кого по молодости не растут усы, раскрашивают себе губы и хлопочут о том, чтобы скорее выросли усы.

Выходя на площадь, каждый старается надеть на себя лучшее оружие. У одного из-под тулупа и поверх пестрой рубашки торчит привешенный кинжал, у другого, более богатого, торчат и пистолеты, у того ноги обуты в персидские башмаки или туземные шерстяные чулки, а у этого поверх чулок надеты красные сафьяновые чевяки.

Сидя или стоя, молодежь шутит, спорит и смеется до тех пор, пока отцы семейств не отправятся по домам. Зимой и этого не бывает – все по большей части сидят около дома и проводят время в созерцательном состоянии.

Развлечения оканчиваются с закатом солнца, и тогда все население закупоривается в своих саклях, группируясь вокруг тлеющего в очаге или камине кизяка и редко одинокого полена. В ожидании ужина правоверные от нечего делать перебирают свои грязные четки и нашептывают молитву.

Над очагом висит котел, в котором варится хинкал, любимая пища горца. У огня копошатся дети, старающиеся согреть обнаженные части своего тела, не закрытые рубищем. Хотя костюм их и имеет претензию на теплую одежду, но, в сущности, они ходят полунагими. Старый полушубок, во многих местах порванный, не закрывающий ни груди, ни живота и с оборванными до плеч рукавами, порванные или во многих местах заплатанные штаны, спускающиеся немного ниже колен, войлочные или кожаные сапоги, чьи голенища едва доходят до лодыжек, так что голени всегда остаются обнаженными, и вместо шапки колпак из войлока или овчинная тулья от старой папахи – вот зимняя одежда детей. Их одевают, только когда они достигнут семилетнего возраста, не моют в течение целой зимы, и оттого лица, руки и ноги детей, не говоря о теле, покрыты толстым слоем грязи. «Кожа на них во многих местах растрескалась до крови. При прикосновении к телу детей чувствуется шероховатость, неприятно поражающая осязание; на вид оно представляется покрытым маленькими бугорками, какие бывают на коже ощипанного гуся. Между этими бугорками нередко красуется чесоточная сыпь. Головы их, несмотря на частое бритье волос, почти всегда покрыты сплошными паршами». Несчастные, грязные и оборванные, они страдают от холода и голода и, с жадностью посматривая на котел и кипящую в нем воду, ожидают остатков ужина…

Котел снят, мясо или хинкал готовы и поставлены перед главой семейства, с которым могут разделять трапезу только взрослые мужчины. Помолившись Богу и взяв в руки спичку, заменяющую вилку, они глотают один хинкал за другим, предварительно обмакивая в толченый чеснок, разведенный сывороточным уксусом (рыдыл-канц). Жена и дети, следя за едой взрослых мужчин, терпеливо ожидают, когда на их долю будут оставлены остатки простывших галушек.

Только самые чадолюбивые отцы допускают к совместному ужину детей, но и тогда лучший кусок принадлежит все-таки главе семейства. Так, если за столом зажиточного горца подается мясо, положим, баранья ляжка, то предплечевая кость поступает детям, плечевая кость – матери, а лопатка, как наиболее вкусная, – отцу. Отнять у отца и мужа почетный кусок не позволят себе ни жена, ни дети, это было бы противно обычаю. Точно так же, если бы отец вздумал взять себе предплечевую кость, то оскорбил бы этим сына, готового остаться скорее вовсе без ужина, чем уступить кому-либо кость, принадлежащую ему по праву, дарованному обычаем. Отец, впрочем, и сам не нарушит обычая и всегда оставит детям худшую часть или остатки от ужина.

В этом отношении в характере горца имеется странное и вместе с тем примечательное противоречие. Он любит своих детей пламенно и безгранично, но по принципу, что в семье он глава и все остальное ниже его, держит детей в отдалении, не обращает внимания на их вид, одежду и не допускает за общий стол.

Летом после ужина горцы часто отправляются спать на свои любимые постели – плоские камни, положенные где-нибудь на площади или у мечети. Таких камней бывает по нескольку, и с наступлением сумерек на каждом лежат люди, укутанные своими шубами. Одни разговаривают, другие курят, третьи засыпают под окружающий говор. Многие из молодых людей отправляются спать на крышу мечети. Женщины выходят на улицу побеседовать после дневных трудов. Они толкуют о хозяйстве, сообщают друг другу сплетни и глядят на детей, играющих в жмурки или преследующих лягушек.

Зимой такие сходки невозможны, и каждая семья после ужина остается в своей сакле.

Кое-как утолив голод, дети, раздевшись донага и укрывшись своими лохмотьями, ложатся спать, хозяйка приготовляет постель для мужа, который молча проводит время в семье, редко оказывает внимание и ласку детям, а с женой не говорит, потому что считает ее гораздо ниже себя, да и нет адата, чтобы порядочный горец проводил время с женщиной. В ожидании пятого намаза он садится на приготовленную постель, поверх которой разостлан небольшой коврик, на который обычно становятся мусульмане во время молитвы, и остается в этом положении, пока не надоест. Зато если в доме случится кунак, тогда гость и хозяин незаметно просиживают далеко за полночь, вспоминая прошлое, сравнивая его с настоящим и предугадывая будущее. В таких случаях пускаются в ход сказки, легенды, предания, и в этом отношении дагестанские жители значительно отличаются от джаро-белаканских. Первые относятся гораздо с большим сочувствием к народной поэзии. Сказки, басни, анекдоты и пословицы казыкумухцев и аварцев, с которыми познакомил нас «Сборник сведений о кавказских горцах», доказывают, что у жителей Дагестана существует народная литература.

У джарских лезгин тоже сохранилось несколько легенд и преданий о грузинской царице Тамаре, Шах-Аббасе Великом, Надир-Шахе и Омар-хане Аварском. Тамару они называют пери, то есть женщиной-духом, полубогиней. Красота ее была, по рассказам туземцев, неземная, и слух о ней распространялся от Востока до Запада, но в своих легендах джарцы не придерживаются хронологического порядка и мешают события и людей по своему усмотрению.

Бедность легенд и сказаний, по словам А. Пасербского, объясняется характером джарцев, привыкших жить только настоящим. По мнению туземцев, говорить о прошлом – праздная болтовня, а заглядывать в будущее и того хуже – просто глупость.

Зарывание огня в очаге служит признаком, что все семейство укладывается спать. Спрятавшись в постель и оставаясь там в чем мать родила, правоверный засыпает, пока не будет призван к утренней молитве. Поздно ночью, убаюкав всех, раздевается и ложится спать усталая и разбитая хозяйка, думая только о том, как бы не проспать рассвета…

Нравственный и физический гнет, тяготеющий над женщиной, заглушил в ней всякое проявление самостоятельности, но не смог заглушить ее страстной натуры. В этом женщина осталась верной себе, и строгая нравственность не является отличительной чертой горянки. Пылкость южной натуры, а в особенности корыстолюбие делают их весьма податливыми на соблазн. Сознавая, что муж ее неограниченный властелин, что он глава, начальник, повелитель, судья, защитник и обвинитель, в руках которого находится ее жизнь и смерть, горянка далеко не прочь от любовных похождений, скрытно от мужа она весьма часто предается разврату в полном смысле слова. Склонность к разврату не стесняет ее в выборе возлюбленного, она очень легко и скоро сводит свои интрижки с неправоверными или гяурами. Значительное число камелий-горянок в городах и укреплениях – фактические свидетельства туземных нравов. «Горянка, бежавшая от своих, едва успевшая укрыться за стенами нашей крепости, ищет уже разврата и, находя его без затруднения, предается ему всем своим существом, на жизнь и на смерть». Поведение камелии-горянки несравненно хуже и циничнее, чем поведение камелий-русских. Хотя туземцы убеждены в целомудрии своих жен и дочерей и хвастают этим, но пронзительный крик ишаков, слышный часто в глубокую полночь где-нибудь за горой недалеко от аула, – верный признак ночного свидания двух любящих или страстных сердец…

Счастливые любовники часто ловко скрывают свои похождения, действуют очень осторожно и, как только заметят, что их подозревают, расстаются если не навеки, то до поры до времени из опасения, как бы муж кинжалом не разорвал их связь навсегда. Бывают случаи, когда ловкий парень подговаривает возлюбленную бежать с ним на некоторое время. Запасшись продовольствием, он похищает любимую женщину, скитается с ней по лесам, пока есть средства к пропитанию, и потом, вполне насладившись, сдает ее на руки посредникам, «чтобы они примирили ее с мужем; себя же не считает перед ним ответственным, так как взятую вещь он возвратил обратно». Любовные похождения происходили чаще между холостыми мужчинами и девушками, и если они кончались без последствий, то кто старое помянет, тому глаз вон. «Но если девушка принялась за таблицу умножения на деле, то множитель должен на ней жениться хотя нехотя». Таким образом наказывался, собственно, не порок, а неумение его скрыть.

В Аварии, в общине Цунта-Ахвах, прозванной соседними жителями скверным ахвахом (Квеше-Ахвах), любовные похождения происходят гораздо проще. Среди бела дня, когда девушки собираются по нескольку на мельницу, чтобы намолоть муки, ватага молодых парней отправляется вслед за ними. Подойдя к мельнице и найдя дверь запертой, парни спрашивают девиц, сколько их собралось, и в ответ получают точное указание числа. Если число молодых людей превышает число девушек, жребий определяет, кому остаться, а кому идти и искать удовольствия у других мельниц. Оставшиеся кидают в окна мельницы свои папахи, которые и разбираются девицами наудачу, кому какая попадется. Дверь отворяется, и парни, вбежав гурьбой внутрь мельницы, отыскивают свои папахи и их временных обладательниц…

Жители того же Ахваха в виде особой любезности укладывают гостя спать вместе с дочерью в убеждении, что он не нарушит обычая гостеприимства, в противном случае гостю на другой день приходится расплачиваться или деньгами, или вступлением в брак. У койсубулинцев был в обычае брак для путешественников за весьма небольшую плату.

Если женщины остальных общин не столь беззастенчивы и не следуют публично такому примеру, то не убеждения и скромность удерживают их в пределах благопристойности, а страх наказания, которое в прежнее время было весьма жестоко. Прежде всего женщина боялась мужа или отца, а потом суда, приговаривавшего ее почти всегда к смертной казни. Горец, поймавший жену на прелюбодеянии, убивает обоих, не подвергаясь за это ответственности ни перед ее родными, ни перед судом общества, но если он убивает любовника и щадит жену, то подлежит кровной мести родственников убитого. Любовник, сумевший избежать смерти, становится кровным врагом мужа, а если жена убита, то и ее родственников. Когда опозоренный муж, не желая быть убийцей, передавал поступки жены на суд общества, виновная приговаривалась к строгому наказанию, состоявшему преимущественно в побиении камнями.

С умиротворением края и с подчинением Дагестана русской власти женщина за прелюбодеяние не подвергается такому строгому наказанию, и в жалобных книгах окружных народных судов можно обнаружить довольно значительное число дел о нарушении супружеской верности, не говоря о скрытых незаконных связях, которых, конечно, гораздо больше, чем открытых и заявленных в суд[266].

Глава 4

Брачные обряды горцев. Песня, музыка и танцы. Рождение и воспитание детей. Болезни и способы их лечения. Народная медицина. Знахари и знахарки. Погребение умерших

Мусульманская религия и горский обычай не запрещают иметь одновременно несколько жен, если только человек имеет средства их содержать, но строго преследуется любовная связь даже с одной женщиной, если предварительно не исполнен брачный обряд.

Смотря на жену как на рабочую силу, горец выбирает сыну невесту красивую, крепкую, дородную, а главное, не ленивую, чтобы была в силах исполнять все тяжелые работы по хозяйству.

«Я помню, – рассказывает Абдулла Омаров, – что в нашем ауле была молодая девушка, дочь бедных родителей, которая каждый день рано утром выходила на площадь, где в летнее время собирали скот для выгона на пастьбу, и, стоя в середине стада, наблюдала кругом, и чуть было заметит, что какая-нибудь корова поднимет хвост, она тотчас же бежала к ней и хватала голыми руками помет, потом клала его в кучу и таким образом собирала в день помета на несколько десятков штук кизяка; осенью же эта девушка ежедневно ходила в поле то с арканом – и приносила приличную ношу бурьяна, то с мешком – и приносила сухой помет с летних выгонов. Жители, в особенности матери, восхищались ею и говорили: вот невеста! счастливец тот, кто на ней женится!»[267] И вот таких-то трудолюбивых девушек и ищут в жены. О том, пользуется ли он расположением будущей жены, горец не беспокоится. Лишь бы ее красота и телосложение соответствовали его вкусу, а о любви, если бы таковой не оказалось у будущей жены, он мало заботится. «Была бы жена, – говорит он, – а любовь сама придет».

На прочность чувств женщины туземец не рассчитывает, зная, что женщина как легко полюбит, так скоро и разлюбит. По его понятиям, один кинжал в состоянии удержать жену в повиновении и удержать ее от предосудительного поведения. К последнему, по мнению туземцев, женщина склонна в принципе: любила она или нет мужчину при выходе замуж – в обоих случаях любовь ее непрочна, скоро проходяща и переменчива.

У джаробелаканцев в конце прошлого столетия каждый молодой человек мог вступать в брак по своему желанию и без всякого принуждения. Без разрешения родителей или опекунов брак не мог состояться, точно так же, как и родители не могли принуждать детей к вступлению в брак. Родственникам и опекунам сирот вовсе не предоставлено было права ни разрешать, ни принуждать их к вступлению в брак раньше пятнадцати лет, но родители могли отдавать дочерей замуж и до этого возраста. Похищение дочерей у родителей, жен у мужей и даже вдов наказывалось смертью. Вдовы также вступали во второй брак не иначе как с разрешения родителей или родственников. Каждый мог иметь четырех жен, и со смертью одной допускалось заместить ее другой, но одновременно иметь пять жен воспрещалось. Только брат с родной сестрой и родители с детьми не могли вступать в брак, но остальное самое близкое родство не соблюдалось: так, отец и сын могли жениться на родных сестрах, брат на жене умершего брата и пр., лишь бы число жен каждого не превышало четырех. Нарушение подобных правил подлежало духовному суду – таро.

Желающий вступить в брак объявлял об этом имаму, который, в присутствии двух свидетелей со стороны жениха, спрашивал родителей или опекунов невесты, а также саму невесту, согласна ли она на такой союз. Когда бывало получено общее согласие, поверенный со стороны невесты в присутствии имама и свидетелей жениха должен был объявить последнему о согласии невесты и получить от него условную плату в пользу невесты. Жених выдавал невесте 7 рублей, которые составляли ее собственность, она имела право требовать эти деньги при разводе и после смерти мужа из его имущества, если не получила их раньше. В этом и заключалась вся обрядовая сторона брака, который нигде не записывался, и никаких письменных актов о браке не составлялось. Имам, не спросивший согласия невесты и ее родителей, подвергался строгому наказанию.

Брачный союз прекращался смертью, разводом и долгим безвестным отсутствием мужа. Женщина, не получавшая никаких известий о муже и не способная содержать себя по бедности, и если при этом родственники отказывались давать ей пропитание, обращалась к имаму и просила его разрешения на вступление в новый брак и на расторжение первого. Имам, убедившись в правдивости ее слов, сообщал об этом кади, который и удовлетворял ее просьбу.

Вдова могла выходить замуж неограниченное число раз, лишь бы находились охотники на ней жениться.

Для развода согласие жены не требовалось. Муж призывал имама, двух старейшин и в их присутствии громко три раза произносил:

– Жена моя, втройне сопряженная со мной браком, да будет от меня свободна.

При этом он должен был кинуть через себя три камня, «отнюдь не произнося при том слов: Бог ведает, иначе развод считался недействительным, и они снова при взаимном согласии могли жить вместе, тогда как при законном разводе муж уже не мог соединиться с прежнею женой».

В настоящее время у горцев брачующимся не предоставляется такой свободы вступать в брак, когда хотят и с кем они хотят. Теперь все хлопоты и труды по устройству судьбы сына отец берет на себя, а мать, как женщина, устраняется от всякого участия в этом деле. За неимением отца его обязанность исполняет ближайший родственник жениха, причем часто не обращают никакого внимания на то, видел ли тот когда-нибудь свою невесту или не видел. Нередко сговор происходит, когда будущим супругам бывает семь-восемь лет.

В Самурском округе не редкость примерные свадьбы. Два отца, находящиеся в близкой дружбе и имеющие один сына, а другой дочь, договариваются между собой для укрепления дружбы сочетать своих детей законным браком, хотя обоим не больше семи лет от роду. Сказано – сделано. Отцы выбирают из числа знакомых мужчину и женщину, и те, представляя собой будущих супругов, отправляются в мечеть и там, исполнив все свадебные обряды, клянутся друг другу свято исполнять супружеские обязанности. Вернувшись из мечети, родители призывают играющих на улице детей, объявляют им, что они муж и жена, и слышат в ответ на это наивный детский смех. Дети становятся взрослыми, смотрят друг на друга как брат на сестру, каждый чувствует симпатию к какому-нибудь постороннему лицу и никак не может свыкнуться со своим положением. Между тем им постоянно твердят, что они муж и жена, и тем окончательно разбивают их дальнейшую жизнь. Кончается тем, что супруги начинают ненавидеть друг друга, и с этих пор в семье начинаются вражда и раздоры. Дело обычно кончается тем, что или муж, или жена обращаются в суд и просят о разводе. Отказ в разводе ведет к убийствам или самоубийствам, а после положительного решения по поводу одного подобного развода являются сотни желающих такого же развода. Таковы последствия обычая, ведущего только к преступлениям и затрудняющего судей.

Обычай раннего сватовства, даже со дня рождения, распространен почти во всех общинах Дагестана. Отец мальчика дает отцу девочки какую-нибудь вещь в виде залога, и малолетние считаются с этого времени женихом и невестой.

Молодой сын ищет красоту, а отец хорошую работницу, сын обращает внимание на стройность девушки, ее умение петь и плясать, а отец – на физическую силу и дородность, необходимые, чтобы выносить тяжелый труд. Тем не менее окончательный выбор невесты принадлежит все-таки отцу, и сын волей-неволей вынужден согласиться с выбором родителя. Часто желание приобрести хорошую работницу пересиливает все остальные побуждения, и люди зажиточные прибегают иногда к негласному браку своих сыновей с девушками или вдовами из низшего сословия, известными под именем чара-хораб, кхо-буххараб, то есть беспомощная, бесталанная. «Хотя такие браки совершаются по всем правилам шариата, который обязует всякого мужа быть мужем не номинальным, но отцы из личных интересов, находя вредным для таких супругов разделение брачного ложа, стараются внушить подрастающим мужьям отвращение к перерослой жене и проповедуют о неприличности сожития с такими женами». Так что последние являются в дом как даровые работницы.

По адату при выходе замуж ни одна женщина не может располагать собой: для вступления в брак необходимо согласие ее родителей, или опекунов, или, наконец, дибира того селения, в котором она живет. Дибир дает согласие в тех случаях, когда девушка совсем не имеет родных или когда те живут далеко, не ближе двухдневного пути.

На этом основании, когда невеста высмотрена, родители жениха посылают к родителям невесты родственника, почтенного человека или старуху, а чаще всего муллу просить руки их дочери. Как и везде, сват или сваха, появившись в доме невесты, первым делом начинают издалека, намеками, вроде «Просим вас сделаться отцом и матерью», а затем перечисляют достоинства своего доверителя, доброту его родителей и рассказывают о его происхождении. Равенство происхождений играет большую роль при заключении брачного союза, и беднейший уздень ни за что не согласится выдать дочь за самого богатого кула, происходящего из крепостного состояния. Преимущественно же брачный союз заключается между близкими родственниками или однофамильцами, в особенности если они богаты.

Родители невесты, чтобы не уронить своего достоинства, не изъявляют сразу согласия на брак, отыскивая какие-либо причины: молодость дочери, незнание, хочет ли она сама замуж, и пр. После нескольких посещений свата они произносят инша-аллах (если Богу будет угодно) и тем изъявляют согласие, но этим дело не заканчивается. Хотя желание девушки во внимание не принимается и согласие на ее брак зависит от отца, тем не менее обычай требует спросить саму невесту: желает ли она выйти замуж за такого-то? Тот же обычай заставляет девушку отказать на первое предложение. Сват идет во второй раз и опять получает отказ, и только на просьбу, повторенную в третий раз, невеста дает согласие. Оттого часто сват ходит за ответом несколько недель.

Получив окончательный удовлетворительный ответ, жених, выбрав трех или более человек, отправляет их в дом невесты с подарками: кольцом, куском шелковой материи, обычно красного цвета, на шальвары, платком и другими принадлежностями женского туалета, количество и ценность которых зависят от состояния жениха. Посланных принимают с почестями и угощают ужином, на который собираются ближайшие родственники с обеих сторон и несколько почетных лиц, без которых в горах не обходится ни одна свадьба. Как только подадут хлеб, тотчас же приносят жениховы подарки, раскладывают их на том же столе и объявляют присутствующим цель прихода поверенных жениха и причину, вызвавшую настоящий ужин. Невеста на этой церемонии не присутствует и часто совсем уходит из дома. Пирующие, заочно благословив обрученных, поздравляют родственников с обеих сторон. Подарки жениха передаются потом невесте, которая, надев кольцо и другие вещи, носит их с этого времени на себе. Подарки остаются в собственности невесты даже в том случае, если жених впоследствии отказался вступить с ней в брак, но если отказ последует со стороны невесты, то подарки должны быть возвращены ему в двойном размере.

Стороны заключают письменный договор, по которому отец жениха или сам жених обязываются внести кебин-хакк, а отец невесты иногда определяет количество приданого, которое назначает за дочерью. Жених дает невесте верхнюю одежду, которую она должна надеть в день брака, постель, одеяло и пр. Вещи эти также составляют собственность невесты, но возвращаются мужу при разводе в том случае, если жена сама захочет оставить мужа. Кебин-хакк – это обеспечение, которое жених делает невесте на случай своей смерти или развода, если он сам подаст к тому повод. Кебин-хакк в действительности не выдается, а только вносится в брачный договор, его величина зависит от взаимного соглашения, но обычно следят, чтобы он не был меньше того, который был получен матерью невесты при выходе замуж за ее отца. Из этого видно, что в Северном Дагестане продажи дочерей не существовало вовсе, а в Южном, именно в Самурском и Кюринском округах и в части Табасарани, родители хотя и выговаривали у жениха некоторую сумму как бы в свою пользу, но только для того, чтобы и ее включить в кебин-хакк дочери.

Что касается собственно калыма, то в тех общинах, где он и существовал, размеры его были весьма незначительны. Так, например, в Игали за девушку платилось 12 гарнцев пшеницы, в Богуляле одна саба (20 фунтов) той же пшеницы или ячменя, в Унцукуле один рубль серебром.

Со времени сговора устанавливается некоторое родство между двумя семействами – они помогают друг другу в работах, невеста посылает жениху подарки собственной работы – кисет, табак, надушенный гвоздикой, или съестное – фрукты, пироги, кувшин бузы и пр.

Если жених отправляется в дорогу, из дома невесты ему посылается закуска, в свою очередь, жених, возвратившись домой, приносит подарки невесте, по большей части жестяной поднос, сундук персидской работы, стеклянную посуду и пр.

По обычаю некоторых общин, невеста должна избегать встреч с женихом при посторонних, но всегда найдется соседка-старуха, которая устраивает свидания молодым. В других общинах допускается, чтобы жених по вечерам мог побыть наедине с невестой и, не стесняясь, прийти в ее дом. Тогда сговоренные проводят так целые ночи, сидя у камина или очага, если только в доме нет мужчины, или их сладкая беседа будет нарушена его приходом. У большинства жителей Дагестана жениху позволено посещать невесту в любое время, а в общине Цунта-Ахвах жених и невеста могут даже спать вместе, но до заключения брака жених не может касаться тела невесты ниже пояса. Одна невеста за нарушение этого обычая убила жениха кинжалом и заслужила за это всеобщую похвалу.

Между сговором и свадьбой часто проходит довольно значительное время, в зависимости от договоренности и желания обеих сторон. «За месяц, – пишет Н. Львов, – или недели за три до дня вступления новобрачной в дом мужа они ежедневно приглашаются своими родственниками, которые угощают их самыми вкусными яствами и питиями. Каждый из молодых, отдельно отправляясь в гости, ведет за собою почетную свиту мужчин и женщин, на долю которых, благодаря их патронам, достается немалая часть их вкусных яств. Во время нахождения жениха или невесты у пригласивших их родственников дома последних наполнены гостями, принимающими непритворное участие в радости виновников пирушки. Каждый старается быть веселым, развязным, и многие острят самым забавным и приятным для самолюбия жениха образом. Там поются веселые песни, аккомпанируемые стуком бубна (жирхен), происходит оживленная пляска, под звуки трехструнной балалайки (пандур) поются вприпляску импровизованные песни любви, или происходит между женщиной и мужчиной шуточная брань, импровизированная стихами, также нараспев и вприпляску. Рог, наполненный бузою или чабою, сопровождаемый криком обносчика «воре-шораб!» (берегись, дошла очередь!), беспрерывно обходит гостей, составляющих собою тесный кружок, посредине которого красуется большое медное блюдо или деревянный лоток сомнительной опрятности, наполненный чуреками, сыром, колбасой, вяленой бараниной, таким же курдючьим жиром, луком, медом, виноградом и другими фруктами. Угощаемая своими родственницами, невеста имеет удовольствие, так же как и жених, слышать от женщин множество приятных замечаний и намеков относительно положения, в каком она будет находиться в день вступления ее в дом молодого мужа, для чего советуют ей, не стесняясь, кушать больше, чтобы до того времени укрепиться в теле; вместе с тем они, как опытные, считают необходимым сообщить ей обо всем, что каждая из них волей-неволей испытала во время первой уединенной встречи с мужем, и если от открываемых секретов невеста конфузится, то ее ободряют словами: «Такой существует адат, так Бог повелел».

Когда все приготовлено, когда окончены переговоры относительно кебина, жених перевозит невесту к себе в дом. За несколько дней до этого молодые девушки отправляются в горы собирать траву, которой набивают тюфяки невесты. Тюфяки шьются из толстого пестрого холста или паласа, набиваются мягкой травой, а подушки шьются из простого холста или грубого ситца и набиваются шерстью.

Три дня перед свадьбой или, лучше сказать, перед вступлением новобрачной в дом мужа, идут угощения, молодые парни веселятся в доме жениха, молодые девушки – в доме невесты. В это время жених и невеста, одевшись в лучшие наряды, сидят неподвижно, не принимая никакого участия в общем веселье. В конце третьего дня дом жениха пустеет, и он готовится встретить невесту. В день перехода невесты к жениху в обоих домах с раннего утра заметна суматоха: в доме невесты набивают тюфяки, укладывают приданое, а

жених у себя хлопочет о предстоящем угощении, посылает за водкой, готовит бузу, покупает баранов, режет их и готовит обильную пищу для гостей. После этого жених уходит из дома к товарищу или родственнику, который назначается дружкой, и возвращается только перед сумерками.

Обычно накануне после вечернего намаза происходит акт бракосочетания. Дибир или кади отправляется сам или посылает несколько доверенных лиц спросить невесту, желает ли она выйти за такого-то и доверяет ли таким-то лицам исполнить за нее обряд бракосочетания?

По мусульманскому закону, бракосочетание – это простое заключение договора между мужчиной и женщиной, и потому по-аварски оно называется магари-тлэ, что в переводе означает заключение брачного торга. Все горцы допускают при исполнении обряда бракосочетания отсутствие жениха и невесты, вместо которых могут быть посланы доверенные (векиль). Последние, будучи уполномочены со стороны жениха и невесты, в присутствии двух свидетелей приступают к совершению обряда или в сакле, или отправляются в мечеть, под окнами которой и у дверей ставятся часовые, чтобы кто-нибудь из недоброжелателей или злых людей не подслушал, когда будет совершаться брак. У дагестанских горцев существует совершенно тождественное чеченскому суеверие, что завязыванием узелков при ответах жениха можно его заколдовать и сделать неспособным к исполнению супружеских обязанностей. Чтобы предотвратить такое несчастье, и ставятся часовые у мечети.

Дибир, взяв правые руки брачующихся или их представителей, приступает к обряду. По большей части при этом присутствуют отец невесты и сам жених.

Соединив ладони рук брачующихся так, «чтобы пальцы были протянуты и не касались тыльной поверхности кисти руки, причем большой палец жениха должен находиться несколько выше пальца векиля невесты», дибир кладет свой указательный палец на большие пальцы брачующихся и произносит молитву.

– С помощью и соизволения Бога, – читает он, обращаясь к доверенному невесты, – и по пути, указанному пророком, за столько-то денег кебина отдаешь ли ты свою дочь этому человеку?

Так как доверенным со стороны невесты бывает большей частью ее отец, то он, повторив вслух слова молитвы, произнесенной дибиром, изъявляет свое согласие в следующих словах: «Я отдаю мою дочь в законные жены такому-то за столько-то батманов меди или за столько-то быков или коров, за такое-то количество пахотной земли или за столько-то денег и такое-то платье, по повелению Божию и по закону Магомета».

То же самое повторяет дибир, обращаясь к жениху или, при отсутствии последнего, к его доверенному, и заканчивает вопросом: берешь ли?

– Я добровольно (или по доверенности от такого-то) беру в законные жены такую-то и за то-то, – говорит жених или его представитель.

Слова эти повторяются три раза.

Дибир или кади снова перечисляет все заявленные ему пункты договора и спрашивает согласия обеих сторон. По окончании этого поверенные опускают руки, кади шепотом читает молитву и в заключение произносит фатиха, то есть совершилось. «Аминь!» – повторяют присутствующие, и обряд бракосочетания считается оконченным. Без соблюдения всех этих условий брак считается незаконным.

«Да будут благословенны!» – слышатся со всех сторон голоса присутствующих, которые в лице поверенных поздравляют молодых.

Из мечети все отправляются в дом жениха, где застают толпу шумной молодежи. На этот раз комната убрана паласами и войлоками и освещена несколькими чирахами, или нефтяными фитилями.

Самое почетное место предоставляется духовенству, подле него по одну сторону усаживают будуна (помощник кади или муллы), а по другую – ближайших родственников жениха и невесты, остальные размещаются где придется: более почетные в сакле, а остальные на дворе. Подают обильный ужин, которым хозяева стараются насытить самых почетных гостей, затем, что останется от них, передается менее почетным и, наконец, женщинам. Последние, по адату, должны довольствоваться оставшимся от мужчин. По окончании ужина старики и духовенство удаляются, а молодежь пирует. Жених на этом собрании не присутствует, он, как мы уже говорили, переселяется к одному из близких друзей или родственников, принимающих на это время название дружки, или товарища жениха, и, в свою очередь, гуляет там со своими приятелями.

Молодая переходит в дом мужа или в тот же день вечером, или же на следующий день, причем с раннего утра девушки с песнями таскают в дом жениха приданое молодой. Оно состоит из подушек, тюфяков, корзин разного вида и посуды – медных подносов, кувшинов, котлов, пустых бутылок, чашек, стаканов и разных безделушек.

В общинах аварского племени, как только начинают таскать приданое, молодая оставляет дом родителей и отправляется к ближайшему родственнику, чтобы там приготовиться к встрече с мужем. Здесь ее потчуют всем, что есть лучшего, и сажают на самое почетное место. От любых предложений невеста отказывается, и почти всегда приготовленные кушанья остаются нетронутыми.

С наступлением сумерек перед домом, где находится молодая, под предводительством младшего дружки, который носит неблагозвучное название ишак (гама), появляется целая толпа почетной свиты, отправленной мужем за молодой женой. Остановившись у дверей, посланные просят разрешения войти и, получив его, переступают порог сакли с молитвой, приветствуют присутствующих и садятся рядом с молодой.

Уничтожив все приготовленные кушанья, пришедшие просят хозяев отпустить молодую к ее мужу, те соглашаются не иначе как после третьего повторения просьбы. Тогда молодая, напутствуемая благословениями приютивших ее хозяев, отправляется в дом мужа.

В других общинах Дагестана молодая переходит в дом мужа в сопровождении лишь двух пожилых женщин.

В начале XIX века в андийских общинах существовал обычай, согласно которому жених приходил за невестой в сопровождении нескольких приятелей, брал ее к себе на плечи и относил в свой дом при большом стечении народа.

Вступление молодой в дом мужа почти во всех общинах Дагестана сопровождается особой церемонией.

На этот раз невеста бывает одета в шелковое платье, увешана большими металлическими пуговицами, цепочками и другими украшениями. Она закрыта черной вуалью и идет в дом жениха медленно, шаг за шагом – таков обычай. Последний особенно примечателен в селениях Чох и Гергебиль. Там родственники и друзья жениха усердно упрашивают невесту идти в его дом. После долгих уговоров невеста выходит за ворота и, сделав шаг, останавливается. Родственники снова упрашивают, кланяясь до земли, и заставляют ее сделать еще один шаг. Каждое упрашивание родственников вызывает только один шаг упрашиваемой, и если дом жениха далеко, то путешествие невесты выходит очень долгим. Эта медлительность породила в Дагестане особую поговорку. «Движется как гергебильская невеста», – говорят дагестанцы про того, кто медленно идет или едет.

У казикумухов (лаков) перед невестой несут зажженные фитили, за ними следует женщина с подносом на голове, на котором лежит обычно хлеб и халва.

