Николай Дубровин

История войны и владычества русских на Кавказе. Народы, населяющие Закавказье. Том 2

Народы, населяющие Закавказье.

Абхазцы, сванеты, картвельское племя, грузины, имеретины, мингрельцы, гурийцы, тушины, пшавы, хевсуры, армяне, жители мусульманских провинций Закавказья

Оформление художника Е.Ю. Шурлаповой

Абхазцы (азега)

Глава 1

Место, занимаемое абхазцами, и разделение их на отдельные поколения. Характер местности, занятой абхазским племенем. Экономический быт населения. Монетная система, существовавшая у жителей гор. Климатические особенности страны

Непосредственно за убыхами, подвигаясь на юго-восток по берегу Черного моря, путешественник переселяется в совершенно другой мир. Хребет Кавказских гор, постепенно удаляясь от моря, дает место прекраснейшим плодородным равнинам. Обнаженные горы и скалистый берег, пересекаемый множеством ущелий, не давят более путника. Напротив, он видит перед собою вечно неувядаемую зелень, которой не лишены даже и самые высокие отроги гор, спускающиеся к морю и покрытые большою растительностью.

Эта благодатная страна населена племенами абхазскими, или племенем азега. Абхазцы разделяются, подобно черкесам, на многие племена, имеющие каждое свое собственное наименование.

Так, по берегу моря, от реки Хамыш до Гагринской теснины, жили джтеты, которые сами себя называют садзен. Они дробились на множество вольных обществ, и число их не превышало 11 000 душ. Восточнее их, и на юг от убыхов, в горных долинах рек Мзымты, Бзыба, Ахчипсоу, Псху, Аибга, Багага и Цвиджа жили медзюи, или медовеевцы, число которых доходило до 10 000 душ. Они разделялись на три главные ветви: Псху, Ахчипсоу и Аибга (Аибу).

Начиная от Гагр, по берегу моря до реки Ингура, поселились жители Абхазии, которые сами себя называют абсуа, а страну, ими занимаемую, Абсие.

Абхазия разделялась на три главные части: собственно Абхазию, которая вся до последнего времени находилась во владении фамилии князей Шервашидзе и простиралась по берегу моря, от Гагринской теснины и рек Гагрыпша и Псху до реки Галидзги; число жителей Абхазии не превышало 80 000 душ; цебельдинцев или замбал, живших выше абхазцев, в горных долинах по верховьям реки Кодора и преимущественно в долине Дал. Черкесы называют цебельдинцев хирп-куадж. Третий отдел абхазского племени были самурзаканцы, занимавшие землю по берегу Черного моря, между реками Галидзгой и Ингуром[1]. Самурзакань заселена преимущественно переселенцами, разновременно переходившими сюда на жительство из Абхазии, Имеретии, Гурии и Мингрелии. От этого в западной части Самурзакани преобладает абхазский элемент, а в восточной – мингрельский; точно так же и язык в Западной Самурзакани абхазский, а в Восточной слышится особое наречие мингрельского языка. Все население Абхазии в тридцатых годах простиралось до 90 000 душ жителей[2].

К абхазскому племени принадлежат и так называемые абазинцы (или абадза).

Внутренние раздоры, кровомщение и недостаток в удобной земле, и в особенности пастбищных земель, заставили небольшую часть абхазцев переселиться сначала во внутренность гор к источникам Кодора, Бзыби и Мзымты, а потом, не находя и здесь достаточно средств для существования, некоторые семейства, с согласия кабардинцев, перевалили через Главный хребет, на северную сторону гор, и поселились там в недальнем друг от друга расстоянии.

Севернее всех расположились баракай (или бракий), жившие в горах в верховьях реки Гупс и между рек Белой (Схагуаше) и Хагур (Ходзь), впадающей с левой стороны в реку Лабу. Племя это было не многочисленно. Составляя не более 1250 человек жителей, оно было разделено между двумя дворянскими фамилиями. На юг от баракайцев, в верховьях реки Хагур (Ходзь), у подошвы горы Ашишбаг[3], жило племя баг, заключавшееся в одном Баговом ауле с 600 душ населения. Рядом с ними, в верховьях реки Малой Лабы, жило племя шегерай, а еще восточнее, в верховьях реки Большой Лабы, выше бывшего Ахметовского укрепления, род там.

Первые составляли население в 600 душ и находились под властию узденей Шиокум, а вторые, числом в 550 душ, повиновались узденям Заурум-ипа. На юг от этих двух родов, между реками Большою и Малою Лабою, жило до 500 душ казильбеков (или казбек-кадж), среди которых господствовала фамилия Маршаниев.

На юго-восток, у верховьев рек Урупа и Большого Зеленчука, жили башилбайцы. Они находились под властию Маршаниев, и число их не превышало 1800 душ.

Наконец, к абазинцам принадлежал род басхог, разбросанный отдельными аулами и известный у татар под именем алты-кесек (шестиродные). Род этот состоит действительно из шести племен, носящих имена своих владетелей: биберд, лоу или лов, дударук, кияш, джаптемир и клишь. Бибердов аул существовал на Урупе до 1829 года, когда он был совершенно разорен русскими войсками и жители его переселены в наши пределы. Лоов аул был расположен по правую сторону Кубани, подле реки Кумы; Дударуков – на левом берегу Кубани, против Баталпашинской станицы; Клишь – на реке Малый Зеленчук, Джантемировых аулы и Кияш – по Куме и Подкумку, небольшими усадьбами, до самой Кисловодской крепости.

Башилбай, там, казильбек, шегерай, баг, баракай и басхог находились в зависимости от различных черкесских князей (племени адиге) и платили им дань. Обратив их в своих данников, черкесские князья, не признавая владетелей этих родов князьями, отказывали им в этом титуле.

Поколение басхог, до тридцатых годов настоящего столетия, принадлежало еще к кочующим племенам. Зиму они проводили в аулах, а летом кочевали с места на место, перевозя свои пожитки на двухколесных арбах, подобно татарам. Главное их богатство составляли большие отары овец, из шерсти которых они приготовляли сукно, довольно грубого качества.

Всего абхазского племени, в середине тридцатых годов, насчитывали на Кавказе около 128 800 душ.

Башилбайцы, казильбеки и баракайцы, до подчинения их русской власти, отличались от своих соседей особою бедностью и суровостью нравов и имели одинаковый образ жизни и обычаи с закубанскими черкесами. Будучи загнаны в непроходимые и бесплодные ущелья, они, по необходимости, одичали и принуждены были, в обеспечение себя от голода, обратиться к разбоям и хищничеству. Воровство, коварство и измена стали неизбежным последствием такой жизни.

Разместившись по обоим склонам Кавказского хребта, абхазское племя пользовалось не одинаковыми дарами природы. Население, расселившееся в горах и на северном склоне Кавказского хребта, не пользовалось таким богатством растительности, каким наделены были жители прибрежья Черного моря. Оттого жители горного пространства, принадлежащие преимущественно к абазинскому роду, по характеру самой местности, отличались наибольшею суровостью, но вместе с тем и чистотою нравов, чем жители низменных мест, обитавшие по предгорьям и берегу Черного моря. Сходство местности горного пространства и северных склонов Кавказского хребта с тою, которую населяли черкесы, причиною тому, что абазинцы, в своих нравах, обычае и образе жизни, сходны во многом с черкесами, тогда как собственно абхазцы, в этом отношении, имеют свою отличительную особенность.

Занимая пространство верст на тридцать в ширину и около 120 верст в длину, Абзахия составляет один из редких и прекраснейших уголков Закавказья, по богатству и разнообразию природы. Здесь есть горы, с покрытыми вечно снежными вершинами, и вечно зеленеющие долины, бездонные пропасти с шумными водопадами, непроходимые девственные леса, с множеством ручьев и речек, и, наконец, Черное море – с довольно удобною и всегда безопасною Сухум-Кальской бухтой, где на берегу, под открытым небом, вы встретите в апреле цветущие деревья чая и других тропических растений. Целая улица роз еще так недавно украшала город Сухум, но была уничтожена совершенно во время последнего возмущения в Абхазии.

Водораздельный хребет, подвигаясь вдоль берега Черного моря к северо-западу, спускается к морю крутыми террасами параллельных хребтов, которые образуют между собою, со стороны моря, узкое равнинное пространство предгорий. Это равнинное пространство Абхазии защищается с северо-запада Гагринским хребтом, наиболее возвышающимся на всем прибрежье и круто упирающимся в море. Часть этого хребта, от реки Бзыбь до Гагр, абхазцы называют Ахохшера, или горы голубей. Продолжаясь от реки Бзыбь до Сухума и далее, хребет этот имеет весьма мало удобных перевалов. Пространство между этим хребтом и берегом моря представляет равнину, пересеченную в некоторых местах небольшими ветвями гор. Горные реки, при устьях своих, образуют наносные равнины, «выдающийся в море в виде мысов», а небольшие ручьи и речки часто скрываются в непроходимой чаще лесов. Протекая в низменных берегах и часто разливаясь, они образуют почти сплошное пространство болот, скрытое под густым лесом.

Из рек, вливающих свои воды в Черное море, наиболее достойны внимания Бзыбь, Мзымта и Кодор. Первая из них отличается необыкновенной скоростью течения и частым быстрым изменением уровня. Скорость течения и сила падения воды подала повод туземцам назвать ее бешеной рекою, потому что, при существующем способе переправы только вброд, в Бзыбе гибнет ежегодно множество людей. В полноводье Бзыб с необыкновенною быстротою выносит в море огромные деревья, «иногда в два обхвата и более, и на несколько миль от берега заметна муть, от выносимого рекою в море песка и ила, а на поверхности воды, далеко в море, видны плавающие огромные карчи».

Реки Мзымта и Кодор не имеют такой быстроты, и, по выходе из гор, первая течет по болотистой равнине, оканчивающейся мысом Адлер, а вторая течет по большой равнине, оканчивающейся Кодорским мысом.

Вообще же переправы вброд через реки, орошающие Абхазию, хотя и возможны большую часть года, но все-таки сопряжены с большими затруднениями.

Равномерное распределение тепла и обилие влажности делают почву весьма плодородной, отличающейся разнообразием и грандиозностью растительности. Рядом с сосною в Абхазии растет маслина, шелковичное и чайное дерево.

Дуб, ясень, чинар, персики, абрикосы, ольха, гранаты, орех, айва, каштан, черешня, фиговые, яблочные и грушевые деревья составляют принадлежность лесов Абхазии и часто, в низменных местах, овощи и корнеплодные растения, в ущерб вкусу плодов, разрастаются до огромных размеров.

В некоторых ущельях и по склонам гор, в особенности около Сухума, растет буковое дерево и лавр, сохраняющие зелень круглый год. В казенном саду Сухума растут в грунте и дают цветы камелии и мирты. Около Гагр в диком состоянии растут масличные деревья. Местами деревья разрастаются до огромных размеров; дерево теснится около дерева, и абхазские леса, перевитые виноградными лозами, колючкой и другими вьющимися растениями, положительно непроходимы. Кто не знает твердо местности и проложенных по лесам узких тропинок, тот не должен пускаться через лес. Огромные пни и корни дерев засоряют леса и загораживают дорогу со всех сторон.

Засорение леса происходит главным образом оттого, что абхазцы не имеют обыкновения делать больших запасов на зиму для корма скота. Запасы их ограничиваются небольшим количеством кукурузной соломы (челы), которая идет вся на кормление крупного скота. Мелкий же скот сгоняется на зиму в низменные места, где питается молодыми отростками колючки, а за неимением ее пастухи, срубая нетолстые деревья, кормят скот молодыми ветками и почками ясеня, граба, дуба и прочим. Срубленные деревья и обрубленные большие ветви оставляются на месте. Колючие кусты и тысячи нитей вьющихся растений, снабженных острыми шипами и широкими листьями, составляют непроницаемую сеть, сквозь которую можно пробраться только при помощи топора и кинжала. Абхазцы имеют для этой цели цалды, небольшие топоры; «поэтому иногда, даже видя неприятеля, нельзя было до него добраться и его преследовать. Беспрестанно получались известия о солдатах и казаках, убитых из лесу неведомо кем; нередко и сами абхазцы подвергались той же участи, и только после долгого времени успевали узнавать, кто были убийцы».

Растительная способность почвы так велика, что в низменных местах Абхазии нет собственно лугов, а все пространство, не поросшее лесом, покрыто папоротником, ромашкой и колючкой. Склоны гор внизу покрыты густым кустарником и небольшими деревьями. По мере же поднятия в гору деревья увеличиваются в росте и объеме, так что вершины гор покрыты уже густым лесом, состоящим из дерев значительных размеров.

Большое количество влажности в почве и в атмосфере делает то, что, при обилии соков, дерево трудно высушивается и не отличается прочностью. Та же причина дает средство к зарождению и существованию в деревьях небольших червячков, протачивающих древесину и ствол. Часто в лесу слышен звук, похожий на сверление бурава: то работа червячков или маленьких насекомых, результатом которой бывают весьма мелкие древесные стружки. Морской берег по большей части возвышен и сух, но во всей южной части Абхазии вдоль берега тянется узкою полосою длинное, не просыхающее и поросшее густым лесом болото. Места эти весьма болезненны и, кроме нескольких пунктов, где живут люди, занимающиеся торговлей, по большей части вовсе не заселены. Богатая производительная сила природы дает средство расти винограду в большом изобилии и почти без всякого ухода. Абхазец пускает свои виноградные лозы на большие деревья, и в таком виде они сами собою достигают до гигантских размеров. В этом только и состоит весь труд абхазца по уходу за виноградом, который все-таки выходит хорошего качества. Приготовленное, самым первобытным способом, из такого винограда вино, в особенности известное прежде под именем бомборского, а теперь выделываемое в селении Лехне (Соук-Су), вывозится в значительном количестве и имеет хороший сбыт в Крыму.

Приготовление вина составляет одно из главных богатств абхазских поселян. Выкопав для этого в земле яму, абхазец обкладывает ее глиной и потом, разложив в ней огонь, обжигает, сколько возможно, сваливает кучей виноград, топчет его ногами и оставляет сок в яме до тех пор, пока он не перебродит. Затем, после брожения, вино вычерпывается, разливается по глиняным кувшинам, которые зарываются в землю.

Такая роскошь природы доставила абхазцу возможность, не прикладывая труда, пользоваться обильными ее плодами. Стада рогатого скота, табуны лошадей и отары овец круглый год питаются подножным кормом, подымаясь то на горные возвышенности, убегая от летнего зноя долин, то спускаясь в ущелья и равнины под защиту гор и леса от зимней стужи и непогоды. Непривычка абхазца и лень его заготовлять на зиму сухой фураж делает скот мелким, малоценным и не имеющим достаточного сбыта на рынках; только и есть хорошего в Абхазии – это буйволы, которые довольно хорошей породы и ценятся высоко.

Скотом абхазцы беднее прочих своих соседей. Лошади их не велики ростом и не отличаются силою. Туземцы предпочитают ослов, которые в большом употреблении. В горах и густых лесах так много дичи и зверей, что хлебопашцы не знают, как уберечь от них свои поля. Дикие козы, серны и кабаны производят довольно убыточные опустошения в засеянных полях, почему абхазцы истребляют их без пощады и продают их головы и окорока за бесценок – часто за несколько зарядов пороха. Из диких зверей в лесах водятся медведи, волки, дикие кошки, лисицы, куницы, шакалы в значительном числе, а иногда попадаются и барсы, преимущественно в окрестностях Пицунды и Гагр.

Та же лень препятствует абхазцу заняться как следует и земледелием. Он не спешит с наступлением весны взяться за плуг или соху, чтобы вспахать свое поле и засеять его; он даже не имеет и понятия, что такое плуг. Возделывание своего участка земли он производит или просто заступом, или сохой с особым деревянным лемехом, составляющим исключительное изобретение и принадлежность только одной Абхазии. Вырубив дерево с изогнутым пеньком, туземец заостривает пенек клином, «к длинному концу приделывает приспособление из веревок для тяги и таким орудием, с помощию буйволов, бороздит землю».

«В урочище Багрыпш, – пишет Аверкиев, – и частию в других местах близ реки Мечищи употребляют следующий способ пахания земли. Занимают под пашню пространство земли, покрытое папоротником, и выжигают его; довольно тонкий слой наносной земли, удобренный золою папоротника, делается очень рыхлым; затем берут несколько сучьев с ветками, до одного дюйма толщиной, заостривают толстые концы сучьев и связывают их один с другим в ряд; заостренными концами бороздят землю и сеют хлеб, потом, оборотив сучья так, чтобы они ветками касались земли, заволакивают маленькие борозды вспаханной земли».

Поступая таким образом, абхазец не боится неурожая. Он знает, что жена его, на которой лежат все тяжелые работы, вскопает таким способом, и кое-как, около его дома полдесятины, а на этой полдесятине Бог дарует ему столько кукурузы и гоми (род проса), что его будет слишком достаточно на годовую порцию всей его семьи. Действительно, урожай посевов бывает необыкновенно большой и доходит для гоми до 1600, а для кукурузы до 1200 зерен, а иногда и более. Из всех сортов хлеба абхазец сеет преимущественно гоми и кукурузу, редко ячмень, пшеницу и фасоль.

Русские научили туземцев разводить капусту, картофель и другие овощи. В некоторых местах разводится табак небольшими плантациями и хлопчатник в очень небольшом количестве, более потому, что в народе существует поверье, что с разведением этого растения в стране будет постоянная засуха.

Запасов на зиму абхазец заготовляет немного и вообще мало заботится о своем хозяйстве.

Садовод не делает вокруг сада изгородей, не сажает деревьев, не укрывает их на зиму, а весной не очищает их от усохших ветвей. И без этих хлопот в вековых лесах Абхазии зреют вкусные яблоки и груши; густой виноградник, отяжеленный полновесными гроздями, сам собою просится в саклю; волошские орехи, каштаны, винные ягоды, гранаты и другие плодоносные деревья, составляющие богатство и заботу русских садоводов, в таком изобилии и оттого в таком небрежении, что ставятся на одну ступень с нашим дровяным лесом. «И вы думаете, что абхазцу нечем полакомиться? Ему стоит только взобраться на дерево с дуплом и взять из него сколько нужно сотового меда, приготовленного безо всякого даже со стороны его желания. А рыбный стол разве редкость для него? В любом ручье он закинет сеть и вытащит десяток вкусных форелей…»

Богатая природа Абхазии должна была бы служить источником богатства, довольства и даже роскоши для ее жителей, но в действительности она служит для туземца лишь причиной крайней бедности. Уверенный в ее производительности, абхазец предается крайней лени. Он или, вернее, его жена засевает поле в таком скудном количестве, что, при огромных урожаях, едва может прокормить свое семейство до нового хлеба. Абхазец в течение года работает много-много 20 или 30 дней, а остальное время проводит в беспечной бродяжнической жизни. Прибрежные жители занимаются рыбной ловлей, преимущественно у устья горных рек, изобилующих лососиною, которая жарится обыкновенно на вертеле и составляет весьма лакомую пищу. Из пород рыб замечательны: сельди, кефаль, камбала, форель, карп и проч. Летом около морских берегов появляется множество дельфинов, которые в хорошую погоду держатся на поверхности воды и играют, вертясь колесом. Жители Абхазии пользуются этим временем, выезжают в море на своих каюках, лодках, выдолбленных из одного куска дерева, охватывают довольно большое пространство длинною сетью, с поплавками наверху и тяжестью внизу, заставляющими ее сохранять в воде вертикальное положение. В средину охваченного пространства въезжают два-три каюка, и ловцы бьют баграми находящихся в нем дельфинов, жир которых продается потом туркам и грекам. «Этот способ ловли небезопасен, потому что каюки иногда тонут под тяжестью убитой рыбы и опрокидываются, когда дельфины ударяют в них, кружась в воде; но абхазцы не боятся этого, плавая не хуже дикарей островов Южного океана».

Жир, добываемый из дельфинов, продажа рыбы, вино и лес составляли, можно сказать, почти единственные и главные источники промышленности и торговли. Торговлею абхазцы не занимаются, считая это для себя делом постыдным. Вся торговля находится в руках турок и мингрельцев и состоит в обмене плодов земли и моря, преимущественно на соль и бумажные, грубые изделия заграничного производства. Несмотря на то что собственно в Абхазии нет значительных препятствий к сооружению колесной дороги, перевозка тяжестей на арбах не была в употреблении между абхазцами; все тяжести, не исключая леса, перевозятся на вьюках. Перевозка леса таким способом весьма затруднительна, и потому естественно, что главная лесная промышленность должна была сосредоточиться по течениям рек, представляющих большие или меньшие удобства для сплава. Оттого по ущельям, пролегающим вдоль по течению рек, лес вырублен далеко в горы на большое расстояние от берега. Вырубка его производилась преимущественно турецкими промышленниками, безо всяких хозяйственных соображений, а в особенности это было заметно на уничтожении драгоценного букового или самшитового дерева. Так как оно растет весьма медленно и достигает фута в диаметре только лет в двести, то ему грозило окончательное истребление. Теперь порубка его запрещена.

Мелкая торговля и промышленность состоит в продаже винограда на винные заводы греков и мингрельцев, в продаже огурцов, которые собираются только тогда, когда совершенно пожелтеют, в приносе на базар кур, свежих фруктов, звериных кож, меда и воска в незначительном количестве. Шелководством занимаются только поселяне в деревне Илор, и то в незначительном размере. При дурной размотке шелк выходит недоброкачественный. Туземцы ткут из него довольно порядочную материю – дараи, употребляемую преимущественно на рубахи.

В последнее время сделаны попытки к разведению шелка и в других местностях Абхазии. Так, в укрепление Пицунду были доставлены яички из Кутаиси, и вышедшие из них шелковичные черви дали большие коконы, тонкую и мягкую нить.

Скотоводством абхазец занимается только для собственного употребления и не подозревает, что продажею его может извлечь для себя пользу или что скот может служить ему подспорьем к сельскому хозяйству. Он этого не знает потому, что земля его не требует вовсе удобрения. Скота так мало, что на два или на три дома приходится по одной лошади и на каждый дом по одному буйволу и от 2 до 3 коров. Из домашних птиц абхазцы держали прежде одних кур, но теперь, мало-помалу, принимаются за разведение индеек, гусей и уток.

Несмотря на то что из одного улья пчел, по прошествии года, можно получить пять, что каждая колода дает до десяти фунтов меда и до тридцати фунтов воска, что требование на мед значительно, в особенности в наши лазареты, абхазцы мало заботятся о разведении пчел, и пчеловодство у них развито в самой слабой степени.

В горной Абхазии торговля и промышленность находятся еще в более худшем положении. Главный предмет привоза была соль, в которой ощущался значительный недостаток, потом сафьян разных цветов и оружие. Вывоз состоял из воска, меда, звериных шкур, бурок, толстого сукна туземной работы и иногда сарачинского пшена и ячменя.

Горцы не имели своей монеты, но очень уважали всякую иностранную. Более всего встречались монеты грузинские и турецкие; их было немного: пари — около 1½ копейки ассигнациями; пули — равная старинной русской денежке; чаури — около 5 русских копеек; узалтуни — около 10 копеек и абази — около 20 копеек.

Из минералогических богатств края следует упомянуть о свинцовой руде, находящейся в селении Анхва, и о каменном угле за селением Аацы, на расстоянии пятнадцати верст от берега моря, у подошвы горы, называемой Сефер-беевою шапкою.

Что касается климатических условий, то абхазское племя пользуется значительным его разнообразием. Население горных стран и северного склона Кавказского хребта испытывает разнообразие климата горных стран, где расположение ущелий и направление хребтов гор обусловливает свойство климата. Жители же собственно Абхазии переносят климат весьма нездоровый. Густые леса, скрывающие под собою болота, и луга, покрытые папоротником, способствуют развитию разных болезней, в особенности лихорадок. Папоротник представляет собою растение с длинным стволом, вершина которого одета большими и широкими листьями. Разрастаясь весьма густо и быстро, папоротники так переплетаются между собою листьями, что образуют сплошной навес, не пропускающий солнечных лучей.

«Понятно, – говорит Торопов, – что вместе с тем испарение от почвы под этим пологом задерживается, вследствие чего усугубляется сырость почвы, бывшей до этого относительно сухою, и на склонах гор и по холмам является теперь как бы полуболото, защищенное от солнца толстою гниющею корою из листвы папоротниковой, лежащей на отживших стволах. Период гниения продолжается с конца лета во всю осень, и в это время воздух около таких мест становится до крайности вонюч, тяжел для дыхания, а лихорадки свирепствуют с наибольшей жестокостью». Жители на горьком опыте убедились во вредном влиянии папоротника, и потому не селятся в местах, заросших этим растением.

Организмы животных и человека под влиянием зараженного воздуха, видоизменяясь в размере, цвете и своем составе, порождают болезни и смертность. В Абхазии и люди, и животные недолговечны.

Устранить это неудобство и значительное распространение лихорадок вещь весьма возможная. Стоит только три года сряду выкашивать папоротник весною, пока ствол его настолько нежен, что его берет коса. На первые два года он вырастает снова, но после третьей весны корень его погибает окончательно. Уничтожение папоротника осушает местность, дает превосходные покосы и вместе с тем улучшает климатические условия. Последнее столь очевидно, что и классическая лень абхазца не устояла от этой видимой пользы. Многие из туземцев очищают от папоротника свои поляны и в течение короткого времени убеждаются в действительной и значительной перемене климата к лучшему и более здоровому.