Песни девушек, окружающих молодую, слышны с самого начала ее выхода из дома. Толпа народу – старые и молодые, мужчины и женщины – замыкает шествие. Впереди видна площадь, там собравшиеся односельцы жениха загораживают вход с улицы, не пускают церемониальную процессию невесты и требуют выкупа. Хлеб и халва с подноса переходят в их руки – и выход на площадь свободен.

У ворот жениха давно ждут появления невесты, мать жениха держит чашку, полную муки, перемешанной с кишмишем и сахаром.

– Да принесешь ты к нам благополучие, счастье и богатство, – говорит она невестке, рассыпая муку на молодую и ее подруг. – Да не умрешь ты, пока не увидишь правнуков у своих колен.

У аварцев мать новобрачного держит тарелку с медом и, обмакнув в него палец, мажет им губы молодой и приглашает ее войти в дом. Молодая, не обращая внимания на приглашение, облизывает губы, но, по обычаю, существующему у всех горцев, не двигается с места, ожидая подарка. Тогда навстречу ей выводят ослицу, которая потом поступает в ее собственность, ей хотят отрезать ухо, но молодая не соглашается. Она по-прежнему не хочет идти дальше – она недовольна подарком. После долгих переговоров взамен ослицы выводят корову, а еще лучше, если лошадь. Принимая подарок, молодая соглашается, чтобы лошади отрезали ухо, приветствуемая поздравлениями, выстрелами и песнями, входит в приготовленную для нее комнату и прячется вместе со свахами и подругами за красной ситцевой занавеской или просто за ковром, отделяющим угол комнаты. Мужчины не имеют права входить в эту комнату, и она наполняется одними женщинами и девушками.

Пришла в дом невеста, да нет жениха – он пирует у товарища. Зурна, балалайка и барабан, пение, пляска и всеобщая попойка – вот чем заняты пирующие. Общество жениха разнообразнее общества невесты: там, где пирует жених, допускаются и молодые девушки, которые только поют и танцуют.

Песни горцев не имеют никаких особых отличий. Как и в других восточных песнях, воспевается любовь, красота женщины, подвиги какого-либо героя, прославившегося храбростью, или, наконец, удальство цевекханов (предводителей). Исполняются они высоким грудным голосом, некоторые имеют очень заунывный мотив. Песни свои туземцы исполняют всегда вдвоем. Нагнувшись друг к другу, почти к самому уху, и прикрыв наружную сторону щеки ладонью, как бы стремясь, чтобы голоса слились в одно целое, поющие тянут песню высоким крикливым альтом.

Любовные и религиозные стихи народ очень уважает. Чем фантастичнее и баснословнее рассказ, тем с большей жадностью слушатели упиваются им, «чем неправдоподобнее рассказываемые события, тем охотнее верят в действительность их».

Слушатели за каждым куплетом поощряют певцов словами: хай, хаай, выкрикивая их в такт песне. «Ай, да спасибо, молодцы», – скажут непременно слушатели по окончании песни и переходят к другим увеселениям – поглазеть на танцующих или послушать музыку.

Музыкальных инструментов немного: лялю – камышовая свирель; ляляби — две камышинки, связанные вместе, оба употребляются преимущественно пастухами, зурна — нечто вроде нашего рожка, барабан (кили) и балалайка (комус или пандур), бубен (жирхен) и скрипка о двух струнах.

Несмотря на незатейливость музыкальных инструментов, горцы пляшут с большим увлечением – и не только под музыку, они готовы плясать, если им будут отбивать такт в ладоши, в доску, таз и т. п. Как ни старался Шамиль искоренить пляску, как ни преследовал за нее, туземцы не оставляли этого рода увеселения. Собираясь по ночам в подвалах и конюшнях, они тайком от шпионов предавались разгулу и веселью – устраивали танцклассы и плясали лезгинку.

Каждый желающий танцевать выходит на середину круга, делает общий поклон и затем уже начинает танец. Он идет сначала медленно, едва переступая с ноги на ногу, как бы нехотя, и посматривая искоса на толпу девушек, стоящую отдельно. Если музыка играет слишком медленно, не по вкусу танцора, он, обращаясь к музыкантам и хлопающим в ладоши, начинает сам хлопать быстрее, заданный им ритм подхватывают музыканты и зрители, и танец продолжается.

– Ай Девлет-кан чих! – говорит он одной из девушек.

Девлет-кан выходит на середину.

«Пляска, – пишет Пржецлавский, – производится всегда в кружок, с поворотами направо и налево, а при встречах один из танцующих делает несколько па назад и потом уже поворачивается к одному направлению. Танцующие, делая круг направо, держат правую руку с сжатою кистью против лица или шеи, а левую руку – на отлете несколько назад, при повороте налево положение рук переменяется. Лезгинку женщины танцуют в три мелких па, мужчины же па импровизируют».

Горский этикет требует, чтобы мужчина оканчивал танец после дамы и отступал в толпу так, чтобы дамам быть лицом к кавалерам и наоборот.

Танец горцев отличается от бойкой лезгинки жителей равнины. Большая часть горных жителей пляшут нечто вроде лезгинки, но в их пляске, в особенности у тавлинцев, нет тех живости и отваги, которые так характерны для этого танца. Пляшущие кружатся друг около друга, нагнув голову, подняв кисти рук на уровень плеч и делая небольшие однообразные па ногами. Женщины, опустив рубашку и концы своих платков и горизонтально подняв руки, «точно как распятые ходили взад и вперед медленными шагами, как бы скользя, и при этом делая концами рук разные фигуры, то сжимали пальцы в кулак, то открывали их».

Другой танец исполняется двумя шеренгами – женщин и мужчин. Обе шеренги, встав лицом друг к другу, в такт хлопков то отступают, то наступают, затем переходят опять в лезгинку, причем каждый кавалер танцует со стоящей напротив него дамой, а самый порядок танца начинается с правого фланга.

В разгар пляски более ловкие и горячие танцоры стреляют под ноги своим дамам из пистолетов, заряженных пулями, а другие, сняв сапоги и зажав в зубах клинок шашки, пляшут то вприсядку, то на кончиках пальцев, перекидывая под коленями из руки в руку два обнаженных кинжала. «Щебенка раздирает им ноги до крови, и потому иногда догадливый хозяин приказывает усыпать место, выбранное для танцев, саманом». Несмотря на это, горцы веселятся, и веселятся от души.

Далеко за полночь начинается торжественное шествие жениха к молодой супруге. Его провожает толпа только из одних мужчин. При их приближении свахи и подруги отводят невесту в назначенную для молодых комнату. Повалявшись на приготовленных постелях и проверив, будет ли удобно молодым, все девушки выходят во двор и встречают жениха песнями. Молодой входит к супруге, и толпа расходится, у дверей комнаты остается только один товарищ жениха караулить, чтобы кто-нибудь из посторонних не подслушал молодых. У казикумухцев (лаков) караул соблюдается весьма строго, а вот у горцев аварского племени дружки и свахи, обязанные следить за этим, изменяют новобрачным и позволяют молодежи подслушивать в самом удобном для этого месте. Окружив саклю почти со всех сторон, любопытные слышат каждое слово новобрачных, смеются и подтрунивают над ними. Так продолжается иногда несколько дней, пока молодой муж не пригрозит любопытным оружием, а иногда и не приведет своей угрозы в исполнение. Так, в 1869 году житель селения Бетль Аварского округа Халип-Хапи-оглы ранил кинжалом односельчанина Гусейна Хаджиов-оглы за то, что тот подслушивал ночью у окна новобрачных.

В некоторых общинах в сакле молодых остаются ночевать двое из родственниц невесты, провожавших ее в дом жениха. «Здесь участие этих женщин выражается в сценах еще более цинических, чем какие бывают в свадебных обрядах у низших классов некоторых славянских народов на другой день, – от показаний свах».

В шамхальстве Тарковском и ханстве Мехтулинском в случае, если невеста оказалась нецеломудренной, молодой выстрелом из окна возвещает об этом публике и изъявляет затем неудовольствие ее родителям за дурной присмотр за дочерью. У джаро-белаканских лезгин выстрел означает совершенно противоположное и служит объявлением радости молодого и выражением признательности тестю и теще за девственность дочери. У жителей Нагорного Дагестана обычая стрелять из окна не существует.

«Не отвергая того, – говорит Н. Львов, – что девица должна тщательно сохранять целомудрие, они вместе с тем не претендуют за потерю его. Такая непретендательность основана на существующем с незапамятных времен у горцев убеждении, что девушка-горянка легко может лишиться своей невинности без участия мужчины от тяжких работ, которыми девушки начинают заниматься с очень ранних лет, от лазанья по скалам и прыганья через рвы. Кроме сказанных причин, этому способствует женское очищение, начинающееся у горянок очень рано. Последнее предположение, по словам ученых, основано на учении некоторых толкователей Корана».

На другой день, рано утром, товарищ жениха будит молодого и ведет его в куллу, где он должен купаться каждое утро, при этом, по обычаю казикумухцев, молодой берет с собою кусок халвы, чтобы отдать ее первому встречному, а охотников на это весьма много, так что всегда найдется несколько человек, караулящих молодого. Совершив утреннюю молитву и окунувшись несколько раз в ванну, молодой опять отправляется к товарищу, где и остается до вечера.

Весь этот день зурна гудит до поздней ночи, гости танцуют, молодежь джигитует, и на улице, перед домом молодых, стреляют из ружей и пистолетов. Толпы народа снуют взад и вперед, а женщины смотрят с террас своих домов, укутанные в свои покрывала. Они любуются, как молодой джигит, бросив поводья, на всем скаку встанет на лошади вверх ногами, как, проскакав в таком положении довольно порядочное расстояние и выстрелив несколько раз из ружья, он, легко и ловко перевернувшись, сидит уже на своем азиатском седле. Несколько слов одобрения – и он снова решается на подобную рискованную и опасную штуку…

Нагулявшись вдоволь, гости расходятся, молодой возвращается домой и вступает в свои права. Три дня молодая остается в сакле безвыходно, а на четвертый идет по воду. Закутанная с ног до головы покрывалом, не глядя никуда, кроме как на свои ноги, она отправляется к бассейну в сопровождении толпы девушек. У бассейна ее ожидает целая толпа молодежи, и как только она зачерпнет воды, тотчас же ее кувшин арестовывается и не освобождается до тех пор, пока молодежь не получит в подарок хлеба и халвы.

С этих пор молодая может ходить одна за водой и в гости, но не к родителям, к ним она идет только по приглашению, и по случаю ее прихода бывает пир и угощение. Сделав подарки ближайшим родственникам мужа и получив от них подарки взамен, молодая вступает в обязанности хозяйки или, скорее, работницы мужа[268].

Несмотря на легкость заключения брака, в Дагестане довольно часто похищают невест. При согласии похищенной и ее родителей на брак дело кончается свадьбой и выдачей женихом кебин-хакка, с тех, кто пособлял ему увезти невесту, взыскивается штраф. Но если родители не согласны на брак, то у аварцев взыскивается с похитителя в пользу джамаата цахис (зуб меняющий), скотина такого возраста, когда она меняет свои зубы, в прежнее время, кроме того, взыскивалось сто овец или 30 рублей в пользу хана и отламывался один из углов дома. Сам же похититель изгонялся на три месяца из аула и по возвращении должен был угостить родственников похищенной. При преследовании бежавших родные девушки могут убить их безнаказанно, но, с другой стороны, беглецы могут скрыться от преследования в любом доме. Отказать им в приюте всегда считалось предосудительным, и каждый хозяин охотно не только даст приют, но и примет на себя функции посредника в примирении похитителя с родственниками девушки. Он обязан только развести приютившихся по разным комнатам, иначе платит штраф. Примирение оканчивается обычно приличным угощением со стороны жениха.

Если же родители против или сама девушка не согласна выйти за своего похитителя, то она возвращается в дом родителей, а похититель изгоняется из селения на срок от трех месяцев до одного года. Убивать похитителя после возвращения девушки в дом родителей запрещено адатом.

Увоз девушки, имеющей жениха, и женщины от мужа преследуется как кровная обида по убийству. Муж увезенной женщины может развестись с ней и помириться с похитителем за условленную плату. Последний после этого должен на ней жениться или принять очистительную присягу, что не имел с ней сближений. Если женщина или девушка покажет, что она беременна от того, к которому бежала, то он обязан на ней жениться и считается отцом будущего ребенка. В таком случае жениху возвращаются все издержки по сватовству.

Молодая жена, вступив в дом родителей мужа, становится помощницей своей свекрови, старающейся свалить все работы на невестку, так что та не знает отдыха ни днем ни ночью. Свекровь, помыкая ею, заставляет ее испытывать те же страдания, которые сама вынесла в молодости. Стараясь восстановить сына против жены, свекровь заставляет его обходиться с ней точно так же, как его отец в свое время обходился с ней. Советы матери-свекрови, к несчастью, не остаются без последствий и нередко исполняются буквально. Рассердившись на жену, муж без всякой видимой причины или за какие-нибудь пустяки бьет ее до полусмерти и часто в порыве бешенства и необузданного гнева рубит ее кинжалом, стреляет в нее из пистолета, и, если несчастная не успеет уклониться от ударов рассвирепевшего мужа, падает жертвой его ничем не ограниченного своеволия. Тот горец считается еще добрым мужем, который швыряет в жену первую попавшую ему под руки вещь, например башмак, щипцы, чашку и т. п. Натешившись вдоволь, муж еще сетует на жену и жалуется на свое положение. «Эта женщина, – говорит он, – заставит меня состариться раньше времени».

Подобные ссоры не редкость. Крики и вопли, ежедневно слышные в ауле, часто привлекают целые толпы народа, приходящего полюбоваться на душераздирающие сцены семейной жизни горца. Терпеливо перенося капризы, брань и побои, молодая видит залог своего спокойствия только в слепом повиновении родителям мужа и ждет перемены к лучшему в будущем, когда, по строю семейной жизни горца, роли переменятся и тираны сделаются страдальцами, а страдальцы – тиранами.

«Горцы, – говорит Львов[269], – достигнув почтенного возраста, когда и здоровье не позволяет заниматься хозяйством, передают все свое состояние, исключая деньги, детям, которые, в свою очередь, сделавшись независимыми хозяевами, оказывают родителям полное пренебрежение, в особенности матери. Непечатная брань (такая брань не осуждается горцами, хотя бы она произносилась женщиной или девушкою, что часто можно слышать), достающаяся иногда на долю стариков, нередко побои и различные оскорбления переносятся ими с бессильным ропотом. Стариков не сажают с собою за стол, особенно когда есть в доме чужой человек, не обмывают, не обшивают их, дурно кормят и чего-чего не претерпевают они в старости лет». Словом, стариками, которые, по обычаю, пользуются почетом в народе, пренебрегают родные дети.

Такою-то благодарностью пользуются горцы от детей взамен душевной любви, которую они питают к ним, когда те находятся в младенческом возрасте. «Не все мужчины, к какой бы нации они ни принадлежали, способны так пламенно выражать любовь к детям, как горцы. Они нянчатся с ними целое лето, когда мать занята полевыми работами, и делаются нянькою в полном смысле этого слова, ухаживая за детьми и исполняя все – не только без отвращения, но с особенным наслаждением».

Отсутствие родительской ласки и суровый вид, принимаемый отцом и матерью каждый раз, когда им приходится говорить с ребенком, причина того, что сыновняя любовь к родителям неизвестна дагестанцам. «До сих пор, – пишет Абдулла Омаров, – не могу дать себе отчета, чувствовал ли я к нему (отцу) когда-нибудь любовь, как к родителю. Мне кажется, больше всего я имел к нему чувство уважения и страха, какое подчиненный питает к своему строгому начальнику. Этим я не хочу сказать, что я его мог ненавидеть или когда-нибудь ненавидел. Напротив, я почитал его больше, чем всех других, но только как единственного человека, имевшего право распоряжаться нашим домом, заботившегося о благосостоянии нашем и имевшего неограниченную власть надо мной. Его присутствие меня тяготило, а когда он уходил из дому, я чувствовал себя свободнее. Что же касается до матери, то я любил ее. Она меня ласкала и часто уступала моим капризам. Мое расположение к ней тем более усиливалось, что в моих глазах она была слабее относительно отца и казалась беззащитной; я никогда не видел, чтобы отец плакал от чего-либо или чтобы когда-нибудь била его мать; даже и в то время, когда он обижал ее, она не говорила ему ничего обидного, только плакала, и он всегда оставался грозным победителем. Но сказать по совести, едва ли я питал и к ней нежную любовь. Не помню, чтобы когда-нибудь я поцеловал ее, да и ни за что бы я на это не решился; даже не говорил ей ласкательных слов, как другие дети, хотя весьма немногие говорят: «Да будешь ты, мама, здорова! милая мама, доброе сокровище мое!» и проч. А когда говорила она мне ласковые слова, то я сердился; если же это было в присутствии других, то очень конфузился. Мне казалось, что она нарочно обманывает меня, чтобы только я послушался ее. Обычные буттай (папа), бабай (мама) мне казались не больше как собственными именами».

В общем итоге семейной жизни горца выходит все-таки, что самая печальная участь приходится на долю женщины. Хорошо еще, если она имеет многочисленную родню, которая, по обычаю, может заступиться за нее и если не облегчить ее положение в семье, то по крайней мере потребовать развода. Последний производится весьма легко и часто случается между туземцами.

Расторжение брачного союза – одно из самых обычных явлений в жизни дагестанцев. Причины, побуждающие горцев к разводу, редко бывают основательны, а незначительный кебин позволяет мужчине легко найти средства для приобретения новой подруги жизни. С целью, по возможности, прекратить разводы, Шамиль постановил, чтобы муж, отпуская жену, выдавал ей кроме кебина все то, что жена принесла ему из дома родителей, а если с женщиной отпускались и дети или когда развод проходил во время беременности, муж обязан был дать содержание: детям – до совершеннолетия, а жене – до вторичного выхода замуж или до окончания беременности. Последний срок, по правилам шариата, мог продолжаться до трех лет, то есть до возобновления известных физических отправлений женщины.

Против такой неприятной меры горцы применяли сначала хитрость такого рода: отпуская жену, муж находил свидетелей, которые подтверждали, что все имущество, находящееся в доме, принадлежит не хозяину, а продано или взято на время. После такого заявления женщина теряла право на собственность и уходила из дома мужа в самом безвыходном положении.

Против этого нехорошего, по выражению Шамиля, обычая он издал низам, или постановление, согласно которому все движимое и недвижимое имущество горца, находящееся в его доме или в его руках, признается его неотъемлемой собственностью до тех пор, пока он окончательно не обеспечит жену, с которой разводится, всем, что ей следует, и только уже затем имущество могло быть передано в другие руки.

Относительно развода одно из правил шариата гласит, что «если разводимая жена осталась девственной на брачном ложе, то должна получить только половину условленного калыма». Дагестанские мужья торопились воспользоваться и этим, но Шамиль поспешил на помощь беззащитной женщине и постановил, что муж, пробывший наедине с женой несколько минут, обязан выдать ей при разводе весь кебин сполна.

Признавая, однако же, неоспоримым, что для людей неблагонамеренных нет правила или закона, которого нельзя было бы обойти, мы должны сказать, что находилось весьма много горцев, которые умели обходить оба постановления имама. Обычно муж, решившийся развестись с женой, перед совершением этого акта начинал льстить жене и лаской вызывал ее на благодарность, фактическим выражением которой бывал назру, то есть завещание или, лучше сказать, уступка имущества податливой жены в пользу мужа. Против такого поступка, как и против всякого добровольного соглашения, Шамиль не мог прийти на помощь со своими законами, и горец по заключении назру подыскивал удобный предлог и тотчас же разводился с обманутой им женой.

Для совершения развода муж призывает муллу и свидетелей и при них объявляет, что отпускает свою жену, после чего читаются молитвы из Корана. Расторгнутый брак не кладет на женщину никакого пятна. Если жена первая изъявила желание развестись с мужем, то она лишается права на получение кебина.

Дети остаются при отце, и на этом основании после развода женщина не может снова выйти замуж раньше чем через три месяца, которые необходимы для обнаружения ее возможной беременности. Тогда будущий ребенок должен быть взят его отцом. Женщина, не имеющая защиты в лице родственников, не может сама требовать развода ни по обычаю, ни по основным исламским законам, и ей не остается ничего, кроме как покориться и выносить деспотизм и гнет в молодом и зрелом возрасте от мужа, а в старости – от детей.

Вообще, в семейной жизни горца нет ничего, что можно было бы назвать счастьем. Бедность, отсутствие откровенности, любви, частая вражда и ссоры между супругами, с одной стороны – безграничная лень, с другой – невыносимо тяжкий и беспредельный труд.

Рождение сына дает некоторые, впрочем весьма незначительные, права женщине. Но если она имеет несчастье быть бесплодной или рожать дочерей, то окончательно теряет к себе всякое уважение и любовь мужа, который, чтобы досадить ей еще больше, женится на другой.

Вот почему все горянки так страстно хотят иметь детей, в особенности сыновей. Бесплодная женщина часто прибегает ко всем возможным способам, чтобы только сделаться беременной. В таком случае все приметы, созданные народным суеверием, пускаются в ход. Она отправляется к знахарке, которая ведет ее на кладбище и после совершения намаза делает над ней разные нашептывания и ощупывания. Когда она возвращается домой, такую женщину сажают на решетчатый табурет, под которым в жаровне курятся разные травы. Но если все эти средства не помогают и, к несчастью для первой, вторая жена родит сына, старшая жена становится служанкой своей молодой соперницы – и насмешкам и глумлению от счастливой соперницы нет конца.

Беременность не избавляет женщину от тяжелых работ, и только за несколько дней до родов она перестает таскать огромные вязанки дров, впрочем, из одного опасения повредить будущему младенцу. Перед родами женщину холят, насколько это возможно по характеру и достатку мужа. Ей позволяют готовить для себя кушанья, какие она сама пожелает, дают масла и фруктов, полагая, что запрещение в этом случае отражается не на женщине, а на младенце. Народ убежден, что, если во время беременности женщине хочется бараньей печенки и не удается съесть, ребенок может родиться с красным пятном на щеке. Беременная женщина не должна смотреть на зверя, чтобы будущий малютка не сделался на него похож, посмотреть на зайца – значит родить малютку с заячьей губой. По этим причинам хороший муж старается предохранить жену от любых обстоятельств, способных изуродовать будущего сына или дочь. Точно так же он всеми мерами старается облегчить роды и прибегает ко всем средствам, которые народное представление считает действенными. Если женщина во время родов сильно страдает и не может разрешиться, просят кади, чтобы он покачал деревянную будку, на которой он читает молитвы, то тащат из мечети солому, чтобы окурить ею больную, то просят кади написать талисман, его омывают водой, которую дают пить страдалице. Если все эти средства не помогают, просят человека, который кого-нибудь убил, чтобы он выстрелил под окнами больной. Часто долгие мучения приписывают дурному глазу, и тогда у тех, кто проходит мимо дома страдающей и кого могут заподозрить в порче, отрезают угол одежды. Куски эти, считающиеся нечистыми, сжигают, чтобы уничтожить силу дурного глаза.

Рождение дочери неприятно отцу, рождение же сына составляет его гордость и немалое удовольствие. В Тилитле существует обычай, согласно которому отцу, произведшему на свет семь сыновей, дается как бы в награду особый участок земли. Первый поздравивший отца с рождением сына получает подарок: теленка, барана и пр.

– Да будет младенец благочестив! – говорит духовенство, принося поздравление.

– Да будет славным джигитом, – говорят соседи, собирающиеся на пир, устраиваемый по этому случаю.

Для защиты родильницы от злого духа кладут около нее Коран, а для поддержания и восстановления сил у казикумухцев готовят особое женское блюдо под названием курч. В кипящую в котле воду насыпают столько муки, что образуется густое тесто. Сняв котел с очага, делают в середине теста углубление, в которое наливают топленого масла с медом. Почти каждая родственница, приходящая поздравить или проведать больную, приносит с собою курч, которым и кормят родильницу целую неделю.

Через неделю или более после родов новорожденному дают имя. Устроив приличное угощение, зарезав барана, приготовив целую кадушку бузы, пшеничных хлебов и пр., отец новорожденного приглашает кади и созывает гостей. Часто родители не сходятся между собой, какое имя дать младенцу. Муж хочет одно, а жена другое. Первый настаивает, например, чтобы дать имя в честь своего отца для сохранения имени своего рода, так как дед и прадед звались этим именем, жена же, имея в виду некоторые выгоды, настаивает, чтобы дать имя ее убитого брата, о чем особенно просит ее вдова убитого. Горцы стараются сохранить имя любимого человека если не в прямом потомстве, то в ближайшей боковой линии, и такой мальчик получает от семейства умершего или убитого в праздничные дни подарки: шелковую рубашку, архалук и т. п. Для прекращения споров об имени новорожденного обычай предоставил преимущество – отцу при выборе имени младенцу мужского пола, а матери – женского.

Во время многочисленного собрания родных и знакомых приносят младенца, уложенного на большой белой подушке и покрытого белым одеяльцем. Отец передает его на колени кади или мулле, который, нагнувшись над ним, произносит: «во имя Бога» и читает молитву: Ля-иль-Алла-иль-Алла-Магомет-расул-Алла! – сначала в правое ухо, потом в левое, опять в правое и т. д. по три раза в каждое.

– Какое имя хочешь дать своему ребенку? – спрашивает мулла у отца.

– Ахмед, – отвечает тот.

Мулла снова наклоняется над младенцем и, подув направо и налево, первый раз произносит его имя.

– Да будет он Ахмед! – почти вскрикивает мулла.

– Ахмед, Ахмед! – восклицают в один голос присутствующие. – Да благословит его Аллах!

Наевшись, напившись и пожелав младенцу здоровья и долгой жизни, гости расходятся по домам.

Когда мальчик достигнет такого возраста, что в состоянии будет произнести Ля-иль-Алла, ему делают обрезание, хотя Коран это и не предписывает, но на этот счет следуют указанием суннета – богословских преданий[270].

В первые дни после рождения ребенок пользуется особым попечением родителей, начнет ли он слишком много плакать или не может долго заснуть, родители посылают в мечеть просить кади, чтобы он написал усыпляющую молитву. Такими предохранительными молитвами родители запасаются в изобилии.

Едва мальчик начинает произносить слова, его учат молитвам на арабском языке. Таким образом, нередко случается, что вместе с родным языком ребенок знакомится и с арабским. С наступлением более зрелого возраста каждый порядочный отец старается обучить сыновей арабской грамоте, чтобы они сами могли читать Коран. Девочек грамоте не учат, да им и некогда, потому что они чуть ли не с рождения исполняют обязанности помощниц матери во всех тяжелых работах.

Для обучения детей почти в каждом ауле был наставник, преимущественно из стариков, который за определенную плату обучал мальчиков арабскому языку. В некоторых аулах существовали сельские школы, где обучающиеся мальчики носили название учеников по преимуществу или детей по Корану, в отличие от обучающихся дома. Ученики по Корану получали из зяката – десятой части урожая, ежегодно уделяемой каждым жителям селения, – некоторое количество хлеба на свое пропитание.

Все обучение состояло в умении читать Коран, и когда мальчик доходил до кулыо — одной из глав Корана, – то, по принятому обычаю, наставник перевязывал ему большой палец руки шерстяной ниткой и отправлял домой. Подобное совершалось несколько раз, как только ученик доходил до определенной главы Корана, и каждый раз в благодарность за это попечительный наставник получал от родителей обильные подношения, состоящие из хлеба, похлебки, бузы, копченой баранины и т. п. Окончание Корана – это торжество для ученика, его родителей и наставника. «Наконец, – пишет Абдулла Омаров, – настал и для меня торжественный день, в который я кончил весь Коран. Еще накануне этого дня учитель мне сказал, чтобы я известил об этом своих родителей, что я и исполнил. Когда же в школе, читая последнюю главу Корана, дошел я до последней строчки, все ученики встали с мест и начали приготовляться точно бежать куда-нибудь: одни снимали с себя шубы, другие сапоги, третьи засучивали рукава своих рубашек до локтей, будто приготовлялись к кулачному бою. Когда же я произнес последнее слово Корана, в тот же миг я очутился на руках товарищей, которые понесли меня на руках в дом родителей и не прежде положили меня на землю, как мать моя дала им чашку орехов. Дома между тем был приготовлен обед, на который явились по приглашению влиятельнейшие люди аула и за которым учитель воссел на самом почетном месте. После же обеда отец вручил учителю 2 рубля 50 копеек и поблагодарил его за труды, а старики и прочие муллы пожелали мне успеха в дальнейшем учении, чтобы я сделался, наконец, таким же ученым мужем, как мой отец, потом все стали расходиться по домам, отирая свои сальные руки о бороды и лица».

В других общинах, когда дети заканчивали свое образование, их связывали попарно рука к руке и в таком виде отводили в дом родителей. Последние, заранее предупрежденные о том, что их дети окончили курс обучения, благодарили наставника подарками[271].

Что касается познаний горцев вообще, то они были очень скудны. Они, например, были убеждены, что все христиане – идолопоклонники, потому что поклоняются кресту, который горцы называют «русским Богом», почитают иконы, писанные на дереве, что христианский Бог имеет только один глаз, основываясь на изображении Всевидящего Ока, которое видели в наших церквях.

Горцы знают, что на свете есть моря – Белое, Черное, Красное, Желтое и Зеленое (Каспийское), но где эти моря находятся, не ведают. Кроме того, они считают моря совершенно ничтожными по сравнению с материком, похожими по величине на их небольшие дагестанские озера. Оттого свои озера они часто именуют дингиз, что значит море. Горцы знали о существовании Янги-Дуниа (Новый Свет), но уверяли, что в Америке нет никаких поселений, а весь материк покрыт лесами, где обитает множество обезьян, которые являются, так сказать, коренными обитателями этой части света. Сам Шамиль был в этом уверен, и, когда во время его первого приезда в Петербург в 1859 году он встретился с американским посланником, на которого ему указали, как на представителя народов, обитающих в Новом Свете, смотрел на него с крайней недоверчивостью и обращал особенное внимание на фалды фрака, подозревая, что под ними-то и скрывается данный ему природой хвост.

0 природе и небесных светилах горцы имеют весьма превратное понятие, которое до некоторой степени поддерживается и особенностью магометанской религии. В Коране сказано, говорил Шамиль, что на небе было только двое: Иисус Христос и пророк Магомет, последний описал все подробности тамошних порядков, и поэтому, если кто станет утверждать, будто ему известно, что делается на небе, то его следует считать лишившимся ума или не имевшим его от рождения.

Безусловная вера в предопределение, или фатализм, проявляется у горцев в полной мере. Мусульманин, или, лучше сказать, горец-фанатик, страдая какой-либо болезнью, часто не лечится, основываясь на том, что его жизнь и здоровье нисколько не зависят от воли человека. «Если Богу угодно, – говорит он, – чтобы я не ел больше на земле хлеба, то мне не помогут никакие лекарства, никакие заботы». Говоря такие слова, многие из туземцев были совершенно правы, потому что медицинские познания их докторов были крайне ограниченны, а лекарства мало действенны.

В серьезных болезнях горец не доверяет нашим докторам и вверяет себя своим доморощенным, от врачевания которых большей частью умирают. Для лечения туземцы употребляют преимущественно симпатические средства. От зубной боли, например, по их понятию, можно избавиться, вбив железный гвоздь в дерево, растущее на могиле святого. Если это не поможет, необходимо сделать из гвоздя, пробывшего некоторое время в таком дереве, кольцо и носить его на пальце. От многих болезней помогают заговоры, которые мулла или произносит, или пишет на бумажке, и эту бумажку потом носит больной. Дети и даже лошади бывают обвешаны подобными заклинаниями, зашитыми в лоскутки материи, которые носят на шее, они предохранят от укуса змеи, сглаза, порчи, колдовства и прочих наговоров.

У кого из джаробелаканцев болят ноги, от ревматизма или других причин, тот, не обращаясь к доктору, отправляется в четверг к кургану баш-кала в двух верстах от Закатал по дороге к Муганлинской переправе. Это огромная куча камня, покрытая растительностью, вокруг которой растет несколько тутовых деревьев.

Об этом кургане существует у джарских лезгин легенда о Тимур-Ленге, предводителе монголов. Предание говорит, что Тимур имел обыкновение после разорения какой-нибудь страны собирать в одно место головы убитых его воинами неприятелей. Головам этим он тщательно вел счет, так как в их количестве видел свое могущество. После нашествия на Грузию он пришел за Алазань, в область северной Кахетии, в состав которой входил тогда и Закатальский округ, и после поражения грузин приказал собрать их головы на то самое место, где находится курган, и сложить их пирамидально. Мало того, он приказал уничтожить и всех детей, которые были собраны, перевязаны и уложены в этой же куче[272]. Столь зверский поступок Тимур-Ленга породил у лезгин поговорку, которую говорят, рассердившись: «С тобой надо поступить так, как Тимур делал сахирман (токовня[273])».

Место, где сложены головы, получило название баш-кала, то есть башня из человеческих голов, и так как, по преданию, кладка была произведена в четверг, то в этот день и приписывают этому кургану целительную силу. Больной должен обойти баш-кала три раза и, по уверениям туземцев, получит исцеление – или полное, или отчасти, но никогда еще не случалось, чтобы больной вовсе не получил исцеления.

Народная медицина горцев была в руках знахарей и знахарок, мало полезных при лечении внутренних болезней, но отлично изучивших лечение переломов костей и ран, нанесенных огнестрельным оружием. Внутренние болезни, как, например, холеру, они лечили потогонными средствами– настоем горячей воды на корице и гвоздике, давали больному особый род глины и старались утолить его жажду самой холодной водой. От всех этих средств народ умирал…

Почти против всех недугов, кроме ревматизма, оспы, рака, ушибов и порезов, применялись три главных средства: кровопускание, рвотный камень да горячая вода с сахаром.

«Кровопускание, – пишет Руновский, – по большей части производится собственно в тех частях тела, которые подверглись страданию. Таким образом открывают кровь из рук, из ног, из губ, изо лба, из-под языка. При внутренних болезнях кровь открывают чаще из рук… Пиявки припускаются точно таким же способом. При встретившейся надобности наливают в посуду воды и напускают туда пиявок без счету, сколько можно больше; потом опускают в воду руку, ногу или другую часть тела, которая требует облегчения, и держат ее до тех пор, пока впившиеся в нее пиявки, сколько бы их ни было, не отвалятся сами собою».

Чтобы остановить кровь, насыпают на ранку немного соли и перевязывают бинтом, при порезах употребляют изгарь пережженной шерсти, преимущественно овечьей, которая останавливает кровотечение гораздо быстрее, чем, например, паутина.

Глазные болезни всех видов лечат женским молоком, которым ежедневно промывают глаза больного, а от оспы дают больному внутрь ту же самую оспенную материю, скатанную вместе с хлебным мякишем в пилюли. Средство это, по словам горцев, оказывается весьма действенным. Больных, страдающих белой горячкой и сумасшествием, считают одержимыми нечистой силой. Против них стихи из Корана считаются таким же радикальным средством, как хина против малярии. Молитва изгоняет нечистого духа, но он оставляет свою жертву только после долгих истязаний. Общеупотребительным средством при таком лечении бывает чашка воды, над которой мулла читает молитву и потом обрызгивает этой водой всю комнату, чтобы изгнать из нее шайтана. У больного спрашивают имена тех, в чьем образе являются к нему шайтаны и мучают его. Естественно, больной не понимает этих вопросов и не отвечает на них, тогда берут серу, зажигают и подносят к носу страждущего. От удушливого запаха серы больной мечется и кричит, его связывают и продолжают подкуривать, уверенные, что причина его упорства – угрозы шайтана, требующего, чтобы он не произносил требуемых имен. Среди такой пытки и крика больной иногда называет наобум несколько имен, которые мулла записывает на бумажку и бросает ее в огонь, считая, что с сожжением бумажки, сжигаются и казнятся нечистые силы. В заключение мулла пишет молитву и, привязав ее к больному, кладет под его голову Коран, чтобы шайтаны не могли к нему приблизиться. «После этого, если больной начнет постепенно поправляться и выздоравливает, мулла приходит в восторг; если же больной остается в одном положении или же сделается ему хуже, то в таком случае родственники заменяют лечившего муллу другим, более способным, до тех пор, пока больной не умрет или же муллы сами не откажутся лечить его».

Совершенно иначе происходит лечение ран и ушибов. Результаты дагестанских хирургов невероятны, нет почти ни одной раны – за исключением, конечно, чисто смертельной, – которую бы туземные медики не вылечили, и притом так, что пациент не подвергается уже затем никаким дурным последствиям. На него не действуют ни времена года, ни температура, он не чувствует никогда ломоты и болезненных ощущений ни во время плохой погоды, ни перед ее наступлением. Так, Шамиль был вылечен своим тестем, Абдул-Ази-сом, от сквозной раны, удар был нанесен в грудь штыком, прошедшим через легкое и вышедшим в спину. Его тесть применил лекарство, в котором были перемешаны равные части воска, коровьего масла и древесной смолы, но как именно, сам бывший имам объяснить не может. При подобном лечении почти всегда употребляется шкура только что зарезанного барана, которой на первых порах перевязывают рану.

Ампутацию дагестанские хирурги производили не иначе как в суставах. По словам туземцев, все подобные операции совершались простым кинжалом, быстро, с незначительной болью и не имели потом дурных последствий. Оставшаяся часть опускалась тотчас же в кипящее коровье масло и затем в самом непродолжительном времени заживала. В Дагестане не было вовсе или были весьма редкие примеры, чтобы тот, кому сделали ампутацию, умирал, в особенности под ножом хирурга.

Что же касается внутренних болезней, их лечение не идет ни в какое сравнение с лечением ран. Горские хакимы, или лекари, действовали при лечении внутренних болезней на ощупь, наобум и в большей части случаев проявление болезни приписывали нечистой силе, поселившейся в больном, или порче, сглазу. По понятиям горцев, сглазить можно не только людей и животных, но даже предметы неодушевленные: камни, траву и т. п. По уверениям туземцев, от сглаза заболевают дети и вымирают целыми семействами, овцы издыхают целыми стадами, хлеб на корню или в закромах портится без всякой видимой причины, и все это происходит только от взгляда или похвалы человека, обладающего дурным глазом. Этой вредной способностью могут обладать как мужчины, так и женщины, но степень порчи бывает различна у каждого. Есть глаза, взгляд которых производит порчу мгновенно, есть такие, которые действуют медленно. Сам Шамиль, по его словам, испытал на себе порчу от дурного глаза. Однажды, рассказывал имам, его родственник Хаджио Дебир-Каранайский похвалил зубы Шамиля, и они тотчас же все заболели, а один даже выпал без всякой видимой причины.

«Цвет глаз не имеет в этом случае никакого особенного значения, потому что вредоносная сила заключается не в самом органе, а в способности, которую сообщила природа человеку. В книге Шакиб сказано: человек, причиняющий вред своим взглядом, не подвергается в смертных случаях ни кровомщению (кыссаз), ни денежному штрафу (дийет), потому что он убивает неумышленно, а единственно воззрением своим, причем из глаз его отделяется тонкое невидимое вещество, которое, проникая в другого человека через поры, причиняет ему собою вред».

Чтобы предохранить население от вреда, который может быть нанесен людьми, пользующимися недоброкачественностью своих глаз, существовало постановление, согласно которому лица, уличенные в порче своим взглядом, подвергались домашнему аресту и даже тюремному заключению.

Против сглаза знахари и знахарки применяли разные средства, которые, как говорит Руновский, можно разделить на теоретические и практические. К первым относятся молитвы, которые носят в виде амулета, нашептывания и наговаривания, а ко вторым – снадобья, употребляемые знахарями и знахарками, последние преимущественно и занимаются этим делом. Их часто приглашают, чтобы объяснить причину болезни, они же почти всегда и назначают больному лекарство.

Растопив олово, знахарка выливает его с разными нашептываниями в сосуд и держит его над головой больного. Повторяя это несколько раз, она следит за тем, какую форму примет застывающий металл. Форма гусеницы означает, что больной страдает глистами. Если расплавленный металл, застывая, принимает форму птичьего клюва, знахарка, обращаясь к присутствующим, говорит:

– Не надо больше умывать дитя, оно красиво, и потому неудивительно, что кто-то его сглазил. Дурные глаза будут всегда вредить ему, если вы будете умывать его и показывать его здоровье и красоту.

Убедившись, что болезнь происходит от сглаза, знахарка приступает к лечению при помощи того же олова. Она растапливает его три дня кряду по утрам и выливает в воду. Если болезнь действительно произошла от сглаза, в первые два дня оно раздробляется на части и только на третий застывает общей массой, и тогда больной должен непременно почувствовать облегчение. Если это средство не помогает, можно употребить и другие. Так, в одном случае на лице и лбу больного разрисовывают глаза особой краской, составленной из синьки, разведенной в жидкости бараньего глаза или какой-нибудь мелкой птицы, только не домашней. В другом знахарка собирает пыль из промежутков девяти дверей и, став спиной к камину или очагу, бросает эту пыль между ног в огонь, а сама бежит со всех ног прочь, чтобы не слышать треска пыли в огне. Если это удастся, больной выздоровеет, а если нет, можно применить третье средство. На скорлупе куриного яйца рисуют углем глаза и ставят его тупым концом напротив очага. Если яйцо лопнет с треском, похожим на выстрел, больной получит облегчение, а если лопнет тихо, значит, болезнь происходит не от дурного глаза.

Болезнь княгини Чавчавадзе во время плена очень беспокоила Шамиля, по приказанию которого знахарки одна за другой приходили к больной и применяли все свои средства и медицинские познания, чтобы принести ей скорейшее выздоровление. Однажды больную положили на землю и принесли лопату, на которой обычно сажают в печь хлебы. Оставшуюся на этой лопате муку стряхивали на ноги княгини с большой осторожностью, а после этого одна из женщин, наделав спичек из смолистого дерева, связала их в пучок и воткнула его в кусок желтого воска, похожий на шахматную пешку и имевший внутри пустоту. Кусок этот, опущенный в сосуд с водой, плавал по поверхности. Затем женщина зажгла пучок спичек, и когда он хорошо разгорелся, сосуд поставили на грудь княгини. В ту минуту, когда пучок был закрыт другим сосудом, вода, вследствие физического закона, начала подниматься в сосуд, а знахарки из этого заключили, что болезнь должна быть очень сильна.

Продолжая свое лечение, знахарки с особой осторожностью поставили оба сосуда так, как они были, на лавку и строго запретили прикасаться к ним, пока вода сама не опустится, в противном случае, по их уверениям, княгиня могла захворать еще хуже и даже умереть. Горянки, впрочем, не ограничились одним этим невинным средством лечения. Они замесили тесто с медом, маслом и с примесью трав и заставляли княгиню его проглотить. Когда они ушли, княгиня приказала выбросить все это лекарство.

По мнению народа, какая бы болезнь ни поразила человека, она значительно усиливается, если в комнате, где лежит больной, находятся драгоценные камни и изделия из благородных металлов. Войти с алмазом к раненому – все равно что дать ему яду. Поэтому в подобных случаях такие вещи не только выносят из комнаты, но даже наблюдают за тем, чтобы каждый посетитель больного, какого бы он пола и возраста ни был, не имел на себе никаких драгоценных украшений.

Способ лечения минеральными водами был известен туземцам, но целебные свойства они приписывали не составу воды, а святости места, из которого вытекал или по которому протекал источник. Приезжая к источнику, больные часто не купались в воде, а рассчитывали на действие разного рода талисманов, которые оставляли на месте лечения.

На ветвях деревьев, наклоненных над самым бассейном, можно встретить множество развешанных кусков разноцветных материй, разнообразных камней, а в иных местах и модели колыбелек, сделанных из тонких прутьев. Все это – амулеты суеверного и невежественного народа. Лоскутки и повешенные камни на дереве означают, что больной вместе с этим предметом оставляет здесь свою болезнь и что бесплодная женщина, стремящаяся подарить своего мужа детьми, повесила здесь колыбельку в полной уверенности, что ее желание сбудется.

Те же, кто считал необходимым воспользоваться целебными свойствами воды, применяли для этого весьма оригинальный способ. Каждый больной, приезжающий к источнику, привозил с собой деревянную колоду или корыто, которое и устанавливал где-нибудь в лесу, по большей части в середине закрытой и тенистой рощи. Колоду наполняли минеральной водой, и, раскалив несколько камней, опускали их в воду. Установив над колодой козлы, покрытые коврами, так чтобы можно было поместиться под ними в сидячем положении, больной садился в колоду и оставался в воде и под навесом довольно продолжительное время[274].

Если больной не выздоравливал, а умирал, туземцы говорили, что это случилось не от недостатка медицинских средств и их бессилия, а потому, что так было написано в книге судеб…

Умершего стараются похоронить как можно скорее. Сразу после кончины родственники покойного посылают в мечеть за носилками и длинным овальным корытом, в котором омывают тело. Обмывавший покойника получает часть его одежды, а другая принадлежит кади или мулле. После омовения покойнику чистят ногти, а если это женщина или девица, то ее белят, румянят, чернят брови и ресницы. Обернув три раза чистым полотном, тело кладут на носилки, привязывают к ним веревками, мужчину покрывают черной буркой, а женщину – одеялом или какой-нибудь тканью и относят на кладбище, где опускают в могилу без гроба, в одном только саване. Кладбища или примыкают к селениям, или находятся внутри их. Кладбища содержатся неопрятно, не имеют ограды и редкие из них обнесены земляным валом.

«Если кладбище находится на горе, имеющей перпендикулярно отвесный обрыв, образующий стену, то умершие хоронятся как бы в катакомбах, в два этажа». Могила вырывается большая и к одной стороне, в стенке ямы выкапывается канавка, в которую кладут покойника на правый бок, лицом на юг. Яму выметают чисто-начисто папахой покойного, насыпают ему под голову мягкой земли в знак того, что он является перед Богом с полным унижением и сознанием своих грехов. Так был похоронен в Карату старший сын Шамиля Джемал-Эддин, так хоронят в Казикумухе и во всем Дагестане. Вдоль канавки, в которую положен покойник, кладут каменные доски так, чтобы они закрыли покойника, затем могилу наполняют землей, бросая ее особыми могильными лопатами, специально для этого сделанными. Мулла читает нараспев талкин – особую речь, в которой напоминают покойному о единстве Божием и существовании пророка Магомета.

По верованию горцев, Магомет – это наиболее любимый Богом человек, для которого только и создан был весь мир. «Я был пророком, – повторяют они слова Магомета, – когда Адам был еще между водой и землей (то есть когда Адама еще не было на земле)».

Некоторые из мусульманских ученых зашли в этом отношении так далеко, что уверяют, будто когда Господь сотворил Адама и вдохнул в него душу, то Адам прежде всего увидал надпись на престоле Божием: пет Бога, кроме Аллаха, и Магомет пророк его. Произнося имя Божие, мусульманин всегда присоединяет к нему и имя Магомета и верит, что за гробом покойника прежде всего встречают ангелы, которые спрашивают: кто твой Бог, кто пророк и какая твоя вера? Если явившийся на тот свет покойник ответит верно, то он спасен, если же испугается при виде ангелов, что часто бывает с грешниками, и спутается в ответах, тогда начинаются его замогильные муки.

Чтобы напомнить главные догматы религии и необходимые ответы, мулла и произносит талкин.

После того как тело зароют, раздают всем грамотным отдельные главы Корана, которые читаются тут же на могиле. Коран, как известно, делится на тридцать частей, и каждая переписывается отдельно и хранится в мечети для чтения во время похорон одновременно несколькими лицами. По окончании чтения читавшим раздаются или деньги копеек по десяти, или подарки: по четверти аршина холста, мясо, толокно и пр.

В тот же день вечером приносят в мечеть несколько хлебов, мясо и халву, которую делают из муки с медом и маслом, и другие припасы, которые и разделяются между присутствующими. Эта раздача и составляет собственно поминки, на которые стекаются все желающие. В обычное время на вечерней молитве в мечети бывает очень немного посетителей, но в день похорон почти все спешат в мечеть по первому призыву будуна. Принесенную родственниками умершего пищу режут на маленькие кусочки и раздают присутствующим, причем голова и грудь животного, приготовленного в пищу, как части, считающиеся почетными, подают обычно мулле и почетным лицам, а позвоночную кость, которая считается низшей пищей, уступают рабам. Во все время раздачи кади или мулла читает молитву нараспев, медленно, как бы опасаясь, чтобы она не кончилась до прекращения раздачи. Подобные поминки повторяются на восьмой и сороковой день после смерти.

Со дня похорон над могилой устраивается палатка или навес из войлока, где помещается мулла или опытный муталлим, читающий по найму Коран в течение восьми, а у богатых и до сорока дней со дня погребения. Во все время, пока палатка стоит на могиле, жители каждый день после утреннего и вечернего намаза ходят помолиться о покойном. В день снятия палатки и прекращения чтения ближайший родственник благодарит народ за память об умершем и приглашает более близких знакомых на ужин.

Вообще, горцы чтят память усопших. Довольно часто они выдерживали упорный бой с нашими войсками только ради того, чтобы подобрать тела убитых товарищей и не оставить их в руках неприятеля.

Памятники над могилами ставят только богатые, бедные же ограничиваются каменными плитами с именем умершего, годом его смерти и изречением из Корана. Те же, кто по бедности не может поставить и такой плиты, ставят в голове и ногах могилы небольшие острые камни. Памятники на могилах мужчин имеют наверху подобие человеческой головы и шеи, а для женщин верхний конец делают круглым, дугообразным или прямым. На памятниках мужчин иногда вырезают шашку, кинжал, ружье и пр., а у женщин – ножницы, перстень, прядильные орудия и т. п. Над могилами убитых в бою с неприятелем ставятся точно такие же знаки, как и в Чечне. Могилы людей, замечательных по своей святой жизни, огораживают и непременно сажают дерево, на ветвях которого каждый прохожий вешает в знак уважения цветной лоскут, который часто отрывает от своей одежды[275]. В праздник на таких могилах по ночам зажигают светильники.

Глава 5

Народное управление, существовавшее у джаро-белаканских лезгин до подчинения их русской власти. Происхождение зависимых сословий. Должностные лица и их содержание. Права собственности и наследства. Управление дагестанских горцев. Сословное деление и обязанности зависимых сословий. Суд по адату и шариату. Виды преступлений и наказаний. Кровная месть. Военные действия дагестанских горцев

Жители Дагестана весьма долгое время не имели никакого представления о гражданском управлении. Воинственный дух, гостеприимство, честность, буйная свобода и произвольное применение оружия – это были их отличительные черты, которые сохранили и их потомки. Мужество и храбрость в бою или на разбое – вот слава и идеал, за которым гонялся каждый. Гражданское устройство и мирная жизнь не были тогда известны племенам Дагестана. Бесплодная земля и суровая природа заставили их искать пропитания за пределами своих аулов. Десятки тысяч их ежегодно сходили с гор в долины для грабежей и найма в охранное войско к различным владыкам Северо-Западной Азии.

В XI столетии все пространство земли, лежащее между левым берегом Алазани и первым Снеговым хребтом – от селения Ахметы в Телавском уезде и до селения Кахи в Закатальском округе, – составляло Кахетию. Главным городом ее был тогда город, а теперь большое селение Кахи, от которого, как считают некоторые, и произошло название Кахетия, которая входила сначала в состав Грузинского царства, а потом отделилась и образовала самостоятельное государство.

В самом начале XI века Кахетия делилась на три части: восточную, среднюю и западную, каждая имела своего эристави, или правителя. Ряд кровавых событий значительно ослабил Кахетию, она стала сначала данницей Персии, а потом, в 1617 году, была окончательно разорена Шах-Аббасом. В это время аварцы, спустившись с гор под началом Чапар-Али, заняли часть Кахетии – земли, составляющие нынешний Джаро-Белаканский округ, – покорили бывших там монголов и коренных жителей, грузин, и сделали их рабами. Назвав первых муганлинцами, а вторых ингилойцами, пришельцы сами стали известны под именем лезгин. Сначала они оставили ингилойцам свободу исповедовать христианство, но впоследствии стали преследовать их до такой степени, что многие из ингилойцев бежали во владения элисуйского султана.

Победители-пришельцы, овладев только средней частью земель, принадлежавших Кахетии, образовали здесь первоначально две деревни: Джары – на месте нынешних Закатал – и Тала, которые впоследствии послужили рассадником для других селений этого округа.

Каждая деревня состояла тогда из четырех тухумов, или родов, а именно: в Джарах были роды Чапаралинский, Чимчилинский, Нухлинский и Табалинский, в Талах – Араблинский, Джурмутский, Багалинский и Оцоберлинский[276]. К джарским тухумам относились селения Катех, Монах, Белакан, Богат, к Тальским – Мухрах, Маскрух, Сабунчи и Алиаскар.

«Между тем, – говорит К. Никитин, – правитель Восточной Кахетии (имя неизвестно), имевший резиденцию свою в городе Кахи, пользуясь в то время смутными обстоятельствами, предлагает свои услуги джарцам: он оказывает им содействие в распространении ислама между кахетинцами, строит мечети, разрушает монастыри, церкви и, наконец, чтобы успешнее достигнуть своих вероломных целей, сам принимает мусульманскую религию. Джарцы в вознаграждение за такое усердие и оказанную им на деле преданность предложили ему титул султана и отдали все земли с тридцатью деревнями, которыми он прежде управлял в качестве кахетинского эристави. Для обеспечения своего султанства от нападений соседних народов новый султан перенес свою резиденцию из Кахи в селение Элису, где построил дворец, башни и укрепление, следы которых видны и теперь. С этих пор восточная Кахетия стала называться Элису йским султанством»[277].

Вскоре после этого население лезгин значительно увеличилось. Любой преступник, беглец, находил у них убежище. Скрываясь от преследования и сумев благополучно добраться до какой-нибудь лезгинской деревни, беглец покупал быка или корову, резал ее и, угостив старейшин той деревни, получал название лезгина и таким образом становился членом одного из тухумов. Пришедший пользовался всеми правами члена того же тухума, но не мог быть выбран старейшиной, дети же его могли достичь и этого звания. В состав тухума входили все те, кто хоть бы и не носил одну и ту же фамилию и не был связан узами родства, но поселился на земле, принадлежащей тухуму.

Таким образом, каждый тухум составлял как бы одну общую семью или братство не только людей, связанных узами родства, но и посторонних, разделявших общие интересы. Сила и влияние тухума в прежнее время, очевидно, зависела от числа его членов, что при народном самоуправлении имело важное политическое значение. Каждый тухум обязан был, например, выставлять определенное количество воинов для собственной защиты. После подчинения джаро-белаканских лезгин русской власти тухум потерял свое значение, и влияние его распространялось только на ход тяжебных споров и другие семейные и домашние дела.

С течением времени и с ростом народонаселения из тухумов сформировались целые общины, или джамааты, которые образовали три геза, или союза: Джарский, Тальский и Элисуйский.

Джарский гез образовался из Джарского, Белаканского и Катехского джамаатов. Все три общины имели общее, но независимое от других управление. Тальский гез образовался из Тальского, Мухахского и Дженихского джамаатов. Каждая из этих трех общин имела отдельное правление, не зависевшее ни от двух остальных и ни от каких-то других общин. Наконец, Элисуйский гез приобрел самостоятельность и управлялся особым султаном, власть которого передавалась по наследству в его роду.

Два первых геза имели республиканское правление, состоящее по-прежнему из четырех представителей каждого тухума. Представителями правления каждого селения были кевхи, избираемые большинством голосов. В каждое селение сначала назначалось по четыре кевха, по одному от каждого тухума, а впоследствии по одному на каждое селение.

Ингилойцы и муганлинцы всегда имели у себя по одному кевху, так как у них не было тухумов.

Каждая община или союз управлялись старейшинами и кади – главное духовное лицо. Все они вместе, то есть кевхи, старейшины и кади, составляли высшее управление, как духовное, так и гражданское.

Главному управлению подчинялись низшие, или сельские, суды, состоявшие из кевхов, старейшин – по одному из каждого тухума – и из имама или муллы – духовных лиц, бывших в селении. Власть сельского начальства была судебно-полицейская и исполнительная. Первая распределялась между кевхами, табун-башами, чаушами и есаулами. Кевхи были главными начальниками деревни, выбирали чаушей и есаулов. Исполняя приказание народного управления, находившегося в селении Джары, как самом многочисленном и воинственном, и приводя в исполнение его судебные решения, кевха рассматривал маловажные жалобы, следил за нравственностью жителей и имел помощника в лице табуп-баши. Последний обязан был распределять между жителями повинности и в особенности наблюдать за напуском воды в огороды, сады и чалтычные (рисовые) поля.

Старейшины, как представители каждый своего тухума, следили за правильностью действий кевхов и в случае злоупотреблений с его стороны доносили тухумам, которые имели право общим решением сменить кевху и назначить другого, не ожидая выборов. Чауши созывали жителей на сходки и объявляли хозяевам о выполнении разных общественных повинностей, наконец, есаулы находились при кевхах для посылок. Срок общественной службы для кади был определен три года, для имама – два, для кевхи и табун-баши – один год. От решения тухумов зависело, однако же, оставить их на более продолжительный срок или сменить раньше. Выборы на должности производились при участии всего народа.

Народ каждого селения собирался в ограде своей мечети, садился в три ряда по тухумам и держал джамаат – совет. Каждый тухум, выбрав из своей среды старейшину, представлял его на утверждение всего общества. После утверждения один из почетных людей выходил на середину собрания.

– Друзья, – говорил он, обращаясь к джамаату, – вы выбрали таких-то старейшинами, на которых возложили труд и обязанности управлять вами. Каждый из них – отец и правитель своего тухума, вы должны повиноваться их приказаниям как в военное, так и в мирное время, в противном случае неприятель, пользуясь сумятицей в обществе вследствие ослушания, может напасть и разорить вас, в мирное время также необходимо послушание, без которого нет спокойствия, столь нужного для всякого общества. Да благословит вас Аллах и да сделает вас покорными властям.

А вы, новые правители, – говорил он, обращаясь к избранным, – как можно благоразумнее должны управлять вверенным вам обществом, без воли которого не должны предпринимать ничего важного.

На каждого члена общества вы должны смотреть как на брата – благополучие каждого из них зависит от вашего правления, вы должны жертвовать не только своими частными выгодами, но и самой жизнью для пользы общества, если только требует того надобность, – так учит великий пророк. Жить для блага народа, поддерживать слабых, удовлетворять их нужды, искоренять зло, сеять в сердцах народа склонность к правде, дать порядок, словом, принимать все меры ко благу общества, – вот качества, необходимые для каждого желающего заслужить имя доброго отца и мудрого правителя. Этим самым вы можете снискать благодарность и привязанность народа. Итак, да будет ваше правление столь же мудро, как мудр закон Магомета!

После этой речи следовало избрание начальника всех старейшин. Для этого из каждого селения старейшины лезгинские, ингилойские и муганлинские в сопровождении пяти лезгин и трех ингилойцев и муганлов отправлялись в Джары, где составляли народное собрание, на котором и выбирали старшину.

Важнейшие дела целого округа – объявление войны, заключение мира – рассматривались сначала кевхами, а потом их решение передавалось на обсуждение и утверждение народа.

Выборное начальство руководило лезгинами и во время набегов. Собираясь на разбой, они разделялись на партии, каждая выбирала себе белади, предводителя, и под началом их следовали разными путями на земли соседних народов. Лезгины этого округа никогда не отличались особенным зверством. В пылу горячего сражения побежденному стоило только закричать баритам, то есть мирюсь, и гнев лезгина укрощался.

Спорные дела решались судом, называемым джамаат (что, собственно, означает совет). В суде присутствовали кевха, мулла, кади или имам, в зависимости от того, кто находился в селении, и старейшины. Дела, касавшиеся нескольких общин, решались на общем собрании представителей от этих общин. Часто заседания джамаата были шумны и нередко кончались дракой и даже смертоубийством.

Суд был словесный и не имел никаких особенных форм. Проситель заявлял свою претензию в присутствии имама и старейшины своего тухума. Тогда призывали ответчика, и, если он не сознавался, истец обязан был привести новые доказательства или представить свидетелей, которых приводили к присяге в присутствии тяжущихся и потом допрашивали уже без них. Достаточные доказательства вызывали решение, а в случае неясности или неполноты доказательств налагалась присяга или на истца, или на ответчика. Затем имам или мулла, отыскав соответствующие законы, читал их тяжущимся, а суд, основываясь на них, выносил решение, составлял талагу — краткую выписку дела и суть вынесенного решения, которое и передавалось кевхе для исполнения. Недовольные решением жаловались в высшую инстанцию суда, где поступали точно так же. В случае несправедливого решения тяжущиеся призывали для объяснений имамов и всех тех, кто решал дело. При разногласии судей приглашали старейшин тех тухумов, к которым не принадлежали тяжущиеся. Важные претензии и иски жителей разных общин разбирались в присутствии выбранных с их стороны депутатов. В случае неудовольствия решением высшего суда или если из-за разногласий дело не могло быть окончено, оно отлагалось до чрезвычайного собрания общин или народного собрания. Каждый горец всегда считал себя совершенно независимым и не признавал над собой ничьей власти. В Элисуйском гезе лезгины хотя и подчинялись власти султана, но сохраняли личную свободу.

Покорив ингилойцев и муганлов, лезгины пользовались преимуществами перед ними, считали их подвластными себе и составляющими низший класс народа – чем-то вроде крестьян или рабов. Слово мугаплы стало впоследствии в устах лезгина синонимом раба. В этом случае лезгины не стесняли себя правилами Корана, запрещающего держать в рабстве единоверцев, и, несмотря на то что муганлы были магометане, подчинили их своей власти и сделали зависимым сословием, обязанным службой своему господину или владельцу. Муганлы кроме прочих обязанностей должны были содержать горный караул, для чего вносили с каждого дома по 50 копеек подати. Положение ингилойцев и муганлов было таково, что ни один лезгин не считал для себя возможным вступить с ними в родственную связь и всегда отзывался о них с презрением, как о рабах.

Права сословий и законы у джаробелаканцев основывались частично на правилах шариата, а частично на обычаях, получивших в силу закона, то есть адата.

Только лезгины имели право владеть имениями, населенными крестьянами, приобретенными или покупкой, или по наследству. Владелец имел полную власть над крестьянами: мог их продать, переселить с одного места на другое, заложить или отпустить на волю. Крестьяне делились на дворовых и поселян, владеющих землей.

Раздробление семей или продажа без земли запрещались.

Крестьяне, жившие отдельными поселениями, вносили владельцам подати и исполняли некоторые обязанности. Они платили помещикам с каждого кешкеля[278] от 4 до 12 тагар зерна: пшеницы, ячменя, проса и риса[279], в зависимости от количества и качества земли. В их обязанности входило доставлять помещику лес для построек и в случае надобности перевозить его имущество. Кто хотел избавиться от этой повинности, отдавал взамен два стиля (16 золотников) шелка. При посещении помещика крестьяне должны были содержать его на свой счет все время пребывания его в деревне, а к свадьбе сына помещика каждый крестьянин должен был дать одного барана, два крестьянина двух баранов, три – быка, четыре – быка и барана и т. д. С фруктовых садов отдавали определенную часть фруктов.

Крестьяне, не владевшие кешкельными землями, платили только по одной тагаре хлеба и несли все те же повинности наравне с кешкельными. Муганлы, жившие в одной деревне со своим помещиком, обрабатывали ему землю, сеяли, убирали хлеб и сено, а также доставляли ему жерди для виноградных садов. Кроме того, крестьяне должны были по очереди выполнять обязанности прислуги или нукера (зюльгадара).

В Элисуйском владении кешкельных земель не было, и крестьянин отдавал за землю десятую часть урожая, за сад 40 копеек и еще вносил плату за выпас скота на помещичьей земле. Сверх того обязан был давать под бека лошадь, перевозить его вещи и семью на летнее кочевье и обратно.

В каждой деревне помещик имел поверенного для сбора податей. На содержание поверенного взимался даргалуг — сбор с каждого дома от 15 до 30 чинахов разного зерна.

В случае смерти крестьянина над его малолетними детьми назначались опекуны из родственников или из посторонних. Они исполняли те же обязанности, с той только разницей, что с шелковичных садов умершего помещик брал в свою пользу половину. Дочери умершего при выходе замуж получали две трети из движимого благоприобретенного или родового имущества отца, третья часть движимого и все без исключения недвижимое, если у невесты не было родных братьев, поступало в пользу помещика. Но если женившийся поселялся в имении покойного отца невесты и принимал на себя все его обязанности, то и все недвижимое имущество переходило к нему. После смерти крестьянина, не оставившего детей, две трети его имущества поступали в пользу его братьев или родственников мужского пола, а треть поступала помещику. Вдова не имела никакого права на имущество мужа, ей выдавалось только ее приданое и имущество, собственно, ей принадлежащее. Выморочные имения обращались в пользу помещика.

Без позволения помещика крестьянин не имел права вступать в брак. Жених обязан был заплатить помещику за невесту 5 рублей или более, в зависимости от достатка, даже в том случае, если он был из чужого владения.

Если девушка вступала в брак без согласия помещика и притом за чужого подвластного, то по взаимному согласию помещиков владелец крестьянки взыскивал в свою пользу штраф от 10 до 30 рублей отдельно с жениха и с невесты или ее родителей. Похитивший девушку, чтобы жениться на ней, платил помещику штраф до 50 рублей и, кроме того, подвергался наказанию по шариату.

Никто не мог принуждать пленного к вступлению в брак, но, если он сам этого желал, хозяин был обязан приискать ему невесту.

Крестьянин имел право покупать как движимое, так и недвижимое имущество, но только не населенное, и распоряжался им как своей собственностью. Любое недвижимое имущество, находящееся на помещичьей земле, было собственностью владельца. Получив свободу от помещика, крестьянин мог переселиться в другое место, но тогда все его недвижимое имущество, приобретенное на земле владельца, переходило в собственность последнего. Престарелый вольноотпущенный, не имеющий средств к пропитанию, мог рассчитывать на общественное призрение.