Глава 2

Религия абхазцев и их суеверие. Праздники. Джигитовка и народные игры. Пляски абазин. Народные суеверия и легенды. Гадальщицы, ворожеи и знахарки. Колдуны, ведьмы и водяные

Все народонаселение абхазского племени, в религиозном отношении, делится на три части: православных христиан, магометан и язычников, или людей, не исповедующих никакой религии, а поклоняющихся божествам, ими самими созданным. Абазинцы, по соседству с черкесами, приняли магометанскую веру, отправляют пять молитв, имеют мулл, но в то же время сохранили у себя и некоторые языческие обряды. Последних придерживались особенно баракаевцы, которые позднее других приняли магометанскую религию. Они ели свинину, не исполняли в точности обрядов магометанства и не имели о своей вере точного понятия. Редко раздавался у абазин голос муллы, призывавшего к молитве, а в Медовее он и никогда не был слышен.

Абазин – христианин по множеству сохранившихся в народе христианских догматов; магометанин для вида; язычник – как суевер и невежда. Он обожает некоторые деревья, скалы, рощи и леса, называя их анаскараным (заповедными). Жители горной Абазии богаты разными именами богов, между которыми разделили огонь, воду, скот, оружие и проч. Они поклоняются и приносят жертвы тем же самым богам, которым поклонялись черкесы, и даже сохранили им черкесские имена.

У жителей собственно Абхазии точно так же остались следы верований всех народов, господствовавших над их страной. Различные, и часто противоположные, учения о вере образовали в понятии абхазца странное, смешанное и темное представление о святости его верования, и оттого между абхазцами нет ни одной религии, которая сохранила бы свою чистоту. Как христианин, так и магометанин одинаково исполняют только наружные обряды своей религии, да и те в искаженном виде; в сущность своей религии ни один абхазец никогда не считал нужным заглядывать.

Абхазцы составляют одно из древнейших кавказских племен. Основываясь на свидетельстве самых древних писателей, можно заключить, что племя это никогда не оставляло своей родины, лежащей вдоль восточного берега Черного моря. Как и все народы, в первое время своего существования они были язычниками, поклонялись деревьям и лесам, которых принимали за богов: вообще обожали природу.

Впоследствии, по сказанию одних, ев. апостол Андрей Первозванный, а по другим, и более точным, сведениям – византийский император Юстиниан распространил в Абхазии христианское учение.

Покорив Абхазию, в 550 году н. э., Юстиниан построил Пицундский храм, во имя Божией Матери, и поставил духовенство. Христианство стало распространяться постепенно между абхазцами и было причиной продолжительной войны византийского императора с Сассанидами, кончившейся поражением последних. В конце VI столетия Абхазия, находясь под покровительством греков, пользовалась некоторой самостоятельностью и управлялась своими туземными владетелями, которые, сделавшись наследственными, присвоили себе царский титул. В X веке Абхазия подпадает под власть Грузии, которая с тех пор стала называться царством Карталипо-Абхазским, а католикос – глава духовенства Грузии – именовался католикосом Абхазии и всей Грузии. При распадении Грузинского царства, в XIV столетии, Абхазия отделилась от Грузии; церковью ее управлял независимый католикос, имевший пребывание в Пицундском монастыре.

В Драндах существовало особое епископство, и вся Абхазия была усеяна церквами, развалины которых встречаются на каждом шагу[4].

С падением генуэзских и византийских колоний на восточном берегу Черного моря Абхазия подпала под власть турок, распространивших в ней магометанское учение.

При всех усилиях турки не могли совершенно изгладить из памяти народа воспоминание христианства, но магометанская религия в крае, хотя и не имела значительного успеха, все-таки поколебала христианство.

Православную веру теперь исповедуют все члены владетельного дома, за исключением одного бедного и небольшого семейства, живущего в Пицундском округе и придерживающегося исламизма. Между дворянами седьмая или восьмая часть христиане, а остальные магометане. Из крестьян пятая часть христиан, пятая магометан, а три пятых язычники. Из этого видно, что магометанское учение, в свою очередь, не нашло много ревностных последователей и господствующею религиею в стране все-таки осталось язычество, к которому принадлежит и теперь большая часть народонаселения.

Как правила христианской религии плохо исполняются туземцами, так же точно исполняется ими и Коран Магомеда. Редко абхазец ходит в православную церковь, а еще реже показывается в мечети. Абхазец-христианин не считает грехом подкараулить, где-нибудь в скрытном месте, и убить человека из-за пустой мести, по нескольку лет не быть на исповеди и у святого причастия и есть постное только при недостатке скоромного. С другой стороны, абхазец-магометанин ест с большим аппетитом свинину, пьет вино, не соблюдает постов, не терпит многоженства, но зато позволяет себе менять жен при каждом удобном случае и, наконец, совершает намаз тогда, когда ему нравится, а больше всего тогда, когда находится в обществе уважаемого им турка. В таком магометанстве нетрудно заметить следы христианства, с примесью язычества. Абхазцы-мусульмане плохие последователи пророка; между ними нет ни одного, кто бы знал, в чем заключается учение Магомеда. Большинство не знает, кто такой был Магомед – и, исполняя только внешние обряды религии, магометане, в сущности, те же язычники.

Магометанин видит в Коране скорее средство к отысканию украденного коня, чем наставления и правила к безукоризненной жизни. Муллы не заботились о духовном образовании своих прихожан, а исключительно занимались разбором тяжб и споров, удачно пользуясь суеверием тяжущихся. Они успели убедить народ, что мулле стоит только заглянуть в премудрую книгу пророка, и он, не запинаясь, расскажет по ней прошедшее и будущее. Народ безусловно верил такой силе и могуществу своих духовных пастырей.

Один из очевидцев рассказывает случай такого суеверия, бывший среди жителей горной Абазии. Пользуясь темнотой и ненастной ночью, горец увел у своего соседа коня. Хозяин, вставши рано утром и не найдя в конюшне лучшего своего коня, отправился к мулле, с полною уверенностью, что последний, посмотрев в священную книгу, укажет вора, тем более что подобное происшествие должно быть непременно записано в книге, так как конь его не какая-нибудь кляча. Мулла долго отговаривался, но настойчивые просьбы просителя и подарок, несколько баранов, заставили его уступить. Собрав к себе всех жителей аула, мулла раскрыл Коран, скороговоркой прочел из него две или три главы и обратился к народу.

– Вот что говорит пророк, – начал он. – Впрочем, не хочу называть по имени вора, чтобы не возжечь вражды и баранты… советовал бы ему в следующую ночь привести коня на место… или завтра скажу его имя…

Обещание муллы открыть на следующий день имя вора сильно подействовало на суеверное воображение последнего. С наступлением утра украденный конь стоял у сакли своего хозяина.

Обрадованный горец бросился благодарить муллу.

– Недаром я подарил тебе семь баранов: ты возвратил мне коня!

– Ох, правда, – сказал мулла, – но бараны твои…

– Что мои бараны?..

– Их украли, а с ними и пару коней…

– Украли?.. Давай книгу… посмотрим, кто этот…

– И книгу украли! – сказал со вздохом мулла.

Действительно, вор, возвратив коня хозяину, обокрал муллу, а чтобы тот не прочитал имени его в премудрой книге пророка, захватил с собою и Коран, а потом бросил его с камнем в реку.

Абхазцы до такой степени безразлично и равнодушно относятся к религии, что она ни в каком отношении не налагает различия между жителями. В одном и том же семействе можно встретить весьма часто и христианина, и магометанина, живущих между собою в совершенном согласии. Мусульманин не чуждается брака с христианкой, и после того каждый сохраняет свою религию. Во многих семействах часть детей следует христианскому учению, другая магометанскому, без всяких семейных раздоров.

Учение пророка, приняв политическое направление, успело достигнуть того, что исповедание мусульманской религии сделалось как бы отличительным признаком высшего класса людей. Многие, без всякого убеждения, а из одного желания не отделяться от порядочных людей, принимали магометанскую веру. Даже члены владетельного дома, исповедующие православную религию, открыто присвоили себе магометанские имена. Христианские же имена в народе были также мало известны. Такое тесное сближение двух противоположных религий, во избежание соблазна и разных недоразумений, заставило христиан и магометан праздновать вместе Рождество Христово, Пасху, Духов день, совершать Байрам, поститься в Рамазан и Великий пост. Без различия вероисповедания все жители Пицундского округа, питая особое уважение к тамошнему храму, Лыдзаа-пых (то есть святыня Лыдзаа), избрали из своей среды одного пожилого в должность старосты при Пицундском храме. В обязанности его входило содержать в чистоте ограду и самую церковь, наблюдать за иконами, книгами, находившимися в храме, и вместе с тем, в случае надобности, приводить жителей к присяге.

Абхазцы всех трех исповеданий признают Всевышнего, как Бога богов, но, кроме того, поклоняются божествам всех стихий, лесов и полей. По понятиям их, божества созданы Всевышним для покровительства людям только на земле, и потому туземцы в одинаковой степени уважают священные леса, боятся не на шутку горных и лесных духов, благосклонность которых, по старой привычке, снискивают жертвами, приносимыми тайком, так как это запрещается им духовенством.

В случае беды туземец обращает свои мольбы к некоторым скалам, к святым деревьям, а к шайтану питает непреодолимый детский страх. Все это, конечно, происходит от незнания догматов религии, а более по недостатку образования. Христиане и магометане, за исключением весьма немногих, проникнуты языческим суеверием, но считают крест лучшим предохранением от всяких невзгод и имеют самое шаткое и искаженное понятие о Боге. Точно такая же сбивчивость понятий о религии существует и между язычниками. Так что, вообще говоря, вся Абхазия поклоняется некоторым божествам, совершает языческие обряды и жертвоприношения.

Божества эти, по понятию абхазцев, не имеют определенных образов и форм, но им необходимо приносить жертвы для испрошения покровительства. Они поклоняются наковальне, приносят ей в жертву козлов, кур и восковые свечи; присяга при наковальне, или заклинание ее, считаются самыми сильными и ненарушимыми. Народ сохраняет суеверный страх к кузнецам и уверен, что они имеют сношение с нечистым. У абхазцев существуют особые молитвы, обращенные к наковальне.

К развалинам церквей питают глубокое уважение и во всех нуждах прибегают к ним с молитвами и жертвоприношениями.

Так, в 22 верстах от Сухум-Кале и в 7 верстах от восточного берега Черного моря, в селении Дранды, есть древний генуэзский храм, пользующийся особым уважением народа. Другой такой же храм находится в деревне Иллорах.

Окрестные жители селения Дранды часто посещают развалины храма. Они приносят туда все найденное ими: подкову, гвоздь, ремешок, тряпочку и проч. Часто у дверей храма видны зажженные маленькие восковые свечи. Появится ли между овцами болезнь – абхазец приводит к храму ягненка, режет его на паперти и возвращается домой, с полным убеждением, что будет избавлен от болезни, посетившей его стадо. Лишится ли внезапно молока женщина, кормившая грудью ребенка, – она спешит перед захождением солнца в храм, садится посредине его и обливает там свои груди водою из маленького глиняного кувшина, произнося про себя какие-то слова.

По уверению абхазцев, бывали случаи, что молоко возвращалось к просящей.

Таким образом, несмотря на отсутствие верования, абхазец-христианин не лишен религиозного суеверия.

В деревне Иллорах, составлявшей прежде центр всего христианского населения в Абхазии, существует храм, по преданию построенный еще в IV веке и богатый древними иконами.

По рассказам туземцев, в храме этом, от времени до времени, совершается чудо святого великомученика и победоносца Георгия, которого икона находится в церкви.

В день 10 ноября, посвященный памяти святого воина, чтимого даже всеми туземцами и нехристианского исповедания, перед началом утрени появлялся, в прежнее время, в церковной ограде священный бык с золотыми рогами.

Запертая церковная ограда охранялась стражей, и откуда появляется бык – абхазцы объяснить не могут.

По окончании церковной службы, с благословения священника, бык этот закалывался, и куски его мяса раздавались богомольцам, собиравшимся сюда не только со всех мест Абхазии, но и из Мингрелии и Имеретин. Рассказывают, что мясо это никогда не портилось и было спасительно от всякого рода болезней. Появление быка служило предзнаменованием спокойствия, хорошего урожая и вообще счастья в будущем году, и потому этот день праздновался с торжеством и уважением. Но если бык не являлся, то народ расходился в унынии, в ожидании несчастья в будущем, и день 10 ноября проходил для абхазца незаметным. В последнее время что-то не слышно о появлении быка.

Прежде он появлялся каждый год, потом стал показываться реже, через три года, и наконец, в ближайшее к нам время, появился в 1851 году; с тех пор абхазцы напрасно ожидают его прихода.

Суеверие и языческие обряды проявляются и во всех праздниках, где жертвоприношения, как главный догмат религии, составляют непременную принадлежность.

Так, накануне Рождества Христова, в селениях, смежных с Са-мурзаканью, в Абживском округе, совершается обряд гоутану (слово, взятое из мингрельского языка, где прежде также существовал этот обряд, и означающее безрассветный или дорассветный)[5].

В каждом семействе режут кур, по числу душ обоего пола, и пекут по четыре кваквари — небольшие булочки, начиненные сыром, на каждого отдельного члена семейства. Прежде чем пропоет первый петух ночью, пища должна быть готова: булки испечены, а куры изжарены. С первым криком петуха все семейство встает: хозяйка ставит на стол чашки и в каждую кладет по одной цельной курице и по четыре булочки. К чашке прилепляют восковую свечу, а перед нею ставят, в особой посуде, раскаленные уголья. Все члены семейства становятся вокруг стола на колени, каждый против своей чашки, а старший из присутствующих, сняв шапку, бросает ладан на уголья и просит, чтобы Всевышний избавил все его семейство от поноса, чтобы у всех желудки были в надлежащей исправности. После молитвы присутствующие встают и, повернувшись направо кругом, кланяются на восток, садятся за стол и принимаются за кушанья. Обряд должен кончиться непременно до рассвета; все остатки от кушанья сжигаются.

Вечером, накануне Нового года, все кузнецы и слесаря приносят жертву богу Шасшу-Абж-Ныха (семь святых), которого абхазец представляет себе в семи лицах и считает богом кузнецов и всех искусств, при которых действует молот и наковальня.

С наступлением этого вечера каждый кузнец режет рогатую скотину, а жена его по одному петуху для каждого члена семейства и приготовляет тесто для пирога из пшеничной муки с сырною начинкою. Мясо варят, петухов жарят на вертелах, а пирог пекут. Сложив весь свой инструмент в кузнице около наковальни и принесши приготовленную пищу, кузнец созывает все свое семейство, которое становится на колени, а кузнец, сняв шапку, зажигает восковую свечу и, бросая ладан на уголья, просит своего покровителя ниспослать ему и его семейству здоровье и долголетие. Затем отрезает по кусочку от печенки и сердца зарезанной скотины, от петухов и пирога и сжигает все это на угольях; потом отрезает от тех же частей по нескольку кусочков и передает по одному каждому члену семейства, которые съедают их и запивают тремя глотками вина. Окончив эту церемонию, пищу переносят из кузницы в дом, кузнец приглашает своих соседей и открывает пир во славу Шасшу.

В селениях смежных с Самурзаканью, в Абживском округе, в это же время совершается обряд каланда, почти тождественный с гоутану.

После ужина, накануне Нового года, в каждом семействе пекут большой четырехугольный пирог, начиненный сыром. С первым пением петухов пирог кладут на большую доску, прилепляют к ней зажженную восковую свечу и ставят жаровню с углями. Члены семейства становятся на колени вокруг пирога, и старший в семействе, бросив ладан на уголья, просит у Каланды счастья и всякого блага семейству. Пирог едят, а остаток его сжигают, наблюдая особенно за тем, чтобы обряд этот кончился непременно до рассвета.

В самый день Нового года во всей Абхазии исполняют обряд гуиыхва (сердечная молитва); в каждом семействе пекут, по числу членов семейства, булочки, с вложенными в них сваренными и очищенными яйцами. Старший в семействе подносит такую булочку к груди каждого члена семейства и просит Бога избавить его от сердечных болезней. После этого каждый ест свою булку.

В этот день младшие поздравляют старших и дарят им убитого дрозда, стараясь во время охоты снять ему пулей голову, чтобы тем показать свою меткость в стрельбе. Поздравляющие получают подарок.

Девушки-невесты обыкновенно в первый день Великого поста не едят в течение целого дня и с большим секретом приготовляют из гоми или муки тесто, для четырех небольших конусообразных постных хлебов. При закате солнца они варят тесто, а когда стемнеет, то приготовленный хлеб кладут в чашку и отправляются к женщине-соседке, недавно вышедшей замуж и заранее предупрежденной о таком посещении. Женщина принимает девушек в особом строении и, когда все соберутся, ставит их полукругом на колени, причем каждая держит перед собою открытую чашку с хлебом. Хозяйка же, став перед ними, просит хороших женихов: для девушки высшего сословия, или дворянки, человека красивого, умного, храброго и гостеприимного, а для девушки низшего сословия – молодого, пригожего, хорошего хозяина и гостеприимного. Хозяйка заклинает, чтобы суженый явился девушкам во сне, разламывает по одному хлебу и дает покушать. Девушки встают и, расходясь по домам, уносят с собою остальные хлебы, которые, ложась спать, кладут под подушку. Они верят безусловно, что, проснувшись на другой день и разломав секретно спрятанные хлебы, девушка найдет в них волосы такого цвета, какие будут у суженого. Насколько ожидания их оправдываются и находят ли они в хлебах волосы – решить трудно; но если вы спросите о том у замужней абхазской женщины, то она вас уверит, что сама делала это и убедилась на опыте в непогрешимости такого гаданья.

С наступлением весны жители горной Абазии праздновали маныч-чекан, или праздник первого цветка. В этот день все народонаселение сосредоточивалось преимущественно в трех аулах: Там-агу, Агдера и Рыдца, предпочитаемых всем другим аулам, потому что они окружены были лучшими заповедными рощами.

В полночь, накануне праздника, с песнями и стрельбою, девушки под предводительством старух отправлялись искать пятилиственник, а молодые люди рассыпались по окружным курганам и искали клады. По народному представлению, клад составляет кубышка, наполненная сокровищами. С первыми лучами солнца, с музыкой, пением и особой церемонией, все возвращались в аул, сакли которого убраны были зеленью и цветами. Впереди всех старый джигит, повитый дубовым венком, ехал верхом на олене, обреченном на жертву Мизитху – богу лесов. За ним следовала толпа народа, и каждая девушка должна была принести с собою на площадь аула или цветок, или ветку и сложить ее у подножия камня, на котором будет принесена жертва Мизитху. Достигнув камня и сложив перед ним свои приношения, девушки становились по левую его сторону, мужчины отходили к саклям, а старый джигит, прося обилия плодов в лесу, ловким ударом кинжала отделял голову от туловища жертвы. Если операция бывала удачна, то в то же мгновение раздавались выстрелы и крики радости, но если голова не была отделена одним ударом, то народ считал, что жертва эта неприятна Мизитху.

Вслед за выстрелами появлялись конные джигиты и шесты, с надетыми на них папахами, которые и расставлялись в разных местах площади. Выстрел жреца служил сигналом для начала игр. Джигитовка и бросание палок составляли главную забаву абазин. Ни один праздник, ни одно торжество в горах не обходились без этих забав. Каждый удачный выстрел или удар брошенной палки давал право на получение цветка, положенного у подножия камня, и приобретение подруги, обязанной плясать с отличившимся весь вечер.

Главнейшая и наиболее употребительная пляска между абазинками была альзани — род лезгинки, исполняемой ими с удивительной грацией, жаром и негой. Мужчины почти никогда не участвовали в этом танце. На такой подвиг решались только люди или очень ловкие, или влюбленные, чтобы протанцевать с предметом своей страсти. Зато мужчины танцевали джигитку — танец, в котором один из участников платил жизнью или серьезною раной. В танце этом главнейшую роль играли кинжал, винтовка и руки; ноги же тут дело второстепенное. Друзья или люди, не враждебные друг другу, никогда не танцевали джигитки, но всегда принимали в ней участие лица, желающие отплатить старую обиду или похвастать удалью и молодечеством. Не было в горах такого зрелища, которое бы собирало столько любопытных, сколько собирало на арену известие о начале джигитки или, лучше сказать, травли.

Два соперника или танцора, положив руки на кинжалы и закрыв голову башлыком, отмеривали между собой двенадцать шагов расстояния. Под такт протяжной песни зрителей танцующие, притоптывая и приседая, сходились между собою. Едва только оставался между ними один шаг расстояния, как песня зрителей ускорялась, и борцы, притопнув, с гиком делали три крутых поворота, стремительно обнажив кинжалы. Здесь удар мог быть нанесен только в шею или спину; а так как плясуны делали повороты в одно и то же мгновение, часто с одинаковым искусством владея оружием, то первая половина джигитки кончалась или ничем, или легкой царапиной. Затем зрители очищали арену, чертили на земле большой круг, в который вводили, с завязанными глазами, плясунов, вооруженных винтовками, а сами, под мерный напев той же песни, ложились за камни. В этом случае иногда случались чрезвычайно забавные сцены. Противники, обязанные бить ногами такт песни, преследовали друг друга, стараясь по топоту и шороху угадать место другого. Иногда они сталкивались и, при громком смехе зрителей, падали. Тогда каждый из них спешил подняться и уйти, чтобы не попасть под дуло винтовки, и снова попадал под ноги противника. «Но бывают и такие случаи, которые кончаются для обоих плясунов последним пируэтом смерти. Бывали примеры, что пляшущие в одно и то же мгновение сходились, уставив друг в друга в упор винтовки, и падали, обагренные кровью».

В этой пляске высказалась вся дикая удаль абазинского племени – и редкий праздник обходился без резни. Из других забав и народных игр можно упомянуть о карточной игре, значительно распространенной между абазинами, и кефаль-кешь — игре рыбьими головками. Двое играющих садились на пол сакли, аршинах в двух друг от друга, и поочередно бросали вверх горсть рыбьих головок; на чьей стороне оказывалось более головок, обращенных носиком к играющему, тот и победитель.

Абазины не имели своей песни, несмотря на то что по природе принадлежат к страстным любителям пения; песни в Абазии все кабардинские. Жители собственно Абхазии не имеют ни характерных игр, ни разнообразных танцев. Танец их однообразен, дик и наводит уныние; в нем нет ни ловкости, ни грации: попрыгав немного, танцующий становится на носки – вот и все видоизменение движений. Хлопанье в ладоши заменяет туземцу музыку и сопровождается иногда грустным и диким гиканьем.

Народные песни и напевы абхазцев также не разнообразны, а, напротив того, бедны и однообразны. Они обыкновенно состоят в импровизированном прославлении удальства, набегов и морских разбоев их предков, в воспевании храбрости и могущества кого-либо из живущих соотечественников. За импровизацией оратора другие припевают однотонным голосом: «Ора, ора, орари, ора!» Слова эти, не имея никакого отношения к песне, в переводе означают: лес, леса, все лес и лес, характеризуя тем абхазца дикого, выросшего среди лесов и никогда их не забывающего. Импровизаторы были в большом почете, особенно у жителей горной Абазии. С именем импровизатора – погливана — у абазин соединялось почетное звание фигляра, плясуна и зачастую ловкого плута. Погливан – это странствующий бард, готовый за деньги воспевать доблести каждого, потешить толпу фокусом или замысловатой сказкой. Ни один пир в горах не обходился без странствующих импровизаторов, которым на пиршестве предоставлялось самое почетное место: оно принадлежит им по праву, потому что они, по умственным способностям, стояли неизмеримо выше своих диких собратьев.

В то время, когда танцы в полном разгаре, импровизатору стоило только ударить по струнам своего инструмента, как, с последним звуком его струны, смолкали смех и говор, прекращались танцы и водворялась тишина. Бросив торжественный взгляд на присутствующих, импровизатор начинал свой рассказ о геройских подвигах одного из предков хозяина. Не щадя своего красноречия, он рассыпал похвалы и преувеличивал славу воспеваемого.

«Если кто-нибудь из слушателей, – говорит Савинов, – в минуту его импровизации швырнет абаз в шапку барда – бард, не изменяя плана своей повести, сумеет вклеить туда подвиги и щедрого или его отца и прадедов. Случается так, что собеседники, желая потешить свое самолюбие, наперебой спешат осеребрить кабардинку импровизатора, и импровизация превращается тогда в целую историю Абазии…»

Кроме импровизации, погливаны странствуют иногда целыми труппами и потешают народ комедиями, содержание которых основано на каком-нибудь историческом событии.

В день празднования православными христианами Св. Пасхи все абхазцы, без различия вероисповедания и сословий, имеют один общий праздник – Амшап, что значит предшествующий день.

Приготовляясь к празднику, красят яйца, а в самый день его каждый хозяин режет скотину и приготовленною пищею как бы разговляется.

На второй день туземцы совершают поминки и вместе с тем приносят друг другу поздравления, с пожеланием провести счастливо наступающее время.

Жители Абазии считали день Св. Пасхи также великим праздником и старались разузнать, когда праздновали его их враги – русские. Если же сведений этих добыть было неоткуда, то празднование совершалось в начале апреля.

За шестнадцать дней до наступления праздника туземцы заговлялись и постились: не ели баранины и не пили вина. Нравственная чистота, во все это время, сохранялась в полном религиозном значении.

За три дня до праздника совершался обряд покаяния. Весь аул, поднявшись ночью, какова бы она ни была, отправлялся за своим старшиною в лес, к священному дубу. По прочтении молитвы Сыну Марии старшина накидывал себе на голову бурку, чтобы не видеть подходящих к нему. Сначала подходили женщины, и, поцеловав кинжал отца, мужа или брата, каждая подходившая вонзала его в священный дуб.

– Помолись Сыну Марии, – говорил старшина, – попроси отпущения грехов твоих и скажи верно и не ложно, что тяготит твою душу.

Кающаяся молилась, целовала дуб и становилась лицом к старшине.

– Кинжал, который я принесла, – произносила она, – пусть найдет ножны в моем сердце, если я солгу перед Сыном Марии.

Затем начиналась исповедь, в которой девушки не принимали участия, потому что горцы не предполагают у девушек особенных грехов. За женщинами подходили к старшине мужчины, по очереди, старшие впереди.

По окончании исповеди все селение тянулось к сакле старшины, где каждый получал по кусочку священного воска.

Вечером, накануне праздника, вдоль ручья или речки, протекающей мимо аула, молодые люди раскладывали костры, старики чистили оружие и, развесив его на гвоздиках, стругали палочки, на которые в день праздника надевался, по обычаю, у входа сакли годовой пасхальный венок.

В это время девушки и молодые замужние женщины исполняли обряд отдания старого воска.

Собравшись попарно, девушки отправлялись к речке, напевая особую на этот случай песню:

Пчелки Черных гор,

Вам спасибо за воск,

Вам за мед наш поклон.

Старый воск, уплывай

По теченью реки;

Горе все ты возьми,

Что принес этот год;

Радость нам оставляй,

Радость слаще, чем мед!

Сплюснутый в маленькие и легкие лепешки, воск бросался в реку; каждая из девушек следила за своим воском, и чей дольше продержится на воде, ту ожидало большее благополучие.

В ночь накануне праздника спали только одни старики; молодежь красила яйца, чистила винтовки, мыла стволы и чадры и с нетерпением ожидала выстрела главы селения – начала праздника.

Но вот с порога сакли старшины раздался давно ожидаемый выстрел, за ним второй, третий – и аул огласился выстрелами, производимыми в каждой сакле. Народ толпою спешил на площадь к небольшому столбику, с воткнутой в него вертикально иглой. Девушки, закрывшись чадрами, по знаку старшины составляли ряд по одну сторону столба, молодые горцы – по другую. Одна старуха с корзиною обходила всех девушек, и каждая из них опускала в нее яйцо с заметкою, по которой можно было потом узнать его владелицу. Корзина оставалась у подножия столба; старшина брал одно яйцо и втыкал его на шпильку.

– Удар на поцелуй! – говорил он, отходя в сторону.

Желающий испытать удовольствие поцелуя отступал шагов на сто от цели и производил выстрел; промах в этом случае навлекал на стрелявшего общее посмеяние. Песни, пляски, джигитовка следовали за стрельбой и продолжались три дня.

Кроме того, в Абхазии почти всегда в первый день Пасхи, у христиан после обедни, а у магометан и язычников рано утром, совершается в каждом семействе жертвоприношение в честь ев. Георгия Победоносца.

Св. Георгий пользуется особым почтением между всеми абхазцами, какого бы вероисповедания они ни были. У каждого хозяина есть в стаде лучшая корова, с обрезанным ухом, и сохраняется отдельно самый большой кувшин, наполненный чистым красным виноградным соком. Вино это и приплод от коровы назначаются для жертвоприношения св. Георгию. Если посвященная корова отелится бычком, то он идет в жертву, а если телочкою, тогда для жертвы откармливают барашка.

В день жертвоприношения все семейство выходит на крыльцо и становится на колени, лицом к востоку. Перед ним ставят животное, назначенное на заклание. Мужчины снимают шапки, и все присутствующие благоговейно складывают на груди руки. Старший член семейства подходит к жертве и берет ее за уши.

– Святый великий Георгий Иллорский! – говорит он при этом. – Приношу тебе определенную моими предками жертву; не оставь меня и мое семейство своим покровительством, дай нам здоровья и долголетия, удали от нас всякие недуги в настоящее и будущее время, сохрани нас от злых духов и от дурных глаз; не оставь также своим покровительством отсутствующих наших родных и друзей и всех тех, кого мы любим!

– Аминь! – отвечают остальные члены семейства, встают и кланяются к востоку, не делая при этом крестного знамения, хотя бы то были христиане.

Зарезав животное, варят мясо, приготовляют восковую свечу и пирог из пшеничной муки, начиненный сыром. Читавший молитву идет в таран — сарай, где сохраняется вино, – и открывает там посвященный кувшин вина.

Туда же приносят вареное мясо и пирог, кладут около кувшина, зажигают свечу, прилепляют ее к горлу кувшина и приносят ладан и горячие уголья. Все семейство становится опять на колени, лицом к востоку, и притом так, чтобы кувшин с вином находился перед ними. На горячие уголья старший в семье бросает ладан и читает снова ту же молитву, на которую всегда домочадцы отвечают словом аминь.

Распорядитель обряда отрезает от сердца и печени животного, а также от пирога по кусочку, мочит их в вине и сжигает на угольях. Затем отрезает от тех же частей столько кусков, сколько присутствующих членов семейства, дает их каждому съесть и запить вином из кувшина. После того все встают, кланяются на восток, выносят все из тарана в саклю, где садятся за стол и пируют, приглашая на праздник своих соседей, если у них не было в этот день жертвоприношения.

Кто не мог исполнить этот обряд в первый день Пасхи, тот исполняет его в один из воскресных дней, в течение лета, только не в пост.

Абазины сливали день св. Георгия со днем пророка Илии в один праздник.

Последнему воздавали почти одинаковые почести с богом грома – а в честь св. Георгия посвящался белый конь, который сжигался на костре при ружейных выстрелах и пении молодых джигитов. В этот день молодым лошадям выжигали тавро.

Абхазцы всех исповеданий верят в народную молву, что солгавший перед иконою великомученика Георгия и пред иконами монастырей Пицундского и Иллорского не избегнет наказания, и на этом, как увидим ниже, основана присяга и клятва, произносимая в важных случаях.

Троицын день в горах был праздником женщин. Покупавшись в реке и обмывшись, женщины и девушки, украшенные венками из диких роз, обходили сакли и приглашали мужчин на праздник. Каждый приглашенный брал с собою подарок: шелковую тесьму, ленту, позумент или бусы.

Абазины праздновали день, подходящий к нашему Иванову дню. На этот день женщины расходились с мужчинами и гадали. Отправившись в ближайший лес, до заката солнца, молодая девушка громко произносила там имя своего возлюбленного. Если эхо прозвучит дробно, то не быть ей женою любимого, а если оно отзовется ровно, то заветное желание ее исполнится.

На другой день праздника совершалась, в память святого, общая молитва, и каждый хозяин делал глиною на дверях своей сакли знамение креста, с троекратным произношением имени Ивана, которого горцы считают охранителем дома и подателем здоровья всем живущим в нем.

В народе укоренилось бесчисленное множество суеверий и предрассудков, неразрывных с понятиями людей невежественных, грубых и диких.

Гонит ли пастух свое стадо на лето в горы или спускает их оттуда осенью – он, по народному обычаю, приносит жертву Афы (бог грома, молнии и вообще всех атмосферических явлений), закалывает барана, прося бога предохранить его стада от громового истребления. Мясо принесенной жертвы употребляет-с я в пищу лицом, приносившим жертву. Случится ли в Абхазии засуха – народ обращается с просьбою к девушкам добыть им дождя. Одевшись в лучшие свои платья и разделившись на три части, девушки идут тогда к речке, где одна часть устраивает из ветвей плот, другая подносит к плоту сухую солому, а третья занимается приготовлением куклы в виде женщины. Затем приводят ишака, покрывают его белою простыней и сажают на него куклу. Одна из присутствующих берет за повод узды, две становятся с боков ишака для поддерживания куклы, а остальные, разделившись на две части, становятся по обе стороны ишака и в таком виде ведут его к плоту.

– Воды дашь! воды дашь! – поют они хором. – Воду дождевую, маргаритку красную, сын владыки (или владетеля) жаждет немного воды, немного воды. (Дзивау дзывава, дзири ква ква, мыкрылд апш ах, и па дыдзыш-войт дзы-хучик, дзы-чучик.)

У плота снимают с ишака куклу, сажают ее на плот, зажигают на нем солому и в таком виде пускают его по течению воды. Потом заставляют ишака выкупаться в той же речке, и как он всегда противится этому, то девушки вгоняют его хлыстами. Переплыв реку и выйдя на противоположный берег, ишак почти всегда начинает реветь, что принимается за хороший признак, и девушки уверяют себя, что дождь непременно будет, и, радостно возвращаясь домой, поют народные песни.

Проходит несколько дней: все ждут дождя как милости, но засуха стоит по-прежнему и жжет все окружающее. Тогда абхазцу ничего более не остается делать, как обратиться с просьбою к богу Афы.

Крестьяне толпою отправляются к помещику, просят его принести жертву Афы и выпросить у него дождя. Помещик берет из своего стада двух быков, назначает день и место жертвоприношения, а каждый крестьянин приносит туда с собою гоми (пшено), свежий сыр и кувшин вина.

К обряду допускаются только мужчины и для жертвоприношения стараются выбрать место поживописнее, где-нибудь над водою. К рогам жертвы привязывают веревку, конец которой берет один из стариков и, сняв шапку, произносит молитву.

– О повелитель грома, молнии и дождя! – говорит он. – Сжалься над нами, бедными: наши посевы засохли, трава выгорела; скот издыхает без корма, и нам самим угрожает голодная смерть. Повели скопиться дождевым тучам; повели грому загреметь, молнии засверкать и пошли обильный дождь для спасения погибающего народа.

Словом аминь присутствующие заключают молитву. Животное закалывают, и мясо его варят; из гоми и сыра приготовляют крутую кашу, которую абхазцы употребляют вместо хлеба. Сваренное мясо кладут на плетни, служащие вместо столов, читают еще раз ту же молитву и затем, расположившись под тенью дерев, пируют, воспевая при этом в честь Афы песнь, известную под именем Анчва-рышва (песня богини).

– Все, чем мы наслаждаемся, – говорит один из стариков пирующего общества, – есть благодать Господня, и мы должны благодарить его за это.

Эти слова служат сигналом для начала песни.

– Боже великий, милосердый! (Анчва дауква злыпха ххаура), – произносит тогда запевала.

Во всех куплетах этой песни запевала обращает свои хвалебные слова к Всевышнему Создателю.

– О ты, который с громом с неба спускаешься, – говорит он, – и с молнией на небо подымаешься, которому известно число песка на дне морском и т. п., – и затем оканчивает каждый куплет словом ах-дау (владыко, великий Господи!).

Все присутствующие разделяются на два хора и повторяют по очереди, и непременно три раза, каждый куплет песни, пропетый запевалою.

Вера в могущество Афы породила между абхазцами особые обряды при погребении человека, убитого громом. В этом случае родственники не должны плакать из боязни рассердить Афы, ибо тогда он непременно поразит всех присутствующих одним разом. Семейство убитого тотчас после случившегося происшествия собирает всю деревню без различия пола и устраивает на четырех столбах довольно высокую вышку; потом кладут убитого в гроб и поднимают на устроенный помост, где он лежит до тех пор, пока не останутся одни только кости. Затем гроб с костями предают земле и потом уже совершают поминки. Суеверие это укоренилось в народе до такой степени, что без пляски и песни никто не решится поднять тело человека, убитого громом.

Если молния поразила какое-нибудь домашнее животное, то над ним совершается подобный же обряд, причем вышка становится такой высоты, чтобы на нее не могли вспрыгнуть собаки или хищные звери. Присутствующие разделяются на два хора и совершают вокруг убитого пляску с пением. Один хор поет только слово во-етла, а другой чаупар-оу, и убитую скотину поднимают на вышку, предоставляя ее в жертву хищным птицам.

Поражение молниею скотины считается хорошим признаком, и потому хозяин, в знак благодарности Богу за посещение, приносит в жертву другую скотину, но в читаемой при этом молитве просит, однако же, Господа, чтобы на будущее время он пощадил его самого и его стада от подобных поражений.

Из мяса принесенного в жертву животного приготовляют пищу, и в продолжение целого дня угощают ею собравшийся на эту церемонию народ.

Абхазец верит, что молния бьет преимущественно в дубовые деревья, и никогда в грабовые. Поэтому он тщательно уничтожает дуб, и даже с корнем, на значительное расстояние от своего жилья, а во всех строениях старается употребить в дело хотя бы немного грабового леса, который и разводит вокруг своего жилища.

Жертвоприношение в честь грома существовало и у жителей Абазии.

Одновременно с днем праздника пророка Илии, во второй половине июля месяца, абазины совершали жертвоприношение Шибле — богу грома. Сохранив одинаковое название этого бога с черкесами, абазины изменили характер и особенности празднования.

Почти у самого истока реки Агуры находится скала, известная в народе под именем Скала-Гром, где существуют развалины монастыря и храма во имя пророка Илии. За несколько дней до праздника Шибле стекалось туда множество народа, так что вся долина бывала усеяна группами приезжих. Повсюду видны были арбы с торчащими вверх оглоблями и с привязанными к ним волами и конями. Там, под арбами, девушки одевались в лучшие свои платья; здесь кувыркались ребятишки, сбивая с ног взрослых; группы мужчин и женщин покрывали долину; в одном месте старые джигиты, собравшись в кучку, спорили о достоинствах своих лошадей; в другом – выправляли оружие, чистили коней; мать таскала за волосы свое непокорное семейство, а ее дочка перемигивалась с молодым джигитом; шум и гам эхом дробились по горам. Раздавался выстрел – и все смолкало; за первым выстрелом повторялся другой – и снова все поднималось на ноги. С песнями, под звуки музыки и бубна, двигались к реке Агуры толпы горянок с кувшинами на головах, а мужчины вели своих телят и коров к возвышению, где пестро разодетый старшина, избранный жрецом и окруженный помощниками, должен был приступить к закланию жертв. Чья жертва оказывалась лучше, тот приобретал титул вызывателя грома; он первый больше и громче других имел право кричать: «Шибле! Дай дождя!» Такое лицо делалось падишахом праздника, пользовалось правом целовать любую из красавиц, пить лучшее вино, есть вкуснейшее блюдо, распоряжаться играми и сесть на лучшего коня, не разбирая, чей бы он ни был.

– Шибле! Дай дождя!.. – кричит вызыватель грома.

– Шибле, дай дождя! – вторит ему многочисленная толпа.

При звуках выстрелов и бубнов на кургане лилась кровь животных, приносимых в жертву, раскладывались костры у подножия его, развешивались котлы, варилась пища. Вызыватель грома делил пищу и вино между присутствующими, и тогда начиналось пиршество, оканчивавшееся пением, пляской и джигитовкой.

Подобно черкесам, абазины имели Тлепса — бога огня.

С приближением праздника каждый хозяин должен был собственноручно выбелить свой очаг и наносить дров.

Накануне праздника жители не должны были иметь ни одной искры в доме, залить угли в очаге, снять кремень с пистолета и винтовки и повесить свою трубку на пояс.

В полночь около сакли старшины раздавался выстрел, и весь аул высыпал на улицу.

– Где Тлепс? Где факел? – спрашивали все друг друга.

Закрытая с головы до ног в чадру, спускалась со скалы девушка с зажженным факелом. Она избиралась жрицею и составляла тайну для всех, кроме старшины и родных. Помолившись в роще Тлепсу, она приносила в аул огонь на целый год. За это девушка пользовалась правом выбрать себе жениха, кого пожелает и кто бы он ни был. Выбранный зажигал свой факел, и в это время окружающие горы освещались огнями. Жители расходились по домам и ожидали новобрачных, которые входили в каждую саклю, зажигали в ней дрова на очаге и получали калым от каждого хозяина. По выходе из последней сакли жрица поднимала свою чадру и разрешала тем загадку своей личности.

После того горцы пировали всю ночь.

Отправляясь на охоту, абхазец просит удачи и делает жертвоприношение Ажвепшаа-Абна-инчваху — богу лесов, зверей и охоты.

Партия охотников одной деревни, а иногда и целого околотка, делает складчину, покупает барана или козла и выбирает в лесу место для жертвоприношения. Церемония, с которой совершается это жертвоприношение, та же, что и богу кузнецов, с той только разницею, что каждый охотник сам бросает ладан на горящие уголья и просит лесного бога, чтобы он послал ему счастье на охоте и уделил из своих стад то животное, которое желает убить охотник.

Охота не удалась: охотник трудно верит тому, чтобы божество не услышало его просьб, а старается отыскать другую причину неудачи и вспоминает, например, что при выходе на охоту он встретился с таким-то, колдовству которого и приписывает неуспех своей охоты. Чтобы уничтожить силу колдовства, тяготеющего над ним, охотник старается достать из одежды встретившегося клочок шерсти или даже несколько волосков и, добыв их, раскладывает в лесу огонек, сжигает волоски и потом, прыгая через огонь, считает, что вся сила колдовства исчезла.

Раз в году, летом, обыкновенно в одну из суббот, вечером, только отнюдь не во время поста, пастухи приносят в жертву молочную кашу Айтару — богу, покровителю домашнего скота и хуторов. Церемониал обряда этого немногосложен. Вокруг котла, наполненного кашею, становятся все собравшиеся пастухи; старший из них просит покровителя размножить их стада и защитить от нападения хищных зверей, и потом кашу едят.

Пастухи считают этого бога особенно близким к себе и прогневить его боятся больше, чем других богов, вымышленных народом. Поэтому, если кто желает, чтобы пастух исполнил данное слово, тот заставляет его поклясться богу Айтару и тогда может быть уверен в ненарушимости слова.

Иногда богу Айтару приносят в жертву и животных. Выбрав животное и живописное место для жертвоприношения, пастухи отправляются туда вместе со своими стадами, разводят огонь и приводят нарочно откормленного для этой цели теленка. Старший по летам пастух умывает руки и нож, берет теленка, снимает шапку и читает молитву.

– Хахту (Всевышний)! – произносит он. – Приношу тебе эту жертву, по примеру моих предков, и прошу ниспослать здравие и долголетие моему семейству, ближним и дальним моим родственникам; здравие и долголетие нашему владетелю и его семейству и нашему помещику, с его семейством.

После этой молитвы жертва закалывается, и мясо опускается в котел, а произносивший молитву вторично вымывает руки.

Когда из теленка приготовлены разнородные кушанья, тогда приносят раскаленные уголья, зажигают восковую свечу, и старший, сняв шапку, повторяет снова молитву. По прочтении ее от каждой части жертвы отрезается по кусочку, все они сжигаются на угольях, и присутствующие принимаются за трапезу.

Оспа, истребляющая абхазцев в значительном числе, породила у них верование в Зус-хана – пророка Аллаха и покровителя оспы.

Имея веру в единство Бога и в будущую жизнь, все поколения и общества абхазского племени подчинены бесчисленному множеству суеверий и предрассудков.

Они верят в магическое действие и сверхъестественную силу некоторых предметов. Так, хозяин не обносит своих виноградных лоз никакою оградою и употребляет особый способ для сбережения их от чужих рук. Вообще в предохранение от воров привешивают к лозе, к скотине или к каждому другому предмету кусок железного шлака. Не каждый абхазец, и можно даже сказать, редкий из туземцев осмелится тронуть вещь, отданную под покровительство этого талисмана, угрожающего, по народному суеверию, насильственной смертью чужим рукам, которые дозволят себе коснуться его.

Горные жители Абхазии питают большое уважение к можжевельнику, собирают его и, сохраняя в каждом доме, верят, что он имеет силу прогонять нечистого и может служить самым лучшим предохранением от порчи и наговоров.

Несмотря на отчаянную храбрость и удаль джигитов, редкий абазин решится, при ложном показании, прикоснуться ртом к дулу заряженной винтовки; он твердо уверен, что в случае лжи пуля сама вскочит к нему в горло.

Горцы верят в магическое действие сплюснутой пули. Зашив ее в кусок кожи или тряпку и нося на шее, абазин верит, что она лучший защитник его от вражьего штыка и пули. Сплюснутый восковой шарик, испещренный крестами и зашитый в тряпочку, носится почти каждой молодой девушкой. Он имеет силу, по верованию народа, отражать дурной глаз и соблазнять молодых парней.

Подобно соседям своим черкесам, абхазцы признают существование различного рода духов и верят в существование духа – покровителя гор. Дух этот, по народному сказанию, обитает на седловине Главного хребта, между истоками реки Бзыбь, впадающей в Черное море, и большого Энджик-Су, впадающего в Кубань и переделанного русскими в реку Зеленчук.

На краю одного из спусков с хребта стоит не покрытая снегом гранитная скала, с виду очень похожая на высокий жертвенник. К вершине ее, составляющей площадь около трех квадратных сажен, ведут ступеньки, высеченные в граните. Посредине площадки виднеется углубление в виде котла. Проходя по какому-либо случаю мимо этой горы, каждый абхазец считает своею обязанностию подняться на ее площадку и положить в углубление какую-нибудь вещь: ножик, огниво или пулю. Пожертвования эти приносятся с целью умилостивить горного духа – иначе, говорят абхазцы, он зароет под снегом путешественника, когда тот станет спускаться, или не пошлет ему дичи, или, наконец, предаст его в руки врага. Каждый прохожий строго соблюдает правило пожертвования духу гор. Все углубление площадки до половины наполнено древними монетами, железками от стрел, съеденными ржавчиной кинжалами, стволами от пистолетов, пулями, женскими застежками и кольцами. Все это лежит, гниет и ржавеет, но ничья рука не осмелится коснуться до того, что принадлежит духу гор.

Абазины верят в существование демона и убеждены, что он способен наслаждаться семейной жизнию, обзаводиться потомством и не откажется от вкусного шашлыка и кахетинского. Понятия о демоне и духе гор смешаны у абазинов и равнозначны. По представлению народа, демон сибарит и отчаянный волокита, изнеженный безнравственной жизнью до такой степени, что в одиночной схватке устоит не против каждого джигита, но зато обладает силою усыплять тех, кто захочет до него достигнуть. Пораженный звуками дивной, неземной музыки, приближающийся к нему человек чувствует какое-то обаятельное влияние могучей силы и невольно останавливается. Ему слышится то нежный, страстный плач струны, то журчание серебристого потока, то певучий голос прекрасной женщины. Напрасно смелый джигит силится сделать тогда движение – он не может, он чувствует, как все существо его изнемогает в какой-то мечтательной неге, как чья-то нежная, мягкая рука ласкает его щеки и своим легким щекотаньем наводит сладкую дремоту.

Трудно устоять от такого искушения, но знаменитый джигит Ширар, слава которого гремела по всей Абазии, победил горного духа, и вот по какому случаю: Гих-Урсан, старшина аула, раскинутого внутри гор, на берегу одного из бесчисленных рукавов реки Киласури, полюбил в молодые годы красавицу Рити, которая соглашалась выйти за него замуж, когда он, при предстоящем набеге, возвратит ей брата, а если последний будет убит, то привезет в родной аул хотя его голову. Урсан дал клятву и отправился с друзьями на поиск к цебельдинцам. В первой схватке с ними, раненный в плечо, Урсан замертво упал между родными трупами. Очнувшись, он вспомнил то мгновение, когда слабевший от раны и помутившийся взор его остановился на убитом товарище, брате Рити, у которого враг отделил голову и, бросив ее в свой мешок, скрылся за скалами. Клятва принести если не труп, то голову убитого товарища свято соблюдалась горцами. Позор и вечное осмеяние ожидали не исполнившего клятвы.

Оттого-то горцы часто дрались с отчаянием и ложились сотнями под ударами пуль и штыков, чтобы только увезти с собою тела убитых товарищей. Не выручив головы брата своей возлюбленной, Урсану нельзя было вернуться в родной аул и приласкать на своей груди кудрявую головку Рити. С отчаяния влюбленный готов был на самоубийство, и рука его невольно скользнула за пояс, ища кинжала.

– Остановись! – прошептал кто-то над его ухом.

Урсан вздрогнул, поднял голову – перед ним стоял молодой цебельдинец, со странною, почти нечеловеческой улыбкой.

– Безумец! – сказал ему молодой человек. – Как будто в этом мире не осталось для тебя ничьей силы, которая бы воротила тебе счастие.

– Ничьей! Ничьей! – отвечал Урсан с отчаянием.

– Как? А горный дух долин наших? Зачем не призовешь его?

– Горный дух! – повторил Урсан и в припадке забытья запел песню призвания…

Протяжный и страшный хохот был ответом на этот призыв. Незнакомец откинул полу бурки – и Урсан увидел мертвую голову брата Рити.

– Вот она! – проговорил горный дух, швырнув голову на колени Урсана. – Возьми ее, – продолжал он, – но знай, что с этой минуты ты мой должник. Через тридцать лет я возьму у тебя, в свою очередь, то, что будет дорого твоему сердцу.

«Прошло тридцать счастливых лет, – рассказывал Гих-Урсан, – пролетело много времени, утекло много воды в Киласури – и я забыл мой долг горному духу… И вот две луны протекли с тех пор, как однажды, ночью, разбудил меня выстрел винтовки. Вскакиваю с войлока, кидаюсь к дверям сакли и у порога ее встречаю поцелуй жены. В ту же ночь Рити разрешилась сыном. Радость моя была выше всех радостей жизни».

Обрадованные родители выбрали своему сыну воспитателя (аталыка) и назначили день передачи новорожденного на руки аталыка. В ночь на этот день кто-то разбудил счастливого отца, который, очнувшись, увидел перед собою духа гор.

– Тридцать лет, Гих-Урсан! Время… завтра я возьму мой долг и твое сокровище!..