Долговые обязательства крестьянина без согласия помещика не должны были превышать 60 рублей серебром. Если кто-то одолжил ему большую сумму, то имел законное право требовать возврата только 60 рублей и на уплату долга неисправного должника шло в продажу принадлежащее ему движимое и недвижимое имущество, кроме вещей, необходимых земледельцу, таких как рогатый скот и сельскохозяйственные орудия. Помещичья земля и вся находящаяся на ней недвижимость не подлежала конфискации, если только помещик не был поручителем. Любой лезгин имел право владеть пленными, добытыми на войне, будь то христиане или мусульмане, лишь бы они не были лезгинами. Кто первый захватил пленного, тот кроме причитающейся ему части добычи получал 2 рубля серебром и оружие пленного. Последний, если принадлежал нескольким лицам, до своего выкупа служил по очереди каждому и получал пропитание от того, кому служил. После смерти пленного все его имущество поступало к его хозяину.

По обычаю, любой, кто нечаянно совершил убийство, обязан был выкупить одного пленного и дать ему свободу. Раз освобожденный, пленный вторично не подвергался неволе.

Престарелые, сироты и подкидыши имели право на общественное призрение и содержание. Последние две категории содержались только до 15-летнего возраста, и тогда девушек выдавали замуж, а мальчикам предоставлялось самим добывать себе пропитание. До совершеннолетия их раздавали кади, муллам и другим уважаемым людям. На содержание призреваемых взималось с каждого двора, получающего по шести и более тагар хлеба дохода, по три чинаха (в тагаре 20–30 чинахов) с каждой татары, с хозяина, имеющего 30 голов скота, – одну корову, с владельцев, имеющих от 40 до 1000 баранов, – по одному барану с каждой сотни. Кроме того, во время оруч-байрама с каждого взималось по полчинаха хлеба, а во время Курбан-байрама – пятая или шестая часть мяса зарезанного барана.

Общественные кади и сельские имамы пользовались доходами: при разделе наследственного имущества с каждых 10 рублей по 25 копеек, за заключение брака 20–50 копеек, за похороны кади получал 1 – 10 рублей, а имамы по 20 копеек, и за чтение Корана по умершему по 1 рублю, за привод к присяге по тяжбе 10–20 копеек. За обучение грамоте имамы получали с каждого ученика по 3 рубля в год, кроме того, в их пользу поступали пожертвования хлебом и деньгами как в дни праздников, так и во время поминок.

Сельские старейшины и кевхи получали в свою пользу при взысканиях по решениям судов и другим распоряжениям по 10 копеек с рубля и штраф, налагаемый за проступки, деньгами или скотом. Если взыскание доходило до 6 рублей, оно шло на долю есаулов, а чауши освобождались от повинностей и, кроме того, получали со своих участков с каждого дыма по 2 и по 3 чинаха хлеба.

За проступки налагались следующие штрафы: за кражу фруктов или овощей 1–3 рубля, за кражу хлеба или сена с поля – один баран, за убийство дворовой собаки – один бык, за воровство, превышающее 5 рублей, – 30 рублей, за нанесение побоев палкой – 1 рубль 80 копеек, за нанесение легкой раны – 1–6 рублей, тяжелой – от 20 до 30 рублей, за участие в драке по 5 рублей с каждого, за выстрел в чужой дом, не нанесший вреда, платили одного быка, за оскорбление женщины прикосновением к ней или пожатием руки – одного быка, за ослушание против общества и начальства – одного барана, за невыход на ремонт дороги или мирскую сходку – одного барана, за невыход при уведомлении пастухов против хищников, стремящихся отогнать скот, – 5 рублей, а за невыход по тревоге против неприятеля – 1 рубль. Последнее наказание относилось только к поселянам того тухума, где случилось происшествие.

Не давший по приговору общества удовлетворения обиженному платил одного быка, за повторение несправедливых жалоб и претензий – 10 рублей, за тайный отвод воды – одного барана, оставивший свой пост на карауле в горах лишался жалованья и вносил 1 рубль штрафа, за кражу из мечети – 30 рублей, за несоблюдение постов – 3 рубля, за уклонение от молитвы – два замечания, а на третий раз одного быка, за поджог дома – 30 рублей, за отправку в горы на кобылице съестных припасов пастухам жеребцов – 3 рубля.

Часть штрафов направлялась на общественные нужды, остальное же поступало в пользу сельского начальства.

Пастух, занявший своей отарой или стадом чужое пастбище, раньше других угнавший свое стадо в горы или раньше возвратившийся с гор, отдавал по одному барану каждому из своих товарищей. Пастух, зарезавший чужого барана, забежавшего к нему в стадо, должен был вознаградить за него владельца и сверх того отдать трех баранов в пользу товарищей.

Ни достаток человека, ни пол не принимались во внимание при разборе личных обид. За обиду или оскорбление чести виновному полагалось от 40 до 80 ударов палками в зависимости от тяжести обиды, или он при собрании всего общества просил прощения. За нанесение ран кроме штрафа взыскивались деньги за лечение, за лишение части тела кроме штрафа и денег на лечение виновный обязан был заплатить изувеченному: за лишение ноги, руки, глаза по 60 рублей, за лишение пальцев: мизинца – 5 рублей, безымянного – 7 рублей, среднего – 9 рублей, указательного – 10 рублей и большого – 15 рублей серебром. За умышленное убийство лезгина взыскивалось с убийцы 120 рублей, а ингилойца и муганлинца – 60 рублей. Если убитый был крестьянин, деньги поступали помещику, а если свободный – родственникам.

Плата за кровь прекращала всякую месть, но к ней прибегали редко; Коран допускает мщение как за обиду, так и за кровь.

Права родителей по отношению к детям и наоборот были близки к нашим законам, за исключением того, что родители имели право прогнать из дома и лишить наследства детей развратного поведения, не подающих надежд на исправление. Родители при жизни располагали своим имуществом, как наследственным, так и благоприобретенным, совершенно произвольно и имели право выделять детям такие части, какие хотели.

Отделенный распоряжался своим имуществом независимо от родителей, но в случае бедности или дряхлости обязан был их содержать. Овдовевшая мать могла управлять имуществом детей на правах опекуна.

На наследство не имели права незаконнорожденные, изгнанные из общества за пороки, принявшие христианскую веру и убийцы родителей. Ближайшее право на наследство имели сыновья, они выделяли из имущества отца часть, принадлежащую матери, или, наоборот, из имущества матери часть, принадлежащую отцу, а остальное делили поровну.

Сводные дети наследовали имущество родителей, но на имущество отчима или мачехи права не имели. Братья перед сестрами имели две части, сестра при брате наследовала третью часть, две сестры и один брат делили наследство пополам, три сестры при одном брате получали пятую часть каждая и т. д. Если не было сыновей, имущество делилось между дочерьми поровну. Женский пол вообще не имел права наследовать имений, заселенных крестьянами, или самих крестьян, они переходили от отца к его сыновьям по нисходящей, а при отсутствии сыновей – в боковые линии мужского пола по восходящей.

«В боковых линиях сестры при родных братьях наследовали третью часть; без братьев половину, а другая отходила в пользу ближайших родственников умершего владельца мужской линии. Отец и мать после смерти сына при внуках получали шестую часть его имущества. После бездетного сына отец брал все его имение; мать же в этом случае пользовалась только одной третью; остальные переходили в род умершего отца».

Все жены умершего получали из движимого имущества мужа, если после него не осталось детей, четвертую часть, при детях – восьмую. Каждая жена получала и равную долю.

Приданое, собственное имущество жен, приобретенное до брака и в течение его, возвращалось им сполна. После смерти жены муж получал половину всего имущества жены, если не было детей, в противном случае – четверть.

Права пользования частным имуществом были определены с точностью, точно так же и относительно общественного имущества, к которому относились мечети и школы, или училищные дома. Права относительно частного имущества согласовались с нашими установлениями, «за исключением бесспорного владения, утверждаемого давностью лет. Давнишний владелец имел право требовать возвращения ему принадлежащего, в чем бы оно ни заключалось и несмотря ни на какую давность»[280].

Что же касается вольных общин Дагестана, то они были еще большими приверженцами необузданной свободы и долгое время не подчинялись ничьей власти. В народной легенде сохранилось свидетельство, что попытки некоторых сплотить в одно целое различные общины Дагестана оставались тщетными, и горцы твердо отстаивали свою независимость, хотя часто с огромными жертвами.

Долгое время, гласит предание, среди дагестанцев не было человека, который бы силой своего ума, энергии и воли сплотил народ в одно целое, обуздал его дикий характер, подчинил одной власти, закону и водворил бы порядок. Наконец является некто Шах-Ман, человек пылкий, предприимчивый и образованный. Зная, что земледелие ведет к благосостоянию, оседлости и гражданскому устройству, Шах-Ман, пользуясь званием и властью хана[281], неутомимо трудился над преобразованием общественного строя, постоянно встречая сопротивление народа. Мирная жизнь не удовлетворяла диких страстей дагестанцев.

Шах-Ман не терялся, он долго трудился над смягчением нравов своих единоплеменников и, конечно, должен был прибегать иногда к довольно крутым мерам. Это породило множество недовольных, ропот с каждым днем все более и более усиливался, и, к своему великому огорчению, Шах-Ман с грустью узнал, что первыми зачинщиками и предводителями бунтовщиков оказались его сыновья. Они требовали, во-первых, головы Чикая – любимца Шах-Мана, человека известного своей храбростью, физической силой и обширным умом, а во-вторых, удаления самого Шах-Мана из пределов родины. Напрасно Шах-Ман грозил бунтовщикам, напрасно обещанием милостей надеялся увеличить толпу своих приближенных – его никто не слушал, и дагестанцы, видя, что он хочет подчинить их своей власти, перестали ему повиноваться…

Наступил байрам. В то самое время, когда Шах-Ман делил праздничную трапезу со своими нукерами, толпа бунтовщиков ворвалась к нему и потребовала немедленно оставить родину, «в противном случае грозила судом кинжалов».

Несчастный преобразователь надел полное вооружение, сел на коня и явился перед народом. Мрачные чувства наполняли его душу.

Суровым и грозным предстал он перед толпой, взор его блестел негодованием и злобой.

– Неблагодарные! – загремел он, и ужас овладел дагестанцами. – Неблагодарные! – повторил он снова. – Не я ли хотел устроить ваше благоденствие? Не я ли вырвал вас из дикости и указал на лучшую жизнь? Не я ли связал вас узами любви и братства для общего блага? А сколько прекрасного готовил я еще в будущем! Вы же чем меня благодарите? Мое сердце и душа чисты перед Аллахом и святым его судом, но вы – какой дадите ему ответ в страшный час смерти?..

Блуждающий взор Шах-Мана остановился на сыновьях, виновниках его несчастья.

– Не укроетесь вы от моего мщения, – сказал он им, – как не укроетесь от праведного суда Божия… Прощай, страна неблагодарных, которым я жертвовал жизнью. Ты вооружила сыновей против отца, и раздраженный отец удаляется с тем, чтобы вернее погубить тебя.

Сопровождаемый нукерами, Шах-Ман быстро исчез с глаз смущенных дагестанцев. Когда он проезжал чужие владения, всюду его принимали радушно. Уважая ум и храбрость Шах-Мана, многие готовы были отомстить неблагодарным за его оскорбление, сотни отважных уже окружали дагестанского изгнанника и готовы были идти с ним для наказания вероломных, но Шах-Ману этого было недостаточно: он хотел вооружить против дагестанцев их непримиримых врагов персов. Изгнанник отправился в Персию к могущественному в то время Шах-Надиру и получил от него помощь.

Три года прошло со времени изгнания Шах-Мана. Дагестанцы жили спокойно, как вдруг на полях и в лесах появился неприятель, столь многочисленный, «что звери не могли укрыться в своих норах и целыми стадами перебегали с одного места на другое».

В Чир-Ваниате произошла первая битва, в которой персы потерпели поражение, и одна часть, предводительствуемая братом шаха Курбаном, обратилась в бегство, при втором столкновении сам Курбан был захвачен в плен, сожжен, и прах его через пленного перса был отослан Шаху. Оскорбленный этим, Шах-Надир поклялся на месте сожжения Курбана выстроить памятник из неприятельских голов и сдержал свою клятву.

Три дня бились дагестанцы с персами, земля стонала, поле покрылось телами убитых, дагестанцы были побеждены, едва лишь треть из них спаслась бегством. Над могилой брата Надир воздвиг курган из камней и голов дагестанцев и назвал его баш-кала (крепость голов), его развалины до сих пор свидетельствуют о жестоком мщении Шаха[282].

Но ни честолюбие Надира, ни месть Шах-Мана не были удовлетворены одним поражением дагестанцев. Надиру хотелось покорить всю страну своей власти, Шах-Ману – разорить ее до основания. Получив новое подкрепление, Надир, не встречая сопротивления, достиг Казыкумухского ханства, разбил его защитников и уже считал себя повелителем всего Дагестана. Оставалось только покорить небольшое племя андалальцев, укрепившихся на непроходимых Обохских горах и смело ожидавших неприятеля.

«В глубокой долине, омываемой пенистым Орда-Ором, завязалась решительная битва между дикими андалальцами и войском Шаха, утомленным победами. Андалальцы начали отступать, и персияне заранее уже торжествовали победу, как вдруг внезапно раздается в стороне исступленный крик, который, сливаясь с шумом битвы, оглушил сражающихся. Это было последнее подкрепление андалальцев. Оно состояло из женщин и стариков, остававшихся до того в жилищах. С дикою яростью устремились робкие жены на пришельцев, на их обнаженных шашках отражались последние лучи заходящего солнца.

Орда-Ор кровавыми пенистыми волнами катился в утесистых берегах и вещал окрестным жителям о гибели храбрых мусульман.

Отчаянно бились андалальцы и их жены, отстаивая свободу родины и не обращая внимания на сыновей, отцов и братьев, вокруг них умиравших от ран. Другое чувство волновало их сердца: они жаждали гибели пришельцев».

Ночь разлучила непримиримых врагов. Андалальцы остались тверды в своем желании или пасть всем на поле брани, или выгнать персов из Дагестана. Чтобы обмануть неприятеля, мужчины оделись в женское платье и наоборот. Впереди шли два муллы: один держал Коран, другой знамя сунны, и, когда они подошли к месту сражения, первый мулла прочел стих из Корана: «Двери рая открыты для падших за родину».

– Да погибнем или победим! – воскликнули андалальцы.

– Земная и небесная слава ждет храброго, – сказал мулла, указывая на стан врага.

Настала страшная минута. Андалальцы с яростью бросились на персов. Напрасно набожный мулла просил своих единоверцев щадить побежденного неприятеля: его никто не слушал – смерть, и смерть самая страшная, постигла большую часть незваных гостей.

Шах-Надир с несколькими телохранителями бежал из Дагестана в Дербент, а Шах-Ман скрылся в соседних горах.

Тяжело было у него на душе, убитой горем и угрызениями совести. Глядя на несчастье и разорение своей родины, Шах-Ман сознавал, что виной всему этому он один, и жизнь стала для него в тягость. Видя во всем предопределение судьбы, ведущей его к погибели, Шах-Ман решил окончить жизнь там, где начал, и предаться в руки своих врагов-соотечественников.

Был праздник. Дагестанцы толпой выходили из мечети, когда перед ними явился Шах-Ман. Изумленный народ тотчас же окружил бывшего хана. Так же величаво, но бледный, худой и изнуренный душевными и телесными недугами, стоял Шах-Ман перед народом. Спокойный взор его горел еще огнем мужества и негодования.

– Мусульмане! – сказал он. – Вы были несправедливы ко мне, я дал клятву отомстить вам, но Аллаху неугодно было, чтобы я ее исполнил. Теперь жизнь для меня в тягость, я пришел сюда умереть от ваших рук, неблагодарные. Но если в сердцах ваших есть еще чувство справедливости, если вы еще боитесь гнева Аллаха, то его именем повелеваю вам казнить на моей могиле этих чудовищ.

Шах-Ман указал на сыновей и пал под ударами кинжалов. Дагестанцы исполнили последнюю волю злосчастного хана…[283]

Рассказывая это предание, горцы указывают на свою любовь к свободе и независимости, вызвавшей столь упорное сопротивление народа, не желавшего признавать над собою ничьей власти. В Кайтаго-Табасаранском округе до 1866 года в большей части селений не было даже старейшин, потому что никто не хотел подчиняться другому, считая это унизительным.

Шамхальство Тарковское, ханства Мехтулинское, Казикумухское, Кюринское и Аварское управлялись ханами. Ханы правили своими владениями совершенно неограниченно, и все дела, кроме маловажных, решались по их усмотрению. Произволу ханов не было никаких пределов, жестокость обращения с подвластными – отличительная черта ханского правления. Не далее как в пятидесятых годах в Казикумухе по одному капризу хана подвластные его подвергались страшным пыткам: их пытали раскаленным железом, разводили на груди огонь, выжигали разные места на теле, иногда на бритой голове провинившегося делали чашку из теста и лили туда кипящее масло.

Там, где нет законов, где в основу управления положен произвол, там нет возможности дать ясное понятие об образе управления, а можно только сказать, что если хан добр – и управляемому народу сносно, но если правитель жесток, если он, подобно казикумухскому хану, с наслаждением смотрит на пытки, – там народу невыносимо тяжко. Ханы управляли своими владениями через беков, чанков[284] и старейшин.

Некоторые из беков имели наследственные права над подчиненными им деревнями, жители которых находились в административной зависимости. Другие же назначались или пожизненно, или на срок.

Непосредственно за беками следует сословие узденей, или людей свободных, но некоторые из них находились в зависимости от беков, на землях которых жили. Уздени имели право наследственного пользования этими землями, но обязаны были нести за это установленные обычаем повинности. Из общего правила исключались только два находящихся в Самурском округе селения – Лудгун и Ялаг, которые отбывали своим бекам повинности как издельную, так и натуральными продуктами. Первая состояла в отработке трех дней в год от каждого дома, а вторая в уплате семидесяти пяти арб пшеницы со всего селения. Обе повинности отбывались не отдельным лицам, а целым владельческим родам и семействам.

Все остальные зависимые сословия находились в личном подчинении, некоторые из них имели право на пользование землей, а другие нет. К первым принадлежат сословия раятов и нагаров, ко вторым кулы и караваши.

Сословие раятов существовало в Каракайтаге и Табасарани. Раяты жили на землях, принадлежащих бекам, имели право на землю, которую обрабатывали, но могли продать ее только жителям своего селения. Без согласия бека они не могли переходить из одного селения в другое, а при разрешении на такой переход должны были оставить в пользу бека все недвижимое имущество. Повинности их заключались во взносе натурой: в Табасарани по шести саб пшеницы, одной арбе сена и в определенной части от стад овец, фруктов, орехов, марены и пр., в Кайтаге 30 саб пшеницы и ячменя и пары рабочих быков. Кроме того, раят обязан был отработать восемь дней в течение года, перевезти хлеб владельца на мельницу, доставить хворост, отбывать конную службу при беке, который имел право брать к себе в услужение сирот до их совершеннолетия.

Чагары в Дагестане представляли собой сословие крестьян, лично зависимых и поселенных на землях владельцев хотя и отдельными хозяйствами, но не имевших никаких прав на землю, а сохранявших при продаже только то имущество, которое было приобретено их собственным трудом. По происхождению чагары были рабы и рабыни, отпущенные с господского двора «для обзаведения собственным хозяйством на господской же (бекской) земле с обязательством исполнять повинности естественными произведениями и издельные. Первого рода повинности заключались в арбе дров, мерке пшеницы, а от имеющих баранов и по барану в год; отдельные же повинности не были определены обычаем и совершенно зависели от воли владельца».

Кулы — рабы и караваши – рабыни были домашней прислугой у своих владельцев, не имели никаких прав, обязаны были исполнять все требования и приказания своих господ.

Кулы, караваши и чагары могли приобретать свободу только с согласия владельца – или даром, или путем выкупа. Потомки освобожденных рабов во многих местах не пользовались всеми правами свободных людей. В селении Корода Гунибского округа каждую пятницу после службы чауши обходят всех потомков-рабов. «Помни, – говорят они при этом каждому, – что ты происходишь не от узденя». Освобожденный раб и его потомство, как бы богаты они ни были, не имели права резать больше трех баранов в год на всю семью, чтобы не сравняться с кровными узденями.

В селении Чох такие лица до четвертого колена включительно, во-первых, были обязаны раз в год угостить всех узденей, живущих на одной с ними улице, а во-вторых, через каждые 10 лет при разделе общественных пашен давать с семейства обществу по одному котлу ценой 8—10 рублей. Один из котлов разбивался на мелкие куски, а другие продавались, и на вырученные деньги устраивалось угощение для членов сельского правления. В селении Метлельта (в Гумбете) раз в год все освобожденные рабы выходили из дома на целую ночь, в их отсутствие приходили группы молодых людей, которые съедали и выпивали все, что находили в доме и во дворе.

Перед освобождением зависимых сословий во всем Дагестане оказалось около 12 130 душ раятов и 598 душ кул и каравашей. Число их в прежнее время было гораздо значительнее. Так, в Аварии была одна, а в Казикумухе две деревни, населенные кулами, которые должны были обрабатывать ханские земли, а получаемый с них доход отдавали своим владельцам. Ханы имели право брать себе прислугу из этих деревень, как мужчин, так и женщин. С покорением Восточного Кавказа зависимость эта уничтожилась сама собой, и деревни, населенные кулами, несут теперь одинаковую со всем остальным населением повинность[285].

Среди вольных обществ Дагестана не было никаких общественных различий: по правам и обязанностям, за исключением рабов, все были равны между собой, и до подчинения некоторых из них власти Шамиля они управлялись отдельно по общинам, руководствуясь своими древними обычаями. Каждое селение, в зависимости от числа жителей, управлялось одним или несколькими старейшинами (по-кумыкски карты — почтенные старики, по-аварски чукби и адиль-заби — справедливые люди, в Табасарани кеуха — старосты, в Кюринском и Самурском округе ак-саккал — белая борода), которых избирали или на всю жизнь, или на определенный срок. Старейшины наблюдали за порядком в селениях, собирали в случае надобности сходки, назначали места собрания и осуществляли контакт с соседними племенами, они же были и судьями. За свою службу старейшины получали определенную часть штрафных денег и пользовались некоторыми льготами.

Каждое утро старейшины, по одному из каждого тухума, выходили на площадь или к мечети и там вершили суд. При разборе и решении дел руководствовались преимущественно адатом.

Главная причина, почему адат предпочитался шариату, заключалась, во-первых, в том, что по Корану определены весьма строгие наказания за преступления, считавшиеся народом незначительными, как, например, воровство. Во-вторых, изучение мусульманского законодательства представляло непреодолимые трудности для полудикого народа, тогда как адат не требовал особых познаний, каждое дело решалось по уже бывшим примерам, а если таких не было, то большинством голосов.

Адат нашел поддержку не только у высших сословий, видевших в нем залог и обеспечение своих привилегий, но и у правителей различных ханств и областей. Штрафы, взыскиваемые в пользу правителей при решении дел по адату, составляли немаловажный источник их дохода, а кроме того, возможности устанавливать «новые адаты и решать по ним многие дела, не стесняясь постановлениями Корана, давали им могущественное средство упрочивать свою власть и ослаблять влияние на народ духовенства, по духу мусульманства всегда враждебного светской власти». Правда, и суд по адату не был всегда справедлив, но, во всяком случае, искажение истины при разборе дела несколькими лицами, которых выбирали преимущественно из людей уважаемых, было гораздо реже, чем при суде по шариату, где дело по большей части решалось одним муллой и притом по установлениям, малоизвестным народу. Наказы пророка были недоступны большинству – этим пользовались муллы, а установления адата знал каждый и, получая их от отца, передавал сыну.

Суд по адату производится, только если жалоба исходит от лица, имеющего на это право, и указан ответчик. По доносам разбираются только такие действия, от которых терпит ущерб все общество, как, например, порча дорог, мостов и пр. Предъявить суду жалобу может только обиженный – сам, лично, поверенные допускаются только муж за жену, отец или опекун за малолетних детей и владелец за своих рабов.

Иск бывает прямой, с доказательствами, или по подозрению. Доказательствами служат собственное признание, но без принуждения, поличное, считающееся несомненным доказательством преступления, и показания под присягой свидетелей, представляемых истцом, число которых различно (два – шесть) в разных общинах. В свидетели не допускаются женщины, вместо женщины в некоторых общинах присягает муж или брат, женщины допускаются к присяге только в Сюргинской общине Даргинского округа. Кроме того, не допускаются дети до 7 лет, сумасшедшие, родственники истца или заинтересованные в его деле, имеющие тяжбу с ответчиком, его должники, имеющие кровную обиду к ответчику, давшие обет не присягать и занимающие общественные должности.

Кроме вышеприведенных видов доказательств принимаются показания умирающего или раненого и всякого рода письменные документы.

Иски по подозрению принимаются по убийству, ранению, воровству, грабежу, угону скота, потравам, поджогам и пр. Истец должен и здесь указать, кого он подозревает, и объяснить причины подозрения. В этом случае единственным средством к обвинению служит присяга истца или очистительная присяга ответчика с определенным числом родственников того или другого. Число зависит от важности дела и величины иска, сильно отличается в разных общинах и бывает от одного и до шестидесяти. Для некоторых видов преступлений адат прямо указывает, кто должен присягать: истец или ответчик, а для других это оставлено на усмотрение судей, но истец, если хочет, может всегда отказаться от присяги и потребовать ее от ответчика. Присяга истца и присягающих с ним принимается за совершенное доказательство, но, если хотя бы один из соприсяжников истца откажется присягнуть, подозреваемый считается оправданным. Отказ ответчика присягнуть служит для него полным обвинением.

Присяга бывает двух видов: именем Бога (по шариату – Валлахи, Билляхи, Таллахи) и Хатун-Таллах или Кебин-Таллах, при которых присягающий клянется, что, если скажет неправду, брак его будет считаться незаконным. Если у присягающего несколько жен, он должен перед присягой указать, на какую из жен он присягает. Если выяснится, что присяга была ложной, брак считается расторгнутым, и жена должна уйти от мужа, получив все, что ей следует, как и при добровольном разводе. В некоторых общинах такая присяга требуется только в важных случаях, в других все женатые и во всех случаях должны обязательно присягать Хатун-Таллах. Число присягающих этим способом всегда меньше, чем требует адат, если присягающие клянутся именем Бога на Коране.

За все виды преступлений адат назначает следующие наказания:

1) Изгнание из селения с предоставлением права обиженному и его родственникам безнаказанно убить изгоняемого или простить его на определенных условиях. В зависимости от тяжести преступления виновный часто изгоняется не один, а с несколькими родственниками или со всем семейством. Этот вид наказания носит название выход в канлы.

2) Изгнание на определенный срок без предоставления обиженному права убить изгоняемого. По окончании срока изгнанник до возвращения в селение должен примириться с обиженным и устроить приличное угощение.

3) Взыскание деньгами и имуществом в пользу обиженного.

Кроме этих трех видов наказаний с виновного во всех случаях взыскивается штраф, хотя его величина может быть очень разной, раньше он шел в пользу ханов, правителей и членов сельского правления, а теперь поступает в штрафную общественную казну, из которой оплачивают общеполезные надобности.

Смертная казнь по адату не допускается, но в некоторых случаях предоставляется право каждому желающему убить преступника. К таким случаям в разных общинах относятся кража из мечети, умышленный поджог моста, соблазнение женщины и склонение ее к побегу от мужа, если виновный не женится на ней, убийства своего врага после примирения с ним, разрытие могил и похищение саванов, разврат, отцеубийство и другие преступления, наносящие бесчестье всему семейству обиженного.

По адату каждый член общества имеет право безнаказанно убить своего кровного врага, насильника, того, кто напал из засады, объявленного врагом общества; не подлежат наказанию за убийство хозяин, поймавший вора на месте преступления, муж, отец, сын и брат, заставшие кого-либо в прелюбодеянии с женой, дочерью, матерью или сестрой, но не иначе как обоих, застигнутых в преступлении, родственники, поймавшие двух лиц на мужеложстве, родственники похищенной женщины во время преследования похитителя.

Все остальные убийства влекут за собой кровную месть, которой подлежат все, вне зависимости от пола, возраста и часто даже владельцы животных, причинивших смерть.

В Аварии и Ункратле за нечаянное убийство и убийство, совершенное детьми или сумасшедшими, берется только штраф.

Кровная месть допускается между лицами одного сословия. Бек, убивший узденя, подвергается трехмесячному изгнанию, а затем, внеся определенное вознаграждение, мирится с родственниками убитого без соблюдения правил, установленных адатом для примирения. За убийство раба выплачивается его стоимость, а за убийство, совершенное рабом, кровной мести подвергается его владелец, если не отпустит его на волю.

В Северном[286], Южном[287] Дагестане и Казикумухском ханстве убийства делятся на два вида – простое и кара-кан (черное убийство).

«Кара-кан называется убийство, сделанное с корыстной целью: убийство из засады, убийство кого-либо в собственном его доме или на собственном его поле, убийство, сделанное во время разбора дел; убийство по подкупу в мечети ночью и т. п. Кроме того, в Даргинском округе постановлено считать кара-кан всякое убийство, сделанное на известных урочищах, удаленных от населенных мест». За кара-кан назначается более строгое наказание.

В убийстве признается виновным всегда один. Несколько человек могут быть обвиняемы в общих ссорах и драках, но ни в каком случае не больше числа ран, нанесенных убитому. При ссорах между селениями в случае равного количества убитых заключается мировая, в противном случае та сторона, где меньше убитых, указывает по выбору из собственной среды недостающее число убийц, которые и считаются подлежащими кровной мести родственников убитых.

Право преследовать убийцу предоставляется всем наследникам убитого. В некоторых общинах вместе с убийцей преследуется и подвергается наказанию определенное число его родственников. Убийца носит название баш-канлы, а подвергающиеся наказанию родственники – мал-канлы. После совершения преступления как убийца, так и его родственники должны скрыться из селения, чтобы до примирения не быть убитыми преследователями. Они ищут защиты и покровительства у посторонних, и никто не откажется дать им приют и содействовать примирению. Срок изгнания в разных общинах от одного года до трех лет, мириться до истечения года считается предосудительным. Все время изгнания убийца должен ходить один, так как случайное убийство его спутника остается безнаказанным. В знак раскаяния он не бреет голову, не может заниматься хлебопашеством, ему воспрещается приходить в свое селение и вообще туда, где живут родственники убитого, встречи с которыми он должен избегать. Подлежащий кровной мести может быть убит везде, но адат не одобряет убийства в мечети, в присутствии суда, начальства и на общественной сходке.

С убийцы и его родственников в пользу наследников убитого взыскивается алым или дият и штраф.

Алым взыскивается вскоре после убийства и по величине чрезвычайно разнообразен, так что почти каждое селение имеет свой алым. Он состоит из денег, скота, хлеба, шелковой и бумажной материи, ковров, котлов и пр.[288]

В некоторых общинах до установления русской власти вместо алыма родственники убитого имели право грабить дом и имущество убийцы в одних общинах в течение трех лет, а в других в течение трех дней. Алым бережно сохраняется до окончательного примирения, потому что, если подлежащий кровной мести будет убит, алым возвращается его наследникам сполна. При примирении алым не возвращается. Дият — это условная плата, за которую родственники убитого соглашаются простить убийцу, потому он выплачивается после примирения, но в некоторых общинах дият взыскивается вскоре после убийства и отличается от алыма только по названию. Величина дията также весьма разнообразна и в большинстве случаев зависит от договоренности.

«Алым и дият, оба вместе, взыскиваются только в Даргинском и Кайтаго-Табасаранском округах и в некоторых местах Западного и Среднего Дагестана. Там, где при совершении убийства берется только алым, при примирении дият заменяется угощением и подарками родственникам убитого. Угощение и подарки должны быть сделаны убийцею как можно лучше и обыкновенно окончательно его разоряют».

В некоторых общинах канлы прекращается с естественной смертью убийцы, в других она переходит на ближайшего родственника или родственников от одного до семи человек, и только со смертью седьмого месть прекращается.

Для примирения необходимо, чтобы все родственники убитого, мужчины и женщины, согласились простить убийцу. Человеку бедному, не имеющему большой родни, трудно уговорить противника на примирение, тогда как богатый и сильный родством часто не только не ищет, но и отказывается от примирения с бедными родственниками убитого.

При примирении на убийцу надевают саван и опоясывают шашкой в знак того, что на нем находится оружие для отмщения ему и саван для его погребения. В таком виде его отводят в дом ближайшего родственника убитого. Подойдя к воротам, виновный останавливается, из дома выходит родственник убитого, снимает саван, шашку и папаху и гладит его по голове, а мулла читает главу из Корана, затем всякая вражда прекращается. Примирившиеся считаются кровными братьями, и прощенный обязан как можно чаще посещать могилу убитого и оказывать возможные услуги его родственникам.

Помимо убийства кровной мести подвергаются за изнасилование и прелюбодеяние с женщиной. В этом случае право убить предоставляется мужу или родственникам обиженной стороны.

Адат подвергает взысканию и тех, кто нанес другому рану или увечье. Различаются раны, нанесенные холодным оружием и огнестрельным, в последнем случае полагается большее наказание.

В отмщение за нанесенную рану виновный может быть сам поранен, поэтому он старается не выходить из дома до выздоровления раненого. Если раненый умрет до истечения года со дня ранения, виновный преследуется как убийца. Взаимное ранение прекращает обиду, но, если раны смертельны, умерший позже противника считается убийцей, и, хотя кровной мести при этом не возникает, родственники умершего последним должны испросить позволения противной стороны на погребение его на кладбище своего селения.