Сон сбылся. Едва только воспитатель вынес ребенка на крыльцо сакли, как в голубой выси облаков показался огромный черный орел. Он плыл медленно, со страшным свистом рассекая воздух своими гигантскими крыльями. С протяжным визгом описал он круг, бросился на аталыка, сбил его с ног ударом крыла и, схватив когтями малютку, быстрее ветра и вспышки пороха умчался в поднебесье.

Урсан с отчаяния бросил дом и бежал в надречные скалы искать своего сына, бежал туда, где одни только зловещие черные орлы повили свои гнезда.

«С восходом солнца, пробродив целую ночь, – рассказывал Гих-Урсан, – и ища встречи с тем, кто унес мое счастье, я садился над рекою и долго и молча вглядывался в ее быстрый бег, готовый прыгнуть в крутящийся над камнями бурун. В эти минуты, в стороне, мне часто слышался знакомый плач малютки и чей-то хохот… Тогда я, затаив дыхание и млея от душевной боли, озирался кругом; но, при первом моем движении, все смолкало окрест меня, и снова наставала могильная тишина, изредка нарушаемая ружейным выстрелом, раздававшимся в горах, да взмахом и шумом крыльев орла. Однажды плач малютки и неизбежный хохот раздались так близко от меня, что, вздрогнув, я едва не покатился в реку. Поднимаю голову… и сердце страшно и больно застонало во мне, когда глаза мои остановились на моем малютке. Он, на закраине бездны, играл цветами, а горный дух напевал ему какую-то колыбельную песню. Ветер подбрасывал розы и развевал черные пряди волос шайтана, обнажая его чудовищное и бледное лицо. Болезненный стон вырвался из груди моей; я протянул руки к видению и пополз на верх скалы, раздирая лицо, грудь об острый кремень. Но зловещий хохот демона встретил меня… и тяжелый сон заковал мои веки».

Семь дней Гих-Урсан любовался издали своим ребенком, семь раз пытался он проползти к нему, но каждый раз был усыпляем демоном. Не надеясь на свои силы, потеряв надежду достигнуть до обиталища духа гор, Гих-Урсан обратился к знаменитому джигиту Ширару, прося его спасти дитя и вступить в поединок с духом гор. Ширар согласился. Несчастный отец вручил ему шашку с крестообразным эфесом. Шашка эта, хотя и сделанная руками гяура, была страшна для шайтана.

– Мне пленный гяур рассказывал, – говорил Урсан, – что это как-то так Аллах уж устроил, что вот, видишь ли, шайтана этот крест будто огнем палит…

– Тсс… – прошептал на это джигит, – слышишь?..

На горе раздавались плач малютки и протяжная колыбельная песня горного духа. Как дикая кошка, запрыгал Ширар с утеса на утес, через стремнины и пропасти, стремясь быстро к вершине скалы. Горный дух старался нагнать сон и на Ширара, но тот, зная, что это очарование демона, вспоминал о шашке, и дремота спадала с глаз его. Закутав башлыком голову, чтобы не слышать упоительных звуков, Ширар подымался все выше и выше. Сделав еще несколько шагов, он обомлел от восторга и упоения… Перед ним стояла абазинка, легкая, как серна гор, как воздух, красивая, «как первая из жен Магометова рая; она казалась сотканною из зари и воздуха. Наряд ее был так прозрачен, что целомудренный Ширар мог бы сосчитать каждую розовую жилку на персях пери».

Храбрый джигит впился в прелести красавицы; язык онемел, он готов был поддаться обольщению, но мысль о шашке спасла его и на этот раз. Ширар бросился дальше и, в пять отчаянных прыжков, стал в нескольких шагах от горного духа. Последний схватил малютку, вытянулся во весь свой гигантский рост и, подняв его над пропастью, показывал готовность спустить туда свою жертву. Ширар остановился в недоумении; горный дух отступил от пропасти и положил малютку на прежний ковер цветов. В это время далеко внизу, под скалою, раздался отчаянный крик Гих-Урсана, придавший решимости Ширару. Пользуясь тем, что горный дух отделил свою руку от ребенка, смелый джигит с гиком и проклятием бросился на врага и, отломив рукоять от шашки, швырнул ею в демона. Скала дрогнула и пошатнулась в своем основании…

Горный дух со страшным стоном и воплем упал на дно пропасти, известной в народе под именем Пропасти больного демона (щайтаа-саи-набрик), из которой слышатся и теперь постоянные стоны и вопли…

С тех пор между абазинами существует поверье, что если новобрачные желают иметь первенцем сына, то стоит только молодым провести три ночи над этою пропастью – и желание их немедленно осуществится.

Кроме того, в Абазии есть еще гора, о которой в народе ходит легенда, одинаково напоминающая сказание о Прометее и Антихристе. Гора эта носит название Диц. Находясь неподалеку от абазинского аула Баг, гора эта, опоясанная тремя рядами скал, имеет чрезвычайно суровый и пасмурный вид. В скалах, окружающих гору, видно несколько глубоких пещер. На самом верху горы находится черное отверстие, внушающее неподдельный страх каждому туземцу.

– Худое тут место для каждого живого человека, – говорит абхазец, указывая на отверстие.

По сказанию народа, отверстие это составляет единственный выход из глубочайшей пещеры, доходящей до самого основания горы. В глубине ее лежит Дашкал, прикованный к горе семью цепями. Он явится перед кончиною мира между людьми для того, чтобы восстановить брата на брата и сына против отца. Подле Дашкала лежит огромный меч, который он силится достать, но не может, потому что время его царства еще не пришло. С досады он потрясает иногда свои цепи, и тогда горы дрожат, а земля колеблется от одного моря до другого. Когда придет его время, тогда он достанет меч, разрубит им связывающие его оковы и явится в мир губить род человеческий.

– Кто же видел Дашкала? – спрашивал один из русских путешественников.

– Как! – восклицали провожавшие его туземцы. – Да на это не решится ни один человек! Избави Аллах! Говорят, один абазинский пастух, по глупости, спустился в пещеру и, увидав Дашкала, от испуга сошел сума.

Туземцы действительно боятся горы Диц и стараются, если можно, обойти ее.

Суеверие народа обеспечило существование женщин-гадальщиц, ворожей и знахарок. Такая старуха есть в каждом ауле: она и лекарка, и сваха, и гадальщица. Они лучшие посредницы во всех горских любовных похождениях. Передать тайну юной горянки предмету ее страсти молодому наезднику; добыть травки силотворной или питья, зелья приворотного, на случай, если бы понадобилось завербовать чье-нибудь сердце, – это их дело. Гаданье этих старух, «ветхих как сорочка джигита», состоит в том, что они льют коровье масло на огонь и по цвету пламени предсказывают будущее или смотрят в чашу с чистою водою; бросают в реку стружки и наблюдают, прямо ли поплывут они или закружатся; разматывают клубок ниток, отсчитывают на нем неровности и по числу их определяют долголетие любопытных. Главную же роль в их гаданиях играют травы, зола и лучинки.

Придавая большое значение гаданию, абхазцы верят в существование колдунов, ведьм и водяных. Последние носят название дзызла и водятся в омутах, реках и особенно под мельницами.

Водяные черти, а преимущественно чертовки, в представлении народа резко отличаются от подобных же существ других стран. Абхазская дзызла имеет необыкновенно большие, висячие груди, которые она закидывает за плечи «для удобства, а может быть, и для красы». Никто из смертных не увлекался еще красотою чертовки.

«Это совсем не то, что хорошенькие имеретинские триськали или славянские хохотуньи-русалки, которые, пожалуй, и с ума сведут, и защекочут, но зато, хоть на время, дают и счастье своим любимцам, а злые, сварливые, зубастые бабы, только норовящие, как бы поймать безоружного и прямо утопить».

Народ проставляет себе эту водяную обитательницу женщиной свирепой, но глупой, имеющей нечто человеческое и по ночам сидящей над омутом и плачущей. Плач дзызлы не поэтический, а простое надувательство и желание обмануть добросердечного смертного и, поймав его, утопить.

Глава 3

Абхазское селение. Дом. Одежда. Абхазская женщина и положение ее в семействе. Брачные обряды. Гостеприимство и пища. Семейный быт. Рождение, воспитание и аталычество. Похороны

Переплетенные сарсапарелью ясень, ольха и дуб окружают по большей части с обеих сторон все дороги Абхазии. Изредка кое-где показываются маленькие сырые полянки, покрытые папоротником; холмы сменяются долинами, перелесками, полянками, и наконец является окаймленная небольшими горами долина, на которой, то группами, то в одиночку, разбросаны увитые виноградными лозами грецкие орехи, огромные дубы, а между ними мелькают изгороди, виднеются редкие кровли сакль и торчащие, наподобие русской голубятни, амбары для кукурузы. Таков общий вид этой страны.

Деревень, в европейском смысле, не встречается в Абхазии. Население не сосредоточивается в дружных, скученных жильях, а, напротив того, каждая сакля, со своими незатейливыми службами и небольшими огородами, стоит совершенно особняком и не имеет связи с другими. Деревня, несмотря на то что абхазцы живут небольшими группами, от пяти до десяти семейств, рассыпается по холмам и косогорам на значительное расстояние, и оттого местность принимает вид огромного и великолепного парка, посреди которого как будто «устроены лачужки для сторожей». Дорога редко когда идет мимо жилья, и случается, что проезжий, находясь посреди деревни, не видит ни одного строения.

Кроме роскошной природы, бедность и нищета окружают как жителей собственно Абхазии, так и соплеменные им горские общества абазинского племени. Жалкие аулы последних были раскинуты по дремучим лесам Черных гор, в верховьях ручьев и речек. Все богатство абазина, все его хозяйство заключалось в нескольких саженях земли, засеянных пшеницею, в небольшом огороде с кукурузою да в сушеных и квашеных лесных плодах. Сакля его вечно скрыта в дремучем лесу или повисла над бездною и сообщается с землею только едва заметной тропинкой, проходимой для одного туземца, привыкшего к горам и любящего, как зверь, свой темный лес.

Та же раздельность и такая же бедность составляют характеристику и абхазцев.

Дома в Абхазии похожи на плохо устроенную корзину, в которой сучья деревьев до такой степени дурно переплетены между собою, что образуют множество отверстий, в которые можно просунуть кулак. Сплетя себе из хвороста квадратную или круглую, смотря по вкусу, клетушку, накрыв ее сверху камышом, кукурузными листьями или, наконец, папоротником, абхазец считает, что построил себе дом, лучше которого и желать нечего. Перед дверью он делает небольшой навес, внутри у одной из стен – очаг, с такой же плетеной трубой – и сакля готова. В ней он проваляется кое-как зиму, лежа около очага на войлоке или бурке, и лучшего помещенья он не желает и не ищет. Постройка такой сакли стоит одной коровы. Низенькая перегородка делит саклю на две половины, которые, смотря по достатку хозяина, назначаются: одна для мужчин, другая для женщин или большая для людей, меньшая – для скота. С двух сторон, по стенам сакли, ставятся длинные деревянные скамьи, из которых на одной лежит перина или войлок – это мебель сакли. Посредине, на земляном полу, раскладывается костер и служит для обогревания семейства; над костром висит железная цепь с крючком, для поддерживания котла. Свет костра, сквозя через стены, отсвечивается ночью на деревьях красноватым цветом и, смешиваясь с мириадами светляков, искрящихся в земле, представляет издали довольно фантастическую картину. В углах стоят сундуки, преимущественно красного цвета, окованные железом и заключающие в себе все фамильное имущество; возле них стоит кадка с кислым молоком, любимым напитком туземца. На дырявых стенах, над нарами, висит оружие: ружье в чехле, шашка и кинжал; тут же приклеена какая-нибудь грубая лубочная картинка, «изображающая черта с двумя рогами и глупо растопыренными руками» или что-нибудь в этом роде. Над головами протянута веревка, через которую перекинуты платья и разного рода тряпки.

«В скотной половине меньше удобств, – говорит очевидец, – и из мебели в ней я заметил только одно корыто».

Неподалеку от такого дома видна еще клетушка или корзина, величиною до одной кубической сажени, – это амбар абхазца. Он сплетен также из сучьев и поставлен на четырех столбах до одной сажени высотою. Последнее необходимо для предохранения небольших запасов хлеба от истребления его мышами и крысами.

Дома князей, зажиточных и известных дворян, отличаются несколько большим удобством. Жилища такого рода составляют два строения: большое – асасайра (гостиная) и малое – ашхора. Большое строение бывает обыкновенно с открытым крыльцом, имеет от трех до четырех сажен длины и от двух до трех сажен ширины. В таком доме делается двое дверей: одни с крыльца и называются верхними, другие в задней стене и называются нижними. Само строение, дощатое или плетеное, вымазанное глиною и покрытое или соломою, или дранью. Встречаются, но редко, и такие дома, у которых стены рубленые, а потолки дощатые. Внутри комнаты, по одной ее стороне, делаются нары, по другой ставится длинная скамья. Кругом по стенам, в рост человека, вбиты гвозди для вешания одежды, оружия, конского убора и проч. На земляном полу, посреди комнаты, раскладывается огонь, над которым, вверху аршина на три или на четыре, приделывается дощатый щит или потолок, для того чтобы искры костра не могли зажечь крыши. Таково устройство асасайры.

Как раз против нижних дверей большого строения и в нескольких саженях от него устраивается другое – малое. Оно всегда плетеное, вымазанное, круглое, с конусообразной крышей, вроде калмыцкой кибитки, и занимает всего от четырех до шести квадратных сажен. Внутри оно имеет точно такое же устройство: нары по одной стене, длинная скамья – по другой. Нары покрыты ковром или другой материей, смотря по состоянию хозяина, и на них положены высокой грудой тюфяки, одеяла и подушки – это общий вид ашхора.

Князья устраивают, подобно черкесам, кунахскую: это небольшая комната, иногда с деревянным полом, камином и шкафом. Вход в такую комнату бывает обыкновенно со двора; против двери сделано в земле углубление, в котором разводится огонь.

Дым от горящих дров идет на этот раз в трубу, сплетенную из сучьев и обмазанную внутри глиною, смешанною с навозом. Случается, что подобные комнаты бывают вовсе без окон, по большей же части в стене, противоположной двери, проделывается одно окно, да и то оно постоянно заперто ставней, отпираемой по временам, когда надо посмотреть из кунахской, что делается на дворе; свет в комнату проходит через растворенные двери. По стенам вбиваются также гвозди для вешания оружия, а у богатых на полу разостланы ковры; для омовения, по магометанскому обычаю, имеется таз и кувшин, а для молитвы небольшой коврик.

Угол комнаты, наискось от входа, ближе к которому проделывается окно, считается почетным и предназначается для гостя.

Вообще жилище абхазца бедно и не чисто, сами жители крайне нечистоплотны; грязь и рубища составляют достояние бедных; впрочем, и богатые не очень беспокоятся о чистоте в одежде и в доме.

«Вся посуда в семействе бедняков состоит из небольшого чугунного котелка и двух или трех маленьких ведер, в которых держат молоко; если деревянная посуда течет, то щели замазывают глиною, смешанною с козьим навозом».

Абхазец вообще груб и невежествен; в нем нет стойкости и твердости характера, он непостоянен, не смел и даже робок, вероломен, осторожен и всегда покорен перед сильнейшим.

Ума у абхазцев немного, и к тому же они мало способны к умственному развитию; но у них много практического смысла, и тот круг небольших понятий, который им доступен, разработан ими отлично.

Вся цель, вся жизнь его направлена по большей части на приобретение, по возможности даровое, каких-либо вещественных выгод. Отличительные черты его: воровство, корыстолюбие, в самых мелочных размерах, и отсутствие честного труда и любознательности. Воровство считается молодечеством и удальством. Самым лучшим человеком в крае считался тот, кто произвел более разбоев и убийств. Вся слава состояла в том, чтобы бродить из одного места в другое, из одной засады в другую, воровать имущество неосторожных лиц, их скот, а при удаче и самих поселян для продажи в неволю.

– Ты еще, кажется, ни одной лошади не сумел украсть, – говорит часто в укор девушка молодому парню, – ни одного пленного не продал.

– Помоги тебе Бог, – говорит мать, благословляя сына и передавая ему в первый раз шашку, – этой шашкой приобрести много добычи и днем и ночью.

Понятия абхазца почти во всем противоположны понятиям европейским. «Их идеалы – идеалы голодного дикаря и разбойника; их характер деморализован. Разбойник есть самое занимательное лицо абхазских сказок; он искони пользовался почетом, славою, даже безопасностью. Беспрерывные набеги чужих народов, мелкая тирания, продажа людей, вредное влияние магометанства – все это довело народ до страшного нравственного ничтожества, сделало его ленивым, беспечным и нечестным». Характер абхазца глубоко испорчен. Несмотря на эту испорченность, на многие безнравственные черты в народе, нельзя все-таки отрицать в нем известной доли благородства.

Князья и дворяне, в особенности те, которые получили воспитание, вежливы и честны.

Вообще абхазцы держат себя свободно, говорят с каждым без стеснения, подбоченившись или опершись на ружье.

Гордость и сознание собственного достоинства проглядывает во всех движениях абазинского племени, которое отличается большой суровостью и воинственностью, уступающею только одним черкесам. Занимая весьма лесистую и гористую местность, абазины дрались всегда храбро, преимущественно пешком, и пользовались славою отличных стрелков.

Абазин честен, прям и откровенен. Испытанный в беспрерывной вражде с соседями и русскими, он всегда смел и любит опасности, с которыми родится и умирает. В домашней жизни, одежде и вооружении абазины не только мало отличаются, но совершенно сходны с черкесами, и только две особенности, весьма приметные для жителя гор, отличают черкеса от абазина: кафтан и башлык. Кафтан, с нашитыми на груди патронами, абазины носят гораздо короче черкес и обвивают башлык около шапки в виде чалмы, когда концы его не распущены по плечам в защиту от дождя. Черкесы подобным образом башлыков никогда не носят.

Черкесы носят всегда башлык белого цвета, а абазины и абхазцы предпочитают башлыки темных цветов; жители собственно Абхазии носят башлык, подобно черкесам, с распущенными концами. Вообще одежда абхазца весьма близко подходит к черкесской, но абхазец чисто и щегольски никогда не одевается. На нем почти всегда надета оборванная, вечно дырявая под мышкой черкеска, сшитая из грубого сукна домашнего приготовления; узкое, короткое нижнее платье, с ноговицами другого цвета, остроконечная шапка, всегда прикрытая башлыком, и рыжая бурка – вот и весь его костюм. Жители селений, ближайших к Мингрелии, носят иногда мингрельские и имеретинские шапочки, но предпочитают, впрочем, свой национальный костюм. На ногах, не всегда однако же, туземец носит постолы — обувь среднюю между русским лаптем и турецким башмаком. Постолы изготовляются из сырой кожи, прикрепляются к ноге ремнями и вооружены шпорой. Князья носят черные или красные черкесские чувяки.

Абхазец вооружен кинжалом, который носит за поясом, шашку – у бедра, ружье – за плечами; а на пояс он надевает пороховницу и металлический ящичек, в котором хранит сало для смазывания пуль.

Цвет лица его смуглый, рост средний, волосы черны и перепутанны, вся фигура костиста и сухощава; большинство мужчин бреет головы. Жители Сухума и его окрестностей имеют цвет лица бледно-желтоватый.

Красота мужчин в Абхазии преобладает над красотою женщин, тогда как у абазин наоборот. Там женщины и девушки прекрасны в полном значении этого слова; они рослы и стройны до очарования. Здесь между женщинами встречается весьма много лиц замечательной красоты. «Принадлежа к числу тех соблазнительных горских красот, – говорит очевидец про одну из девушек, – о которых предание носится по всему востоку, и наивно кокетливая, рисуясь выказывала она свою тонкую талию и пышный стан, обтянутый синим бешметом, белизну маленьких рук и белизну ног, выглядывавших из-под красных шелковых шаровар, вышитых золотом. Длинные черные волосы, густою волною, падали по плечам; глаза горели тусклым огнем под белою кисейною чалмою: она поражала своею красотою».

При необыкновенной белизне и нежной, розовой прозрачности тела, природа наделила абазинок черными кудрями и черными глазами, опушенными длинными и мягкими ресницами. Турки, скупая горских красавиц, предпочитали всем другим абазинок и черкешенок.

Наружность мужчин, как и всех горцев Кавказа, приятна: они смуглы, худощавы и черноволосы; выражение лица их всегда умное, смелое и доброе. Глаза живые и быстрые, получающие, в минуту гнева, какой-то особенный блеск, который, при смуглости лица, часто обезображенного вспышкою гнева, придает их взгляду особую страстность.

Женщины в Абхазии, как и везде, гораздо чистоплотнее и опрятнее мужчин. Исполняя все полевые и черные работы и занимаясь всем домашним хозяйством, абхазки одеты в чистое ситцевое платье, покроем своим подходящее к европейской одежде, и белые покрывала.

Абазины вообще не имели привычки скрывать своих женщин, но в Абхазии помещики и князья, придерживаясь магометанского обычая, скрывают своих жен от постороннего глаза и показывают даже и врачу ручку своей больной жены не иначе как сквозь прорезанное в ширме отверстие. Жены же простых крестьян показываются довольно свободно, а молодых девушек и вовсе не прячут.

Незамужние женщины у крестьян не закрывают свои лица и черные острые глаза; а замужние хотя и обязаны закрываться, но, при встрече с мужчиною, показывают только желание прикрыть себя платком или руками, но на деле не исполняют и этого. Все женщины заплетают волосы в косу и повязывают голову платком; носят шали или греческие курточки и обуваются в аккуратно сшитые чувяки собственной работы. Женщина-абхазка ловко ездит верхом на мужском седле, потому что об экипажах, кроме своей неуклюжей двухколесной арбы, абхазец не имеет понятия.

Красивых женщин в Абхазии мало, и они вообще весьма скоро старятся. В них нет грации, деликатности, нежности и свободы. От тяжелых работ, которые исполняет женщина в домашнем быту, она огрубела, а постоянно висящая над нею власть мужа, который имеет право над женою жизни и смерти, сделала во всех ее движениях и поступках что-то робкое, нерешительное.

В прежнее время турки в большом числе вывозили абхазских женщин, и вывезли лучшие типы. На долю абхазца осталась посредственность, весьма скоро стареющая. Старухи, с своими пронзительными черными глазами, морщинами, горбатым носом и отвислыми грудями, похожи на ведьм, в полном значении этого слова. Подобно черкесам, абхазцы сжимают грудь молодых девушек особым корсетом, причем две деревянные дощечки, не снимаемые ни днем ни ночью, давят на молочные железы и, препятствуя их развитию, делают то, что у абхазских взрослых девушек грудь плоска, как у мальчика, а с выходом ее замуж грудь весьма некрасиво отвисает.

В Абазии девушки не носили такого корсета и потому отличались особой стройностью стана, но и в Абазии красота женщины скоро отцветала. Тринадцать или четырнадцать лет были полной порой их расцвета, и в это время они выходили замуж. С двадцати лет они уже увядали, а в двадцать пять лет делались старухами.

Несмотря на некоторую наружную свободу, предоставленную женщине, она в полном смысле раба своего мужа и в крестьянском быту выполняет все тяжелые работы. Как в Абазии, так и в Абхазии одинаково смотрят на женщину, которая, в глазах мужа, не более как старшее в доме рабочее животное, о котором можно гораздо менее заботиться, чем о лошади. Женщина не знает ласк ни мужа, ни сыновей, которые по большей части со дня рождения отрываются от груди матери и отдаются на воспитание в чужие руки, в чужой дом и даже вне своей родины. Чувство сыновней любви не может развиться в таких детях, и она не известна абхазцам. Жена не может вступать с мужем в разговор, пока ее не спросят; не имеет права сидеть при нем, и при постороннем лице не получает даже от мужа непосредственных приказаний, а всегда через кого-нибудь другого. Услыша голос мужа издали, она обязана выйти к нему навстречу и ожидать его стоя, держать его коня, расседлать и присмотреть за ним. Мужчина, при всяком удобном случае, старается показать перед женщиною свое высокомерие и гордость, но сознает ее физическую слабость и старается угодить ей. Справедливость требует сказать при этом, что гнет женщины был скорее нравственный, чем физический. Домашняя жизнь туземца тиха, и со стороны мужа, как сознающего свою силу, было полное снисхождение; муж никогда не прибегал к побоям или ругательствам жены, и с подобными недостойными сценами семейная жизнь абхазца не была знакома. Несмотря на то что женщина проводит всю свою жизнь под гнетом мужа, удивительная чистота нравов есть принадлежность женщины всех племен абхазского народа. Ни рабство, ни тяжкие труды не могут заставить жену забыть свой долг и изменить мужу. Подобная измена влечет за собою или смерть от руки мужа, или продажу в неволю. Если где и встречается измена, то в приморских местечках, где всегда находятся такие почтенные старушки, которые помогают своим приятельницам водить за нос мужей. Абхазцы, впрочем, далеко не равнодушны к подобным интригам. Видимо или наружно холодный к прелестям своей жены до тех пор, пока она верна, туземец воспламеняется, когда проведает об ее интригах, и мстит жестоко соблазнителю, а жену наказывает еще строже.

В нравственном отношении женщина стоит все-таки неизмеримо выше мужчины. Последний знает это, и, несмотря на то что оказывает презрение женщине, он внутренне гордится ее нравственной чистотой.

По существовавшим в Абхазии законам о наследстве женщина не участвовала в доле при дележе имения, которое переходило или к сыновьям, или, за неимением их, родственникам мужского пола. Дочери умершего получали до выхода замуж пропитание от братьев или родственников покойного, смотря по тому, к кому перешло наследство. Последние, вместе с тем, были обязаны, при выходе девушки замуж, дать ей приданое.