Раненый лечится за счет ранившего, который обязан платить лекарю, кормить его и доставлять лекарства. По выздоровлении нанесший рану обязан сделать приличное угощение и вознаградить раненого, в зависимости от величины раны, такой платой, которая положена по адату и которая в разных общинах неодинакова. Кроме того, он вносит штраф от 1 до 20 рублей. Если после излечения раны останется увечье, за него полагается особая плата, но не превышающая половины платы за убийство. Побои считаются за раны холодным оружием.

У аварских племен побои, нанесенные женщине, взыскиваются строже. Если вследствие побоев у беременной женщины будет выкидыш, виновный преследуется как убийца.

Воровство и любого рода порча имущества подводится адатом под одну категорию. Виновный обязан вернуть имущество или его стоимость, выплатить пострадавшему от двойной до десятерной стоимости украденного или испорченного и внести, кроме того, определенный, но весьма разнообразный штраф. Мена взыскания за преступление зависит от места, откуда украдена вещь, ценности и качества украденного и того, каким способом выявлен виновный. Если он чистосердечно признался, то возвращает только стоимость украденной вещи или саму вещь.

Отыскивать вора должен сам хозяин, а суд начинает свои действия, только когда указан или вор, или подозреваемый. Входить с вором в какую бы то ни было сделку без суда адат строго воспрещает[289].

Дела, касавшиеся религии, семейных отношений, завещаний и наследства, решались по шариату, основанному на установлениях пророка, одинаковых для всего мусульманского мира.

Оба суда, по шариату и адату, не имея среди жителей вольных общин никакой прочной власти, не могли заставить исполнять свой приговор и потому часто порождали неуважение к себе тяжущихся, считавших самоуправство самым верным средством прекратить взаимные недоразумения. Отсюда возник обычай за обиду мстить обидой, за воровство воровством, за кровь кровью, и обычай кровной мести, главный порок горцев, распространился очень широко. Только тот, кто был сильнее, мог жить спокойно, да и то до тех пор, пока его противник не оперялся и не имел возможности наверстать потерянное.

С подчинением власти Шамиля многих общин Дагестана были приняты меры к ослаблению этого обычая – заменой убийства денежной платой. Но, несмотря на успех, которого достиг Шамиль путем жестоких мер, горцы только с большим трудом смогли свыкнуться с идеей удовлетворения обид коммерческим путем. Шамиль, понимая вред от обычая кровной мести, не мог, однако же, полностью справиться с ней, потому что сам с трудом мирился с мыслью о возможности покончить мирным путем то, что началось кровью. В главе о чеченцах мы уже имели случай упомянуть как о мерах, принятых Шамилем для обуздания подвластных, так и о том, что сам имам считал кровную месть глубоким чувством справедливости.

Подчинив своей власти многие общины, Шамиль дал им одинаковое с чеченцами административное деление и гражданское устройство. Что касается джаро-белаканских лезгин, которые с начала XIX века находятся в подданстве России, мы должны сказать, что наше правительство долгое время основывало свое управление на древнем обычае, созданном народом в период его самостоятельности и независимости. С течением времени в управлении ими произошло много изменений, описание которых найдет место в историческом разделе настоящего труда.

По военным навыкам горцы Дагестана оставили далеко за собой своих соседей-чеченцев. Все известные предводители – Кази-Мулла, Гамзат-Бек, Сурхай, Али-Бек, Ахверды-Магома и сам Шамиль – были аварцы, все важнейшие предприятия задумывались и совершались в Дагестане.

Борьба Дагестана против нас, осада Бурной, Дербента, Внезапной, разорение Кизляра Кази-Муллой, захват Аварского ханства, истребление владетельной аварской династии Гамзат-Беком, знаменитая защита Ахульго Сурхаем и Али-Беком, искусное нападение на наш главный чеченский отряд с намерением его истребить (Валерик) Ахверды-Магомой, переселение Надтеречных и Сунженских чеченцев и захват в марте 1842 года Казикумуха, осуществленный самим Шамилем, – все это действия дагестанцев. Все соображения горцев относительно военных действий были здравы, дальновидны, всегда основаны на знании местности и обстоятельств. Когда угрожала опасность какому-либо неприятельскому пункту, они обращались туда, где их не ожидали, и в ту часть края, которая была оголена от наших войск. Таким образом, отвлекая наши силы, они вместе с тем ободряли своих. При слабости с нашей стороны делали одновременные вторжения с нескольких сторон или молниеносные непредвиденные нападения на удаленные от них места, где их вовсе не ожидали. Переходы горцев из одного пункта в другой совершались очень быстро. Значительные расстояния они проходили без отдыха, по самой трудной дороге и в самое короткое время. В 1843 году Шамиль с огромным полчищем прошел от Дылыма к Унцукулю около семидесяти верст, в 1847 году наиб Дебир неожиданно напал на Тарки, пройдя за сутки более ста верст.

Чеченцы и дагестанцы одинаково искусно пользовались местностью, но последние превосходят чеченцев в искусстве укрепляться, это доведено было у них до совершенства. Завалы и все их укрепления имели сильный перекрестный огонь. Против огня нашей артиллерии они вырывали канавы с крепкими навесами, засыпанными землей, где им почти не угрожали ядра и гранаты, а для большей безопасности защитников делали иногда крытые ходы и устраивали подземные канавы в несколько ярусов или рядов. Вообще же завалы делались из камня или деревянных срубов, пересыпанных землей.

Чеченцы были дерзки при нападениях, еще более дерзки в преследовании, но не имели стойкости и хладнокровия. Дагестанские горцы хотя были не так смелы, не так быстры и предприимчивы, как чеченцы, но более стойки и решительны. Чеченцы склонны к наезднической войне: они делали быстрые, внезапные вторжения на нашу территорию, пользовались любой возможностью напасть на фуражиров, на обоз, на партии, неутомимо тревожили наши аванпосты и цепи – словом, вели малую войну. Дагестанцы вели войну более положительную, иногда с завоевательными целями или же с целью защиты аулов и общин. Они встречали нас большей частью в открытом бою на крепких позициях, которые усиливали завалами, башнями, подземными канавами с навесами для защиты от гранат, занимали пещеры, переправы через реки, овраги и держались с удивительной решимостью, стреляли метко и дрались до последнего. На позициях же некрепких или удобообходимых горцы защищались слабо, на обозы и партии фуражиров нападали редко.

Разница в ведении войны происходила сколько от племенных различий, столько же и от характера местности: горы Дагестана совсем не то, что территория Чечни. Ровная и покрытая лесом Большая и Малая Чечня доступна и проходима почти всюду. Напротив, в Дагестане на каждом шагу встречаются теснины с отвесными склонами, горы, на которые ведет одна тропинка, пещеры, в которые можно спуститься только по веревке, переправы, к которым можно приблизиться только по карнизу под огнем из завалов, скрытых от любого выстрела, и, наконец, совершенно неприступные скалы.

Само расположение аулов в Дагестане давало жителям средство к защите. Брать с боя такой аул было дело отчаянное и допускалось только в обстоятельствах, важных для края. Впрочем, при приближении русских войск в большом количестве и после потери важных позиций и подступов к аулу горцы большей частью оставляли его без всякой защиты или покорялись. Обстоятельства, вынуждавшие их или на открытый и решительный бой, или на быструю покорность, это, во-первых, ограниченность земли, удобной для возделывания, а во-вторых, трудности доставки леса для построек. Недостаток возделанной земли заставлял горца дорожить своим родным ущельем, небольшим куском поля и сада. Бросить аул значило отказаться от материального обеспечения и стать нищим – тем более что в большей части Дагестана приходилось за отсутствием в горах арб и арбяных дорог тащить лес волоком за сорок, пятьдесят, а иногда и 70 верст. Все эти причины делают понятным, каким бедствием угрожал приход русских, которые, как было известно горцам, проложив однажды дорогу к какому-либо аулу или общине, приходили в другой и третий раз в самые неприступные ущелья.

Решительный образ войны горцев был нам выгоден, потому что потери в бою ослабляли их физически и морально. В последнее время некоторые из их огромных аулов сделались ничтожными, а другие совершенно опустели: в Гоцатле из 400 домов осталось 40, в Ашильты из 250 – 15, в Зырянах из 70–15, в Белаканах из 250–130, в Чиркее из 780–650, в Мехельты из 750–500, Старый Гоцатль, Цельмес и Орати совсем исчезли. В беспрерывной войне погибли их лучшие воины: в 1832 году Кази-Мулла с приближенными ему мюридами, в 1834-м Гамзат-Бек со своими сподвижниками, в Ахульго – знаменитый Али-Бек, Сурхай, Али-Чула и другие. Горы оскудели хорошим оружием, в последнее время у редкого горца была шашка и пистолет, и у немногих хорошее ружье и кинжал. У чеченцев, напротив, редкий был без шашки и пистолета, у многих было отличное оружие, да сверх того у чеченцев было много конных, тогда как в горах почти все были пешие.

Из этого видно, как отличались военные обстоятельства Чечни с положением горцев. В Чечне русские войска сожгут, бывало, несколько аулов, а через год туземцы построят новые, мы еще раз повторим погром, истребим на полях хлеб и сено – чеченцы укроются в лесах. Там за месяц выстраивались турлучные сакли, расчищался лес, и чеченцы снова богаты пашней и лугами. Никто не мешал им по уходе наших войск снова пасти скот на прежних лугах и часть запаса перевезти до нашего прихода в глубь лесов. Войска весьма часто двигались по Чечне и нигде не встречали ни жителей, ни имущества, ни скота, но хлеб на корню или в скирдах, запасы сена и в дальнем лесу новые аулы доказывали, что страна не совсем опустела, а ежедневная перестрелка с невидимым неприятелем подтверждала, что страной этой ее воинственные обитатели дорожат или мстят за ее опустошение.

При движении наших отрядов по Чечне всегда впереди шел авангард, потом главные силы, при них подвижной парк, транспорт, обоз и, наконец, арьергард, главная колонна справа и слева прикрывалась особыми колоннами с непрерывной цепью от авангарда до арьергарда, кавалерия, в зависимости от характера местности, располагалась впереди, сбоку или в середине отряда.

На открытых местах неприятеля как будто не существовало, но лишь только отряд вступал в лес, как тотчас же начиналась перестрелка – редко в авангарде, чаще в боковых цепях и почти всегда в арьергарде. Чем пересеченнее местность, чем гуще лес, тем сильнее была перестрелка. Разгоралась неумолкаемая канонада, число раненых в цепи росло, а неприятеля почти нет: виден один, два, десяток, и все они мгновенно изчезают. Но когда ослабевала цепь или расстраивалась какая-нибудь часть отряда – арьергард или боковая колонна, – как вдруг являлись сотни шашек и кинжалов и с гиком кидались на солдат. Если неприятель встречал в наших войсках стойкость, он мгновенно исчезал за деревьями и снова открывал убийственный огонь. Подобный маневр повторялся до тех пор, пока не кончится лес или сами чеченцы не понесут значительного урона.

В Чечне неприятель, можно сказать, был невидим, но его можно было встретить за каждым кустом, изгородью и в каждой балке. Только тот кусок земли можно было считать нашим, где стоял отряд, но впереди, сзади, с боков – везде неприятель. «Наш отряд, – говорит Пассек, – как корабль, все разрежет, куда пойдет, и нигде не оставит следа; где прошел – ни следов опустошения, ни следов покорности».

Совершенно иначе выглядят военные действия в Дагестане.

В горах наш отряд имел авангард, арьергард и главную колонну, боковых цепей и боковых колонн не было по затруднительности доступов справа и слева. В опасных случаях отдельные части войск занимали высоты, главенствующие над дорогой. В важных пунктах, при входе и выходе из ущелий, при перевалах через хребты, переправах через реки оставлялись особые отряды для обеспечения сообщения и свободного отступления.

Неприятель преграждал ущелья и подъемы на горы, укреплял переправы, аулы и всегда встречал нас грудью. Военные силы горцев состояли из людей двух родов: мюридов и поголовного ополчения. Мюриды всем управляли и распоряжались, они всех ободряли и побуждали словом, силой и собственным примером. Они были упорны и храбры до исступления, а поголовное ополчение было менее или вовсе не опасно.

Хотя в Чечне существовали муртазеки и мюриды, там их число было не так велико, как в горах, и разница между муртазеками и простыми людьми была небольшая.

В жарких боях с горцами каждый пункт обороны был под наблюдением особых начальников, или избранных мюридов, и все важнейшие завалы, части аулов, башни поручались известным лицам, присутствие которых обозначали значками.

Легче было иметь дело с несколькими тысячами вольного ополчения, хоть бы и под предводительством самых храбрых горцев, чем атаковать несколько сотен мюридов, окружавших предводителя и избравших позицию по силам. Первая искусно направленная и решительная атака обращала в бегство толпы вольного ополчения, но, если приходилось иметь дело с одними мюридами, каждый пункт приходилось брать после упорного боя, огонь неприятеля был при этом самый убийственный. Тогда горцы не стреляли в толпу, но всегда прицельно, наводя по нескольку ружей на каждый проулок, на каждый угол, заворот, тропинку, одним словом, откуда только могли показаться наши солдаты.

Что касается действий против нас со стороны лезгинской линии, то они состояли или в набегах небольшими партиями, или во вторжениях значительными силами, которые предпринимались в летнее время, когда спуск с гор и дороги, лежащие по ущельям, проходимы. Зимой же, с октября и по апрель, лезгинская линия ограждалась самой природой от вторжения значительных неприятельских партий, поскольку из-за морозов и огромных снегов существующие летом пути сообщения делаются совершенно непроходимыми.

Небольшие партии разбойников пробирались на лезгинскую линию с той же целью, что и черкесы и чеченцы на кавказскую линию: угнать несколько лошадей или голов рогатого скота, захватить или убить встретившихся жителей.

Несмотря на все меры предосторожности и бдительность горных караулов, эти мелкие партии часто совершали удачные предприятия не только по левую, но и по правую сторону Алазани. Этому способствовали лес и сады по обоим берегам реки, в которых они, скрываясь по несколько суток, высматривая и выжидая удобного случая, и реже, чем на кавказской линии, бывали наказаны.

Предприятия, совершаемые огромными сборищами, имевшие целью восстановление против нас преданного нам мусульманского населения или грабеж кахетинских селений, редко бывали успешны, потому что главные пути, по которым эти сборища должны были проходить, занимались нашими войсками, которые охраняли их в продолжение всего лета.

Кроме того, такие действия неприятеля парализовались наступательными действиями с нашей стороны. Так, например, в июне 1850 года, когда неприятель намеревался вторгнуться по Мезильдигерскому ущелью к Закаталам, командовавший в то время лезгинской линией генерал-майор Бельгард начал наступление на Джурмутское наибство и разорением там нескольких аулов не только опередил Шамиля, но и расстроил его замыслы.

Но такие действия, как подверженные разным случайностям, тем более когда соседнее с лезгинской линией неприязненно настроенное к нам население отошло в горы и неприступные места, следовало совершать с большою разборчивостью, осмотрительностью и осторожностью. Начальник, решившийся на такое, должен был иметь самые точные сведения о местности, по которой ему предстояло пройти, потому что кроме неприятеля сама природа ставила слишком много препятствий[290].

Кумыки

Глава 1

Местность, которую занимают кумыки. Легенда об их происхождении и первоначальном управлении. Происхождение сословий, их права и обязанности. Духовенство. Земельная собственность

Непосредственно к Дагестану прилегает обширная равнина, ограниченная с севера Тереком и кочующими ногайцами, с юга Сулаком, с востока Каспийским морем, а с запада рекой Аксай, Качкалыковским хребтом и последними отрогами Салатавских и Ауховских гор. Эта равнина заселена кумыками.

Народ этот татарского происхождения, исповедует ислам суннитского толка и в образе жизни почти ничем не отличается от чеченцев. Вся разница заключается в том, что домашний быт кумыков гораздо лучше, чем чеченский, нрав их мягче и характер обузданнее.

Язык у кумыков татарский, на котором они говорят и пишут.

Кумыки были одним из самых первых племен, вступивших в контакт с русским правительством, и во многом утратили свой самобытный характер. Распоряжения нашего правительства касаются этого народа начиная с 1700-х годов и во многих случаях касаются их общественного устройства.

Вся территория, занимаемая этим племенем, орошается только четырьмя мелководными речками, вытекающими из ауховских ущелий: Аксаем, Яман-Су, Ярык-Су и Акташем. Из-за незначительности наклона местности все они скрываются в камышах и, не доходя моря, теряются в болотах, образуемых их водами.

Кумыкские владения представляют собою равнину, совершенно ровную и открытую, за исключением редкого кустарника, которым покрыты в некоторых местах берега Аксая, и леса Кара-Агач, растущего между аулами Ваты-Юрт и Темир-аул, Байрам-аул и Хасав-Юрт.

Лучшей частью Кумыкской равнины является западная полоса земли, около двадцати верст шириной, прилегающая к подошве Качкалыковского хребта и Ауховских гор. Почва здесь черноземна, плодородна и при хорошем поливе и расчистке полей, поросших держидеревом, удобна для земледелия. Крайняя восточная часть кумыкских владений представляет собой сплошное болото. А между ними лежит безлесная печальная степь, поросшая камышами.

Один чалтык способен расти на болотах этой местности, непригодной для скотоводства. Умеренный климат Кумыкской равнины, казалось бы, благоприятствует не только хлебопашеству, но и развитию южной, почти тропической растительности. Близость моря и рыболовство в реках могли бы сделать кумыков самым процветающим народом. «В действительности же, – говорит П. Гаврилов, – это оказывается не совсем так. От действия восточных ветров земли Кумыкского округа подвержены засухам, и потому, несмотря на чрезвычайные удобства проложить без особого труда сплошную сеть водопроводных канав, значительные пространства земель по неимению искусственного орошения получили степной характер и занимались только под пастьбу скота или же оставались вовсе в запустении». Места, орошенные канавами, дают обильные урожаи, вознаграждающие труд, позволяют разводить виноград, но туземцы мало пользуются плодородием своих земель, и сельское хозяйство их находится не в цветущем состоянии. Причину надо искать в порядке поземельного владения, носящего у кумыков, как увидим ниже, особый характер.

Главный доход кумыки получают с леса, который возят в Кизляр на продажу. Среди них есть оружейники, слесари, серебряники и шорники.

Торговля находится в руках армян и евреев. Для сбыта изделий туземцев и покупки ими соли устроены меновые дворы в Амир-Аджи-Юрте и Червленской станице.

Таков общий очерк Кумыкской равнины, западная часть которой занята кумыками, а средняя – ногайцами. Среди кумыков проживает некоторое количество армян и евреев, занимающихся исключительно торговлей и сохранивших свою религию. Кумыкское племя поселилось и по ту сторону Сулака до самого Дербента. За исключением нескольких лезгинских деревень, оно населяет все шамхальство Тарковское и часть Мехтулинского ханства. Туземцы сами считают шамхальцев и мехтулинцев за кумыков, говорящих с ними на одном языке, и отличают себя названием заречных. Заселение равнины между Тереком и Сулаком произошло от выходцев из шамхальства, которые, перемешавшись, в свою очередь, с выходцами из Кабарды и с гор, составили тот народ, который мы и называем кумыками.

Трудно определить, каким племенем до прихода кумыков была занята Кумыкская равнина, но с некоторой вероятностью можно предполагать, что ее коренные обитатели уже соединялись в одно общество и составляли один народ.

Сами кумыки следующим образом рассказывают о заселении Кумыкской равнины. Шамхал Тарковский Чобан, владевший всем пространством от Кайтага, Кюринского округа, Аварии, Черкесии и Терека до Каспийского моря, имел от одной из жен, кабардинки из семьи узденей Анзоровых, сына Султан-Мута[291].

У горцев часто происхождение детей считается по матери, а не по отцу. Последний не может передать своих прав сыну, который родился от неравного брака.

Как родившийся от неравного брака, Султан-Мут, по коренным обычаям, не мог пользоваться всеми преимуществами, которые имеют сыновья, рожденные от матерей княжеской крови.

Султан-Мут был, как говорит предание, человек гордый, умный и предприимчивый. После смерти отца законные сыновья шамхала, рожденные от равного брака с дочерью Уцмия Каракайтагского, не признавали в Султан-Муте равноправного им брата и заставили его бежать в Кельбах, нынешний Чир-Юрт, где в то время, по преданию, жили три богатых семейства гумбетовцев, выходцы из деревни Рикони. Там Султан-Мут терпел крайнюю бедность и сам был вынужден заниматься полевыми работами. Курган в урочище Кокрек близ Балтугая, где Султан-Мут занимался хлебопашеством, и поныне называется Султан-Мут-Тюбе. Не имея надежды получить удел от братьев с их доброго согласия, Султан-Мут решился принудить их к этому. Он объявил об этом риконинским выходцам, которые, одобрив его намерение, посоветовали ему отправиться в Кабарду и при помощи родственников по матери набрать войско, с которым явиться в шамхальство и потребовать у братьев удел, причитающийся ему по наследству. Султан-Мут отправился в Кабарду, при помощи Анзоровых сумел набрать войско и пришел в шамхальство. Он встретился со своими братьями у урочища Темир-Кую (Темиров колодец)[292]и силой заставил их уступить себе часть владения.

По другому сказанию, Султан-Мут еще при жизни отца отправился в Кабарду и, собрав там дружину, предложил отцу со свойственной ему настойчивостью свидание. Отец, не знавший о приведенном сыном войске, выехал к нему с незначительным конвоем. Во время беседы у колодца Темир-Кую сидевшие в засаде кабардинцы окружили шамхала и заставили его согласиться на требование сына[293].

По первому преданию, братья, устрашенные его успехами, предложили окончить ссору и обещали уступить ему удел. Султан-Мут согласился и получил в потомственное владение землю на правом берегу Сулака от горячих источников между Чир-Юртом и Миатлами до речки Таркали-Озень. По третьему же преданию, пока ничем не подтвержденному, известно, что братья Султан-Мута уступили ему все это пространство как будто бы за то, что он с помощью своих родственников Анзоровых, набрав войско в Кабарде, способствовал изгнанию из Дагестана русских войск, прибывших туда в 1604 году под начальством воеводы Бутурлина. Все предания говорят, однако же, единогласно, что на выданном ему пустом пространстве Султан-Мут заложил первую деревню на месте теперешнего Чир-Юрта, где и поселился с пришедшими с ним кабардинцами. Привлеченные славой о его храбрости и уме, здесь стали селиться многие выходцы из шамхальства и принесли сюда свой язык, нравы и обычаи, за которыми кабардинская народность исчезла. Кабардинцы, утратив язык, передали поселенцам народно-аристократическое правление и гражданское устройство своей родины. Здесь предание распадается на два сказания, совершенно разные по содержанию. По одному рассказу, семейства гумбетовцев из деревни Рикони[294] спустились к ущелью Акташа и поселились на его правом берегу при впадении Сала-Су в Акташ, потом, подавшись еще несколько в сторону, они остановились у самого выхода из ущелья и основали знаменитую впоследствии деревню Эндери. Построенная на безопасном и удобном месте, Эндери богатела, а Султан-Мута по-прежнему притесняли братья. Наскучив беспрерывными ссорами, Султан-Мут решил удалиться от них и просил жителей Эндери принять его в свою общину. Те с радостью согласились, и он, покинув основанное им селение, переселился со своей дружиной в Эндери или к андреевцам. С приходом Султан-Мута существовавший в Эндери порядок во многом изменился. Прибытие князя, знаменитого своею предприимчивостью, храбростью и умом, с значительным числом преданных ему людей, «посреди общества, только что возникающего, разноплеменного, где время не успело еще основать ни законов, ни обычаев, должно было иметь решительное, всесильное влияние на установление нравов и порядка общественного. В этом сборе людей, со вчерашнего дня только соединенных узами совместного жительства и общих выгод, еще чуждающихся друг друга, появление Султан-Мута было как бы откровение свыше правления и власти гражданской, и все они, незаметно и без принуждения, покорились ему, как слабый сильнейшему, как необразованный просвещенному». По другому сказанию, Султан-Мут, став обладателем кумыкских владений, озаботился прежде всего найти для своего жительства другое, более удобное, место, и этим пунктом было избрано урочище Чуеплы на три версты выше нынешнего укрепления Внезапный, как замечательное по своему надежному местоположению. В эту новую свою резиденцию Султан-Мут переселил не только многих своих засулакских подданных (собственно, так называемых кумыков), но и гуенов[295], живших на горе близ миатлов, и тюменов[296], обитавших по правую сторону Сулака, составив таким образом не только значительное народонаселение, но и постоянное войско, всегда готовое встать на его защиту. После смерти Султан-Мута ему наследовали два его сына: Айдемир и Казанлип. Гуены, к счастью кумыков, поступили к Айдемиру, а тюмены с остальной половиной кумыков поступили под власть Казанлипа с особыми, дарованными Султан-Мутом правами в отношении поземельной собственности, сохраненными ими до настоящего времени. Эти два брата с общего согласия избрали место для своего нового жительства на три версты ниже урочища Чумлы, на реке Акташ, куда и переселились со всеми своими подвластными, место это в настоящее время носит название аул Андрееве[297].

Окрестности Андреева, щедро наделенные природой и богатыми пахотными местами и тучными лугами, а также лесом и водой, способствовали скорому обогащению переселенцев, а согласие, существовавшее между владельцами, обеспечивало мир и спокойствие. По этим причинам на Андреево обратили внимание все соседние жители и, прельщаясь его цветущим состоянием и увлекаясь надеждами столь же быстро обогатиться, как и его первые обитатели, начали толпами переселяться туда не только с гор Ичкерии, Салатау, Ауха, Мичика и Качкалыка, но и из отдаленных мест Дагестана, так что Андреево в скором времени сделалось столь обширным, что Айдемир, умирая, советовал своим наследникам отделиться от Казан-липа и переселиться в другое место. Но если сыновья и не последовали совету Айдемира, то исполнили его внуки – Алибек, Эльдар, Уцмий, Хасбулат, Каплан и Алим. Первые пять переселились со своими подвластными на то место, где выходит из гор Аксай, и основанный там аул назвали по имени реки Аксаем[298], а последний стал основателем аула Костек.

Обилие пустой земли, облегавшей Андреево, позволило Султан-Муту раздать некоторые участки своим кабардинским и кумыкским узденям, а большинство земли, конечно, присвоить себе. Потомки Султан-Мута поделили между собой землю, принадлежащую родоначальнику, и образовали высшее сословие – сословие князей. До появления русских на Кавказе и распространения в горах мюридизма кумыкские князья пользовались у туземцев значительным влиянием. Дом князя считался убежищем, в котором опасность не угрожала даже преступнику, обиженный искал защиты и помощи у князя и получал их. Впоследствии каждый, кто хотел поселиться на свободной земле, вынужден был обращаться к ее владельцу, обещая за это определенную подчиненность князю, то есть по феодальному обычаю кабардинцев, поселившиеся становились его узденями. Таким образом, большая часть жителей в самом непродолжительном времени оказалась в зависимости от князей. Свободными остались только те, кто поселился на земле до прибытия Султан-Мута и составил впоследствии первое после князей сословие и стал известен под именем сала-узден. По мнению одних, название они получили по месту первоначального поселения на речке Сала-Су, а по другим – от горы Сала на границе Салатау с Гумбетом, откуда риконинские семейства пришли в Кельбах.

Таким образом, незаметно для самих кумыков образовалось два сословия узденей: сала-узден — первостепенные уздени, сохранившие свободу и право владения землей, и второстепенные уздени, лишенные поземельной собственности, жившие на землях, принадлежащих князьям, и вследствие этого находившиеся в зависимости от них. С течением времени, когда число потомков Султан-Мута выросло и родство между ними ослабело, они разделили между собой все владение и стали родоначальниками отдельных княжеских фамилий.

Распри и семейные споры за земли заставили некоторых князей покинуть Эндери и избрать для жительства другие места. Так, в разное время образовались поселения Старый Аксай (или Яхсай) на речке Аксай в урочище Герзель-аул, Костек и Кази-Юрт, построенный вблизи крепости Святого Креста.

Все эти деревни – главные поселения Кумыкской равнины, где кроме них существует много мелких деревушек от двухсот до пятидесяти и менее дворов, принадлежавших аксаевским, андреевским и костековским князьям и изначально населенных их крепостными. Только две деревни, Баташ-Юрт и Байрам-аул, населены выходцами из Кабарды и имели своих особых владельцев, да несколько деревень, расположенных в северной части Кумыкской плоскости и вдоль по Тереку, на землях аксаевских князей населены чеченцами. Деревни эти заселены очень недавно выходцами из Качкалыка и Мичика и платят дань аксаевским князьям.

Между тем как до прибытия в Эндери Султан-Мута, так и после этого переселение с гор на Кумыкскую равнину продолжалось, и, когда все земли были уже разделены, новым поселенцам приходилось селиться на землях, имевших владельцев. Это привело к взаимным договоренностям нового переселенца с прежним владельцем. Последний требовал от первого, чтобы тот платил ему определенную подать, или работал на него какое-то количество дней в неделю, или, наконец, брал с него обязательство, чтобы сам он, его семейство и дети, раз поселившись на земле, не переселились уже на другое место. При таких условиях образовалось зависимое сословие чагаров – которые, в отличие от чагаров, произошедших от рабов, были названы первостепенными. Таким образом, чагары делились на два разряда: первостепенных и второстепенных.

Взятые на войне или вольные люди, обманом вывезенные из своих деревень и проданные кумыкскому князю или узденю, обращались в рабов. Промысел этот существовал еще в недавнее время. Кумыки крали по соседним аулам мальчиков и девочек и продавали их в рабство. По законам кумыков, куль, или раб, находится полностью во власти своего господина, который имеет право казнить его, продать с семьей или отдельно, разлучить мужа с женой, мать с детьми. Несмотря на это, положение крепостного сословия у кумыков было менее тягостно, чем, например, у нас, что легко объясняется характером и нравами народа. Азиатский образ жизни допускает в обращении с низшим гораздо больше вольности, чем европейский, у кумыка не было такого нестерпимого презрения к рабу, и потому владелец, не отчуждая своего раба от человечества вообще, обходился с ним ласково и снисходительно. Телесные наказания не были жестоки и очень редки, а смертной казни никто и не помнит.

К тому же высокая цена раба (300–400 рублей), немногочисленность их у кумыков и боязнь потерять раба, имевшего возможность бежать в Чечню, делали владельцев снисходительными. У самаго богатого кумыка редко было больше десяти семей крепостных, и потому он дорожил ими, старался хорошо содержать и избегал жестоких наказаний. Крепостные жили обычно в доме хозяина и занимались домашними и полевыми работами, женщины часто исполняли мужскую работу – рубили дрова, ходили на жатву, молотьбу, а в свободное время помогали госпожам в женских работах. Молодые и красивые часто исполняли роль наложниц князя и были яблоком раздора в семейном быту. Увеселяя господ, пользуясь их расположением, они подвергались гонениям от законных жен. Частые ссоры между мужем и женой заставляли первого лишить себя удовольствия гаремного времяпрепровождения, и несчастную наложницу продавали новому любителю красоты. Пройдя таким образом через несколько рук, утратив красоту, она кончала дни в черных работах своего последнего властелина. Дети, прижитые в таких условиях, не могли быть приняты в сословие отца, как незаконнорожденные. Кумыкский закон, не позволяя передачу прав отца детям от неравных браков, надолго перекрыл незаконным детям возможность быть причисленным к какому бы то ни было сословию. «Рабское происхождение – пятно, не вдруг сглаживающееся в кумыкском обществе». Не имея никакой наследственной собственности, отчужденные от всех сословий, эти люди становились паразитами, отчаянными наездниками и, по туземному выражению, знаменитыми воришками. Они получили название чатов.

Из крепостных образовалось два отдельных сословия, которые составляли едва ли не большую часть населения кумыков, – это азаты и чагары.

Азатами называются вольноотпущенные. Отпуская на волю раба, господин обязан был дать ему письменный документ, засвидетельствованный кади и двумя свидетелями. Если господин отпускал раба за деньги, то деньги откупившийся раб обычно отдавал кади, который, удержав из них десятую часть, то есть зякат, передавал их господину уже по совершении вольной. Дети вольноотпущенных переходили в дворянское достоинство и, хотя составляли класс третьестепенных узденей, надолго сохраняли память о своем происхождении. Освободившаяся семья еще некоторое время признавала свою зависимость от бывших господ, входила в число их приверженцев, всегда готовых разделить судьбу бывших владетелей. Мало-помалу как сами они, так и посторонние забывали об их прежнем крепостном состоянии, и дети их могли уже вступать в брак с дочерьми узденей. Таким образом, всего через несколько поколений их происхождение сглаживалось, и они, считаясь узденями, пользовались всеми их правами.

Чагары — те же кули (рабы), но избавленные от домашней работы и пользующиеся на определенных условиях небольшим участком господской земли. Владея огромными пространствами земель, по большей части пустопорожних или дающих самый незначительный доход, князья отдавали их ногайцам и соседним жителям гор под выпас скота и получали за это по три барана с сотни. Несмотря на столь незначительную плату, при малом населении находилось немного охотников брать землю в аренду, и она оставалась пустой, хотя и годной для земледелия. Последнее притом же не составляло тогда главного богатства князей: торг невольниками, табуны и стада – вот что было главным источником доходов.