Не связанный никакими особенными понятиями о религии, абхазец видит в браке средство избавиться от труда и передать его жене. Смотря исключительно с этой последней точки зрения, в Абхазии существует обычай не жениться на девушке, а держать ее вместе с тем в доме как жену. Мужчина, с дозволения родителей, берет к себе их дочь, живет с нею как с женою, но женится на ней только тогда, когда она выкажет свои способности быть хорошей хозяйкой. Такое испытание может продолжаться год и более. Хотя большинство абхазцев, в строгом смысле, и не принадлежат к христианскому вероисповеданию, они все-таки не придерживаются многоженства, а ограничиваются одной женой. Бывают случаи семейной жизни с двумя женами, но тогда вторая жена поступает в дом не иначе как с согласия первой, которая и остается хозяйкой в доме.

Обычай не позволяет абхазцу говорить родителям о своем желании вступить в брак; скромность же запрещает самому искать себе невесту или объясняться с ней. Молодой человек поверяет тайну желания жениться одному из своих родственников, или же родители или родственники молодого человека сами выведывают от него эту тайну.

– Не пора ли такому-то жениться? – спрашивают они своего сына через родственника.

Получив согласие, родители стараются приискать невесту. Если она в одной деревне, то желающий жениться, зная ее хорошо и встречаясь на гуляньях и народных праздниках, заявляет родителям, нравится ли она ему или нет. Если же невеста живет в другом ауле, то молодой человек отправляется туда под видом путника. Он старается прийти в дом родителей невесты поздно вечером, под видом запоздалого гостя, которого, по установившемуся обычаю гостеприимства, принимают со всем радушием, не спрашивая, кто он, куда и откуда идет.

Подобно прочим горским племенам, абхазцы строго соблюдают обычай гостеприимства. Избыток свободного времени развил в мужском населении пристрастие к разгульной, бродяжнической жизни. Абхазец не засиживается дома, а беспрестанно переезжает от родственника к знакомому и обратно. Эти-то переезды послужили к развитию обычая гостеприимства. Гостю, хотя бы он был преступник, нельзя было отказать в гостеприимстве, и нельзя было выдать его преследовавшему, несмотря ни на какие требования. Абхазец, защищая в этом случае гостя, скорее сам станет преступником, чем нарушит народный обычай. Владетель и тот не имел права требовать нарушения традиции и выдачи преступника. Он мог только приказать удалить его из пределов своих владений, и то туда, куда преступник сам пожелает.

Гость для абхазца считался особою священною, был ли то друг (дост) или недруг – он одинаково находил защиту и безопасность под крышей дома того хозяина, к которому приехал.

Кунак, или отрекомендованный гость, может быть уверен, что в сакле абхазца он будет в безопасности, накормлен и успокоен так, как только позволяют средства и достаток хозяина, который сгорит со стыда, если не будет в состоянии угостить приезжего. Для почетного гостя абхазец жертвовал последней скотиной, приносил последнюю горсть гоми и кукурузы, а если сам не имел этого, то добывал, путем воровства, у соседей.

Общее народное презрение заклеймит каждого, кто только окажется не гостеприимным. Туземец готов отдать гостю свою лошадь, и если услал ее зачем-нибудь в другой аул и сам находится в ссоре с соседями, у которых не может попросить лошади, то он обегает все соседние аулы, будет бегать сутки, но не вернется домой без того, чтобы не достать у кого-нибудь лошади для гостя.

Следует, однако же, заметить, что правила гостеприимства, установленные абхазским обычаем, весьма разорительны во всех отношениях. Большая часть Абхазии была покрыта лесом, пастбищных мест было мало, и, следовательно, народ был не очень богат скотом.

Обычай же между тем требовал от хозяина в честь почетного гостя убить козла, барана или даже быка и ставить его разом на стол. Все поданное на стол, по тому же обычаю, должно быть съедено если не гостями, то народом, сбегающимся на угощение.

Оттого абхазец крайне неприязненно смотрит на посещение его владельцем. Привыкнув оказывать почтение старшим, снискивать внимание их и покровительство, абхазец не изменяет себе и в том случае, когда посетит его князь с огромной своей свитой и станет уничтожать годовой запас продовольствия своего крестьянина. Моля в душе Бога, чтобы он унес поскорее из его сакли нежеланого гостя, крестьянин наружно все-таки раболепствует и целует полу его черкески.

Абхазцы, впрочем, смотрят на гостеприимство несколько иначе, чем черкесы. Для абхазца гость считается священною особою только до тех пор, пока находится в доме. Но едва только он оставил его саклю, как тот же хозяин, из мелкого корыстолюбия, готов лишить жизни своего бывшего гостя. Исключение в этом случае делается тогда, когда хозяин предложит гостю быть его проводником, и тогда, взяв на себя ответственность за жизнь гостя, туземец ни за что на свете не согласится запятнать себя изменой или нарушить обычай гостеприимства.

Есть еще оригинальная черта в жизни абхазца: будучи гостеприимен, абхазец не любит вечерних странников и посетителей. Подъезжайте к сакле абхазца вечером и просите приюта – хозяин наверно всеми средствами будет стараться отделаться.

Гостеприимство особенно строго соблюдалось владетелем, князьями и именитыми дворянами. С приездом гостя в сакле зажигается костер, который и освещает комнату. Свечи не в употреблении в Абхазии и имеются только у самых именитых людей, да и то восковые, грубого туземного приготовления, и зажигаются только в особо важных случаях. По большей части угощение и ужин происходят при свете камина. В домашнем быту, при отсутствии гостей, абхазец живет чрезвычайно скромно: ест один раз в сутки и преимущественно перед закатом солнца. Пища его состоит тогда из кукурузы, употребляемой вместо хлеба крутой просяной каши, вареного мяса, яиц и молока, приготовляемых самым обыкновенным образом; для гостя же он старается, по возможности, разнообразить пищу.

«Прислуга в оборванных черкесках, – пишет путешественник, – внесла два круглых, в аршин диаметром и аршин вышиной, столика и поставила их возле моего ложа. Такой же вышины, но аршина два длины, стол поставлен в углу, недалеко от дверей». За круглыми столиками сел гость и хозяин, князь, за длинными его сын и несколько человек родственников и вассалов князя.

В среднем и низшем сословиях хозяин не садится в присутствии гостя, считая это невежливым, а прислуживает ему во все время ужина. Торжественное молчание воцаряется между присутствующими. В кунахскую между тем вносят на деревянных тарелочках: гоми, абхи-обыста — просяная каша, ача — пресный кукурузный хлеб, афь — соленый сыр, шашлык — баранина, жаренная на вертеле, акиапа — курдюк, асацбал — кислый соус с курицей и, в заключение, кислое молоко, любимое питье для абхазца. Ужин тянется молча, потому что люди с достоинством и значением должны мало говорить; разговорчивые люди не считаются умными и не уважаются. После ужина подают воду для умывания рук.

В пример высокого развития гостеприимства можно привести случай, бывший с князем Дмитрием Шервашидзе, близким родственником владетеля. Князь Дмитрий встретил на дороге путников, которым объявил, что 300 человек абреков спустились с гор, с целью ограбить его имение, что он их отыскивает и спешит к милиции, находящейся под его начальством и собранной недалеко от места встречи. Так как путешественники были мало или вовсе не вооружены, а главное, находились на земле князя Дмитрия, то он не задумался оставить свой дом, которому грозила явная опасность, и проводить своих нежданных и случайных гостей. Проводя до границ своего владения, до первой дачи одного абхазского дворянина, князь расстался со своими гостями и оставил им проводника, который должен был их сопровождать до Очемчир – зимнего жилища владетеля.

Молодые девушки Абхазии заменяют обыкновенно в семействе прислугу, и потому молодой человек, приехавший в дом под видом гостя, может хорошо и легко рассмотреть избранную его родителями невесту и высказать о ней свое мнение.

В случае одобрения между родителями жениха и невесты начинаются переговоры и заключается условие о калыме. Девушка не принимает в этом деле никакого участия; ее согласия не спрашивают, точно так же как и того, нравится или нет молодой человек, ищущий ее руки. Часто родители невесты не говорят даже вовсе об участи, ожидающей девушку, до самой последней крайности – до первого официального и открытого свидания жениха с невестой.

В такой день жених отправляется в дом своей суженой в сопровождении большой свиты и с подарками ей и ее родственникам. Один из сопровождающих, обыкновенно родственник, выбирается в должность дружки.

Как только в доме невесты заметят приближение такого поезда, девушку уводят в ашхора – малое строение, где она и должна ожидать жениха. Там все прибрано, вычищено и приглажено. Над нарами висит занавес из прозрачной ткани, такой длины, что, опущенный, он падает на колени сидящих на нарах. Занавес этот вешается только на этот раз, в ожидании прихода жениха. Последний подъезжает всегда к асасайре – большому гостиному дому.

Отец невесты и его слуги встречают приезжих перед крыльцом, помогают гостям слезть с лошадей, снимают с них оружие и развешивают его в гостиной на гвоздях. Хозяин ведет гостей в асасайру и сажает свиту жениха на подушках, на почетном месте и по старшинству лет. О женихе как будто забывают; о нем не заботятся, за ним не смотрят, и он, вместе с дружкою, садится где-нибудь в темный угол, близ нижних дверей. Начинается заранее приготовленный пир. Собираются гости. Отец невесты приглашает к себе, от каждого семейства своего аула, одного старшего в доме, а молодые парни и девушки безо всякого приглашения приходят поплясать и повеселиться. В этом случае такое вторжение их на праздник не считается предосудительным.

Подают ужин; по одну сторону стола помещается свита жениха; по другую званые гости. Приносят умыть руки; перед остальными гостями ставят длинные столы, установленные кушаньями, состоящими из гоми, вареного и жареного мяса, долмы, пилава и прочих блюд азиатской кухни.

Пирующие не дотрагиваются до кушанья в ожидании особой церемонии.

Одному из гостей, обыкновенно седому старику, подают стакан вина и нож, на конце которого насажено целиком бычье сердце. Старик встает, принимает в правую руку стакан с вином, а в левую нож с бычьим сердцем и, обнажив свою седую голову, читает молитву.

– Боже великий! – произносит он. – Благослови молодого жениха с его невестой, чтобы они были счастливы, любили друг друга до конца жизни, чтобы они дожили до старых лет; награди их детьми, и чтобы дети были счастливы и долголетны. Господи, награди молодых богатством, чтобы двери гостиного их дома были широки, никогда не затворялись и каждый нуждающийся путник находил ночлег и пищу; дай, Боже, чтобы их очаг горел огнем во веки веков и никогда не погасал бы…[6] А кто зла пожелает молодым, пусть того сердце поразит копье или стрела, как это сердце поражено ножом.

– Аминь! – произносят присутствующие в конце речи.

Старик выпивает стакан вина и, перевернув вверх дном, ставит его на стол.

– Боже великий! – произносит он при этом. – Переверни так вверх дном разбойников, хищников, воров и всех тех, которые лишают нас собственности и нарушают у нас тишину и спокойствие и тем отбивают от нас средство заниматься хозяйством.

– Аминь! – отвечают также присутствующие на эту ироническую просьбу старца.

Старик садится за стол, и пир начинается на славу; стаканы с вином поминутно переходят из рук в руки. Жених, оставаясь на прежнем месте, ужинает вместе с дружкою на особом столике…

Один из самых почтенных людей, находящихся в свите жениха, временно нарушает пир. Он становится на колени перед отцом невесты и подает ему стакан с вином, тот принимает и осушает его до дна; подносивший предъявляет тогда подарки, сделанные женихом невесте и родителям. При этом жених и дружка поднимаются за столом и стоят все время в почтительном положении. Тот же, кто предъявил подарки, отправляется на женскую половину и одаривает мать невесты, потом возвращается и садится на свое место.

Как только гости достаточно развеселятся и разговор сделается общим и шумным, жених с дружкою, пользуясь суматохой, скрываются в нижние двери, к невесте, под предводительством одного из близких домашних молодых людей. Отец невесты, заметив их уход, приказывает запереть на замок все двери и раздает каждому гостю наполненные вином большие деревянные стаканы, выточенные из рододендрового дерева. Тогда каждая сторона стола пьет вино одновременно и чередуясь между собою; когда одна сторона пьет, другая кричит го-го-го; потом вторая пьет, первая кричит го-го-го и т. д.

Пир продолжается до рассвета; никто не может оставить сакли хозяина, кроме слуг, а кто переспорит в попойке, тому честь и слава.

Между тем жених, войдя к невесте, садится на подушку под занавесом, который бывает тогда поднят. По правую сторону его помещается дружка, а перед ними стоит невеста, окруженная подругами и закрытая прозрачным покрывалом.

– Не пора ли познакомить молодых? – спрашивает дружка у подруг невесты.

В ответ на вопрос одна из молодых девушек подводит невесту к жениху и сажает ее по левую его сторону, другая дергает за шнурок, и занавес падает. Остальные девушки хором поют свадебную песню…

Жених быстро отбрасывает назад покрывало невесты и, охватив за талию, склоняет голову ее на сложенные тюфяки и, со всей юношеской пылкостью, напечатлевает страстный поцелуй на розовых губах невесты. В этом положении остаются молодые минуты полторы, потом вдруг, будто проснувшись от очаровательного сновидения, они останавливаются, и невеста, проворно опустив свое покрывало, встает и, выйдя из занавесы, становится по-прежнему между своими подругами, вся зардевшись, вся трепещущая, словно сделала какое-нибудь преступление…

У бедных абхазцев-простолюдинов бурка часто заменяет занавес, и жених нередко, разлакомившись жгучим, сладким поцелуем, повторяет его множество раз до самого рассвета.

Затем следует, спустя некоторое время, обряд венчания по уставам религии.

В первый день брака молодая получает от мужа менях, который, в случае развода, происшедшего от вины мужа или недоказанной неверности жены, остается при ней и составляет собственность замужней женщины.

Платимый мужем менях яснее всего выражает взгляд абхазцев и других горцев на брачный союз, в основании которого была покупка женщин; последние же, со своей стороны, все достоинства основывали на большей или меньшей покупной цене. От этой привычной купли и продажи происходило то равнодушие и даже циническое довольство, с которым невольницы отдавались в руки покупателей, чтобы быть снова перепроданными в гаремы турецкие, где им определялась довольно высокая цена.

Абхазцы и абазины не придерживаются равенства брака.

Абазин незнатного происхождения, но лихой наездник, владеющий только собственною головою и ни одним бараном, может смело объявлять свое намерение жениться на девушке самого богатого и знатного происхождения. В этом племени сохранился еще в полной силе обычай, по которому человек бедный, задумавший жениться и не имеющий средств заплатить за невесту калыма, созывал своих приятелей, объявлял им свое намерение и получал подарки, заключавшиеся в пленнике, лошади или скотине.

Отправив калым к родителям невесты и получив от них согласие на брак, жених должен был, по обычаю, перед браком отправиться в наезд, чтобы, во-первых, покрыть себя новою славою, а во-вторых, обзавестись за чужой счет хозяйством.

Самый брак совершался у абазин почти безо всяких религиозных обрядов. Прочитав стих из Корана, мулла передавал молодому плеть, знак власти, и молодой кусочек камышовой трости – знак послушания.

Молодой муж сам закрывал жену чадрою и, при громких песнях, вскочив на коня, сопровождаемый свитой и выстрелами, скакал к сакле, назначенной для пиршества. Остановись в трех шагах от нее, он подходил к дверям и ожидал жену. По приезде последней молодой муж подавал ей три стрелы.

– Положи у порога, – говорил он при этом, – и пусть нога дерзкого соблазнителя наколется на острие их.

– Клянусь совестью, – отвечал на это отец молодой, в то время, когда та клала стрелы у порога, – что дочь моя чиста, как воздух родных гор, и будет верна своему мужу, как верна ему его винтовка.

На свадьбах пировали долго, до самой глубокой ночи, и потом гости расходились, но не по домам, а прилегали за камни, чтобы подстеречь молодого, обязанного украсть свою жену из дома, где происходил пир, так, чтобы в доме его никто не заметил, особенно в то время, когда он пробирается к сакле. Чтобы вернее иметь успех, абазины употребляли множество хитростей. Молодой переряжался в женское платье и скрывался под чадрою или употреблял другие уловки, чтобы пробраться в саклю незамеченным, и тогда стоило только молодым появиться на пороге, как всякие преследования прекращались. Но если молодой не успевал этого сделать и бывал пойман, тогда снова зажигались огни, оживал весь аул, подымались выстрелы, песни, крик и шум.

– Выручи жену, джигит, – кричали тогда женщины молодому, – выручи!

Пойманному мужу приходилось тогда снова угощать гостей до глубокой ночи следующего дня. На все это время молодой лишался права видеть свою жену, должен был терпеливо выносить все насмешки, плясать за женщину с каким-нибудь шутом и выслушивать от него названия женскими именами и обещание прислать скоро за него калым.

С наступлением второго вечера молодая переходила в свою новую саклю, под прикрытием подруг, вооруженных палками, и молодой обязан был на этот раз силой выручать свою жену. Он приглашал нескольких товарищей, также вооружавшихся палками, но не имевших права наносить удары. Под градом палочного дождя, часто весьма сильного, молодой прорывал с несколькими товарищами строй ожесточенных девушек и выручал жену.

– Выручил! Выручил! – кричал он, хватая в свои объятия ту, за которую перенес много весьма сильных побоев.

Брак не имеет никаких прочных оснований в семейной жизни абхазца. Правда, родственники замужней женщины защищают ее от произвола мужа, но защита эта слаба и ничтожна. Муж может прогнать свою жену, когда ему вздумается, и взять себе другую. Он считает совершенно естественным развестись с такой женой, которая часто и продолжительно болеет, или такой, которая не родит ему сына. В первом случае, переселившись опять к своим родственникам, она, по выздоровлении, не теряет еще права возвратиться в дом мужа, но во втором такой возврат редко бывает возможен. Муж, во время отсутствия жены, берет себе другую, живет с нею, приживает детей, и случается, что если первая жена решится возвратиться к мужу, то застает дома целое чуждое ей семейство.

Впрочем, подобное происшествие никого из семьи не поражает: она остается, и муж живет с обеими. Такие случаи одинаково встречаются как у христиан, магометан, так и у язычников.

Обычай подвергал женщину самой деспотической власти мужа. В случае неверности жены муж имеет право убить ее, не подвергаясь за это ответственности ни перед судом, ни перед ее родными. Такая женщина если не поплатится смертью, то изгоняется навсегда из дома мужа.

В домашней жизни все почти хозяйство лежит на обязанности женщины. Весь тяжкий и грязный труд как собственно в Абхазии, так и в горах исполняют женщины. Муж знает винтовку, кинжал да шашку, а жена все остальное. Если бы даже случилось, что убогая крыша сакли абазина протекла, то наездник скорее решится погибнуть от дождя и сырости, чем запачкать руки в глине и замазать дыру в крыше. Он считает преступлением взяться одною и тою же рукою за кинжал и потом за тряпку. Вся забота жителя гор состояла в уходе за конем и оружием – это его честь и слава, жизнь и пища. Все его желания заключались в приобретении лихого коня и хорошего оружия. Конь – все для абазина: родина и друг; это предмет всех его дум, всех забот. «Владеть хорошим конем и красоваться им на праздничных играх да обгонять соперников и, с громким хохотом, стегать в эти минуты своей плетью плохих скакунов, принадлежащих товарищам» – вот мечты, которые кипятили кровь в жилах горца. Точно так же за дагестанский кинжал и трапезундскую винтовку абазин изменял клятве, попирал семейные начала, продавал родное детище и, случалось, отправлял в джехенем (ад) родного брата. Он мог ходить босой, в лохмотьях, но, если при этом был перетянут, хотя бы «по собственной шкуре», кушаком с серебряным убором, владел кинжалом с черневой насечкой, – он пользовался всеобщим почетом и уважением. Зато никто лучше горца не в состоянии сберечь свое сокровище: на его клинке нет места ржавчине, на винтовке ни одной царапины. Во время зимы, запершись в свою убогую саклю, начиная жизнь семьянина и изнывая в тоске и бездействии, абазин холил только своего коня и берег оружие. Без счету смазывал он свой кинжал салом; несколько раз развинчивал свою винтовку и следил за тем, чтобы на ней не было и крапинки ржавчины. На семейство он не обращал внимания, жаловался жене на непогоду, продолжительность зимы, навещал своего любимого коня да подбрасывал в огонь сухой хворост. В такое время очаг его пылал с утра до вечера; греясь около него, горец с нетерпением ожидал лучшего времени. С наступлением весны каждый порядочный человек оставлял свою саклю; бросал родную семью на произвол судьбы и отправлялся бродить по горам или принимал участие в наездах.

Жители собственно Абхазии хотя не отличались такой воинственностью и не собирали партий для наездов в чужие владения, но и у них занятие мужчины сосредоточивалось главнейшим образом на воровстве и грабеже чужого имущества.

Интересно распределение работ и занятий между членами семейства; так, например, в семействе, состоящем из отца и четырех взрослых сыновей, на обязанности отца лежало занятие делами политическими, делами, касающимися родового союза, а потому он бывал обыкновенно в разъездах; затем один из братьев заведовал полевыми работами, другой занимался делами в доме, как бы в помощь женщинам, входящим в состав семейства, третий – воровством, по преимуществу скота, а четвертый – военными делами, то есть грабежом и нападениями на соседей, или участвовал в партиях, действовавших против русских, которые прежде довольно часто отправлялись из Абхазии к другим горским племенам, не мирным.

Такое распределение занятий, вредное в экономическом отношении, кроме того, приучало абхазца к праздности, воровству и другим порокам. Сыновья, как видно, были отрицательно полезны семейству, а между тем отец рад рождению сына, как наследника своего рода; рождение же дочери считает излишнею роскошью.

Абазин не родился, не женился и не умирал без выстрела и звона шашки. Никогда муж не знал о предстоящей и скорой прибыли в семействе. Обычай народа сделал это обстоятельство тайною для мужа. Жена тщательно скрывала от него беременность и своим разрешением готовила ему приятный и неожиданный сюрприз. Чувствуя приближение родов, женщина тихо вставала с постели, зажигала огонь, прокрадывалась к винтовке мужа, снимала ее со стены и стреляла в дверь сакли. По числу дыр, пробитых в двери, можно было собрать точные сведения о числе потомства каждого абазина.

– Ага! – произносил глубокомысленно муж, разбуженный выстрелом.

Поцеловав жену, которая только в этом случае имела законное право на ласку, муж вскидывал на плечо винтовку и отправлялся за бабкой. Втолкнув последнюю в свою саклю, будущий отец новорожденного оставался за порогом, ожидая слабого призывного голоса роженицы. С первым призывом жены муж бросался в саклю и останавливался на пороге.

– Отвага или красота? – спрашивал он бабку.

– Отвага, – отвечала та.

Муж спешил к жене, целовал ее, щедро одаривал бабку, а самого себя поздравлял с сыном.

Но если случалось, что на вопрос его бабка отвечала: красота, что означало рождение дочери, то он обязан был поцеловать бабку или откупиться от сладости поцелуя весьма ветхой старухи.

Не оказывая, впрочем, ни сыну, ни дочери особых ласк, он в душе гордится сыном и презирает дочь.

В семейном быту власть родительская неограниченна. Уважение к отцу и старшим составляют исключительную черту народного характера и семейной жизни. Взрослый и даже женатый сын не имеет права садиться в присутствии отца и старшего брата. Вообще, младший обязан всегда уступать старшему лучшее место, в почетном углу дома, а в толпе пропускать его. Отец не отвечает ни перед кем за жизнь своего ребенка. В этом отношении абхазцы совершенно сходны с черкесами. Отец и здесь не должен ласкать детей: ласка считается выражением слабого характера. От этого отец является в семействе человеком угрюмым, суровым, властелином гордым и деспотичным. Если злоупотребления родительской власти случаются не часто, то причиной тому обычай отдавать детей на воспитание в чужие семейства. Между князьями и дворянами обычай этот, во всех племенах абхазского народа, был явлением обыкновенным и непременным, а простой народ также придерживался этого при возможности и средствах.

Передача новорожденного в руки аталыка сопровождалась у абазин всегда особыми церемониями.

С раннего утра съезжались на пир гости к отцу новорожденного попировать, поджигитовать и попить на славу.

Среди шума и общего веселья раздавались выстрелы, и, по седьмому выстрелу, отец передавал ребенка в руки аталыка.

Все собрание отвечало на седьмой выстрел общим залпом, и на пороге сакли показывалось сияющее от удовольствия и сознания собственного достоинства лицо аталыка.

Бережно держа на руках младенца, он проносил его мерными шагами в свою саклю, между двумя рядами девушек, певших колыбельную песню:

Прекрасный мальчик,

Хорошенький мальчик,

Бог посылает в тебе нам джигита…

и проч.

Переступив порог своего жилища, аталык клал младенца на пол и, взывая к Мерей-Моп (Сыну Марии), испрашивал благословение новорожденному. Затем, взяв кусок священного воска, аталык прикасался им несколько раз ко лбу и губам воспитанника; потом, нарисовав на куске железа или жести очертание креста, обводил его кинжалом, и таким образом приготовлялся амулет.

Взяв в руки этот кусочек, аталык произносил молитву.