Хлеба сеяли столько, сколько было необходимо для прокормления семейства, и потому, находя обременительным содержание многочисленной дворни, князья избавляли некоторых из них от домашней службы на определенных условиях. Они-то и получили название чагаров. Договоры, заключенные с ними, бывали различны, в зависимости от местности и воли каждого отдельного князя. Так что чагары андреевские, аксаевские и костековские до времени освобождения имели неодинаковые обязанности относительно своих господ, но главные и общие почти у всех состояли в том, чтобы несколько дней в году сеять, косить, убирать хлеб и свозить его к дому владельца.

Чагар мог быть продан, но только в тот же округ, где поселен, он имел право выкупиться на волю, заплатив 100 рублей серебром за душу.

Чагары, получившие свободу и имеющие об этом письменный акт, считались вольными и свободными, и прежние владельцы не имели на них никаких прав. Остальные находились в полной зависимости владельцев и обязаны были им повинностью. Время и давность никогда не уничтожали для кумыка названия чагара: оно навсегда остается на роду неизгладимым пятном. Многие из кумыков не знают, даже и по преданию, когда и почему сделались чагарами.

Уздени никогда не имели избытка земли, не могли отпускать своих подвластных на таких условиях, и потому вовсе не имели чагаров. Все чагары, принадлежащие князьям, делились на несколько общин по княжеским домам, из которых вышли, и управлялись каждая отдельно своими выборными старейшинами. Будучи многочисленно и богато, сословие чагаров вместе с агатами составляет большую часть населения.

Кроме чагаров, существуют еще вольные люди, поселившиеся на землях князей, бежавшие из Чечни и с гор и искавшие покровительства кумыкских князей. Выходцы эти образовали многие деревни и, пользуясь княжескою землей, обязались платить ее владельцу ежегодную подать. Подать обычно состояла в платеже с двора по одной сане пшеницы или проса, и поголовный сбор выходить на один день на княжеские поля на полевые работы. Во всем остальном они совершенно свободны и независимы: имели право перейти к другому владельцу, и князь имел очень ограниченное влияние на их внутреннее управление. Свита князя, его приверженцы составляли также сословие узденей, то есть людей, принадлежавших самим себе и действовавших самостоятельно. Слово уздень произошло от уз — сам, свой и предлога день — означающего от себя, из себя[299]. Следовать за князем в набеги, на войну, на охоту, прислуживать ему дома и один день в саду, выходить на его сенокос – вот было назначение и служба узденя.

Уздени жили обыкновенно при князе около его дома в ауле. Они проводили жизнь довольно праздную: чистили оружие, присматривали за лошадьми, носили на руке сокола во время княжеской охоты. Когда князь слезал или садился на коня, уздень держал ему стремя и узду и был самым приверженнейшим человеком своего князя. Не разбирая правоты дела, уздени часто проливали свою кровь за князя, в случае убийства князя мстили за кровь его семье убийцы, если он был им ровней, а если убийца был князь, то его узденям.

Князья держали своих узденей на почтительном отдалении. Уздени не смели сесть перед князем, ехали, держась всегда левого плеча князя, а если их было несколько, то окружали его с обеих сторон, прислуживали ему за обедом и доедали его остатки.

Уздень считает за унижение ехать на арбе, а должен ехать только верхом, стыдится сидеть с женой в присутствии других и входить в кухню.

Князья дарили их оружием, одеждой, конем и пр. Щедрость считалась добродетелью князя, а верность господину – принадлежностью узденя.

За обиду узденю, нанесенную посторонним князем, владелец узденя должен был мстить как за свою собственную.

Уздени были дядьками молодых князей, и звание это было знаком наивысших почестей для старого узденя. Князь не имел права их наказывать, но мог отдалить от себя, отобрать подарки и выделенную землю, но если бы князь потом помирился с узденем, то кроме возврата всего отобранного должен был подарить ему или лошадь, или оружие. Уздени имели право свободного перехода от одного князя к другому, но это случалось очень редко, так как навлекало хулу на обоих.

В прежние времена отношения между князем и узденями можно было назвать родственными, скрепленными взаимной привязанностью и преданностью, но в последнее время княжеские дворы опустели, в особенности когда уздени осознали, что службой русским они могут получить чины, самостоятельность и почет. Такие покупали себе землю или просто отчуждали при помощи русского правительства поместья, полученные от князей, и пополняли таким образом сословие первостепенных узденей. Все они имели собственные земли, чагаров и рабов. Если какая-нибудь семья первостепенных узденей не имела земли, общество обычно отводило ей участок. Сословие это никогда не занимается полевыми работами – это считается делом предосудительным до такой степени, что первостепенный уздень, вынужденный зарабатывать себе на хлеб собственными руками, исключался из своего сословия и поступал в разряд второстепенных.

Мало кто из второстепенных и третьестепенных (азаты) узденей имел собственную землю. В основном они жили на землях, принадлежащих князьям и первостепенным узденям, платили им за это в год определенную подать – выходили на сгон, на сенокос и пр., но барщины не отрабатывали. Оба сословия имели право в любой момент оставить землю, на которой жили, и перейти к другому владельцу. Второстепенный уздень, приобретя состояние и землю, мог стать первостепенным узденем, и брак между двумя этими сословиями допускался. Третьестепенный же уздень (азат) никогда не мог перейти в разряд второстепенных узденей, даже приобретя поземельную собственность. Он с большим трудом мог женить сына на дочери второстепенного узденя, и последний редко соглашался, чтобы его сын взял дочь третьестепенного узденя. Теперь только те из узденей остаются при князьях, кто не успел еще приобрести независимого состояния. Сала-уздепи существовали преимущественно в Андреевском округе, поскольку остальные три главные кумыкские деревни, как мы видели, были основаны позже и на пустопорожних землях. Древние хозяева земли, свободные владельцы, сала-уздени гордились своей независимостью и, уступая первенство только князьям, отличались удалью, буйностью и постоянной готовностью воспользоваться смутами, чтобы ослабить власть князей. Заступничеством за угнетенных и даже за мошенников они поддерживали к себе большое доверие народа, преимущественно их слушали на мирских сходках, обычно их старики, руководясь обычаем, разбирали ссоры и передавали князьям жалобы народа. «Я ваши головы буду продавать по абазу (20 копеек)», – говорил им Ермолов, которому надоели их вечные происки.

В Андрееве они имели свой собственный аул (квартал), где вершили суд и расправу. Земли их не обширны, но в самых лучших местах и удобны для земледелия. Чагаров и узденей у них не было, зато были хутора, населенные выходцами из других краев или безземельными кумыками из вольного сословия, которые платили им ежегодный оброк. Отдавая своих детей на воспитание в горы, они вели куначество с горцами, к князьям проявляли все внешние знаки уважения.

Запрещение адатом неравенства браков не позволяло этим двум сословиям вступать в родственные связи, зато они были связаны такими узами, которые сильнее кровного родства, – воспитанием княжеских детей. Молодой князь, который вырос в семье сала-уз-деня, всю жизнь сохранял непоколебимую привязанность к семье воспитателя. Со своей стороны аталык, в случае сиротства воспитанника, принимал участие в управлении его имением и присмотре за хозяйством. Эмчеки (дети аталыков), товарищи детства молодого князя, почитались наравне с родными братьями.

Из всего сказанного видно, что кумыки делились на восемь главных сословий: 1) князья; 2) чаши, или дети, рожденных от неравного брака князя, то есть отец у них князь, а мать узденка или рабыня; 3) сала-уздени, пользовавшиеся большим влиянием в народе; 4) уздени; 5) догерек-уздени — образовавшиеся из пришельцев на Кумыкскую равнину; 6) азаты, или вольноотпущенные, чьи потомки в четвертом поколении переходят в сословие узденей, или свободных; 7) чагары — были двух степеней, и одни пользовались независимостью и полной свободой, а другие находились в зависимости от владельцев, если пользовались их землями; 8) кули — рабы и карава-ши – рабыни, находившиеся в полной власти своих владельцев.

Кроме этих главных сословий существовало еще сословие терекемели (колонисты) и так называемые казаки, свободные люди, служившие за плату князю или узденю. Терекемели, подобно чагарам, были одни свободны, а другие нет. Их считают выходцами из Персии, которых в давно минувшие времена голод вынудил добровольно отдать себя в рабство.

Казаки, собственно, не составляли особого сословия. Под именем казак известен у кумыков любой холостой человек. Вообще, это слово обозначает человека хотя и живущего в своем доме, но одинокого, свободного, безземельного, который нанимается на работу, и часто за самую безделицу[300].

К числу сословий мы должны причислить и духовенство. У кумыков, как и вообще у всех мусульманских народов, духовенство составляют муллы и кади. Любой из вольных сословий может поступить в духовное звание, но для этого необходимо, чтобы он приобрел некоторые познания, то есть умел читать и писать по-арабски, знал Коран и его толкование. Бывали примеры, что в духовное звание поступали даже люди рабского состояния. Разумеется, в этом случае господин, видя, что его раб приобрел нужные для духовного звания знания, давал ему свободу.

Если отец хочет, чтобы его сын стал духовным лицом, то обычно отдает его известному мулле или кади, который обучает его наукам. Когда тот приобретет необходимые познания и возникает свободное место, общество избирает его в муллы, а уже из мулл, согласно его достоинствам и уважению, которое он может заслужить в народе, делается кади. Предпочтение суда адата снижало влияние духовенства в народе. Духовенство не вмешивалось в гражданские дела и в период влиятельности князей находилось в полной зависимости от них. Тогда мечети принадлежали князьям, от которых зависел и выбор муллы. Кади хотя и избирался всей деревней, но решающую роль играл князь. Народ был не очень набожен и мало уделял на содержание духовенства, все надежды которого возлагались на князей. Те же содержали мулл как домашнюю прислугу, а для кади собирали подать с народа. Как сословие бедное, духовенство понимало, что не может прокормить себя без княжеских щедрот, в руках которых оно всецело и находилось. С ослаблением власти князей, при русском владычестве, духовенство приобрело некоторую самостоятельность, хотя и весьма незначительную. В каждой большой кумыкской деревне, Аксае, Костеках и Андрееве, было назначено по одному кади и по нескольку мулл. Кади и отправляет богослужение, и соединяет в своем лице судебную власть по делам, касающимся наследства, завещаний и опеки, которые у кумыков, как и у чеченцев, разбираются по шариату, муллы же отправляют только духовные обряды.

В случае болезни кади его обязанности исполняет один из мулл – по выбору жителей. Духовному званию у кумыков не дано никаких особенных прав, конечно, любой мулла, как лицо избранное обществом, более-менее пользуется уважением, но никаких особых почестей ему не воздается. Избранный в муллы по-прежнему продолжал обрабатывать землю, если только она у него была, ездил на войну и ходил в набег, как и всякий мирянин. Если у него возникает тяжба с мирянином, то он судится с ним по адату в тех делах, которые подлежат разбирательству адатом, а в делах наследства, завещания и опеки – по шариату. Сейчас у кумыков муллы и кади более обеспечены, чем у чеченцев. Муллы и кади, помимо подаяний, получаемых при погребении, получают от общества содержание из добровольных пожертвований. Каждый дом, в зависимости от богатства, дает мулле по одному, по два и даже по три рубля в год, кроме того, некоторые муллы и кади имеют доход от зяката, который выделяют из своих доходов набожные люди: из него он может удержать третью часть, а также и с десятой доли процента, который торговцы получают с капитала и товара[301]. Впрочем, по большей части хозяин сам раздает закат бедным, а если и поручает иногда мулле, то лишь в том случае, когда мулла пользуется его особым доверием и уважением и тогда полагается на совесть муллы уделить и в мечеть из части зяката, приходящейся на его долю[302].

Изложив права всех сословий и отношения одного сословия к другому, остается сказать, что разница, существовавшая между сословиями в прежнее время, все более и более сглаживалась, за исключением князей и первостепенных узденей, которые по богатству, имея вес в народе, сохранили еще некоторые права и привилегии. В штрафах же за преступления, установленных на последних собраниях, прежней разницы не существует: и князь, и уздень, и чагар за конкретное преступление платят почти одну и ту же пеню.

Рассказ о постепенном образовании сословий у кумыкского народа дает ключ к объяснению прав народа на поземельную собственность. Потомки Султан-Мута, разделив между собой все земли, оставили неприкосновенными владения только некоторых узденей. Поделенные участки земли находились в общем владении целой княжеской фамилии, и дети их, не деля между собой земель, владели ими совместно. После, однако, независимо от общих владений, образовались и частные. Князь или уздень, покупая землю независимо от той, которой он пользовался вместе с членами своей фамилии, приобретал участок, составлявший его неотъемлемую собственность. Кроме того, многие князья получали земли в награду от русского правительства. Из-за этого у кумыков существует два типа поземельной собственности: общие владения, то есть земли, принадлежащие целой фамилии, и частные, составляющие собственность только одного человека. Впрочем, владельцы и той и другой по большей части князья или первостепенные уздени.

Глава 2

Управление, существовавшее у кумыков в период независимости. Положение о штрафах. Народные собрания. Народное управление, введенное при русском правительстве. Суд по адату и по шариату. Виды преступлений и наказаний. Кровная месть

До появления русских на Кавказе власть над народом была сосредоточена в руках князей.

Из княжеских фамилий в каждой из больших кумыкских деревень, как, например, в Аксае, Костеке и Андрееве, составлялся особый совет, в состав которого выбирались из каждой фамилии по одному князю, по возрасту, уму и опытности имевшему влияние в народе. Князья эти носили название картов — старейшин. Обязанность совета заключалась в назначении судей для разбирательства дел по адату. В судьи же могли выбираться не только князья, но и уздени всех степеней, лишь бы только человек, избранный судьей, пользовался уважением в народе. Помимо этого на княжеском совете лежала обязанность управлять деревней и поддерживать в ней порядок, для чего под непосредственным началом совета состояли бегеулы, или выборные дасятники, исполнявшие все приказания совета.

Важные дела решались, впрочем, на общем собрании, куда сходился весь народ, за исключением рабов. Общественные сходки собирались у главной мечети селения. Изложив перед собравшимися необходимость какой-либо меры, передавали ее на обсуждение народа и тут же избирали способ для приведения предлагаемой меры в исполнение. К числу дел, подлежавших народному обсуждению, относилось наложение штрафов за преступления, судимые по адату. У кумыков, как у народа, стоящего на более высокой ступени общественного развития, нежели чеченцы, штрафы за преступления были значительнее, но они не были раз и навсегда определены законом, а зависели от конкретного соглашения, которое было заключено на мирской сходке. Таким образом, в течение срока между двумя мирскими сходками за определенные преступления были назначены определенные штрафы. Если по какому-нибудь случаю штрафы признавались или слишком большими, или слишком малыми, тогда вновь собиралась сходка, на которой назначались новые штрафы до следующего собрания. За строгим соблюдением условий, определенных на этих собраниях, обязаны были наблюдать старшие князья. Народные собрания иногда происходили и помимо воли князей, когда народ собирался потолковать о своих нуждах, представить князю какую-нибудь просьбу или договориться относительно сопротивления князьям в случае притеснений с их стороны.

После принятия кумыками подданства России они управлялись приставами, а их деревни, Аксай, Костеки и Андреево, управлялись каждая только одним старшим князем, утверждаемым правительством. Старший князь назначал судей для разбирательства дел, на нем также лежала обязанность распределения общественных повинностей, которые он взыскивал посредством выборных десятников[303]. В обязанности старшего князя входило прекращение ссор между родственниками. Он не вмешивался в разбирательство ссор и тяжб лиц, состоявших в его управлении, но обязан был наблюдать, чтобы обе тяжущиеся стороны в срок являлись на разбирательство и исполняли вынесенное решение. Одним словом, старший князь был как бы первой ступенью административной и исполнительной власти, и в случае притеснений и несправедливости с его стороны обиженные могли жаловаться приставу и высшему начальству.

Процедура суда у кумыков точно такая же, как у чеченцев, да можно сказать, как и у всех почти племен Кавказа. Суд вершился преимущественно по адату. Адат кумыков пользовался известностью среди горцев. Многие из них приходили в Андреево – колыбель кумыкского народа – с просьбой разобрать дело или разъяснить возникшее недоразумение. Суду по шариату у кумыков подлежали только дела по духовным завещаниям, опеке, покупке и продаже рабов, воровство же, убийство и прочие преступления судились по адату.

Кумыки выводят происхождение своего адата из деревни Эрпели в шамхальстве Тарковском. В кумыкском адате невозможно отыскать определительности прав, строгости в постановлениях и точности в условиях общественной жизни. Здесь также часто имеет место право сильного. Наказаний за преступления не было, существовали только штрафы, то есть денежные пени. Принудительного механизма к исполнению приговора, положенного обычаем или законом, также не было никакого, а потому на большую часть уголовных преступлений, как убийство и насилие, не существовало суда, а предоставленное каждому в этом случае право кровной мести, или канлы, заменяло слабость и отсутствие закона.

Мы видели, что у кумыков общество было разделено на сословия, но бесполезно было бы искать строгого определения в отношении одного сословия к другому и прав каждого состояния. Князья и первостепенные уздени были сильны потому, что богаты и владели землей. Раньше в руках князей была сосредоточена вся власть, первостепенные уздени также имели сильное влияние в народе, как того, так и другого никто не смел оскорбить, и особы их почитались неприкосновенными, но за неисполнение знаков уважения, определенных обычаем по отношению к князю или узденю, а также за нанесенные им обиды никогда не существовало определенных законом наказаний. Князья были слишком сильны, чтобы искать защиты у закона, если кто-то оскорблял князя, он сам наказывал его, не прибегая к суду. Точно так же и уздень в меру своего богатства и уважения, которым пользовался, и силы князя, которому он служил, имел большее или меньшее влияние, и нанесенные ему обиды не оставались безнаказанными. Кумыкские князья всеми мерами поддерживали право сильного и из опасения ограничения своей власти противились введению в стране положительных законов. Если в ближайшее к нам время и заметно у кумыков некоторое уравнение в правах сословий, увеличение штрафов за преступления и другие незначительные улучшения в законодательстве, то это следует приписать русскому влиянию.

Строгость наказаний за умышленное и неумышленное убийство, прелюбодеяние, блуд, нанесение ран и воровство, предписываемая шариатом, заставила кумыков прибегать к суду по адату.

По шариату за умышленное убийство преступник должен быть наказан смертью, если только не последует со стороны потерпевших прощение, что считается делом богоугодным. Если обиженная сторона пожелает получить материальное удовлетворение, преступник платит сто верблюдов или их стоимость. За неумышленное убийство виновный хотя и не подлежит смертной казни, но платит за кровь установленный штраф, если только родственники не прощают убийцу.

По адату умышленный убийца должен войти в канлы — скрыться от родственников убитого во избежание кровной мести. Он бежит в дальние общины и ожидает там прощения. Эмиграция не имеет определенного срока и иногда продолжается восемь и более лет, наименьший же срок 3–4 года и зависит от хозяев крови — родных убитого. Прощение дается или за условленную сумму, или в виде богоугодного дела. В прежнее время примирение ограничивалось одним сиим – угощением, установленным народным обычаем.

В назначенный для примирения день родственники убитого собираются в одном месте. К ним приводят убийцу и ставят перед ними на таком расстоянии, чтобы было видно его лицо. Посредине становится кади, читающий молитву. Прощенный приглашает к себе на угощение всех родственников убитого, и, когда они подходят к дверям дома, где их ждет угощение, прощенный с обнаженной головою падает на землю и остается так до тех пор, пока ближайший родственник убитого не скажет: «Встань, мы простили тебя», – а прочие присутствующие должны его поднять.

«Во время угощения прощенный канлы стоит без папахи и пьет из одной чашки с родственниками убитого». По окончании угощения при возвращении родственников убитого домой они встречают у ворот заранее поставленную лошадь, оседланную и обвешанную оружием. Ближайший родственник убитого берет лошадь себе, оружие раздает своим родственникам, а женщины получают шелковую материю на платье.

За неумышленное убийство виновного обычно прощают, он обязан только принять на себя похороны, поминки, сооружение памятника и пр. Но если бы, паче чаяния, родственники не простили убийцу, он должен по адату выходить в канлы.

По шариату за прелюбодеяние определено побиение камнями, а за блуд наказание туэзиром — сто ударов палками. По адату за блуд заставляют вступить в брак с обольщенной девушкой, но после совершения обряда бракосочетания соблазнитель может сразу же развестись с ней. По шариату за рану виновный должен быть подвергнут такому же поранению, а по адату он берет на себя расходы по лечению раны, а по выздоровлении раненый мирится с противником, принимая от него угощение, в случае же смерти раненого ранивший подлежит кровной мести.

По шариату за первое воровство отсекается кисть правой руки, за второе – кисть левой, а по адату кроме возврата украденной вещи вор платит установленную обычаем плату в пользу доказчика, который и получает ее от истца, в свою очередь получающего от вора. Для обвинения необходимо, чтобы истец представил двух свидетелей. В тех случаях, когда против подозреваемого нет прямых улик, обвиняемый должен принести очистительную присягу вместе с назначенными со стороны истца тусевами — свидетелями, и тогда обвиняемый считается оправданным. Если же тусевы присягнут, что подозреваемый виновен, его наказывают, как уличенного в воровстве. Число тусевов различается в зависимости от тяжести преступления.

Так как они обязаны или обвинить, или оправдать преступника, их выбирают из таких лиц, которым известны все подробности дела. Иногда случается, что один доносчик имеет дело с ответчиком. Если улики, приведенные первым, судьи сочтут достаточными для обвинения, то обиженный получает удовлетворение, не побывав в суде. Наградить же доносчика за открытое им преступление предоставляется лицу, получившему удовлетворение вследствие его показаний. Чтобы решить дело, надо, чтобы судьи вынесли приговор единогласно. В случае разногласий между судьями старший князь обязан назначить других судей.

В прежние времена князья не разбирались ни с узденями, ни с чагарами, потому что большая часть узденей служили в княжеских дружинах, а чагары жили на их землях и платили им подать. Поэтому в случае обиды, нанесенной князем узденю, последний жаловался тому князю, у которого он состоял на службе, а тот уже имел дело с обидчиком, точно так же и чагар в случае притеснения прибегал к защите своего хозяина. Если же чагар принадлежал бедному узденю, тот ходатайствовал за него перед князем, которому служил, и князь вступался за чагара.

В настоящее время разбираются с князьями не только уздени, но и чагары.

Каждый принявший к себе на ночлег приезжего или знакомого, совершившего воровство, подвергается взысканию стоимости украденного, если воровство обнаружится по отъезде гостя, вне зависимости от того, известно ли было хозяину о воровстве или нет и когда оно было совершено. Несмотря на это, ни один кумык никогда не откажет в гостеприимстве.

Глава 3

Особенности брачных церемоний и домашнего быта. Положение и права женщины

Вступая в брак, кумык ищет невесту равного с ним сословия и всеми силами избегает смешения с низшими классами.

Князь может передать своим детям титул со всеми его правами и преимуществами, только если они произошли от его брака с княжной. Если же князь женился на узденке или рабыне, дети не пользуются княжеским титулом и, по обычаю, не могут после смерти отца владеть землей. Они называются чанками и считаются выше узденей. Чанки живут за счет своих родственников-князей, которым достанется отцовское наследство, и при женитьбе держатся своего сословия.

Обряд сватовства у кумыков тот же, что и у чеченцев.

Кумык сватается только тогда, когда уверен в согласии девушки выйти за него, о чем он узнает лично, приискав удобный случай, или через посредниц. «Судьба моя зависит от родных», – отвечает девушка в случае согласия, в противном случае отказывает наотрез.

Тогда претендент делает предложение и получает согласие, потому что родители никогда не противятся желаниям девушки. Если родители хотят отдать ее другому, девушка тайком извещает избранника своего сердца. По его предложению она соглашается на побег из родительского дома и назначает время и место, где ее можно похитить. При похищении она играет роль жертвы насилия, кричит, плачет и умоляет ее отпустить. Похитители между тем отвозят ее в дом князя или почетного жителя, принимающего ее под свое покровительство. Тем временем родственники в полном вооружении преследуют похитителей, но для предотвращения драки являются посредники – почтенные старики, которые начинают переговоры с обеими сторонами. После долгих прений общим мнением решают спросить у самой девушки: желает ли она возвратиться в родительский дом или выйти за похитителя? Та отвечает, что теперь ей уже стыдно возвращаться домой, и, предполагая, что похищение – это предопределение свыше, она считает необходимым выйти замуж. За таким ответом непосредственно следует брак.

После сватовства жених отправляет к невесте калым — свадебные подарки: ткани, уборы, украшения и, кроме того, определенное количество денег, на которые родители обязаны приготовить невесте все необходимое в домашнем быту.

Все, что дают невесте родители и жених, составляет ее неотъемлемую собственность. После получения родителями невесты подарков девушка считается сговоренной и жених получает право тайком видеться с ней, но если они встретятся при чужих, то приличие требует, чтобы они не говорили друг с другом. Жених у кумыков, точно так же как и у чеченцев, имеет право всегда отказаться от невесты и позволить ей выйти за другого, но сговоренная девушка не может отказаться от жениха и должна ожидать, чтобы жених сам ее освободил, без этого никто не решится взять ее замуж.

Церемония бракосочетания у кумыков ничем не отличается от свадьбы дагестанских горцев.

После брака муж обязан назначать жене кебин-хакк, сумму, обеспечивающую женщину на случай развода. Сами деньги не выдаются, в руки жены передается письменное обязательство, которое у князей составляет 750 рублей серебром, у узденей 100 рублей и т. д. Чагары не имеют определенной суммы, она зависит от взаимной договоренности вступающих в брак. В случае развода или смерти мужа, не оставившего детей, вдова получает из его имущества кебин-хакк и возвращается в дом родителей. По шариату, кроме своей собственности и кебин-хакка, жена не имеет права на наследство мужа. Имущество, принадлежащее жене, считается неприкосновенным. Без ее согласия муж не имеет права им распоряжаться, а если муж вздумает принудить жену к уступке принадлежащей ей собственности, она может прибегнуть к своим родственникам и просить их защиты.

Женщина у кумыков не так подавлена, как у прочих горцев. В домашнем быту, куда никто не вмешивается, она полная хозяйка. Она сама считает своим долгом повиноваться мужу, который, со своей стороны, считает за большой позор подвергать жену тяжелым и неподходящим ей работам. Если жена умнее мужа, она, по обычаю, считает за стыд это показывать и всеми силами старается скрыть его глупость. Супруги никогда не называют друг друга по имени, а всегда говорят в третьем лице: он, она. При посторонних считается неприличной любая, даже и самая простая, ласка, неприлично также супругам хвалить друг друга.

Несмотря на большую свободу, предоставленную кумыкской женщине, жена и здесь находится в полном подчинении у мужа. Она должна работать на него, сносить безропотно все наказания и оказывать раболепное почтение мужу, который может развестись с ней, когда ему вздумается.

В семейном быту кумыков старость имеет право на общий почет и уважение. Младший в обращении со старшим обязан оказывать все видимые знаки уважения, принятые при общении низшего класса с высшим или сына с отцом.

Старшего брата кумыки называют господином (агаси). В княжеской семье старший по возрасту управлял делами всей семьи, поддерживал отношения с прочими княжескими фамилиями и исполнял обязанность постоянного представителя своей фамилии перед народом. У кумыков власть отца больше уважается, чем у чеченцев, и хотя она не простирается на жизнь сына, но отец, пока жив, всегда сохраняет власть над ним.

Отец полный властелин своего имущества, и сын не имеет никакого права при жизни отца требовать выдела себе части из него, от отца целиком зависит выделить ему ту часть имущества, которую ему заблагорассудится.

Дочери полностью подчинены отцу, пока находятся у него в доме и выходят замуж по его воле. Дочерям по адату хотя не предоставлено никакого права участвовать в дележе имущества, но поскольку отец полный хозяин своей собственности, то он обычно выделяет часть и дочерям, руководствуясь при этом правилами шариата, то есть он не может уделить дочери больше трети той доли имущества, которая приходится на каждого брата. Если отец умрет, не выделив дочь, то, несмотря на то что по шариату она имеет право на наследство, дочь ничего не получает из имущества отца, и от брата, к которому она поступает в дом, зависит составить ей приданое. Братья обязаны содержать сестер и выдать их замуж с приличным приданым.

Права наследства у кумыков совершенно те же, что и у чеченцев. Для духовных завещаний и опеки применяются те же правила, потому что они взяты из шариата.

Примечания

1

Цифры приведены по вычислениям Г.Н. Салацкого, исследованием которого я преимущественно пользовался при описании орографии Кавказа.

2

Воронов Н. Из путешествия по Дагестану // Сб. ев. о Кав. Гор. Вып. I; Салацкий Н. Очерк орографии и геологии Кавказа // Записки Кавк. отд. Импер. Рус. геогр. общ. Кн. VII. 1866; Щуровский. Геологические очерки Кавказа; Русск. Вести. // 1862. № 2–4; Перечень событий в Дагестане // Окольничий воен. сбор. 1859. № 1; Покорение Кавказа // Рус. Вести. 1860. № 11; Дорога от Тифлиса до Владикавказа // Кавк. 1847. № 33; Очерк северной стороны Кавказа // Кавк. 1847. № 2; Воронов Н. Из Черноморского края // Русский вестник. 1856. № 21.

3

Карачай не является собственно котловиной, а рядом углублений, образуемых Главным хребтом и его уступами. Западной границей Карачая служит водораздел между Тебердой и Даутом.

4

Неверовский. Краткий взгляд на северный и средний Дагестан. СПб., 1847; Забудский. Военно-статистическое обозрение Ставропольской губ. СПб. 1851; Обзор послед, событий на Кавказе // Воен. сбор. 1859. № 10; Берже Ад. П. Чечня и чеченцы. Тифлис, 1859; Окольничий. Перечень событий в Дагестане // Воен. сбор. 1859. № 1; Венюков. Очерк пространства между Кубанью и Белой; Его же. Несколько данных для описания Северо-Западного Кавказа // Записки Импер. Рус. геогр. общ. 1863. Кн. II.

5

Дорога от Тифлиса до Владикавказа // Кавказ. 1847. № 33; Покорение Кавказа // Русский вест. 1860. № 11.

6

Салацкий Н. Очерк орографии и геологии Кавказа // Записки Кавк. отд. Импер. рус. геогр. общ. Кн. VII; Карлгоф. Восточ. берег Черного моря. Общий обзор Кавказского края // Военный сборн. 1858. Т. IV.

7

Стебницкий И. Географические заметки о восточной части Закубанского края // Кавк. календ, на 1867 г.

8

Лаврентьев. Военно-статистическое описание Кутаисского генерал-губернаторства. Очерки Западного Закавказья // Кавк. 1852. № 80; Салацкий Н. Очерк орографии Кавказа // Записки Кав. отд. имп. Рус. Геогр. общ. Кн. VII.

9

Дюкруасси. Краткое описание торговых путей сообщения и пр. // Записки Кав. от. Ими. Рус. геогр. общ. Кн. I. 1852 г. См. также: Пароходство по р. Куре // Кавк. календ, на 1854 г.

10

Услар П. Равнины Эриванской губернии // Записки Кавк. отд. Импер. Рус. геогр. общ. Кн. I; Его же. Взгляд на Эриванскую губернию в гидрографическом отношении.

11

Крестьяне носят иногда кобенек, нечто вроде куртки из холста (см.: Каламбий. На холм // Русский вест. 1861. № 11).

12

Воспоминания кавказского офицера // Русский вестник. 1864. № 10. См. также: Кавказ. 1855. № 31.

13

Верзенов Н. Из воспоминаний об Осетии // Кавказ. 1851. № 92.

14

Бушков. Общие замечания о закубанцах (рукой.). Военно-ученый архив главного штаба.

15

Князь Т.Г. Баратов. О природе и хозяйстве Кабарды // Кавказ. 1860. № 73; О гостеприимстве у черкесов. Кавк. 1859. № 7; Воспоминания кавказского офицера // Рус. вест. 1861. № 10. Кавк. 1855. № 34.

16

Русский вестник. 1864. № 11.

17

Барон Сталь. Этнограф, очерки Черкесск, народа (Рукоп.) // От Зауралья до Закавказья. Вердеревский. Кавказ. 1855. № 30; Кн. Т.Г. Баратов. О природе и хозяйстве Кабарды // Кавказ. 1860. № 73; Замечание на статью «Законы и обычаи кабардинцев» Хан-Гирея // Кавк. 1846. № 10; О гостеприимстве у черкесов // Кавказ. 1859. № 7; Деву. О кавказской линии. 1829; Записки русского офиц. // Кавк. 1852. № 1 и 2.

18

Буза приготовляется из проса с добавлением после брожения меда.

19

Люлье Л. Обычаи шапсугов и натухажцев // Записки Кавк. отд. Ими. Рус. Геогр. об. Кн. VII. 1836.

20

О гостеприимстве у черкесов // Кавк. 1859. № 7. Замечания на ст. «Законы и обычаи кабардинцев // Кавк. 1840. № 11; И. Хазров. Остатки христианства между закубанскими племенами // Кавк. 1846. № 42; Князь Т.Г. Баратов. О природе и хозяйстве Кабарды // Кавк. 1860. № 73; Барон Сталь. Этнографический очерк черкесского народа (рукопись); Степанов. Беглые очерки Кабарды // Кавк. 1861. № 82; П. Невский. Закубанский край в 1864 г. // Кавказ. 1868. № 100.

21

Барон Сталь (рукоп.) Этнографический очерк черкесского народа; Хан-Гирей. Беслений Абат // Кавк. 1847. № 43.

22

Хан-Гирей. Князь Канбулат, черкесское предание. Русский вестник. 1844.