– Бог, сотворивший нас! – говорил он. – Жизни нашей сберегатель, ты даешь нам хлеб, даешь нам мужество и храбрость… избавляешь от пули и шашки врага; помоги мне, в нужде и кровной обиде, оставить на моем оружии кровь врага твоего и моего, недостойного твоей милости, недостойного и моего прощения. Но не дай мне в мести и вражде согрешить против твоего приказания!

«Зашив амулет в кожу и прикрепив к нему тесьму, непременно из воловьей или, еще чаще, из бараньей жилы, аталык надевает это сокровище на ребенка».

В первые дни жизни младенца попечение о нем аталыка может быть сравнено только с попечением родного отца, а ласки, расточаемые им своему воспитаннику, – с нежной любовью матери. До шестилетнего возраста мальчик оставлялся на воле, но с этого возраста начиналось систематическое его воспитание, составлявшее немалый труд для аталыка и пытку для ребенка. С наступлением седьмого года аталык бережно переносил сонного ребенка с мягкого и душистого сена, служившего ему постоянным ложем, на жесткий войлок.

Проснувшись наутро, мальчик приходил в недоумение, но аталык скоро разъяснял ему новость положения.

– Сегодня ты должен проститься с негою и сеном, – говорил он своему воспитаннику. – Тебе ровно шесть лет, а это начало жизни горца, начало терпения, труда, пытки и бессонных ночей. Сегодня мы с тобой забьем первый заряд в дуло винтовки, сегодня ты услышишь первое ржание твоего коня…

– Как моего? – перебивал еще более удивленный мальчик.

– Так, твоего, – спокойно отвечал аталык. – Отец твой знает правила горского воспитания, помнит, что сегодня шестилетие его сына, и прислал ему винтовку, пару пистолетов, кинжал, шашку и чистокровного карабахца.

С этими словами аталык показывал ребенку все вещи и коня, присланного ему отцом. Молодая кровь кипела в жилах горца; он с охотой учился стрелять, крепко держаться в седле, управлять бешеным конем – все это его тешило, занимало его. Воспитатель учил его не терять напрасно пороха и стрелять без промаха. От забав и легких занятий аталык переходил к более трудным, и мальчик мало-помалу втягивался в суровую и полную лишений жизнь горца.

Часто, в самые темные и ненастные ночи, аталык будил своего воспитанника, накидывал ему на плечи бурку, пристегивал кинжал, а за плечо винтовку и уводил из сакли.

Взявшись рука за руку, молча взбирались они на скалы и проходили по краям бездны. Ветер, волнуя потоки на дне мрачной пропасти, свистал вокруг путников; густой мрак ночи изредка прорезывался ярким лучом молнии и на мгновение освещал окрестность; тогда усталые и измученные, но добровольные скитальцы отыскивали удобное место, расстилали бурки и кидались на свою постель. Но и тут аталык не давал заснуть утомившемуся юноше.

Под свист ветра, вой шакалов и шум катившихся в пропасть камней он рассказывал воспитаннику страшную историю кровной мести или о каком-нибудь привидении, бродящем с незапамятных времен по окружным скалам и нападающем на поздних путников. Докончив свой рассказ, аталык подымался сам с постели и подымал своего молодого товарища.

– Ну, теперь веди меня домой, – говорил он мальчику, накидывая на плечи его бурку, – старайся, привыкай во тьме ночи найти тропинку…

Хороший аталык, приучив мальчика взбираться по ночам на крутизну скал, отыскивать, по признакам, верную тропу над разверстыми пропастями и не страшиться ни воя шакала, ни отдаленного смеха и говора, не кончал еще тем воспитания. С достижением двенадцатилетнего возраста он отправлялся вместе с воспитанником в наезды.

– Едем совершенствоваться, – говорил он, передавая ему новую черкеску, присланную отцом.

В одно утро, заседлав и накормив коней, взяв патронов и горсти три проса, что составляло весь запас съестных припасов, всадники оставляли саклю. Они отправлялись на жизнь скитальческую, жизнь абреков, полную всевозможных лишений. Питаясь тем, что бог пошлет убить в лесу, отдыхая под дождем и на мокрой земле, встречаясь с различного рода опасностями и хищниками, добровольные изгнанники из родного края проводили иногда в таком странствовании целые годы.

По понятию абазин, дитя, отданное на воспитание, до совершеннолетия не должно знать своих родителей и близких родственников, а отцу и матери приласкать его считается большим неприличием и даже пороком.

Отданный на воспитание мальчик оставался в чужом доме до четырнадцатилетнего возраста и затем, с разными церемониями, возвращался в дом родительский.

Проведя лучшие года своей юности в семействе аталыка, естественно, что мальчик привыкал к нему более, чем к родному отцу; что между воспитателем и воспитывающимся устанавливалась прочная нравственная связь и что, наконец, воспитанник свыкался с характером жизни семейства, в котором провел молодость. Это последнее обстоятельство весьма дурно отзывалось на семейной жизни абхазца. Так, случается весьма часто, что отец-христианин отдает своего сына на воспитание аталыку-магометанину. Возвращаясь в родительский дом уже взрослым, некрещеным и исповедующим магометанскую веру, сын вносит в дом отца и все обычаи мусульманства. Следствием этого весьма часто бывают семейные раздоры и полнейший разврат.

Разврат и цинизм проявляются в народе и при погребении умерших. В доме, где бывает покойник, собираются мужчины и женщины, садятся вокруг гроба, проводят всю ночь в пении разных песен, в которых, как говорят, даже зачастую ругают умершего, и, когда одни из присутствующих плачут, другие смеются и поют.

«Один причетник рассказывал, как очевидец, – пишет архиепископ Имеретинский Гавриил, – следующий случай. Читал он ночью около покойника псалтырь. Дом, по обыкновению, был наполнен мужчинами и женщинами, певшими свои песни. Вдруг у него кто-то загасил свечу; огонь же на очаге, посредине комнаты, кем-то мгновенно был залит водою. Воцарилась темнота. Заметно было, что мужчины и женщины кидались друг к другу и перемешивались между собою; послышались смех, писк, визг; гроб покойника опрокинулся в темноте. С какой целью произошла эта свалка – достоверно неизвестно; но есть повод опасаться, что в подобных случаях предаются гнусному разврату и что этот мерзостный обычай есть какого-либо языческого происхождения».

В то время как все присутствующие веселятся, поют и смеются, жена покойного, чтобы не потерять всякое уважение в народе, обязана оплакивать мужа, с выражениями отчаяния и самоистязания.

В нескольких шагах от дома, около которого толпится немалое число мужчин и женщин, приезжающий на похороны останавливается, слезает с лошади и просит уведомить вдову о своем приезде.

Через некоторое время из дома слышится громкий плач, дверь отворяется и, рыдая и заливаясь слезами, выходит жена покойного. Несколько молодых девушек, родственниц покойного или неутешной вдовы, окружают и поддерживают ее. Волосы ее распущены, и на ней надета длинная черная шерстяная рубашка, с открытою грудью; лицо, грудь и руки исцарапаны и избиты до крови.

Выслушав выражения участия и скорби, которые высказывает приезжий по поводу постигшего ее горя, вдова вводит его в комнату, где плач и рыдания, сопровождаемые ударами в лицо и грудь, снова возобновляются с удвоенною силой и продолжаются до тех пор, пока вдова не придет в изнеможение. Эти сцены должны повторяться с каждым новым приезжим до самых похорон.

Между абхазцами, даже и христианами, до сих пор поддерживается обычай хоронить умерших по лесам, или близ дорог, или близ домов, но не в церковной ограде. Через несколько недель после похорон семейство умершего обязано совершить поминки по нем. На поминки собирается множество народа, они продолжаются не менее трех суток, в течение которых все живут за счет родственников умершего. Поэтому, как бы в покрытие издержек и расходов, каждый гость обязан сделать посильный подарок. Он приносит то, чем богат: оружие, сукно, холст, материю, лошадей, скотину, баранов, домашнюю птицу, зерно и проч.

Поминки происходят почти всегда на открытой поляне, где-нибудь поблизости от деревни.

«Вся поляна была покрыта людьми и лошадьми, – говорит очевидец одних поминок, – расположенными живописными группами под тенью высоких шелковичных дерев, обвитых виноградными лозами.

Народу собралось более двух тысяч. В открытом поле стояли подмостки с кроватью, убранной коврами, материями и платьем, принадлежавшим покойнику. Возле подмостков сидела вдова под черным покрывалом, окруженная множеством молодых и очень хорошеньких женщин, в самых ярких нарядах. Недалеко от нее братья покойника держали под уздцы трех лошадей, оседланных разными седлами, детским, щегольским с серебряными украшениями и боевым. Когда я приехал, все еще были заняты утренним угощением. Груды вареного мяса и баранины истреблялись с неимоверной скоростью; котлы с просом кипели во всех местах, вино, разносимое в глиняных узкогорлых кувшинах, лилось ручьем».

По окончании трапезы и насыщения желудков народ образовал огромный круг, в середину которого, и в сопровождении импровизатора, ввели лошадь, оседланную детским седлом. Импровизатор рассказывал, рифмованным напевом, как рос покойный в детстве, на радость и утешение своих родителей. Когда введена была лошадь с красным сафьянным седлом, он пел народу о красоте и ловкости умершего, составлявшего предмет вздохов многих абхазских красавиц; при появлении лошади с боевой сбруей восхвалялись военные достоинства, храбрость и хитрость покойного. Конец каждой фразы импровизатора сопровождался громкими вскрикиваниями толпы и ударами по лицу, в знак скорби и сожаления. Каждое утро в течение трех дней повторялась аккуратно эта церемония, со всеми ее подробностями. После того стреляли из ружей «разными способами, с присошек и с руки, в неподвижную и подвижную мишени, в кружок, поднятый на высоком шесте, и в живого орла, привязанного к вершине его на длинной веревке. За удачные выстрелы раздавались призы разного достоинства, начиная от огнива до поясного ремня, до пистолета в серебряной оправе».

Весь день затем, до позднего вечера, гремят повсюду выстрелы, а с наступлением сумерек при свете разведенных костров присутствующие пируют.

На третий день поминок назначается скачка, которой и заканчивается тризна по умершему. В скачке принимают участие исключительно мальчики от 12– до 14-летнего возраста. На лошадях, оседланных черкесскими седлами, но без подушек, для того чтобы не сидеть, а стоять в стременах, скачут они на значительное расстояние от 30 до 50 верст, туда и обратно, по местности чрезвычайно пересеченной. Состязающихся в скачке почти всегда сопровождает огромная толпа любителей и охотников. Скачущие могут побуждать своих лошадей криком, гиком и хлопаньем, но не касаясь лошади плетью. Вся ватага, состоящая часто более чем из сотни всадников, несется через бугры и рытвины, по полям и по лесу, на гору и под гору, думая только об одном, как бы прийти первому и получить приз, часто весьма неценный.

Редко такая скачка обходится без несчастья. Мальчики падают с лошадей, убиваются до смерти, и за одними поминками следуют другие, на которых повторяется снова та же бешеная скачка.

Вдова умершего, по обычаю абхазцев, может выйти замуж за родного брата покойного, если на то существует обоюдное согласие. Но если согласия этого нет и вдова остается в затруднительном положении относительно материального благосостояния, то в Абхазии существует прекрасный обычай, по которому жители аула всегда помогут ей посеять и убрать хлеб и обеспечат ее существование. Забота о бедных развита в народе и составляет одну из хороших сторон общественной жизни абхазца. Здесь нет нищих, как мы привыкли видеть в других местах, и бедные всегда получают пособие от общества.

Глава 4

Сословия, существовавшие в Абхазии. Права и обязанности владетеля. Права и обязанности остальных сословий. Политический строй абхазского племени. Родовые союзы. Народные собрания. Кровомщение. Народный суд. Виды преступлений и наказаний. Военное устройство абазин

Абхазия представляет собою страну, вышедшую из дикого состояния, но не успевшую резко отделиться от него по своему образу жизни, характеру и обычаям. Зародыш гражданской жизни хотя и привился между народом, но не успел еще сложиться в прочное целое, не успел еще принести ожидаемых плодов.

Страна эта находится в переходном состоянии: закоренелые дикие обычаи еще не оставлены народом, а цивилизация бросила свой первый луч и произвела смешение понятий, обычаев и верований.

Основанием общественного устройства страны служили, как и у других горских племен, все те же родовые союзы, которые представляли собою как бы административные единицы, на которые была разделена вся страна. Поводом к образованию союзов послужило анархическое состояние общества и необходимость защиты, что, при отсутствии правительственной власти, естественным образом служило соединению в одно целое населения данной местности, для ограждения совокупными силами своих прав от покушений извне и для составления взаимного поручительства об имущественном обеспечении. Каждый из образовавшихся таким образом союзов составлял одно целое, жил собственной внутренней жизнью и действовал сообща в тех вопросах, которые касались обеспечения своих личных и имущественных прав или мер, принимаемых для охранения внутренней и внешней безопасности. В состав такого союза входили все сословия известной местности, с теми правами и обязанностями относительно друг друга, которые с давних пор были освящены сначала необходимостью, а потом привычкой, обратившейся в обычай. Необходимость в противодействии большей силе, для действия против внутренних и внешних врагов, заставляла родоначальников союзов или родов соединяться по нескольку в одно целое. Понятно, что при таком соединении один род или даже отдельное лицо являлись преобладающим над всеми остальными. Подобное преобладание было тем более естественно, что при постоянно тревожном и напряженном состоянии общества защита его была возможна только при предоставлении одному лицу распорядительной власти. Такое исключительное положение некоторых родов и особенность лежавших на них обязанностей способствовали выделению их из всего населения известного участка и обусловили за ними некоторое уважение со стороны остального общества. Уважение это, переходя из рода в род, дало начало некоторым правам, предоставленным отдельным родам самим обществом, которое, с течением времени укрепляя их, как бы само признало некоторые роды привилегированными и стоящими выше остального населения.

Оттого в абхазских племенах преобладал не только аристократический элемент, но и существовала смесь феодальной системы вместе с удельною. Общества абхазского племени, не входящие в состав собственно Абхазии, как то: цебельда, самурзакань, джигеты, медовеевцы и проч., составляли аристократические республики, в которых княжеские и некоторые самостоятельные дворянские роды, господствуя над низшими сословиями, и в том числе над второстепенными дворянскими родами, сами существовали на тех же началах безвластия, которое составляло отличительную черту черкесских племен. По политическому значению народных сословий все различие между черкесским и абхазским обществом состояло в том, что в первом пользовались политическими правами и составляли республику три сословия: князья, дворяне и тфокотли, а в последнем два: князья и самостоятельные дворянские фамилии. Но между этими двумя племенами было другое существенное и важное различие: это преобладание в абхазских племенах аристократического элемента. Господствующее сословие у этих племен составляют князья, которые, по народным обычаям, поставлены были в обществе так высоко, что не только считались неприкосновенными для людей прочих сословий, но суд даже и не определял пени за убийство князя, как бы не допуская и мысли о возможности посягательства на их особу и искупления убийства их какою бы то ни было ценой. В случае убийства князя кем-либо из низших, хотя бы нечаянно, адат осуждал на истребление весь род убийцы. Хотя подобные приговоры давно не исполняются, но хранятся и выставляются князьями как доказательство их высокого положения в обществе. Подвластные князя обязаны были защищать его, выходить, по его требованию, с оружием и мстить за него. Со своей стороны, князь обязан был защищать своих подвластных от обид и охранять их собственность. Он был судья и посредник в раздорах и тяжбах своих подвластных, за что и получал известную плату в свою пользу.

Собственно в Абхазии существовало, кроме особы владетеля, восемь главных видов сословий: тявада — князья; амиста в Абхазии и жноскуа в Самурзакани, дворяне; ашнахмуа, или просто шинакма[7] (телохранители владетеля), анхае (в Самурзакани пиош) и азаты — все три составляли нечто вроде среднего сословия. Собственно же зависимым сословием были амацюрасгу (в Самурзакани мойнале); ахуйю (в Самурзакани дельмахоре) и ахашала.

Все эти сословия были подчинены центральной власти, сосредоточенной, до некоторой только степени, в лице владетеля Абхазии и Самурзакани. Сан владетеля принадлежал фамилии князей Шервашидзе, в которой он и переходил по наследству старшему в роде, по прямой линии мужского пола.

На попечении правительственной власти Абхазии и Самурзакани прежде всего лежала обязанность ограждать население от внешних врагов и обеспечить своих подданных от нарушения личных и имущественных прав каждого. Такая обязанность правительства обусловливалась географическим положением страны, характером внешних сношений и, наконец, особенностью условий внутренней жизни населения. Прилегая непосредственно к вольным и независимым обществам, Абхазия была театром беспрерывных военных предприятий и хищнических вторжений со стороны этих обществ, угонявших скот, грабивших жителей и уводивших в плен абхазцев. С другой стороны, преступник, не могший оставаться в Абхазии из опасения преследований, находил себе среди тех же племен надежное убежище, и, наконец, горные пастбища, лежавшие на границе Абхазии и Самурзакани с вольными обществами, служили местом постоянных ссор и кровавых столкновений во время летней пастьбы скота. Ко всему этому надо прибавить, что до появления русской власти и дадианы мингрельские не упускали удобного случая вторгнуться с востока в Абхазию, как страну им неприязненную.

Разорение страны и бедствия от подобных вторжений еще более усиливались от недостатка единства в народе, не имевшем сил воспрепятствовать вторжениям. Внутреннее устройство страны основывалось, как мы видели, на существовании многих отдельных союзов, противодействовавших административной централизации; обычай кровомщения, существовавший в Абхазии в значительных размерах, и, наконец, обычай ассаства, или произвольного переселения каждого из одной общины в другую, послужили к развитию самоуправства и установили безнаказанность за такого рода преступления, которые не оправдывались и самими туземцами.

Ко всем этим неустройствам присоединялось еще и то, что среди владельческого рода происходили постоянные распри и, по самому положению правителей, не располагавших никакой общественной суммою и имевших лишь средства для собственного пропитания, чувствовался постоянный недостаток в материальных средствах, лишавший владетелей возможности осуществить какую бы то ни было правительственную цель.

«Таким образом, внешняя поддержка являлась предметом почти необходимости для возможного поддержания в стране авторитета владетельской власти. В Абхазии давали такую поддержку сначала турки, потом русские. Но и при этом условии владельческая власть давала лишь весьма слабое обеспечение внешней и внутренней безопасности, между тем потребность в той и другой, естественно, чувствовалась всегда населением, и притом самая настоятельная. Это обеспечение устроилось внутренней жизнью населения, при посредстве обычных установлений, выработанных опытом, силами самого населения. Такая связь обычая с внутренним устройством страны, обеспечивавшим населению его личные и имущественные права, составляет основу силы абхазского обычая, дающую объяснение, почему он мог жить, сохраняться независимо от частой перемены правительственной власти и смятений, возбуждавшихся членами владельческого дома, а также другими сильными родами. Устройство было далеко не идеальное. Оно вполне соответствовало почти естественному состоянию населения страны и слабости его умственного развития. Во всяком случае, внутреннее устройство страны, основанное на силах, чуждых владельческой власти, содействовало ослаблению ее авторитета, и она явилась слабой перед народным обычаем и должна была делать ему уступки».

Оттого в Абхазии владетель не был самовластным правителем, а скорее блюстителем порядка и исполнения народных обычаев, принявших силу закона. По народным установлениям правитель, называемый абхазцами ах, был только военным главой феодальной аристократии. Отношения его к князьям были только личные, без всякого права вмешательства во внутреннее их управление. Не получая определенной подати от народа и существуя только доходами со своих родовых имений и земель, владетель находился в полной зависимости от князей и дворян. Последние повиновались ему до тех пор, пока распоряжения владетеля были согласны с их видами, а в противном случае готовы были сопротивляться его требованиям.

Главнейшей обязанностью правителя было принимать меры к безопасности всего края, вести сношения и заключать условия с иностранными племенами, заботиться о внутреннем спокойствии края и принимать необходимые к тому меры. В случае неприятельских вторжений он созывал для защиты края милицию и сам возглавлял ее. Для сбора милиции в прежнее время в Абхазии существовал следующий порядок. Владетель посылал приказание по целому краю или в одну часть его приготовить милицию. Князья и дворяне передавали это приказание своим подвластным, и тогда все, способные носить оружие, приготовлялись к походу. Когда приготовление было окончено и следовало распоряжение о сборе, тогда ратники решали сами, кому идти и кому остаться, и затем выступали на сборные пункты. От похода избавлялись только старики и, если не было усиленного сбора, то и такие молодые люди, которые не были еще ни разу в делах. На сборных пунктах объявлялось о числе милиции, которое должно быть выставлено каждой деревней или околотком. Тогда милиционеры вторично делали между собою выбор и лишних возвращали домой. Освобожденные от похода должны были доставлять продовольствие и прочие предметы, необходимые для похода. Всякий такой наряд производился по распоряжению самого общества. Князья и дворяне не вмешивались в это дело, а наблюдали только за тем, чтобы из их деревень было налицо положенное число милиционеров. Князь, или дворянин, приняв начальство над своими подвластными, шел с ними на место, назначенное владетелем.

Князья были обязаны исполнять все приказания владетеля, относящиеся до общественной безопасности и военных действий, оказывать лично ему и его семейству все наружные знаки почтения и, в случае умерщвления владетеля, мстить за него, как за оскорбление народной чести. Если бы владетель был взят в плен, то выручать его, не щадя своей жизни и достояния. Особа владетеля признавалась неприкосновенной.

Владетельский дом имел свои родовые имения, которыми управлял наравне с прочими князьями и дворянами. Владетель не пользовался никакими податями и поборами с народа. Особая пеня, платимая за убийство, воровство и каждый другой беспорядок, произведенный в соседстве дома владетеля или на земле родовых его имений, – составляла единственный источник доходов.

Отсутствие определенных повинностей в пользу владетеля и часто стесненное его положение ввели в Абхазии обычай, по которому владетель пользовался правом два раза в году навестить каждого князя и дворянина. Во время таких его поездок по краю князья и дворяне обязаны были кормить его вместе со всей свитой и телохранителями. При отъезде владетеля хозяин должен был сделать ему подарок такой ценности, которая соответствовала достатку хозяина. Туземное дворянство, отстаивая свою независимость, не признавало этого подарка за обязательную повинность, но считало его только как видимый знак и способ доказать свое уважение почетному гостю.

Жажда независимости была причиною того, что при всей важности, приданной народными установлениями сану владетеля по делам внешней политики и по личному его значению, власть его во внутренних делах была весьма ограниченна. В землях и имениях, принадлежавших подвластным ему князьям и дворянам, владетель не имел права вмешиваться во внутреннее управление. Род князей Шервашидзе находился в тех же отношениях к другим княжеским фамилиям, в каких последние находились между собою, то есть на правах родовых союзов, с одинаковой ответственностью перед другими родами, которые имели даже право в случаях нарушения родом князей Шервашидзе коренных обычаев земли действовать против него силою оружия. Таким образом, владетель находился в полной зависимости от князей и дворянства и принудить кого-нибудь подчиниться его воле и требованиям он мог не иначе как при помощи тех же дворян, которых должен был сначала склонить на свою сторону просьбами и подарками.

Вся внутренняя власть его ограничивалась посредничеством в тяжебных и судебных делах. Он участвовал в разбирательствах, и, по его требованию, враждующие стороны обязаны были, прекратив раздор, избрать себе посредников и идти с ними к нему на разбирательство. Но тот же владетель не вправе был требовать на свой собственный единоличный суд никого, кроме лиц подвластных сословий его собственных родовых имений; он даже не вправе был требовать выдачи преступников, отдавшихся под покровительство другого рода, и мог только приказать выслать таких лиц в определенный срок из Абхазии.

С поступлением Абхазии в подданство России владетели успели значительно расширить свою власть и значение в крае. Занятое упорной войной от Черного до Каспийского моря, русское правительство не могло близко ознакомиться с политическим устройством Абхазии и взять страну в полное свое распоряжение. Для сохранения же в ней внутреннего порядка оно ограничилось поддержкой владетеля и, предоставив ему безотчетный суд и расправу во всем крае, покровительствовало владетелю и осыпало его щедрыми наградами. В благодарность за это владетели сумели свою шаткую и неопределенную власть сделать вполне неограниченною. Слово владетеля стало законом для всей Абхазии, его произвол был неограничен. Облагая простолюдинов за малые проступки огромными штрафами, он оставлял почти всегда безнаказанными сильных хищников и убийц. Он присвоил себе часть пошлины с вывозимых из Абхазии товаров. Последние состояли из леса, меда, воска и кукурузы. Так что вообще доходы владетеля мало-помалу увеличивались и под конец простирались от 50 до 60 тысяч рублей в год.

Князья владетельного дома в прежнее время не имели никакой собственности, были в полных руках владетеля, и существование их обеспечивалось только вниманием и ласкою их властелина. Исключение в этом случае составлял потомок настоящих владетелей Абхазии, князь Дмитрий Шервашидзе. Он имел свою собственность движимую и недвижимую, имел своих князей, дворян и крестьян и находился в зависимости от владетеля только в делах общих, касающихся до всего отечества.

Между князьями владетельного дома и прочими княжескими и дворянскими фамилиями не было никакой подчиненности. Сила и значение каждого из них зависели от личных заслуг и приобретенного уважения. Сильный и умный дворянин стоял выше слабого и неразвитого князя. Все преимущество князя перед дворянином состояло в плате за кровь; пеня за первого была больше, чем за второго.

Княжеских фамилий считалось в Абхазии шесть, а дворянских – восемь. Оба этих сословия составляли одну и ту же категорию. Хотя между князьями некоторые и имели преобладание над прочими, но, по правам и преимуществам, как между собою, так и с дворянами, они были равны и имели одинаковую власть над людьми зависимых сословий и одни и те же обязанности относительно владетеля. Князья и дворяне составляли господствующий класс землевладельцев. Звание князя и дворянина было наследственно по праву рождения, и никто из низших сословий не мог приобрести титул князя или дворянина. Князья владели крестьянами и обязаны были, как мы видели, собираться вместе с ними для защиты края. Крестьянами они владели на правах подданства за землю, которою их наделяли, и, будучи избавлены от податей, не подлежали другому наказанию, кроме денежной пени. Князья и дворяне пользовались доходом со своей земли и известной частью доходов с земли, принадлежавшей крестьянам.

Переходя к описанию прав и обязанностей зависимых сословий, мы должны сказать, что отбываемые ими повинности различались не только по сословиям, но и в каждом из сословий они представляли большое число видоизменений и особенностей. Так, некоторые из анхае были обязаны работать на владельца, другие не отбывали никакой повинности, за исключением почетной службы или выхода на работу по приглашению, в течение нескольких дней в году. Но при всем разнообразии видов повинностей норма их была определенна и постоянна для каждого семейства или дома, так что ни владельцы, ни зависимые сословия не могли их изменять по своему произволу и не имели права ни увеличивать, ни уменьшать их. Еще менее произвола было в отношении сословных прав, строго определенных обычаем. Все сословия, владеющие земельной собственностью, имели одинаковые права на владение известными участками земли, приобретенными определенными обычаем путями, «с ограничением лишь в известных, вообще редких, случаях права наследования в пользу лица, которому подвластен зависящий».

Все земли, находившиеся в районе известной местности, подлежали общинному владению и не составляли частной собственности; исключения в этом случае составляли только немногие и известные категории земель. Общинному владению подлежали места, предназначенные для пастьбы скота, для устройства зимних загонов, лес, необходимый для собственного потребления, и проч. Места, расчищенные и приспособленные к возделыванию, составляли частную собственность того лица, которое положило на их расчистку свой труд или денежный капитал. «Земля, расчищенная одним лицом, но (с позволения его) засаженная другим, дает право частной собственности этому последнему на половину засаженного участка. В поземельном отношении все сословия равны. Преимущество высших сословий состоит лишь во взимании покровительственной дани со стад других селений, которые приходят для пастьбы, что как бы имеет вид поземельного дохода. Кроме того, имеющим в своей зависимости лиц других сословий принадлежит право пользования выморочными землями».

Точное исполнение сословиями взаимных обязанностей относительно друг друга и в тех пределах, которые были освящены обычаем, составляло заботу каждого абхазца, и ни владелец, ни его подвластный ни в каком случае не соглашались перейти за пределы своей подчиненности или власти. Каждый из подвластных исполнял добросовестно свою обязанность относительно владельца и затем считал себя совершенно независимым от него, свободным в образе жизни, мыслях и поступках. Никакие другие обязанности не связывали его со своим господином; он не чувствовал к нему ни особой привязанности, ни особого уважения, потому что видел в князе человека, не отличающегося от него ни образом жизни, ни умом, ни, наконец, особым правом голоса в народном собрании.

Это не мешало, однако, тому же крестьянину в присутствии князя ползать перед ним, целовать полу его платья и оказывать всевозможные знаки почтения. Свобода мнения и независимости смешаны в характере абхазца с рабским унижением и почтением к старшему. Рабство до того укоренилось в стране, что оно вошло в обычай и обряды народа. Во все молитвы и религиозные обряды абхазец включает владетеля и своего помещика. Все это вызвано нуждой в покровительстве сильного.

Князь или богатый дворянин проводит жизнь в лени и бездействии. Простолюдин хотя и работает, но часто, невзирая на труды свои, остается беден, и причиной тому отношения низшего класса к высшему. Последний, пользуясь народными обычаями, грабит и разоряет своих подвластных. От таких разорений у бедного опускаются руки, он предпочитает довольствоваться малым, проводит остальное время в бездействии и лени. Эта апатия к работе и нежелание работать для другого бывает часто причиной, по которой владелец, имеющий в своем стаде до шестидесяти дойных коров и множество подвластных, покупает в Сухуме русское масло.

Не имея власти и права давать низшему сословию дворянское достоинство, владетель имел право за услуги, оказанные ему собственными крестьянами или выходцами из других племен, возводить их в достоинство своих телохранителей, носивших название ашнахмуо или шина-кма. Составляя сословие среднее между дворянами и крестьянами, шина-кма пользовались всеми правами дворян относительно земли и крестьян. Они не платили никаких податей, и вся их обязанность состояла в охранении лица и дома правителя. По народному обычаю они могли жениться на дворянках. Князья владетельного дома и другие княжеские роды такой стражи не имели, и потому все телохранители жили в селении Соук-Су – родовом имении владетеля Абхазии. В политическом строе жизни абхазцев сословие шина-кма представляло собой как бы зародыш среднего сословия, но не имело вовсе характера этого сословия в других государствах – сословия промышленного и торгового.

С понятием об анхае соединялось представление как о человеке до некоторой степени свободном, пользующемся своими личными и имущественными правами. Зависимость их, личные услуги и повинности, приносимые владельцам, были не более как добровольные подарки, которые, повторяясь в течение нескольких лет, обратились потом в обязанность. С понятием о свободном человеке соединяется право свободного переселения с одного места на другое и отсутствие прикрепления к земле – и анхае пользовались правами этими в действительности. Переселение с места на место, из одного селения в другое было до последнего времени в обычае абхазцев, и, имея вид бродяжничества, оно все-таки составляло для каждого из подвластных одно из средств заявить свой протест и избавить себя от нарушения прав и притеснений со стороны привилегированных сословий. Переселение это, известное в Абхазии под именем ассаства, «составляло один из коренных обычаев всего населения Северо-Западного Кавказа, и гостеприимство всегда считалось священной обязанностью каждого. Находил ли ассас убежище себе в каком-либо бедном семействе, или был гостем целого рода анхае, или, как это было чаще всего, делался гостем привилегированного рода – во всяком случае он вступал во все права постоянных жителей селения. Эти условия, а также легкость оставления прежнего местожительства (вследствие незначительности хозяйства, характера всех вообще построек, которые могли быть возведены в несколько дней на новом месте), возможность заранее распорядиться движимым имуществом и даже возможность сохранить за собою землю (например, в случае, если ассас имел немалочисленных родственников в оставляемом селения) – все эти условия делали ассаство незатруднительным, удобоисполнимым. Ахуйю (дельмахоре) и амацю-расгу (мойнале) также находили в переселении, в ассастве, защиту для своих прав, хотя ассаство этих сословий и было обставлено некоторыми особыми условиями. Даже ахашала, отдаваясь под покровительство других, находили защиту тех немногих прав своих, кои предоставляет им обычай».

Анхае в переводе означает поселянина – это, так сказать, вольные жители, которые, пользуясь владельческими землями, обязаны были за это определенной платой и работой. Плата эта была различна и состояла у одних в обязанности принести летом ягненка, а зимою – барана или что может, соответственно ценности; другие же доставляли ко двору владельца столько мяса, сколько потребуется. Когда владелец или кто-либо из его родственников жил в деревне, то анхае должны были весной засеять поля владельца, а летом полоть сорные травы, собрать и свезти гоми и кукурузы столько, сколько необходимо для двора владельца. Кроме того, они обязаны были собрать для владельца виноград, доставлять ему собственное свое вино, от Пасхи до сбора нового винограда; принести помещику от пяти до восьми мер кукурузы; при выдаче замуж дочери платить владельцу по одной корове, за что тот отдаривал крестьянина. Если случалось, что владелец переедет в дом анхае, то он обязан был содержать его со всем семейством от уборки хлеба до Пасхи. Эта повинность соблюдалась каждый год поочередно; но если помещик не переезжал, то не имел права требовать взамен этого никакой платы; вместо работы на владельца допускалась уплата кукурузою. Если помещик не живет в деревне, то анхае освобождались от всяких повинностей. При выездах владельца из имения анхае должен был сопровождать его и кормить войска или милицию, если бы владетель считал нужным собрать их.

«В последние времена в такой вспомогательной силе не было надобности. Но в прежние времена владетели, для утушения беспорядков, рождавшихся в крае, призывали вооруженную силу из посторонних племен. Это происходило не потому, чтобы владетель не доверял абхазцам, но политика эта клонилась к устранению кровомщения в крае, если бы заставить абхазцев усмирять собственным оружием своих соотечественников. Обязанность эту анхае исполняли всегда очень охотно и рачительно».

Сословие анхае, как по своей численности, так и по отношениям, составляло господствующее население страны, главную ее силу «и сущность покровительствуемого элемента каждой общины (союза)».

За анхае следовало сословие амацюрасгу, известное в Самур-закани под именем мойнале и составляющее переход в сословие анхае (пиош) из сословия ахуйю (дельмахоре). Последнее составляло низший вид из зависимых поземельных собственников.

Ахуйю, называвшиеся в Самурзакани дельмахоре, означает, в переводе на русский язык, работника; это были люди, жившие собственным хозяйством, но находившиеся в полной зависимости от своего господина. Все повинности и обязанности, исполняемые анхае, нес и ахуйю, обязанный, сверх того, исполнять все низшие должности в хозяйстве при дворе владельца. Вся прислуга помещика состояла из этого класса людей. По требованию владельца ахуйю должен был прислать ко двору помещика девушку-прислугу и женщину для работы. Крестьяне этой степени обязаны были три дня в неделю работать на помещика и из доходов своих известную часть уделять владельцу. Так, например, отдавать половину удоя молока от своих коров. При выходе замуж дочери такого крестьянина владелец брал с жениха калым в свою пользу. Смотря по достоинствам девушки, как работницы и по наружным ее качествам, калым простирался от 7—20 коров. Зато при женитьбе крестьянина калым за него уплачивал помещик, и холостые крестьяне в большинстве случаев не состояли ни в каких обязательных отношениях к помещику.

Крестьяне пользовались отведенными им землями, которых отнимать у них владельцы права не имели.

Телесное наказание не допускалось в Абхазии, а за сопротивление господину или неисполнение своих обязанностей крестьяне заковывались в железо. За обиды и притеснения крестьянин имел право требовать своего владельца на суд, и если последний оказывался действительно виновным, то крестьянин освобождался от обязательных отношений и выходил из-под власти своего господина. Но чтобы спасти себя от мщения своего прежнего владельца, крестьянин, по необходимости, должен был искать сильного защитника и потому шел к другому владельцу, селился на его земле, подчиняя себя опять тем же крестьянским условиям. Чаще же всего он старался отдать себя под непосредственное покровительство владетеля Абхазии, как наиболее выгодное.

В первом случае, поступая под покровительство одного из значительных владельцев, он менял только господина, и положение его лишь временно улучшалось, а во втором он делался чем-то похожим на вольного собственника, не свободного, впрочем, от обычной крестьянской подати. Это последнее обстоятельство послужило к увеличению до некоторой степени числа лиц, подвластных собственно владетелю, и он становился через то главою большего родового союза сравнительно с остальными князьями и вассалами.

Помещики имели право продавать крестьян и отдавать их за долги, причем крестьянин ценился обыкновенно в 50 коров. Крестьяне имели право выкупаться, но выкуп был так велик, что очень немногие могли воспользоваться этим правом, и если у крестьянина было большое семейство, то, чтобы выкупить на волю всех членов его, приходилось заплатить до 100 коров, а иногда и более.

У некоторых князей и дворян в число доходов, получаемых ими с подвластных, входила часть добычи от воровства зависимых жителей. Между тем, если воровство случилось в доме самого владельца или в стаде его и даже в доме, где воспитывалось дитя его, то с виновного взыскивалось пятнадцать коров и даже более, сверх возврата украденного.

Рабы в Абхазии существовали двух родов: коренные, рожденные в крае, или агруа, и иноплеменные, добытые грабежом, покупкою или на войне в качестве пленных. Этот второй вид рабов носил название ахашала — что в переводе означает лишний; аха-шала был невольником в полном смысле слова[8]. Он был полною собственностью своего господина, который мог распоряжаться им по своему произволу: продать, подарить и даже убить. Агруа, составляя также неотъемлемую собственность господина, имел ту привилегию, что не мог быть продан иначе как с разрешения владетеля, который один имел над ним право жизни и смерти.

Самая жизнь раба, не имевшего никаких прав личных и имущественных, была тягостна и ничем не обеспечена. Владелец обязан был кормить и одевать раба или снабдить его землею, подобно крестьянину. Рабы обязаны были исполнять все черные работы в доме своего господина, которые будут на него возложены; они не имели права носить оружия. Владелец не имел права разлучить агруа с женою, но мог подарить его дочерей кому захочет, продать и променять их. Ахашала же можно было разлучить и с женою. Хотя рабы и не были избавлены от телесного наказания, но оно почти никогда не исполнялось над ними, потому что не было в употреблении между абхазцами.

Рабами могли владеть все без исключения сословия, пользующиеся правами собственности.

Некоторые из владельцев, имея в виду религиозную цель, отпускали иногда на волю своих рабов или отдельных лиц из сословия ахуйю, с непременною обязанностью выучиться турецкому языку и приобрести умение читать известные молитвы из Корана, относившиеся до умерших. Такое обязательство возлагалось на отпущенных ради спасения души своей или кого-либо из близких родственников. Эти отпущенники получили название азаты; они не несли никакой повинности и были обязаны только читать молитвы по умершим. Класс этот, вообще немногочисленный, с приходом русских стал пополняться лицами, освободившимися из низших сословий, потому что теперь, под обеспечением русской власти, освободившиеся не имели надобности в покровительстве и защите родов, обязывавших их все-таки некоторой зависимостью. Не переходя в анхае (пиош), они делались азатами, то есть людьми вольными, не отбывавшими никаких повинностей.

Поселившись отдельными усадьбами, разбросанными в густых и часто непроходимых лесах, по ущельям и вершинам гор, абазины вели каждый отдельную свою жизнь, независимую от соседа. Оттого общественная жизнь там вовсе не развита. Все сословия, кроме рабов, имели равные права на свободу мнений, действий и уважения в народе. Личные заслуги, ум и опытность каждого отдельного лица давали ему большее или меньшее право на уважение, без различия звания, и часто голос старика простолюдина имел большее значение, чем неопытного молодого князя.

Отсутствие общественной жизни заставляло абазина, в обеспечение своего лица и имущества от насилий посторонних, искать содействия, покровительства и защиты среди родственников, и таким образом, как мы сказали, образовались родовые союзы, составляющие основание политического строя всего абхазского племени. Под опекой и охраной такого союза спокойствие абхазца было обеспечено, так как в делах одного члена союза принимали участие все остальные, и месть за оскорбление или убийство одного из членов составляла обязанность для всех остальных членов родового союза.

Родство и родовые связи тщательно поддерживались абхазцами: за обиду, насилие, рану или смерть родственнику восставал весь род, плативший обидчику жестокой местью. Зато абхазец ни за что не подымет оружия против своих родственников, если бы они жили вне Абхазии и владетель его был с ними в неприязненных отношениях. В этом случае абхазец готов скорее оставить свою родину, покинуть дом, чем видеть, а тем более участвовать в разорении или опустошении земель своего иноземного родственника.

С течением времени родовые союзы, все более и более расширяясь, приобретали больше значения и влияния. Собственно говоря, основу родовых союзов составляли члены двух сословий, князей и дворян. Зависимые сословия, в большинстве случаев, сливали свои интересы с интересами своих владетелей. Они обязаны были защищать своих князей и дворян и мстить за них врагам. В ответ владельцы, оказывая покровительство своим подвластным за обиду, нанесенную им, требовали удовлетворения от того родового союза, из которого происходил обидчик.

В интересах общих, относящихся до жителей известной местности или урочища, созывались местные собрания, а в делах, касающихся до всей страны или племени, – народные собрания. Члены одного родового союза жили в разных местах, и, напротив того, в каждом урочище, долине жили семейства, принадлежащие к разным родовым союзам; поэтому на народное собрание выбирались депутаты не от родов и родовых союзов, а от каждой местности или урочища.

Народные собрания происходили в местах, считавшихся священными: где-нибудь в роще, на холме, в ограде древнего монастыря и т. п. Местом народного собрания у джигетов был Чугур-Хапахский холм, находившийся близ реки Чугур, в 15 верстах от Гагр. «Холм этот недалеко от берега моря, окружен с трех сторон возвышенностями с крутыми склонами. На холме росло дерево, около которого валялись обломки оружия; дерево это было увешано лоскутками разных материй, а из ствола его торчали вбитые гвозди – все это жертвы во имя успеха набега или воровства».

В Абхазии такие народные собрания без ведома владетеля в последнее время не допускались. Там собрания могли быть созваны только для обсуждения таких дел, о которых народ намерен был просить владетеля, или для рассуждения о нуждах какого-либо отдельного рода, но и об них должно быть сообщено владетелю. Собрания же, созываемые секретным образом, считались заговором, и виновные в этом подвергались строгому взысканию.

Необходимость в охранении общественной безопасности вызывала часто народные собрания. Среди абхазских племен общественная безопасность, за отсутствием полицейских мер, не была ничем ограждена. Свободное употребление каждым оружия считалось ограждением каждого, но, в сущности, было главной причиной всех беспорядков и междоусобий: оно вело к кровомщению.

Кровомщение было развито у абхазцев точно так же, как и у других горских народов, и предотвратить его не было возможности. Неудовольствие и кровомщение между привилегированными сословиями прежде всего отзывались на их подвластных. Мстившая сторона врывалась в селение неприязненного ей владельца, как в неприятельскую страну, предавала все огню, совершала убийства, захватывала пленных, женщин и детей и, забравши в свои руки все, что было можно, уходила домой с добычей. Кайла (обязанность мести) переходила от отца к сыну и распространялась на всю родню убийцы и убитого. Самые дальние родственники и даже воспитанники были обязаны мстить за кровь убитого. Не желавших участвовать в кровомщении вовлекали в эти действия против воли. «Достаточно было, чтобы ближний его родственник потерпел кровную обиду. Эта обида считалась его обидою, и он обязан был вмешиваться в беспорядки, которых сам делался жертвой».

«Люди, не имевшие собственности и не дорожившие ничем, находили в подобных случаях средства к приобретению, тем более что все, захваченное во время кровомщения, оставалось безвозвратно в руках похитителей».

За разорение и убытки, причиненные кровомщением, никто не вправе был требовать вознаграждения. Владельцы отвечали за своих подвластных как за самих себя. В случае преступления, сделанного крестьянином, владелец его подвергался кровомщению и отвечал перед судом, как лично совершивший преступление.

Кровомщение было так распространено, нити его так перепутались между различными родами, что редкий из абхазцев не имел врага, способного его выждать на пути или где-нибудь в засаде. От этого туземцы никогда не расставались с оружием; с ним они выходили на полевые работы и переезжали самые незначительные расстояния.

Желание сколько-нибудь ослабить кашу вызвало между народом обычай, по которому, тотчас после совершения смертоубийства, родовая месть могла быть остановлена вмешательством других родов, предлагавших свое посредничество в деле примирения враждующих. При выраженном обеими сторонами согласии на мировую, дело передавалось на обсуждение народного суда, составленного из судей, выбранных обеими сторонами. Выбор судей представлял особые затруднения для посредников: необходимо было убедить и согласить обе враждующих стороны, так как каждая из них имела право устранить избранных противной стороною, если имела к тому основательные причины.

В судьи выбирались обыкновенно люди опытные, пользующиеся уважением и известные своим красноречием, честностью и беспристрастностью. Они носили название медиаторов, а самый суд назывался медиаторским; число судей, смотря по важности разбираемого дела, было различно. После выбора судей обе тяжущихся стороны извещали друг друга об именах выбранных судей и принимали присягу в том, что свято исполнят решения суда, в обеспечивание чего и представляли поручителей.

При отсутствии твердых верований и убеждения в святости присяги форма эта хотя и существовала с давних пор в Абхазии, но не имела особенного значения и силы. Абхазец боялся только ложно присягнуть пред образами св. Георгия Победоносца, находящимися в Пицундском и Иллорском храмах, и перед образом Божией Матери в стволе дуба, на холодной речке близ Бомбор. Этот дуб имел столь большое значение в народе, что святости его не мог нарушить даже и владетель. Он не имел права взять силою безоружного, бежавшего под сень дуба и под покровительство его святой иконы.

Оттого такой присяги, как мы понимаем, не существовало в действительности, а абхазец присягал и приносил клятву перед уважаемыми иконами, перед ружьями и перед наковальней.

В маловажных случаях абхазцы часто присягают в кузнице.

Присягающего приводят к наковальне, на которой лежит молот, и становят его против кузнеца, стоящего у той же наковальни; то лицо, по чьему делу приводят к присяге, становится в стороне. Взяв молоток, кузнец произносит клятву.

– Если я, – говорит он, вместо присягающего, – не скажу правду о том, о чем меня спрашивают, или если я виноват в том, в чем меня обвиняют, то да разобьет Шасшу-Абж-Ныха голову мою молотом на наковальне.

При этом кузнец ударяет три раза молотом по наковальне.

В том месте, где нет кузницы, для приведения к присяге вбивают в землю две палки на небольшом расстоянии друг от друга и на них вешают заряженные винтовки, так чтобы дулами своими они обращены были друг к другу. Присягающий произносит присягу и в заключение ее говорит: «Если я сказал ложь, то да поразит Шасшу-Абж-Ныха мою голову свинцовыми пулями из этих ружей» – и проходит между дулами ружей.

Если бы абхазцу пришлось солгать во время присяги, то он до такой степени верит в могущество этого божества, что сам скоро признается как в преступлении, так и в том, что он принял ложную клятву. Первый лихорадочный припадок (а лихорадка свирепствует в Абхазии), с головною болью и бредом, убеждает его, что Шасшу бьет его или молотом по голове, или направляет в него свинцовые пули, перед которыми он присягал. Больной прибегает тогда к помощи родственников, говорит, что прогневил Шасшу, просит их умилостивить его и сознается в своем преступлении и ложной клятве.

Родственники удовлетворяют истца, приводят на место присяги козла или барана, назначая его в жертву, когда больной выздоровеет, и, призвав к себе кузнеца, в присутствии которого совершалась присяга, они просят его, чтобы он исходатайствовал у Шасшу прощение больному. После выздоровления совершается обычным порядком жертвоприношение, и кузнец получает часть мяса жертвы и кожу.

Точно так же присягнувший ложно перед образом св. Георгия при первой болезни сознается в преступлении, и тогда родственники приглашают к себе того, кому больной причинил вред своей ложной присягой, и стараются вознаградить его. Вместе с тем приглашается и то лицо, которое приводило больного к присяге, и приводится тучная корова к крыльцу дома, на которое выносят больного и сажают на скамью.

– Доволен ли ты удовлетворением, – спрашивает приводивший к присяге того, кто был обижен, – и прощаешь ли больному проступок?

Получив утвердительный ответ, приводивший к присяге берет веревку, которая привязана на шее коровы, и обращается к св. Георгию.

– Св. Георгий Иллорский! – произносит он. – Прости этому больному его проступок, который он сделал неумышленно, по своей неопытности, и даруй ему здоровье: впредь он и его семейство будут приносить тебе ежегодно определенную жертву.

Обведя корову кругом больного и отрезав у нее кончик правого уха, привязывают его к правой руке больного, который и носит этот отрезок уха до совершенного выздоровления. Корова отпускается в стадо.

Присяга совершалась по средам и пятницам, но во время Великого поста она воспрещалась, кроме случаев, не терпящих отлагательства. К присяге не приводили мужа беременной женщины до ее разрешения, иначе, по верованию народа, произойдут непременно преждевременные роды, даже и в том случае, когда присягающий покажет истину, по совести. По народному обычаю, не допускали также к присяге свидетелей, на том основании, что свидетель ничем не отвечает за ложную присягу, которая, при низкой нравственности туземца, могла случаться очень часто.

По окончании присяги суд открывал свое заседание, для которого не было устроенных домов или особо назначенных мест. Судьи собирались где-нибудь в поле, под открытым небом, и прения происходили гласно, так что каждый любопытный мог присутствовать на разбирательстве.

Обе враждующих стороны находились тут же и располагались двумя группами, разделенными между собой группой судей. Во избежание кровопролития в случае жарких споров обе враждующих стороны выводились на суд без оружия.

Собственно в Абхазии, если разбираемое дело принадлежало к числу уголовных, то на суде председательствовал сам владетель, и тогда суд происходил или в Соук-Су, или в квитаулах – родовых его имениях.

Находясь посредине тяжущихся, медиаторы, или судьи, вызывали к себе сначала со стороны обвинителей избранного ими оратора, который излагал подробно весь ход дела. Потом выслушивали показания обвиняемых. Ораторы обязаны были говорить громко, чтобы обе стороны могли слышать их слова. Так как часто на расстоянии, на которое разведены тяжущиеся друг от друга, слова оратора одной стороны не могли быть слышны другой, то, во избежание недоразумений, один из судей, по выбору суда, излагал со всеми подробностями перед предстоящим оратором все, что объяснил оратор противной стороны. Эти последние лица выводили обыкновенно свои оправдания и обвинения с самых отдаленных времен, говорили весьма долго и много, вставляли в свою речь такие объяснения и обстоятельства, которые не относились вовсе к делу, не разъясняли его и не жалели, в своих обвинениях, ни чести, ни имени своих врагов. Свидетелей преступления почти никогда не было, и судьи о них и не спрашивали.