23

Барон Сталь. Этнографический очерк черкесского народа (Рукой.); Буков. Опыт истории о черкесах и в особенности о кабардинцах (Рукоп).

24

Шах-Бек-Мурзин. Сведения об адыгейцах // Кавказ. 1849. № 39.

25

Макаров Т. Племя адиге; Кавказ. 1862. № 29.

26

По сведениям барона Сталя, семейству Кайтукиных принадлежало 19 деревень с 3210 душ обоего пола, Бек-Мурзиным – 24 деревни с 7737 душ обоего пола, Мисосговым “17 деревень с 6306 душ обоего пола, Атажукиным – 22 деревни с 7029 душ обоего пола.

27

В Малой Кабарде, кроме того, жили: в ауле Псидах – чеченцы, в ауле Тур лов – кумыки, в Гайтиеве и Ельджеруковом ауле – назрановцы и осетины Эльтокова и Козрева (Рукопись Сталя).

28

Сообщества эти были известны под именами: Туба, Темдаши, Даур-Хабль, Дженгст-Хабль, Гатюко-Хабль, Нежуко-Хабль, Анчоко-Хабль, Бешуко-Хабль и Эдиге-Хабль. «Хабль» означает то же, что и улус. Барон Сталь. Этнографический очерк черкесского народа (Рукопись). Воен. – ученый арх. главного штаба. Также рукопись, доставленная П.В. Кузьминским, которому приношу мою искреннюю признательность.

29

Относительно этих родов и переселения их с берегов Туапсе на нынешние места сохранилась легенда, о содержании которой см. статью «Бассейн Псекупса // Кубанские Ведомости. 1867. № 5.

30

Начиная от реки Аше натухажские сообщества, жившие вдоль юго-восточного берега Черного моря, имели, помимо общего племенного названия, еще и отдельные, по имени урочищ: Гоаие, или Шехокуадж, далее на юго-запад по порядку следовали: Цюхух, Шимитокуадж и Хизе.

31

Люлье Л. Общий взгляд на страны, занимаемые горскими народами, называемыми черкесами (адиге) и проч. // Записки Кавк. отд. Импер. Рус. геогр. об. Кн. IV. 1857.

32

Воспоминания кавказского офицера // Русский вестник. 1864. № 9.

33

О делении черкесского народа на племена и происхождение названий каждого см.: О хищнических действиях черкесов и чеченцев в наших пределах // Кавк. 1857. № 26; Шах-Бек-Мурзин. Сведения об атыхейцах // Кавк. 1849. № 39; Макаров Т. Племя адиге // Кавказ. 1862. № 29.

34

Стебницкий И. Географические заметки о восточной части Закубанского края // Кавказ. Календ, на 1867 г.

35

Стебницкий И. Географические заметки о восточной части Закубанского края.

36

Карлгоф Н. О политическом устройстве черкесских племен, населяющих северо-восточный берег Черного моря // Рус. вест. 1860. № 16.

37

Дюкруаси И. Краткое описание глав. торг. пут. сообщения Закавказского края // Записки Кавк. отд. Им. Рус. Геогр. общ. Кн. I. 1852.

38

Дюкруаси И. Краткое описание глав. торг. пут. сообщения Закавказского края. Кн. I. 1852.

39

Князь Т.Г. Баратов. О природе и хозяйстве Кабарды. Кавк. 1860. № 73.

40

Князь Баратов Т.Г. О природе и хозяйстве Кабарды // Кавказ. 1860. № 73; Вести с Кубани // Московский вестник. 1860. № 2.

41

Георгий Интериано, посетивший восточный берег Черного моря между 1550 и 1557 годами, пишет о черкесах как о христианах. Где-то около 1637 года доминиканец Иоанн Лукский уже сообщает, что среди черкесов появилось магометанство. См.: Хицунов П. Остатки некогда бывшего христианства на Кавказе // Кавказ. 1846. № 35; Начало христианства в Закавказье и на Кавказе // Сб. свед. о кавказских горцах. Вып. II. 1869.

42

Начало христианства в Закавказье и на Кавказе. Вып. 2. 1869.

43

По свидетельству Шора-Бекмурзин-Ногмова, окончательное уничтожение христианства произошло в 1717 году (Кавк. календ, на 1862 г.).

44

Хицунов П. О состоянии некогда бывшего христианства на Кавказе // Кавказ. 1846. № 35; Иоанн Хазров. Остатки христианства между закубанскими народами // Кавказ. 1846. № 42; Шах-Бек-Мурзин. О быте, нравах и обычаях древних атыхейских, или черкесских племен // Кавказ. 1849. № 36; Карлгоф Н. О политическом устройстве черкесских племен // Русский Вестник. 1860. № 16; Люлье Л. Верования, религиозные обряды и предрассудки у черкесов // Записки Кавк. отд. Импер. рус. Геогр. об. Кн. V. 1862.

45

Барон Сталь в своем сочинении называет шесть таких церквей.

46

Остатки христ. и проч. // Кавк. 1846. № 40; Шах-Бек-Мурзин. Сведения об атыхейцах. Кавк. 1849. № 37; Люлье Л.В. Зап. Кавк. отд. Импер. Рус. геогр. об. Кн. V. Зубов. Картины Кавк. края. Каменев Н. Развалины церкви Св. Георгия // Кубанские войсков. ведом. 1869. № 36 и 37.

47

Барон Сталь. Этнографический очерк черкесского народа (рукопись).

48

Воспоминания кавказского офицера // Рус. вест. 1864. № 12.

49

Барон Тарнау. Запис. офиц. бывшего в плену у горцев // Кавк. 1852. № 1 и 2.

50

Люлье Л. Верования, религиозные обряды и предрассудки у черкесов // Записки Кавк. отд. Импер. рус. геогр. об. Кн. V. 1862; Невский П. Закубанский край в 1864 году // Кавказ. 1868. № 98; Барон Сталь. Этнографический очерк черкесского народа (Рукопись). Карлгоф Н. О политичес. устройстве черкесских племен // Рус. вест. 1860. № 16; Краткое описание восточного берега Черного моря и племен, его населяющих (рукопись); Секретная записка в текущих делах штаба Кавк. военного округа.

51

Барон Сталь. Этнографический очерк черкесского народа (Рукопись). Военно-ученый арх. глав. шт.

52

Люлье Л. Верования, религиозные обряды и предрассудки у черкесов. Записки Кавк. отд. Импер. Рус. геогр. об. Кн. V. 1862.

53

Роща находится в верховьях реки Шахе.

54

Замужние женщины Черкесии, согласно обычаю, никогда не принимали участия в танцах.

55

У некоторых кланов праздник в честь Созериса был осенью после уборки урожая.

56

Султан-Хан-Гирей. Мифология черкесских народов // Кавказ. 1846. № 35; Иоанн Хазров. Остатки христианства и проч. // Кавказ. 1846. № 40; Люлье Л. Верования, религиозные обряды и предрассудки у черкесов. Записки Кавк. отд. Импер. Рус. Геогр. об. Кн. V.

57

Названия месяцев упоминаются в двух статьях: «Сведение об атыхейцах» Шах-Бек-Мурзина (газета «Кавказ». 1849. № 37) и «История атыхейского народа» Шора-Бекмурзин-Ногмова («Кавказский календарь» 1862 г. По всей вероятности, это один и тот же автор, чьи статьи опубликованы под разными заглавиями. В статьях написание названий месяцев разнится, в обеих статьях недостает по одному месяцу: в первой – декабря, во второй – июля. Шора Бекмурзин называет июнь гомахопе-маза (середина лета), а в газете «Кавказ» июль назван гомахопев-маза – тоже середина лета. Впрочем, редакция газеты оговорилась, что туземные названия месяцев, напечатанные русскими буквами, не совсем похожи на произношение туземцев.

58

Там же.

59

По другим сведениям, лошадь Саузерука саврасая.

60

Люлье Л. утверждает, что пост продолжался не более двух недель. Ср.: Хазров И. Остатки христианства и пр. // Кавказ. 1846. № 40 и ст. Люлье «Верования и проч.» // Зап. Кавк. отд. Импер. Рус. Геогр. об. Кн. V. 1862. См. также: Карлгоф. Краткое описание восточного берега Черного моря и племен, его населяющих // Рукопись о текущих делах штаба Кавказского военного округа.

61

Барон Сталь. Этнографический очерк черкесского народа (Рукопись). Остатки христианства и проч. // Кавказ. 1846. № 42; Султан-хан Гирей. Мифология черкесских народов // Кавк. 1846. № 35; Воспомин. Кавказе, офицера // Русский вестник. 1864. № 12; Шах Бек-Мурзин. Сведение об атыхейцах // Кавк. 1849. № 37; Вера, нравы, обычаи и образ жизни черкесов // Русский Вест. 1842. Т. 5.

62

А. Ржондковский 3-й. Экспедиция в Хакучи в 1865 году // Кавк. 1867. № 97.

63

Отдаленные непокорные общины в великанах видели русских.

64

Невский П. Закубанский край в 1864 г. // Кавказ. 1868. № 98.

65

Вердеревский Е. О народных праздниках и праздничных обыкновениях христианского населения за Кавказом // Кавк. 1835. № 1; Шах-Бек-Мурзин. О быте, нравах и обычаях атыхейских племен // Кавказ. 1849. № 37; Новый год в Ставроп. губернии // Кавказ. 1855 г. № 7; Броневский С. Новейшие географические и исторические известия о Кавказе. Ч. II. 1823.

66

Вердеревский Е. О народных праздниках и проч. Кавк. 1855. № 1; Султан-хан Гирей. Мифология черкесских народов. Кавк. 1846. № 35; Невский П. Закубанский край в 1864 г. Кавказ. 1868. № 98.

67

Люлье Л. Верования, религиозные обряды и предрассудки у черкесов // Зап. Кавк. отд. Импер. Рус. Геогр. об. Кн. V; Барон Сталь (Рукопись). Этнограф. очерк черкесского народа; И. Хазров. Остатки христианства и проч. Кавк. 1840. № 42; А. Ржондковский. Эпизод из жизни шапсугов // Кавк. 1867. № 70; Каменев Н. Бассейн Псекупса.// Кубанс. ведом. 1867. № 49; Вера, нравы, обычаи, образ жизни черкесов // Рус. вест. 1842. Т. 5.

68

Воспоминания кавказского офицера // Русский вест. 1864. № 11.

69

Барон Сталь. Этнографический очерк черкесского народа (рукопись); С. Сафонов. Поездка к восточным берегам Черного моря. Одесса, 1837.

70

Воспоминания кавказского офицера // Русский вестник». 1864. № 11 и 12; Барон Сталь. Этнографический очерк черкесского народа (Рукопись). Т. Макаров. Племя адиге // Кавказ. 1862. № 32; Вердеревский Е. От Зауралья до Закавказья // Кавказ. 1855. № 30; Антон Ржондковский 3-й. Экспедиция в Хакучи 1865 года. // Кавказ. 1867. № 99.

71

Жена черкеса // Кавказ. 1847. № 11; О быте, нравах и обычаях атыхейских племен // Кавказ. 1849. № 36; Воспомин. кавк. офиц. Рус. вести. 1894. № 12.

72

Мусульманское право. Торнау, 1866.

73

Люлье Л. Учреждения и народные обычаи шапсугов и натухажцев // Зап. Кавк. отд. Импер. Рус. Геогр. об. Кн. VII. 1866.

74

Султан-хан-Гирей. Наезд Кунчука // Кавказ. 1846. № 37 и 38; Воспом. кавказского офицера. Русский вест. 1864. № 11. Карлгоф Н. О политическом устройстве черкесских племен // Русский вест. 1860. № 10.

75

Чеченская сказка // Кавказ. 1849. № 17. Автор назвал свой рассказ чеченской сказкой только потому, что ему рассказывал ее чеченец. По содержанию же она относится к быту черкесов.

76

Барон Торнау. Мусульманское право. 1866.

77

Дебу И. О кавказской линии и проч. // Зубов П. Картины Кавказского края. Ч. III; Макаров Т. Племя адиге // Кавказ. 1862. № 31; Барон Сталь. Эт-нографичес. очерк черкесского народа (рукопись); Невский 77. Закубанский край в 1864 году // Кавказ. 1868. № 98. Ильин Д. Свадьба у православных черкесов // Кавказ. 1868. № 111; Люлье Л. Учреждения и народные обычаи шапсугов и натухажцев // Зап. Кавк. отд. Импер. Рус. Геогр. об. Кн. VII. 1866.

78

Торнау. Мусульманское право 1866. О быте, нравах и обычаях древних атыхейских племен// Кавказ. 1849. № 36; Три дня в горах Калалальскаго общества // Кавк.». 1861. № 81; Невский П. Закубанский край в 1864 г. Кавк. 1868 г. Барон Сталь. Этнографичес. очерк черкесского народа; Ржондковский 3-й А. Эпизод из жизни шапсугов // Кавк. 1867. № 70.

79

Ильин Д. Свадьба у православных черкесов // Кавк. 1868. № 111.

80

Деву. О кавказской линии. 1829; Воспоминания кавказского офицера // Рус. вест. 1864. № 11; Вердеревский Е. От Зауралья до Закавказья // Кавказ. 1855. № 30; Ржондковский Л. Эпизод из жизни шапсугов // Кавказ. 1867. № 70.

81

Люлье Л. Верования, религиозные обряды и предрассудки у черкесов // Зап. Кавк. отд. Ими. Рус. Геогр. об. Кн. V. 1862; Вердеревский Б. От Зауралья до Закавказья // Кавк. 1855. № 30; Ржондковский 3-й А. Экспедиция в Хакучи 1865 г. // Кавказ. 1867. № 99; Ильин Д. Свадьба у православных черкесов // Кавказ. 1868. № 111; Барон Сталь. Этнографии, очерк черкесского народа (рукопись).

82

Черкесские названия, написанные русскими буквами, дают лишь отдаленное представление о действительном произношении этих слов.

83

Черкесские предания // Русский вест. 1841. Т. 2.

84

Макаров Т. Племя адиге // Кавк. 1862. № 34; Султан-хан Гирей. Наезд Кунчука // Кавк. 1846. № 37 и 38; Шах-Бек-Мурзин. О быте, нравах и обычаях древних атыхейских племен // Кавк. 1849. № 34; Пятигорский Сазандар. Кавк. 1846. № 17; Воспомин. кавк. офицера // Рус. вести. 1864. № 11; Юхотников Ф. Письмо с Кавказа // Русское Слово. 1861. № 4; Барон Сталь. Этнография, очерк черкесского народа (Рукопись).

85

Получением этой песни, как и многих других материалов, я обязан А.П. Берке, которому и приношу глубочайшую благодарность.

86

Молодое поколение, говорит султан Крым-Гирей, которому принадлежит перевод этой песни, хорошо помнит натухажских дворян первой степени, каковы были Супако, Куйдук и Керзек. Из этих фамилий замечательнейшим представителем был Шрухуко-Тугуз из Керзеков, и на Кавказе не часто бывали такие молодцы, как этот 70-летний старик. Натухажцы воспели старика, и песни о нем не переставали волновать молодежь до переселения натухажцев в Турцию. Предлагаемая песня относится к 1824 году, к роковому году натухажского поражения.

87

Озермес и Темиркан были знаменитые кабардинские герои. Новейшие герои только уподобляются им, но не пользуются самобытной репутацией.

88

Старики-натухажцы вспоминают имя Гассан-паши с уважением.

89

Так называют черкесы турецкого военного министра.

90

Барон Сталь. Этнографич. очерк черкесского народа (Рукопись). Военноученый архив главного штаба.

91

Воспоминания кавказского офицера // Русский вест. 1864. № 11.

92

Вердеревский Е. От Зауралья до Закавказья // Кавказ. 1855. № 30; Барон Сталь. Этнография, очерк черкесского народа (Рукопись).

93

Барон Сталь. Этнографии, очерк черкесского народа (Рукопись); Воспоминания кавказского офицера // Рус. вест. 1864. № 10, 11 и 12; Барон Торнау. Записки русского офицера, бывшаго в плену у горцев // Кавк. 1852. № 1 и 2; Каламбия. На Холме // Русский вест. 1861. № 11; Степанов 77. Беглые очерки Кабарды // Кавк. 1861. № 82; Кр-ий. Три дня в горах Калалальского общества // Кавк. 1861. № 84; Торнау. Мусульманское право. 1866 г.; Люлье Л. Обычаи шапсугов и натухажцев // Зап. Кавк. отд. Импер. Рус. Геогр. об. Кн. VII. 1866.

94

Люлье Л. Обычаи шапсугов и натухажцев // Зап. Кавк. отд. Импер. Рус. Геогр. об. Кн. VII. 1866.

95

Степанов П. Беглые очерки Кабарды // Кавказ. 1861. № 82.

96

Радожицкий И. Кыз-Бурун // Отечествен, записки. 1827. Т. 32.

97

Поездка к кавказским горцам 1863–1864 гг. // Еж. пр. к. Р. И. Ред. 1865. № 21.

98

Дебу. О кавказской линии и проч. 1829; Зубов. Картины Кавказского края. Ч. III; Хан-Гирей. Замечания на статью «Законы и обычаи кабардинцев» // Кавк. 1846. № 11; Шах-Бек-Мурзин. О быте, нравах и обычаях древних атыхейских племен // Кавказ. 1849. № 36 и 37; Барон Сталь. Этнография, очерк черкеского народа (рукопись). Воспомин. кавк. офицера // Рус. вест. 1864. № 10 и 11; Карлгоф Н. О политическом устройстве черкесских племен // Рус. вест. 1861. № 16; Невский П. Закубанский край // Кавк. 1868. № 100.

99

Барон Сталь. Этнографии, очерк черкесского народа (Рукопись); Невский И. Закубанский край в 1864 году // Кавказ. 1868. № 100 и 101; Дебу. О кавказской линии и проч. 1829; Воспомин. кавк. Офицера // Рус. вест. 1804. № 12; Каменев Н. Бассейн Псекупса // Кубанские войсков. ведомости. 1867. № 2; Вера, нравы, обычаи и образ жизни черкесов // Русский вестник. 1842. Т. 5; Черкесские предания // Русский вест. 1841. Т. 2.

100

Пшитли и логанапуты – одно и то же. Логанапутами назывались крестьяне у кабардинцев, а пшитлями – у всех остальных сообществ и кланов черкесского народа.

101

У шапсугов, натухажцев и абадзехов тфлокотль означает простолюдина.

102

Барон Сталь. Этнография, очерк черкесского народа (рукопись); Шах-Бек-Мурзин. О быте, нравах и обычаях древних атыхейских племен // Кавказ. 1849. № 37.

103

Предание это, отразившееся в народной песне, не совпадает с мнением Люлье, который говорит, что темиргоевцы, хатюкайцы и хегаки имели одного родоначальника Болетока, который разделил свои владения между тремя сыновьями, давшими особое название своим подвластным. См.: Люлье Л. Взгляд на страны, занимаемые черкесами // Зап. Кавк. отд. Импер. Рус. Геогр. об. Кн. IV. 1857.

104

Барамта. Кн. X // Терские ведомости. 1868. № 2.

105

Барон Сталь. Этнография, очерк черкесского народа (рукопись); Макаров Т. Племя адиге // Кавк. 1862. № 31; О быте, нравах и обычаях древних атыхейских племен // Кавк. 1849. № 37; Шора-Бекмурзин Ногмов. История адыхейскаго народа, составленная по преданиям кабардинцев // Кавк. календ, на 1862 г. Приложение I.

106

Броневский в своих «Новейших географических и исторических сведениях о Кавказе», ч. II, приводит 58 различных знаков такого рода.

107

Хан-Гирей. Замечания на статью «Законы и обычаи кабардинцев» // Кавк. 1846. № 10; Воспомин. Кавказ, офицера // Рус. вест. 1864. № 12; Макаров Т. Племя адиге // Кавказ. 1862. № 31; Люлье Л. О натухажцах, шапсугах и абад-зехах // Зап. Кавк. отд. Импер. Рус. Геогр. об. Кн. IV.

108

Первые названия принадлежат Л. Люлье, а помещенные в скобках – Хан-Гирею.

109

Недалеко от нынешней Ново-Дмитриевской станицы Псевудского полка, между правыми берегами Афипса и Шебжа.

110

Шах-Бек-Мурзин. О быте, нравах и обычаях древних атыхейских племен // Кавказ. 1849. № 37; «Беслений Абат» из сочинения «Биографии знаменитых черкесов и очерки черкесских нравов» Хан-Гирея // Кавказ. 1847. № 42; Люлье Л. О натухажцах, шапсугах и абадзехах // Записки Кавк. отд. Импер. Рус. Геогр. об. Кн. IV. 1857; Каменев Н. Бассейн Псекупса // Кубанс. войсков. ведом. 1807. № 29.

111

По другим сведениям, он отдавал двух быков и двух коров.

112

О зависимых сословиях в горском населении Кубанской области // Кавк. 1867. № 51; Крепостные в Кабарде и их освобождение // Сборн. свед. о Кавказ, горцах. Вып. I. Тифлис, 1868; Карлгоф Н. О политическом устройстве черкесских племен // Рус. вест. 1861. № 16. Автор ошибочно называет это сословие обами; Законы и обычаи кабардинцев // Литер, газета. 1848. № 1 и 2; Макаров Т. Племя адиге // Кавказ. 1862. № 29 и 32.

113

Шах-Бек-Мурзин. О быте, нравах и обычаях древних атыхейских или черкесских племен // Кавк. 1849. № 37; Современное состояние Армавира // Кавк. 1853. № 34; О зависимых сословиях в горском населении Кубанской области // Кавк. 1867. № 37; Гаврилов П. Горская летопись // Сборник сведений о кавказских горцах. Вып. II. 1869.

114

В некоторых, немногих, сообществах его делили пополам.

115

Подробнее об обязанностях крестьян и их жен по отношению к помещикам см.: О зависимых сословиях в горском населении Кубанской области // Кавказ. 1867. № 37–38, 44 и 59; Крепостные в Кабарде и их освобождение // Сборник свед. о кавказских горцах. Вып. I. Тифлис, 1868.

116

Об отношении крестьян к владельцам у черкесов // Кавк. 1846. № 9; Степанов П. Беглые очерки Кабарды // Кавк. 1861. № 82; О зависимых сословиях в горском населении Кубанской области // Кавк. 1867. № 44 и 50; Барон Сталь. Этнография, очерк черкесского народа (рукой.); Каламбий. На холме // Русский вест. 1861. № 11.

117

Кавказ. 1855. № 34.

118

Желающие подробнее ознакомиться со способами, которые применяет мститель, и со всеми их ужасами, могут прочесть статью «Абреки» Каламбия в «Русском вест.». 1860. Т. XXX. № 21.

119

Барон Сталь. Этнографии, очерк черкесского народа (рукопись); Воспом. кавк. офицера // Русский вест. 1864. № 11; Карлгоф Н. О политическом устройстве черкесских племен // Русский вест. 1860. № 16; Люлье Л. Учреждения и народные обычаи шапсугов в натухажцев // Записки Кавк. отд. Им. Рус. Геогр. об. Кн. VII. 1866; О быте, нравах и обычаях древних атыхейцев // Кавк. 1849. № 37.

120

Барон Сталь. Этнография, очерк черкесского народа (Рукопись).

121

Из рассказов о генерале Г.Х. Зассе Г. Атарщикова.

122

Со времени последней восточной войны, суд у шапсугов и натухажцев происходил в особых мегкемэ и часто по шариату.

123

Люлье приводит подсчет сха за убийство вуорка и тфлокотля: панцирь, шлем, шашка, налокотники, хороший конь, каждый предмет стоимостью в 2 сха, одно ружье, стоимостью в 16 быков; серебряный кубок, стоимостью в 1 сха; быков, общей стоимостью 8 сха, и посредственных лошадей 23 штуки. Все это имущество в совокупности составляет 42 сха.

124

Карлгоф Н. О политическом устройстве черкесских племен // Русский вестник. 1860. № 16; Люлье Л. Учреждения и народные обычаи шапсугов и натухажцев // Зап. Кавк. отд. Импер. Рус. Геогр. об. Кн. VII. 1866; Барон Сталь. Этнографии, очерк черкесского народа (рукоп.); Макаров Т. Племя адиге // Кавказ. 1862. № 31 и 32.

125

Карлгоф Н. О политичес. устройстве черкесских племен // Русский вестник. 1860. № 16.

126

Броневский. Новейшие историчес. и географичес. сведения о Кавказе. Ч. II. 1822; Люлье Л. Учреждения и народные обычаи шапсугов и натухажцев // Записки Кавк. отд. Импер. Рус. Геогр. об. Кн. VII. 1866.

127

Люлье Л. Учреждения и народные обычаи шапсугов и натухажцев // Записки Кавк. отд. Импер. Рус. Геогр. об. Кн. VII. 1866; Карлгоф Н. О политическом устройстве черкесских племен // Рус. вест. 1860. № 16; Барон Сталь. Этнографии, очерк черкесского народа (Рукопись).

128

Деву. О кавказской линии и проч. 1829; Зубов П. Картины Кавказского края. Ч. III; Шах-Бек-Мурзин. О быте, нравах и обычаях древних атыхейских племен // Кавказ. 1849. № 37; Колюбакин Н. Взгляд на жизнь общественную и нравственную племен черкесских // Кавказ. 1846. № 11; Воспомин. кавк. офицера // Рус. вест. 1864. № 10 и 11; Барон Сталь. Этнографии, очерк черкесского народа; Люлье Л. О натухажцах, шапсугах и абадзехах // Записки Кавк. отд. Импер. Рус. Геогр. об. Кн. IV.

129

Барон Сталь. Этнографии, очерк черкесского народа (Рукопись).

130

Барон Сталь. Этнографии, очерк черкесского народа (рукопись); Хан-Гирей. Беслений-Абат, из сочинения под названием: «Биографии знаменитых черкесов и очерки черкесских нравов» //Кавказ. 1849. № 42–47; Карлгоф Н. О политичес. устройстве черкесских племен // Рус. вест. 1860. № 16.

131

Кубань замерзает до такой степени, чтобы можно было ходить или ездить по льду, довольно редко. Значительная партия закубанцев, в 1849 году совершившая нападение на станицу Васюринскую, прошла через Кубань по льду.

132

Об образе войны на Кавказе вообще и в особенности на кавказской линии» – рукопись, доставленная мне П.В. Кузьминским; Карлгоф Н. Краткое описание восточного берега Черного моря (рукоп.); Текущ. дела шт. Кавк. воен. округа; Броневский С. Новейшие географичес. и историч. сведения о Кавказе. Ч. II. 1823. Воспомин. Кавказ, офицера // Русский вести. 1864. № 10 и № 11; Карлгоф. О политическом устройстве черкесских племен // Русский вест. 1860. № 16; Люлье Л. О натухажцах, шапсугах и абадзехах // Записки Кавк. отд. Импер. Рус. Геогр. об. Кн. IV. 1867; Каменев Н. Бассейн Псекунса // Кубанские войсковые ведомости. 1867. № 49; Очерк горских народов правого крыла кавказской линии // Воен. сборн. 1860. № 1.

133

Барон Сталь. Этнографии, очерк черкесского народа (рукоп.); Звалбай С. Зимние походы убыхов на абхазцев // Кавказ. 1852. № 33; Люлье Л. Учреждения и народные обычаи шапсугов и натухажцев // Записки Кавк. отд. Импер. Рус. Геогр. об. Кн. VII. 1860; Воспомин. кавказского офицера // Русский вест. 1864. № И.

134

Руновский А. О караногайской степи и кочующих на ней племенах // Кавказ. 1863. № 48 и 50; Архипов А.П. Три отрывка из сочинения о ногайцах и туркменах // Кавказ. 1855. № 29, 31; Архипов А. Этнографический очерк ногайцев и туркмен // Кавказе. Календ, на 1859. Дебу. О кавказской линии. 1829. Татарское племя на Кавказе // Кавказ. 1859. № 87, 90 и 91; Архипов А. Таук и кураз // Кавказ. 1851. № 70; Архипов А. О климате и почве Ногай-Кара-Ногай-ских степей // Запис. кавказского общ. сельского хозяйства. 1860. № 1 и 2.

135

Желающие подробнее ознакомиться с песнями ногайцев могут найти их в газете «Кавказ». 1863. № 50 и 51.

136

Архипов А.П. Три отрывка из сочинения о ногайцах и туркменах // Кавказ. 1855. № 30 и 31; Архипов А. Этнографический очерк ногайцев и туркмен // Кавк. Календ, на 1859 г.; Подстреленный орел // Кавказ. 1851. № 27; О кара-ногайской степи // Кавказ. 1863. № 51; Архипов А. Ногайская быль // Кавказ. 1850. № 78 и 79; Путешествие Феррара // Русский вестник. 1842. Т. 6.

137

Слово дон на осетинском языке означает вода.

138

Дигорское, нарское, мамисонское, закинское, зрукское, донифарское, лес-горское, алагирское, куртатинское, тагаурское и пр.

139

Толстой В. Тагаурцы // Вест. Импер. Рус. Геогр. Общест. 1854. Ч. XI; Верже А.П. Краткий обзор горских племен на Кавказе // Кавказе. Календарь на 1858 г.; Хицунов П. О состоянии некогда бывшего христианства на Кавказе // Кавк. 1846. № 34; Берзенов Н. Дигория // Закавк. вест. 1852. № 39. То же // Кавк. 1852. № 67; Берзенов Н. Из воспомин. об Осетии // Кавк. 1852. № 5; Красницкий К. Кое-что об Осетинском округе // Кавк. 1865. № 29 и 32; Глав. свед. о горек, илем. // Кавк. 1868. № 46; Об обществах осетинского племени. Рукоп., доставленная П.В. Кузьминским.

140

Красницкий К. Кое-что об Осетинском округе // Кавк. 1865. № 32; Берзенов Н. Из записок об Осетии // Кавк. 1852. № 68; Также см.: Берзенова Н. Дигория // Закавк. вест. 1852. № 40; Дункель-Веллинг Н. Местечко Сачхеры // Кавк. 1854. № 66; Переваленко Вас. Поездка в Бударское ущелье // Кавк. 1849. № 40.

141

Берзенов Н. Дигория // Закавк. вест. 1852. № 39; Берзенов Н. Из записок об Осетии // Кавк. 1852. № 67; Д. Б – дзе. Осетины грегорианцы // Кавк. 1851. № 69; Берзенов Н. Чинз-Ахсав // Кавказ. 1850. № 95; Осетины. Терские ведомости. 1868. № 11.

142

Тхостов Ип. Обозрение Российского владения за Кавказом. Ч. II. 1836.

143

Берзенов Н. Из записок об Осетии // Кавказ. 1852. № 67; Красвицкий К. Кое-что об Осетинском округе // Кавказ. 1865. № 29 и 32; Берзенов Н. Дигория // Закавк. вест. 1852. № 39; Шегрен. Религиозные обряды осетин и проч. // Кавк. 1846. № 27; Записка кн. Давида, поданная министерству. Московс. арх. Министер. Иностр. дел.

144

Осетины и проч. // Терские ведомости. 1868. № 11; Что такое осетинские дзуары? // Там же. № 17.

145

Тхостов Ип. Верования осетин // Терские вед. 1868. № 12; Обозрение российского владения за Кавказом. Ч. II. 1836.

146

Шегрен. Религиозные обряды осетин и проч. // Кавк. 1846. № 28; Новый год в Ставропольской губернии // Кавк. 1855. № 8; Берзенов Н. Новый год у осетин // Кавк. 1850. № 2; Вердеревский Е. О народных праздниках // Кавк. 1855. № 2; Переваленко Вас. Поездка в Кударское ущелье // Кавк. 1849. № 40.

147

Осетины не употребляют дрожжевого хлеба, только пресный.

148

Берзепов Н. Сидение мертвецов // Кавк. 1850. № 7.

149

Берзенов Н. Очерки Осетии // Кавказ. 1850. № 47 и 48; Переваленко В. Осетинский праздник хор-хор // Кавк. 1853. № 39.

150

Религиозные обряды осетин и проч. // Кавказ. 1846. № 29; Переваленко В. Поездка в Кударское ущелье // Кавказ. 1849. № 40.

151

Шана – мелкая просверленная монета, которую надевают на стальную проволоку и привязывают к руке.

152

Б-дзе Д. Осетины георгианцы // Кавказ 1851. № 69. Н. Б. Грузинские гадальщицы // Кавказ. 1853. № 56.

153

Вердеревский. О народных праздниках и проч. // Кавказ. 1855. № 5.

154

Берзенов Н. Очерки Осетии // Кавказ. 1850. № 48.

155

Шегрен. Религиозные обряды осетин и проч. // Кавказ. 1846. № 28; Переваленко В. Поездка в Кударское ущелье // Кавказ. 1849. № 40.

156

Тхостов Ип. Знахари и знахарки Осетии // Терские ведомости. 1868. № 27; Кавказ. 1868 № 85; Шагрен. Религиозные обряды осетин и проч. // Кавказ. 1846. № 30.

157

Тхостов Ип. Верование осетин // Терек, ведом. 1868. № 12; Шанаев Д. Осетинские народные сказания. Сборн. свед. о кавказск. горцах. Вып. III.

158

Разные наименования этих идолов желающие могут найти в статье Осетинские народные сказания Джантемира Шанаева. Сборн. свед. о кавказск. горцах. Вып. III.

159

Кумир этот был взят генералом Абхазовым, но осетины поставили на его место другого, хотя по виду и не похожего на предыдущий, но пользующегося таким же уважением. См. статью Джантемира Шанаева в Сборнике сведений о кавказских горцах. Вып. III.

160

По рассказу, слышанному Д. Шанаевым, Хетаг был кабардинец, потомок славного Инала. Он жил в урочище Хетаг за Кубанью с двумя братьями, среднего звали Биаслан, а младшего Аслан. Однажды Хетаг и братья поссорились. Не будем с тобой жить, – сказали оба брата Хетагу. После этого я сам с вами не хочу оставаться, – отвечал Хетаг и бежал оттуда с двумя сыновьями. Братья, узнав о его побеге, решили догнать его и убить, боясь, что если он где-то поселится и произведет большое потомство, то ни он сам, ни его сыновья не оставят их в покое. От преследования братьев и бежал Хетаг в долину Суадаг (см.: Осетинские народные сказания // Сборник сведений о кавказских горцах. Вып. III).

161

Дункель-Веллинг Н. Некоторые исковые обычаи у осетин // Кавк. 1855. № 24.

162

Берзенов Н. Чинз-ахсав // Кавк. 1850. № 95; Дигория // Закавк. вест. 1852. № 39; Шегреп А.М. Религиозные обряды у осетин // Кавк. 1846. № 27.

163

Дункель-Веллинг Н. Любовь Гуда // Кавказ. 1858. № 30.

164

Дункель-Веллинг Н. Осетинская легенда о Прометее // Кавк. 1859. № 20.

165

Осетинская песня, сообщенная В. Переваленко. Закавк. вест. 1853. № 4.

166

Существует поверье, что в том доме, где каркнет ворона, непременно умрет кто-то из членов семьи.

167

Берзепов Н. Чинз-ахсав. Сой-сой // Кавказ. 1850. № 95; Осетины // Терские ведомости. 1868. № 11.

168

Башкирки // Кавк. 1850. № 39.

169

Шегрен. Религиозные обряды осетин и проч. // Кавказ. 1846. № 28; Переваленко В. Поездка в Кударское ущелье // Кавказ. 1849. № 40; Дорога от Тифлиса до Владикавказа // Кавк. 1847. № 31; Берзенов Н. Из записок об Осетии // Кавк. 1853. № 15; Берзенов Н. Чинз-ахсав // Кавк. 1850. № 95; Отчет общества восстановления христианства на Кавказе за 1862 и 1863 годы. Тифлис, 1865.

170

Жускаев С. Атинаг, праздник у осетин перед началом сенокоса и жатвы // Закавк. вест. 1855. № 33; Обозрение российского владения за Кавказом. Ч. II.

171

Берзенов Н. Из записок об Осетии // Кавказ. 1853. № 15; Шегрен. Религиозные обряды у осетин и проч. // Кавк. 1846. № 28; Переваленко В. Поездка в Кударское ущелье // Кавказ. 1840. № 40; Письма из Осетии // Тифлис, ведом. 1830. № 78.

172

Берзенов Н. Чинз-ахсав. Сой-сой // Кавк. 1850. № 95; Шегреп. Религиозные обряды у осетин // Кавк. 1846. № 28; Переваленко В. Поездка в Кударское ущелье // Кавк. 1849. № 40.

173

Берзенов Н. Очерки Осетии // Кавказ. 1850. № 15.

174

Среди осетин ходит много легенд о подвигах живших в древности чартов, которых они почитают за святых. Нартами осетины считают израильтян, а местом их жительства нынешнюю Имеретию.

175

Эти слова относятся к обычаю осетин при пахоте впрягать в плуг несколько волов, принадлежащих разным хозяевам, так как мало кто имеет больше одного-двух волов. Работают по очереди и столько дней, сколько каждый давал волов.

176

Стрельба эта заимствована у черкесов и сохранила почти то же название.

177

Шегреп. Религиозные обряды осетин и проч. // Кавказ. 1846. № 29; Переваленко В. Поездка в Кударское ущелье // Кавк. 1849. № 40; Берзенов Н. Из записок об Осетии // Кавказ. 1852. № 67 и 68; Его же. Дигория. Закавк. вест. 1852. № 39; Жускаев С. Похороны у осетин алагирцев. Закавказский вестник. 1855. № 9; Осетины и проч. // Терские ведом. 1868. № 11.

178

Тифлисские ведомости. 1830. № 28.

179

Место это принадлежит алагирцам, но клятва страшна для любого другого племени, стоит только изменить название священного места.

180

Шегрен. Религиозные обряды и обычаи осетин и проч. // Кавказ. 1810. № 29; Переваленко В. Поездка в Кударское ущелье // Кавказ. 1849. № 40.

181

Освобождение зависимых сословий во всех округах Терской области // Сборник сведений о кавказских горцах. Вып. I. Тифлис, 1868.

182

Из записок об Осетии // Кавказ. 1850. № 93.

183

Обозрение российских владений за Кавказом. 1836. Ч. II.

184

Тифлисские ведомости. 1830. № 84.

185

Берзенов Н. Из воспоминаний об Осетии // Кавк. 1851. № 92; Из записок Осетии. 1852. № 67 и 68; Дигория. Закавказс. вест. 1852. № 39.

186

Савинов В. Бродяжный осетин // Пантеон. 1850. Т. 3.

187

Берже Ад. П. Чечня и чеченцы. Тифлис, 1859.

188

Долина находится в верховьях реки Канбилеевка верстах в двенадцати от Владикавказа. Название она получила от Тарской станицы, принадлежавшей 2-му Владикавказскому казачьему полку.

189

Берже Ад. П. Чечня и чеченцы. Тифлис, 1859; Его же. Краткий обзор горских племен на Кавказе // Кавказе. Календарь на 1858 год; О хищнических действиях черкесов и чеченцев в наших пределах Кавказ. 1857. № 26; Об обществах чеченского племени (рукоп., достав. П.В. Кузьминским); Петухов П. Из Нагорного округа // Кавк. 1866. № 53.

190

Чечня // Кавказ. 1851. № 26.

191

Чечня // Кавк. 1851. № 97; Воспоминание о гребенских казаках и кавказской линии // Кавк. 1856. № 78; Бартоломея И. О так называемых мизджегских языках и проч. // Кавк. 1855. № 70.

192

Подробные сведения о минеральных водах этой местности есть в статье Ад. П. Берже «Чечня и чеченцы». Тифлис, 1859. С. 70.

193

Берже Лд. П. Чечня и чеченцы. Об обществах чеченского племени (рукоп., достав. П.В. Кузьминским).

194

Эта дорога получила такое название потону, что по ней начиная со времени Ермолова постоянно ходили наши отряды.

195

Берже Ад. П. Чечня и чеченцы. Тифлис, 1859; Об общес. чеченс. плем. (рукопись.)

196

Берже Ад. П. Чечня и чеченцы.

197

До 1866 года в состав Ингушевского округа входили джераховцы, кистины, галгаевцы, цоринцы, акинцы и мереджинцы. В 1866 году последние два присоединены к Аргунскому округу.

198

Берже Ад. П. Чечня и чеченцы. Тифлис, 1859; Клингер. Нечто о Чечне // Кавк. 1856. № 97 и 101; Огранович И. Поездка в Ичкерию // Кавк. 1866. № 20 и 22; Петухов П. Из Нагорного округа // Кавк. 1866. № 53; Грабовский. Экономический и домашний быт жителей Ингушевского округа // Сборн. свед. о Кавказе, горцах. Вып. III.

199

Горский участок Ингушевского округа в 1865 г. // Терс. ведом. 1868. № 23; Грабовский. Экономический и домашний быт жителей Горского участка Ингушевского округа // Сбор. свед. о кавк. горцах. Вып. III.

200

Названия Каба-Ерды и Тхабяй-Ерды не принадлежат ли одной и той же церкви? Я не смог найти необходимых разъяснений, но полагаю, что вся разница состоит в произношении названия туземцами. Очень желательно, чтобы те, кто хорошо знаком с местностью и жизнью туземцев, это разъяснили.

201

См. свидетельство Шегрена, приведенное в разделе «Осетины». Любопытно было бы выяснить, кто заимствовал этот рассказ: галгаевцы у осетин или осетины у галгаевцев и где действительно хранятся кости.

202

Берже Лд. П. Чечня и чеченцы; Несветский. Церковь в дер. Хули у кистов // Кавк. 1849. № 3; Шегреи. Религиозные обряды осетин, ингушей и проч. // Кавк. 1846. № 27 и 30; Горский участок Ингушевского округа в 1865 г. // Терские ведомости. 1868. № 23; Властов. Война в Большой Чечне; Грабовский. Экой, и дом. быт и проч. Сборы, свед. о кавк. горцах. Вып. III.

203

Выдержки из записок Абдуррахмана // Кавк. 1862. № 73.

204

По толкованию самого Магомета, Адн есть жилище Аллаха, которого ничьи глаза не видели, ничьи уши не слышали.

205

Коран, 11: 74.

206

Мирза Александр Казем-бек. Мюридизм и Шамиль. Русское слово. 1859. № 12; Ханыков. О мюридах и мюридизме // Кавказ. 1849. № 15; Руновский А. Мюридизм и газават в Дагестане. Русский Вест. 1862. № 12; Пржецлавский П. Дагестан, его нравы и обычаи. Вест. Европы. 1867. Т. III; Кольцо, как атрибут фанатизма мусульман // Кавк. 1862. № 93.

207

Берже Ад. П. Чечня и чеченцы; Петухов П. Из Нагорного округа // Кавказ. 1866. № 65.

208

Тюмень составляет около 10 рублей.

209

Один из фанатических поступков Шамиля // Кавказ. 1853. № 40.

210

Ипполитов А.И. Этнографические очерки Аргунского ущелья // Сборник сведений о кавказских горцах. Вып. 1. 1868.

211

Кистин играет на трехструнной балалайке, формой похожей на треугольник.

212

Беляев С. Дневник русского солдата. // Библиот. для чтения. 1818. Т. 89; Клингер. Нечто о Чечне // Кавк. 1856. № 97 и 101; Шамиль и Чечня // Воен. сборн. 1859. № 9; Вердеревский. Плен у Шамиля.

213

Берже Ад. П. Чечня и чеченцы; Зиссерман А. Воспоминание о кистах // Кавказ. 1851. № 94; Петухов П. Из Нагорного округа // Кавк. 1866. № 65 и 95; Огранович. Поездка в Ичкерию // Кавк. 1866. № 22; Дневник русского солдата // Библиот. для чтен. 1848. Т. 88; Горы и Чечня. Записки Нассека (рукоп.); Вердеревский. Плен у Шамиля. Ч. III; Грабовский. Экономический домашний быт жителей горского участка Ингушевского округа // Сборн. свед. о Кавказе, горцах. Вып. III.

214

Беляев С. Дневник русского солдата // Библиотека для чтения. 1848. Т. 88 и 89; Клингер. Нечто о Чечне // Кавк. 1856. № 101; Горы и Чечня. Записки Пассека (рукой.); Грабовский. Экономический и домашний быт жителей горского участка Ингушевского округа. Сборник сведений о Кавказе, горцах. Вып. III.

215

Берже А.П. Чечня в чеченцы; Клингер. Нечто о Чечне // Кавказ. 1856. № 97 и 101; Воспоминание о кистинах // Кавк. 1851. № 94. (Не пропечаталась первая буква в фамилии автора. – Ред.); Чужбинский А. Аул за Тереком // Пантеон. 1855. № 8; Пассек. Горы и Чечня (рукопись).

216

Клингер. Нечто о Чечне // Кавказ. 1856. № 97 и 101; Барон Сталь. Этнографический очерк черкесского народа (рукопись); Горы и Чечня. Записки Пассека (рукой.); Берже Ад. П. Чечня и чеченцы. 1859; Шамиль и Чечня // Воен. сборн. 1859. № 9; Беляев С. Дневник русского солдата // Библиотека для чтения. 1848. Т. 88; Петухов П. Из Нагорного округа // Кавк. 1866. № 53.

217

Огранович И. Поездка в Ичкерию // Кавк. 1866. № 22; Петухов П. Из Нагорного округа // Кавк. 1866. № 95; Берже Ад. П. Чечня и чеченцы. 1859; Волконский. Из воспоминаний кавказского офицера // Кавк. 1860. № 56; Зиссер-ман А. Воспоминание о кистах // Кавк. 1851. № 93; Беляев С. Дневник русского солдата // Библиотека для чтения. 1848. Т. 88 и 89; Вердеревский. Плен у Шамиля. Ч. I.

218

Беляев С. Дневник русского солдата // Библиотека для чтения. 1848. Т. 88; Попов. Кое-что из жизни ичкеринцев // Терские ведомости. 1868. № 32.

219

Прибавочные восемь и шесть рублей шли на собственно свадебные издержки.

220

Берже Ад. П. Чечня и чеченцы. 1859; Беляев С. Дневник русского солдата // Библиотека для чтения. 1848. Т. 88 и 89; Клингер. Нечто о Чечне // Кавк. 1856. № 97 и 101; Петухов П. Из Нагорного округа // Кавказ. 1866. № 98; Вердеревский. Плен у Шамиля. Ч. II; Попов. Кое-что из жизни ичкеринцев; Терские ведомости. 1868. № 35; Ипполитов А.П. Этнографический очерк Аргунского округа // Сборн. свед. о кавк. горцах. Вып. I. 1868; Грабовский. Экономический и домашний быт жителей горского участка Ингушевского округа // Сборник сведен, о кавказских горцах. Вып. III.

221

Религиозные обряды осетин и проч. // Кавказ. 1846. № 28.

222

Клингер. Нечто о Чечне // Кавказ. 1856. № 97, 101; Беляев С. Дневник русского солдата // Библиотека для чтения. 1848. Т. 88 и 89; Шегрен. Религиозные обряды осетин, ингуш и проч. // Кавказ. 1846. № 27; Несветский. Церковь в деревне Хули у кистов // Кавказ. 1849. № 3; Шамиль и Чечня // Воен. сборн. 1859. № 9; Майор Властов. Война в Большой Чечне // Русский инвалид. 1856. № 159–167; Грабовский. Экономичес. и домашний быт жителей горского участка Ингушевского округа // Сборник свед. о Кавказ, горцах. Вып. III.

223

Барон Сталь. Этнографический очерк черкесского народа (рукой.); Беляев С. Дневник русского солдата // Библиотека для чтения. 1848. Т. 88 и 89; Шегрен. Религиозные обряды у осетин и проч. // Кавказ. 1846. № 29; Жизнь за минуту храбрости // Кавказ. 1849. № 6; Грабовский. Экономический и домашний быт жителей горского участка Ингушевского округа // Сборник свед. о кавк. горцах. Вып. III; Чах Ахриев. Описание похорон и поминок // Там же.

224

Слово уздень на чеченском языке произносится ёзюдан и происходит от слов езю – от и дан — себя, т. е. не зависящий от других, только от себя.

225

Петухов П. Из Нагорного округа // Кавказ. 1866. № 65, 95 и 97; Ген. Фрейтаг. Краткое описание происхождения чеченцев и состояние обществ до появления Шамиля (рукой.); Берже Ад. П. Чечня и чеченцы. Тифлис, 1859; Ипполитов А.П. Этнографический очерк Аргунского ущелья // Сборн. свед. о кавк. горцах. Вып. I. 1868; Чечня // Кавказ. 1851. № 96; Ипполитов А.П. Заметки об Аргунском округе // Терские ведом. 1868. № 3; Барон Сталь. Этнограф. очерк черкесского народа (рукопись).

226

Чеченцы мало уважают присягу, по адату за ложное свидетельство не положено было никаких наказаний, а потому присяга хотя и пустой обряд, но в разбирательстве она допускалась потому, что в некоторых случаях за неимением ясных доказательств решить дело было бы затруднительно.

227

Бартоломей И. О так называемых мезджегских языках и проч. // Кавказ. 1855. № 70; Генерал Фрейтаг. Краткое описание происхождения чеченцев и проч. (рукоп.); Берже Ад. П. Чечня и чеченцы. Тифлис, 1859; Клингер. Нечто о Чечне // Кавказ. 1856. № 97; Вердеревский. Плен у Шамиля. 4.1.

228

Берже Ад. П. Чечня и чеченцы. Тифлис, 1859; Генерал Фрейтаг. Краткое описание происхождения чеченцев и проч. (рукопись); Об обществах чеченского племени (рукоп., достав. П.В. Кузьминским).

229

Слово низам значит постоянный, регулярный.

230

Молитва опубликована в «Сборнике сведений о кавказских горцах» (Вып. III. С. 16. См.: Низам Шамиля).

231

Предписание имама всем наибам // Сборник свед. о Кавказе, горцах.

Вып. III.

232

Обращение к духам святых (аулия). В тарикате им много имен; всех называют общим именем риджалюл-лах — Божии люди.

233

Актаб значит полюсы, аудат – связи, звенья и т. п. Имя абдали в тарикате дается семидесяти избранникам Божиим из числа достигших совершенства. Без них мир не может существовать, то есть они управляют невидимым духовным миром, в отношении к которому физический есть лишь одно безмолвное выражение. Сорок абдалов полагалось на часть одной Сирии, на остальные части света – остальные тридцать. Число семдесят должно быть полное для блага мира. Это – буддийское верование, перешедшее в формы ислама. Никто из мусульман не понимает его и только верит ему бессознательно. Характер далай-ламы более определен, более ясен, потому что буддизм, господствуя в Центральной Азии, не проявляется во второстепенных формах. Кто не верит бредням факиров и дервишей, тот не перестает быть мусульманином, большинство даже опровергает их; далай-ламе же в Тибете нельзя не верить. Абдали иногда являются в характере наших юродивых.

234

Это имеет двоякое значение: чтобы мы, достигши цели, прославляли Бога в мире и тишине, или – чтобы мы, падши на пути Божием, упокоились на лоне святых.

235

Двадцать девять глав Корана начинаются мистическими буквами, составляющими довольно часто целые слова без всякого смысла, как приведенные в песне. Мусульмане не позволяют себе толковать их и высказывать о них решительное мнение; многие видят в них таинственное значение. Впрочем, некоторые толкования объясняют их слишком просто значением: о, человек! внемли, о, человек! о, Мохаммед! и т. п. Мистики вообще любят толковать буквы и имеют об этом целые книги, называемые ильмул-хуруф – наука букв. Только на этом основании приведены эти буквы или слова в песне Шамиля, тем более что они освящены Кораном.

236

То есть ради пророка Мохаммеда.

237

Это собственное имя четвертого имама шиитов, имеющее большое значение в мистицизме.

238

То есть мы покорили отпадших братьев-мусульман, покорившихся русским, и молились с ними и радовались об их спасении.

239

Под чашей разумеется, как у Хафиза, по толкованию мистиков, любовь. Вино у них запрещается, и Шамиль не пьет его.

240

Три нижеследующих куплета пропущены переводчиком, потому что их невозможно было разобрать.

241

Перевод мусульманских постановлений о войне Н. Ханыкова // Кавказ. 1846. № 20.

242

Все наибы считались тысячниками, но если их недоставало по числу полков, их командирами назначались особые лица.

243

Низам Шамиля // Сборник свед. о кавк. горцах. Вып. III; Руновский А. Кодекс Шамиля. Воен. сборн. 1862. Т. 23; Берже Ад. П. Чечня и чеченцы. Тифлис, 1859; Генерал Фрейтаг. Краткое описание чеченцев (рукой.); Клингер. Нечто о Чечне // Кавказ. 1856. № 97—101; Беляев С. Дневник русского солдата // Библиотека для чтения. 1848. Т. 88 и 89; Шамиль и Чечня // Воен. сборн. 1859. № 9; Об обществах чеченского племени (рукой.).

244

Я говорю в прошедшем времени, собственно, потому, что в настоящее время Дагестан имеет новое административное деление, несколько отличное от того, какое было до его покорения. Для нас же прежнее деление Дагестана более важно, чем теперешнее.

245

Койсубулинцы // Тифлисские ведомости. 1831. № 12–14.

246

Ункратль составляли общины Хири, Сильды, Кхида и Иланхеви.

247

Покорность выражается в платежах податей.

248

Кавказский календарь на 1858 год. Материалы для описания Народного Дагестана.

249

См.: Академик Френ. // О народе кавказском Кубечи. Журн. Мин. народ, просвещ. 1840. Т. XXVII.

250

В настоящее время принадлежность общин к определенному племени можно назвать предположительной, и нет сомнения, что приведенная мной этнография племен после научных исследований окажется не совсем верной.

251

Восполнение этого пробела, сколько мне известно, будет сделано в трудах барона Услара и начальника Дагестанской области А.В. Комарова.

252

Дидойцы складывают хлеб на крыше сакли, где и вымолачивают.

253

Воронов Н. Из путешествия по Дагестану // Сборн. свед. о Кавказ, горцах. Вып. I и III; Вучетич Н. Четыре месяца в Дагестане // Кавказ. 1854. № 77; Из Нагорного Дагестана // Кавказ. 1860. № 29; Пржецлавский П. Укрепление Ули-Кала // Кавказ. 1860. № 27; Абельдяев Н. Заметки о домашнем быте дагестанских горцев // Кавказ. 1857. № 51; Пасербский. Закатальский округ // Кавказ. 1864. № 61; Пржецлавский П. Дагестан, его нравы и обычаи. Вести. Европ. 1867. Т. III; Бутков. Дагестан (рукопись).

254

Отчет Общества восстановления христианства за 1866 год; Пасербский А. Закатальский округ // Кавказ. 1864. № 61; Зубов. Картины Кавказского края. Ч. III; Поездка в Джарскую и Белаканскую области // Тифлис, вед. 1830. № 82.

255

Б у д у н – помощник муллы или кади, заведующий хозяйственной частью мечети.

256

Руновский А. Легенды, народная медицина, предрассудки и верования дагестанских горцев// Библиотека для чтения. 1862. Т. 173; Пржецлавский П. Дагестан, его нравы и обычаи. Вестник Европы. 1867. Т. III; Омаров А. Воспоминания муталлима // Сборник свед. о кавк. горцах, вып. I. Тифлис, 1868; Вучетич И. Четыре месяца в Дагестане // Кавказ. 1864. № 76 и 77; Абельдяев Н. Заметки о домашнем быте дагестанских горцев // Кавказ. 1857. № 50; Огранович И. Поездка в Ичкерию // Кавказ. 1866. № 23; Руновский А. Мюридизм и газават в Дагестане // Русский вест. 1862. № 12.

257

Омаров А. Воспоминания муталлима // Сборн. свед. о кавк. горцах. Вып. Тифлис, 1868; Пржецлавский П. Дагестан, его нравы и обычаи. Вестник Европы. 1867. Т. III; То же. Кавказ. 1860. № 27; Омаров А. Как живут лаки // Сборн. свед. о кавк. горцах. Вып. III; Львова Н. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев аварского племени. Там же.

258

Джаро-Белаканский округ ограничен с востока горами Гудур и Даг-Моурав, с запада рекой Алазань, с юга Нухинским уездом, а с севера рекой Картубан-Чай.

259

Поездка в Джаро-Белаканскую область // Тифлисские ведомости. 1830. № 82; Краткий обзор Джаро-Белаканского округа // Закавк. вести. 1850. № 9; Воронов Н.И. Из путешествия по Дагестану // Сбор. свед. о кавк. горцах. Вып. I и III; Абельдяев Н. Заметки о домашнем быте дагестанских горцев // Кавказ. 1857. № 50; Пржецлавскый П. Укрепление Ули-Кала // Кавказ. 1860. № 53; Очерк народонас. нравов и обычаев дагестанцев // Зап. Кавк. отд. им. рус. геогр. об. Кн. III. 1853; Огранович Н. Поездка в Ичкерию // Кавказ. 1866. № 23; Никитин К. Очерк Элисуйского ущелья // Кавказ. 1866. № 67; Пржецлавский П. Дагестан, его нравы и обычаи. Вести. Европы. 1867. Т. III.

260

К у л л а – комната, устроенная для молитвы вне деревни или подле мечети, в центре которой сделан бассейн для омовения.

261

Койсубулинцы // Тифлисские ведом. 1831. № 9—18.

262

Львов Н. О нравах и обычаях дагестанских горцев // Кавказ. 1867. № 70; Его же. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев Аварского племени // Сборн. свед. о кавк. горцах. Вып. III.

263

Зиссерман А. Буба. Лезгинская быль // Кавказ. 1846. № 44; Вучетич Н. Четыре месяца в Дагестане // Кавказ. 1864. № 75; Абельдяев Н. Заметки о домашнем быте дагестанских горцев // Кавказ. 1857. № 50.

264

Три дня в горах Калалальского общества // Кавказ. 1861. № 83; Абельдяев Н. Заметки о домашнем быте дагестанских горцев // Кавказ. 1857. № 50; Пржецлавский П. Укрепление Ули-Кала // Кавказ. 1860. № 27; Четыре месяца в Дагестане // Кавказ. 1864. № 72 и 75; Пасербский А. Закатальский округ // Кавказ. 1864. № 61; Краткий обзор Джаро-Белаканского округа // Закавказский вест. 1850. № 9; Вердеревский. Плен у Шамиля. Ч. I и II; Пржецлавский П. Дагестан, его нравы и обычаи. Вест. Европы. 1867. Т. III.

265

Три дня в горах Калалальского общества // Кавказ. 1861. № 83; Огарев Н.В. От Астрахани до Тифлиса // Кавказ. 1868. № 17; Тарковский. Байрам у князя Шамсудина Шамхала // Кавказ. 1864. № 26; Пасербский А. Закатальский округ // Кавказ. 1864. № 61; Абельдяев П. Заметки о домашнем быте дагестанских горцев // Кавказ. 1857. № 51; Львов Н. О правах и обычаях дагестанских горцев // Кавказ. 1867. № 70 и 71; То же. Сборн. свед. о Кавказ, горцах. Вып. III.

266

Львов Н. О нравах и обычаях дагестанских горцев // Кавказ. 1867. № 70 и 71; Пржецлавский П. Дагестан, его нравы и обычаи. Вестн. Европы. 1867. Т. III; Пасербский А. Закатальский округ // Кавказ. 1864. № 61; Тифлис. ведом. 1834. № 9—18; Львов Н. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев // Сборник свед. о кавк. горцах. Вып. III; Омаров А. Как живут лаки. Там же. Пасербский А. Очерк Закатальского округа. Кавказский Календарь на 1866 год.

267

Омаров Л. Воспоминания муталлима // Сборн. свед. о кавк. горцах. Вып. I. За неимением других источников, брачные обряды горцев описаны мной исключительно по вышеприведенной статье Абдуллы Омарова и по статьям Н. Львова: «Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев» и «О нравах и обычаях дагестанских горцев».

268

Омаров А. Воспоминания муталлима // Сборник сведений о кавказских горцах. Вып. I. Тифлис, 1868; Львов Н. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев аварского племени // Сборн. свед. о кавк. горцах. Вып. III; Омаров А. Как живут лаки. Там же; Три дня в горах Калалальского общества // Кавказ. 1861. № 85; Пржецлавский П. Дагестан, его нравы и обычаи. Вест. Европы. 1867. Т. III; Пасербский А. Закатальский округ // Кавказ. 1864. № 61; Вучетич. Четыре месяца в Дагестане // Кавказ. 1864. № 77; Комаров А.В. Адаты и судопроизводство по ним // Сборн. свед. о кавк. горцах. Вып. I. Тифлис, 1868; Бутков. Дагестан (рукопись) // Воен. учен. арх. главного штаба.

269

О нравах и обычаях дагестанских горцев // Кавказ. 1867. № 72.

270

Омаров А. Воспоминание муталлима // Сборник сведений о кавказских горцах. Вып. I. Тифлис, 1868; Пржецлавский П. Дагестан, его нравы и обычаи // Вестник Европы. 1867. Т. III.

271

Омаров Л. Воспоминание муталлима // Сбор. свед. о кавк. горцах. Вып. I. Тифлис, 1868; Драйве. Пленницы Шамиля.

272

По другим свидетельствам, существует еще один подобный курган, который сохраняет под собой останки брата Шах-Надира, будто бы сожженного лезгинами при вторжении Шаха в их землю. См.: Дагестанские предания // Кавказ. 1846. № 24.

273

Токовня – помещение или площадка для молотьбы.

274

Руновский А. Легенды, народная медицина, предрассудки и верования дагестанских горцев // Библиотека для чтения. 1862. Т. 173; Дрансе. Пленницы Шамиля; Никитин А. Елисени // Кавказ. 1867. № 93.

275

Омаров А. Воспоминание муталлима // Сборн. свед. о кавк. горцах. Вып. I. Тифлис, 1868; Пржецлавский П. Дагестан, его нравы и обычаи // Вести. Европы. 1867. Т. III; Вучетич. Четыре месяца в Дагестане // Кавказ. 1864. № 76; Три дня в горах Калалальского общества // Кавказ. 1861. № 83.

276

Об образовании этих тухумов существует и другое предание, отличающееся от вышеприведенного. См.: Пасербский Л. Очерк Закатальского округа // Кавказский календарь на 1866 год.

277

Никитин К. Очерк Элисуйского ущелья // Кавказ. 1866. № 70.

278

Кешкель, не имея определенной величины, заключал в себе 75—150 шнуров земли, каждый шнур составлял 10 сажен, что при 75 шнурах составляло 251 десятину. Большое семейство получало целый кешкель, среднее половину, а меньшее четверть; иногда кешкель дробился и на меньшие части. На этом участке крестьянин имел дом, сад, огород и пашню.

279

Тагара пшеницы весит 18 пудов, ячменя – 15 пудов, риса – 13 пудов 35 фунтов.

280

Джаробелаканцы до XIX столетия // Кавказ. 1846. № 2 и 3; Закатальский округ // Кавказ. 1864. № 48; Краткий обзор Джаро-Белаканского округа // Закавказский вестник. 1850. № 9; Поездка в Джаро-Белаканский округ // Тифлисские ведомости. 1830. № 82. См. также: Кавказ. 1848. № 52.

281

Предание не сохранило, какие общины Дагестана входили в состав ханства Шах-Мана.

282

Подобный курган с точно таким же названием находится неподалеку от Закатал. Сооружение его приписывается Тамерлану. См. статью А. Пасербского «Исследование по Закатальскому округу» // Кавказ. 1864. № 100.

283

Дагестанское предание // Кавказ. 1846. № 24.

284

Ч а н к – родившийся от неравного брака знатного с простолюдинкой.

285

Освобождение бесправных рабов в Дагестане // Сборн. свед. о кавк. горцах. Вып. I. Тифлис, 1868; Комаров А.В. Адаты // Там же.

286

За исключением селений Чиркей, Чир-Юрт и Мугинской общины.

287

За исключением Самурского округа.

288

Желающие ознакомиться с подробностями могут найти их в статье А.В. Комарова «Адаты и судопроизводство по ним» // Сборн. свед. о кавк. горц. Вып. I. Тифлис, 1868.

289

Комаров А.В. Адаты и судопроизводство // Сборы, свед. о кавк. горцах. Вып. I. Тифлис, 1868.

290

Очерк народонаселения, нравов и обычаев дагестанцев // Зап. – Кавк. отд. Импер. Рус. геогр. об. Кн. II; Пассек. Записки (рукопись); Об образе войны и проч. (рукопись, предоставленная П.В. Кузьминским).

291

По другим сказаниям, Султан-Мут был побочным сыном Андия-шамхала.

292

Темир-Кую находится посередине между Султан-Яни-Юртом и Кум-Тер-Кале.

293

Рассказы кумыка о кумыках // Кавказ. 1848. № 39.

294

По словам других – семейства салатавцев.

295

Гуены – переселенцы из аула Гунн в Ичкерии. Потомки этих гуенов живут ныне в Андрееве, где составляют особый квартал, и теперь считаются в родстве с ичкерийцами.

296

Тюмены – остатки известных тюменских татар.

297

Неизвестно точно, от чего происходит это название, но, как говорят, оно происходит от казацкого атамана Андрея, некогда тут жившего. Туземные жители называют этот аул Эндери.

298

Аксай находился немного выше укрепления Герзель-аул. В настоящее время место, где находился этот аул, кумыки называют Старым Аксаем для отличия от Нового, или Таш-Кичу, куда в 1825 году были переселены все жители Старого Аксая.

299

Макаров. Кумыкский округ // Кавказ. 1860. № 77. См. также статью «Кое-что о кумыках» // Кавказ. 1865. № 68.

300

Макаров. Кумыкский округ // Кавказ. 1860. № 77 и 78; Татарское племя на Кавказе // Кавказ. 1859. № 91; Кое-что о кумыках // Кавказ. 1865. № 68; Кумыки и пр. // Кавказ. 1846. № 37, 38.

301

По законам ислама, десятая часть должна отдаваться в мечеть не только с процентов, но и с капитала.

302

Генерал Фрейтаг. Кумыкское владение (рукопись); Кумыки и пр. // Кавказ. 1846. № 38.

303

В Андрееве был учрежден особый суд для разбирательства воровских дел и тяжб между андреевцами, но с течением времени он совершенно потерял свое значение, и в этом суде происходило лишь распределение общественных повинностей.

Content

Николай Дубровин
История войны и владычества русских на Кавказе. Народы, населяющие Кавказ. Tом 1

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Черкесы (адыги)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Ногайцы

Глава 1

Глава 2

Осетины (ироны)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Чеченцы (нахче)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Дагестанские горцы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Кумыки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Примечания