Выслушав обе стороны и удалив ораторов из своего круга, судьи оставались одни, обсуждали все обстоятельства, касающиеся дела, и выносили решение, которое объявлялось судящимся через старейшего по летам медиатора. Решение выносилось устно; но судьи никогда от своего мнения и слов не отказывались из опасения потерять доброе имя и уважение в народе. Объявление производилось тем же порядком, но только старец-медиатор вновь излагал перед тяжущимися весь ход дела, объявлял, что найдено судьями заслуживающим внимания и что не касающимся дела, спрашивал, не имеет ли какая-либо из сторон что-нибудь добавить или пояснить, не упущено ли что-либо медиаторами из виду, и когда получался ответ, что тяжущиеся не имеют ничего более прибавить, тогда медиатор излагал им мнение суда и его решение.

Если в суде происходило разногласие членов, то решали по большинству голосов. А в Абхазии поступали при этом так: во время присутствия в суде владетеля он решал на месте разногласие судей, а во время его отсутствия в суде судьи, сохраняя свое решение в тайне от тяжущихся, отправляли к нему двух членов суда, по изложении которыми обстоятельств дела владетель выносил решение, в обоих случаях приводимое в исполнение. Раз решенное дело не возобновлялось даже и тогда, когда обе стороны были недовольны его решением. Против медиаторов не было апелляции; судом их прекращалось право мести и дальнейшее возобновление иска перед лицом владетеля.

В случае неявки кого-либо к суду суд не открывал своих действий до тех пор, пока его не представят поручители.

Точно так же он не следил за исполнением своего приговора: за этим обязаны были наблюдать поручители. Наконец, суд не принимал на себя обязанности преследовать преступления, а проявлял свои действия только тогда, когда сами спорящие не видели другого средства окончить свои распри, как судом.

В Абхазии преследование преступлений всякого рода лежало, главным образом, на обязанности владетеля. Он имел право лишить свободы каждого, не исключая князей владетельного дома, а если арест произведен по уголовному делу, то и предать его суду. Лишение свободы или арест могли быть наложены как мера исправительная, не влекущая за собою суда.

Князья и дворяне имели точно такие же права относительно подвластных, но если арест произведен по уголовному преступлению, то обязаны были виновного представить владетелю.

Понятия абхазцев относительно преступлений были совершенно различны с понятиями, выработанными жизнью цивилизованных государств. Туземец не считал еще преступлением все то, что противно закону и общественному мнению; так, действия, нарушающие права личные и имущественные, не составляли преступления, а по народному понятию считались удальством, молодечеством, достойным подражания и сочувствия. «Вообще очень ограниченное число действий считается у абхазцев преступлениями; преступлением, по их понятию, почти исключительно считается действие, нарушающее права сильного. Рядом с этим руководящим взглядом на преступное действие самый строй жизни не представлял власти охранительной и исполнительной, так что в решении дел, касающихся личной свободы, прав собственности и общественного спокойствия, господствовал полнейший произвол».

По понятию абхазца, к высшей категории уголовных преступлений принадлежало семь видов преступлений: святотатство, богохульство, отцеубийство, братоубийство, посягательство на жизнь владетеля и членов его дома, измена отечеству и кровосмешение.

Вторую категорию составлял только один вид преступления: посягательство крестьян на жизнь своих владельцев. Оно наказывалось истреблением, без всякого суда, всего рода виновного.

К третьему виду уголовных преступлений причислялось четыре вида: убийство, публичное оскорбление и бесчестие женщины, похищение чужой жены или невесты, развод без согласия обеих сторон или родных.

За все виды преступлений существовало четыре вида наказаний: пеня, лишение свободы, заковывание в цепи и изгнание с родины.

Пеня взималась в прежнее время плодами земли, лошадьми, скотом и другими предметами. Впоследствии, когда абхазцы познакомились с деньгами, тогда пеня была заменена деньгами и уровень ее был заметно повышен.

Удаление с родины заключалось в том, что родные слагали с себя обязанность родовой мести за то лицо, которое подверглось изгнанию. С объявлением этого наказания все родственники, друзья и знакомые прекращали с преступником всякие сношения; опасались жить с ним в одном доме, сесть за общий стол, вступать с ним в разговор, и каждый постыдился бы отвечать ему на обиду обидой или местью. Изгнанный хотя и пользовался правом гостеприимства, но с такими особенностями, которые заставляли его отказываться от этого рода внимания своих соотечественников. На каждом шагу он встречал презрение и пренебрежение со стороны хозяев. Во время обеда и ужина его сажали за особый стол, где-нибудь в углу комнаты, и остатки его пищи отдавали псам, считая их нечистыми.

– От собаки – собаке, – произносил хозяин, выбрасывая остатки с его стола.

После ночлега хозяин сожигал тот клочок войлока или бурки, на котором спал изгнанник; все, к чему он прикасался, тщательно обмывали и очищали. Удаляясь из отечества, преступник знал, что весть о нем достигнет прежде, чем он прибудет к соседям, и что там встретит точно такой же прием, как и в родном крае.

В таком безвыходном положении он проводил время до тех пор, пока не отыскивался сильный благодетель или покровитель, который лично ручался перед родными изгнанника в его искреннем раскаянии и хорошем поведении. Тогда изгнанный снова принимался в общество, вступал в свои права и принимал свою прежнюю фамилию.

Этот вид наказания применялся иногда к первой категории уголовных преступлений, для которых собственно не было определено в абхазском кодексе никаких определенных взысканий. Абхазцы находили, что преступники такого рода подлежат суду Божию, и, по своему суеверию, полагали, что каждый, лишивший подобного преступника жизни, принимает на себя все грехи его. По этим причинам смертная казнь в Абхазии вовсе не существовала. В горной Абхазии измена наказывалась смертию: если совершил ее мужчина, то он должен был быть повешенным руками раба; если же женщина, то должна быть застрелена руками отца, брата или мужа.

Дела последней, третьей, категории разбирались судом посредников и в Абхазии собственно – под председательством владетеля. По обычаю народа, каждое из видов последнего рода преступлений могло быть только смыто кровью виновного, но владетель имел право требовать, чтобы вражда была окончена судом, и приказанию его никто не смел противиться. Форма производства суда в Абхазии была одинакова для дел всякого рода; все различие состояло в числе судей, смотря по важности дел. Тяжбы и иски незначительные рассматривались судьями, которые избирались самими тяжущимися. Неважные уголовные дела и важнейшие тяжебные, вроде владения недвижимой собственностью, разбирались судьями, утвержденными владетелем, и, наконец, важнейшие уголовные преступления и дела, относящиеся к родовой мести, судом, составленным из важнейших и почетнейших лиц, под председательством самого владетеля.

В Абхазии постоянные суды назывались аньихва-ахваз, что в переводе означает давшие присягу. В состав такого суда судьи, или бакаульцы, выбирались пожизненно на общем собрании народа. Выбранные приносили присягу, что будут исполнять добросовестно свою обязанность, и должны были являться для разбора дел по приглашению каждого, не получая за это никакого вознаграждения. Судьи выносили решение не произвольное, а основанное на адате (обычае) или шариате (духовный суд). От тяжущихся зависело в большинстве случаев выбрать тот или другой суд, и, конечно, каждая сторона выбирала то, что было для нее выгоднее. По законам шариата все мусульмане равны перед Кораном, и кровь князя или простолюдина ценится одинаково; адат же, напротив, признавал различие сословий, и кровь князя стоила дороже крови дворянина, а этого последнего дороже простолюдина. Естественно, что, основываясь на этом, люди высшего звания предпочитали адат, а низшего – старались подвести дело под шариат. Происходило столько споров и новых ссор, пока разбирался вопрос, как судиться, по адату или по шариату, что абхазцы, зная это, прибегали к суду только в крайнем случае, когда кровомщение грозило принять слишком широкие размеры или когда народ требовал, чтобы распря эта была прекращена. Вообще же большинство дел решалось по адату; к шариату прибегали редко, так как магометанство не было в значительной степени развито между народом.

Бесчестие женщины отплачивалось смертию. Неверную жену муж мог убить, а если этого не делал, то, по суду, она обращалась в рабу, и это обращение давало возможность мужу продать ее. Затем все виды третьей категории уголовных преступлений наказывались одинаковым штрафом, размер которого определен был для каждого сословия отдельно. За убийство князя взыскивалось 30 душ крестьян (по указанию некоторых, 30 мальчиков), лошадь со сбруей, полное вооружение и серебряная цепь вроде портупеи; за дворянина – 16 душ крестьян (или 16 мальчиков), а остальное те же предметы; за анхае – от двух до трех душ крестьян, ружье и шашка; за ахуйю – одна душа.

Нечаянное убийство ценилось вполовину, и в обоих случаях допускалась плата, вместо крестьян или мальчиков, соответствующим по ценности количеством скота. Перед судом князья и дворяне отвечали обиженному своим имуществом, а крестьяне своей личной свободой, если недоставало их имущества для уплаты пени. В последнем случае они становились собственностью обиженного, который мог их продать, променять или оставить у себя, пока они не найдут средств выкупиться.

После суда по кровомщению следовало примирение враждующих, совершавшееся торжественным образом, публично, при множестве свидетелей и непременном присутствии родственников обеих враждующих сторон. Ближайший родственник убитого произносил прощение и, как бы в забвение всего прошедшего и соединение прочнейшими узами дружбы, брал к себе на воспитание сына или родственника убийцы; случалось и наоборот: убийца брал на воспитание сына убитого. Сверх того, примирение производилось иногда посредством обряда усыновления, который состоял в том, что обиженный призывался в дом нанесшего оскорбление и, при свидетелях, целовал три раза грудь жены или матери хозяина дома и потом отпускался домой с подарками, считаясь усыновленным. В прежнее время воровство наказывалось весьма строго. В горной Абазии вор наказывался нагайками, возвращал покражу и, кроме того, приплачивал двух или трех баранов за свою неловкость. В Абхазии собственно за воровство, произведенное в первый раз, «брили вору один ус, за второе оба или выставляли нагого в летнее время на солнце и обливали медом, для того чтобы его беспокоили насекомые; в зимнее время выставляли его нагого на холод». Потом была введена пеня или штраф, состоящий из тройной стоимости украденого: две части шли в пользу хозяина, одна в пользу судей и 100 рублей за каждую вещь в пользу владетеля. За воровство, грабеж или убийство на земле владетеля или в соседстве его дома преступник, сверх обыкновенного взыскания, должен был уплатить владетелю двух мальчиков, ростом не ниже четырех и не выше шести ладоней, или, взамен их, деньги по стоимости. Для меры служила ладонь того, кто взимал пеню. От этого в Абхазии воровство встречалось весьма редко, но потом оно усилилось, с тех пор как народные обычаи стали терять свою силу. Воровством занимались большей частью высшие сословия, которые, считая труд стыдом, должны были пускаться в этот постыдный промысел для приобретения себе средств к жизни. Народ же вообще не терпит воров. При решении дел по ссорам и дракам судьи прежде разбора взыскивали с обеих сторон штраф в пользу владетеля, по пяти коров и по пяти рублей, а потом уже приговаривали виновного к плате пени обиженному. Иски о долгах отличались запутанностью и сложностью. Так, например, «если кто брал в долг корову, то через год обязан был возвратить корову с теленком, через два года – две тельные коровы, через три года – две коровы и двое телят и т. д., так что долг вырастал до огромных размеров».

Права поземельной собственности и имущественные строго соблюдались, и имущество каждого считалось неприкосновенным; ни за какое преступление и никто не мог лишать имущества своих подвластных. Поземельная собственность находилась в руках только двух сословий: князей и дворян. Земли, поступившие во владение какого-либо рода, оставались в его пользовании до последнего потомка мужского пола. Права наследства были чрезвычайно просты: недвижимое имение умершего делилось поровну между его сыновьями или, за неимением их, между ближайшими родственниками. В Абхазии старший сын, кроме следуемой ему части, получал вооружение покойного, его любимого коня и саклю. Дочери и жена у всех родов не имели никакого права на наследство, но наследники обязаны были их содержать, малолетних воспитывать и девушек выдать замуж. Имения лиц, оставшихся решительно без наследников, даже и самых дальних, поступали: княжеские и дворянские в пользу владетеля, а крестьянские в пользу их помещиков.

Из движимого имущества женская линия могла получить, по завещанию, часть в наследство.

Из всего сказанного видно, что в народе не существовало, в виде отдельных учреждений, ни охранительной, ни исполнительной власти; видно, что власть эта принадлежала членам высших свободных сословий и что большинство дел решалось силой оружия. Хотя в Абхазии и существовали судьи, но народ предпочитал за воровство платить воровством, за кровь мстить кровью, словом, больше всего руководился правилом: око за око, зуб за зуб.

В заключение остается сказать, что военное устройство и хищнические действия абазинского племени были совершенно сходны с черкесскими, к которым они, в этом отношении, приблизились гораздо более, чем к своим одноплеменникам – абхазцам.

Отправляясь на хищничество, абазины выбирали беллати – проводника, которым мог быть человек, прошедший огонь и воду. Для того чтобы быть беллати, недостаточно одной отчаянной храбрости, но он должен быть хитер, осторожен и очень чуток: от него зависит успех или неудача похода. Беллати должен знать каждую тропинку в горах и помнить все броды в реках.

Собравшись в набег, партия с рассветом оставляла родной аул и отправлялась прежде всего в заповедную рощу, оставляя коней при входе в нее. Там каждый старшина, окруженный своими одноаульцами, выбирал себе священный дуб, втыкал в него крестообразно две шашки, а между ними кинжал, читал предбитвенную молитву, повторяемую всеми остальными собравшимися, с аккомпанементом ладош. По окончании молитвы старшина вынимал кинжал, клялся над ним, что не будет щадить врага, умрет, как умирали его предки, и целовал клинок, что исполняли и все его сотоварищи.

Способ действий абазинов при нападении и отступлении, их взгляд на военную славу одинаков с черкесами. Но нельзя пройти молчанием ту особенность, которая замечается у абазинов при наказании труса или беглеца с поля сражения. Виновный в таком поступке связывался ремнями и выводился на средину улицы в толпу собравшихся зрителей. Жена, а если ее нет, то сестра его принимала от старшины плеть и под пронзительный вой туземной музыки отсчитывала несколько ударов по плечам виновного и концом своей чадры вытирала ему глаза, хотя бы на них и не было слез, давая тем знать, что трус не лучше бабы.

– Сестры, посмотрите на него, – говорит исполнявшая обряд, обращаясь к одним только женщинам.

– Нет! – отвечают те. – Мы можем только пожалеть его…

– Я, – говорит одна, – дарю ему свои шальвары.

– А я старую чадру…

– А я, – перебивает третья, – юбку.

Все подаренное приносилось на место наказания, на виновном разрывали черкеску, одевали его в женские лохмотья, сурьмили ему брови, румянили лицо, обрекали на изгнание и концом накаленного кинжала выжигали на лбу труса треугольный знак. Вслед за тем несчастный под звуки музыки выгонялся женщинами из аула палками.

Сванеты (шаны)

Глава 1

Краткий топографический очерк местности. Несколько слов об экономическом быте сванетов. Разделение страны на Дадиановскую, Княжескую и Вольную. Сословия, существовавшие у сванетов. Народное управление. Юридическое устройство и суд

По соседству с абхазским племенем и на восток от него, в верховьях реки Ингур и ее притоков, поселились сванеты, народ до сих пор еще малоизвестный, по крайней ограниченности сообщенных о нем этнографических сведений.

Сванеты сами себя называют шан, а страну ими населяемую – Шванар.

Глубокая котловина Сванетии ограничена: с севера Главным Кавказским хребтом, от горы Балтыкая до Адырса; к востоку тем же хребтом, от Адырса до горы Паси-Мта, а к западу хребтом гор, разделяющим воды реки Ингур от реки Кодор.

Сванетия составляет, так сказать, ключ системы вод, вливающихся в Черное море. Из ребер ее гор вытекают Рион, Ингур, Цхенисцхали – главные реки восточного бассейна Черного моря.

Горы, замкнувшие Сванетию со всех сторон, отделяют ее на севере и востоке от карачаевцев, кабардинцев и осетин; с запада – от Абхазии, а с юга – от Мингрелии. Собственно границей между Мингрелией и Сванетией служит река Еци, впадающая, в 15 верстах от Джавар, в Ингур с правой стороны.

Часть сванетов, поселившаяся в верховьях реки Цхенисцхали и бывшая прежде подвластной владетелям Мингрелии, называется Дадиановской Сванетией. Остальное население, разместившееся по верховьям Ингура и многочисленным его притокам, разделяется на Вольную и Княжескую Сванетию.

Страна эта есть одно из самых возвышенных мест, обитаемых в горах Кавказа, и представляет собою ущелье, обнесенное со всех сторон горами и простирающееся в длину до 110, а в ширину до 50 верст, с населением до 11 тысяч душ жителей.

В самом низу ущелья, по всему его протяжению, протекает река Ингур, принимающая в себя до 17 с правой и до 14 с левой стороны больших и малых притоков, то картинно падающих с отвесных и высоких скал, то бешено пробивающих сердце гор и вырывающихся из ущельев, образуемых хребтами.

Характер самого Ингурского ущелья не походит на другие ущелья Кавказа. Протянувшись на 75 верст, оно образует проход не более как от 5 до 10 сажен шириной, где, у самых берегов реки, поднимаются отвесные скалы самого сурового вида, возвышающиеся над Ингуром на 100 и на 200 сажен.

Суровость скал и самого ущелья иногда сменяется разнообразными видами богатой растительности, на небольших полянках, попадающихся при впадении в Ингур его притоков. Здесь растет мелколиственная пальма, каштан, стройный бук и высоко подымающиеся хвойные породы леса, а под ними приютились рододендрон, остролист и т. п.

По всему протяжению реки Ингур нет ни одного брода. Течение его грозно, быстро, и воды его мутны; он то пенится, то клубится по сжатому руслу, задерживаясь на каждом шагу огромными массами сваливающихся скал, которых падение отдается выстрелом по окрестным горам.

Замкнутая в котловине Кавказского хребта, Сванетия считается одним из самых диких мест Кавказа, как в топографическом отношении, так и относительно нравов ее жителей. В топографическом отношении Сванетия занимает центральное положение в Западном Кавказе, до того изолированное, замкнутое, что страна эта представляется как бы уединенным островом среди целого океана гор. Такая замкнутость имела и имеет большое влияние на характер, нравы и обычаи народа. Сванет так же недоступен и дик, как недоступна и дика природа, его окружающая. Доступ в нее возможен только в течение короткого лета и почти прекращается в течение продолжительной зимы.

В Сванетию можно проникнуть со стороны Мингрелии и со стороны Кабарды. Две дороги, ведущие от Мингрелии, весьма неудобны и трудны, а с октября по май вовсе непроходимы даже и для пешеходов. Со стороны Кабарды идут в Сванетию также две дороги: одна от карачаевцев, а другая от чегемцев; обе они хотя и затруднительные, но проходимые во всякое время года.

Мингрельская дорога, на протяжении более ста верст, не только не имеет жилья, но тропа ее то и дело теряется то в быстрых водах Ингура, то перед скалами, то в пропастях. «Часто один только корень дерева служит сообщением через бездонную расселину, часто только ловкость, сила и опытность проводников могут поднять путника на отвесный утес, а там, на вершине гор, вьюга, метель могут погубить и схоронить его в глубоких снегах, вдруг наносимых ветром».

Крутые скаты гор, покрытые снегом, представляют очень часто возможность спуститься только одним способом, хотя и общеупотребительным на Кавказе, но тем не менее крайне опасным. Проводники складывают вчетверо свои бурки, кладут их на снег, садятся на них сами и, протянув ноги в виде дышла, спускают таким образом путешественников.

Случается пробираться по берегам рек там, где горы обрываются так отвесно, что ни идти по ним, ни обойти их нет никакой возможности, и тогда, по необходимости, пробираются подле самых пенящихся волн реки. При высокой воде и этот путь невозможен; тропа, имеющая ширину одного фута, покрывается тогда водой.

Путнику часто приходится то пробираться через густые леса, то подыматься тысяч на девять футов над поверхностью моря, в такие места, где прекращается растительность, то спускаться на 3 тысячи футов в боковые теснины. Надо много навыка и верный глаз, чтобы не запутаться в лабиринте гор; необходима привычка, чтобы двигаться по карнизам скал, висящих над бездной, спускаться по обрывистым и почти отвесным ребрам гор, переправляться через клокучие потоки и спускаться несколько сажен на железных крючьях, держась за веревку. Переправы через реку совершаются по первобытным туземным мостам: несколько перекладин, перевитых дырявым плетнем, составляют мост, не имеющий перил. Несмотря на то что подобные мосты качаются от всякой тяжести и что часто перекинуты над бездной, они до такой степени эластичны и прочны, что наши войска переправлялись по ним с обозами и артиллерией.

Непогоды в горах производят ужасное действие. С появлением туч громовые удары, непрерывно повторяемые ущельями, потрясают горы своими раскатами; гроза набегает мгновенно; молния, рассекая воздух по разным направлениям, ударяет в стоящую на вершине огромную одинокую сосну, или раскалывает ее вдребезги, или охватывает пламенем…

В климатическом отношении долина Ингура и притоки Цхенисцхали чрезвычайно различны. В долине растет хлеб всякого рода, фруктовые деревья, виноград в изобилии, клен, чинар, дикая черешня, каштаны, яблони и груши. Густые леса этой местности обвиты хмелем, плющом и представляют во многих местах, в особенности по берегам рек, великолепные, почти девственные леса, по которым сванет пробирается с топором в руке. По скатам гор находятся отличные пастбища, прерываемые во многих местах строевым лесом.

Подвигаясь по долине Ингура по мере поднятия, чем ближе к Эльбрусу, тем климат и сама местность делается более суровой. Здесь уже не видно винограда; кроме диких яблок и груш другие фрукты неизвестны; сосна, ель и мелкая корявая береза составляют одни все леса, которые тянутся по скатам гор и в ущельях. Берега Ингура покрыты тощим кустарником и изредка лиственным лесом, орешником, дубом и липой.

В самых возвышенных местах пшеница не растет, и во многих селениях жители сеют один ячмень.

К обработке полей приступают не ранее июня, потому что только к этому времени кончается таяние снега. Так, в селении Жибиани с 15 июня начинается сенокос, а начало жатвы бывает не ранее сентября. Здесь сеют исключительно ячмень и по большей части не ожидают его зрелости, а чтобы он доспел, кладут в овины и не молотят до тех пор, пока он хорошенько не промерзнет. Посевы ржи в самой верхней долине Ингура попадаются редко, а огородной зелени совершенно нет. Ниже впадения в Ингур речки Квириши и Местия-Джалай, в обществе Местия, рожь уже начинает преобладать перед прочими посевами и появляется просо.

Вообще Дадиановская Сванетия, лежащая не выше трех тысяч футов над уровнем моря, отличается умеренным климатом; жители ее смуглы, и черты лица их мягки. В вольной Сванетии климат суров, зима настает нередко в середине октября, и жители ее по большей части белокуры, с суровыми чертами лица. Впрочем, в Сванетии, как и во всякой горной стране, много климатических особенностей, в зависимости от которых находится и земледелие ее жителей. Склонные к земледелию, сванеты содержат свои поля очень чисто, и в них плевела попадаются весьма редко.

Сванетия более населена и лучше обработана, чем многие из горских владений. Ничтожность промышленности заставила народ обратиться к единственному источнику пропитания и богатства – хлебопашеству, и надо сказать, что труд землевладельца вознаграждается достаточно. В течение пяти весенних, летних и осенних месяцев сванеты некоторых обществ успевают два раза косить сено; в августе убирают хлеб, а в сентябре сеют озимую пшеницу.

Здесь земледелие составляет главное богатство жителей. Земли у них достаточно, и каждый, имея свой участок, может продать его не иначе как с согласия родственников. Иногда владелец, отдавая свою землю в аренду, пользуется половиной урожая.

Неудобство сбыта хлеба и лень заставляет каждого домохозяина сеять столько, сколько нужно для пропитания семейства, тем более что большая часть пашни доступна только для пешехода, и то с трудом. Пашни обрабатываются не плугом, а кирками; сенокосные места орошаются водопроводами. Перевозка дров, хлеба и сена совершается летом и зимой на полозьях. Несмотря на тучность и обилие лугов, скота мало, потому что для домохозяина весьма затруднительно содержать его в течение продолжительной и суровой зимы. Скотом их снабжает Мингрелия и кавказские народы, обитающие по северному скату Главного хребта.

Сами сванеты содержат стада коз, но незначительные стада их рогатого скота отличаются хорошим качеством и ростом. Лошадей очень мало. Во всей Вольной Сванетии, по показанию Бартоломея, считалось от 12 до 20 лошадей. Лошадей туземцам заменяют волы, которые запрягаются в сани и зимой, и летом; в Вольной Сванетии не знают о существовании колеса.

Лесом владеют каждый порознь, и никто не может пользоваться чужим участком без согласия на то хозяина; за право пользования им платится десятая часть. В лесах очень много дикого меда; возвышенности гор наполнены турами и дикими козами, а реки изобилуют рыбой, в особенности форелью, но о рыболовстве сванеты не имеют понятия.

Вся торговля их находится в руках евреев-лахамульцев, живущих в числе 50 дворов в Княжеской Сванетии. Несмотря на то что лахамульцы исповедуют христианскую религию, говорят на местном языке и имеют попов, сванеты ненавидят их, не имеют с ними общения, и никто не станет есть не только вместе с лахамульцем, но не будет есть даже мяса от зарезанной им скотины.

Сами сванеты занимаются торговлей очень мало: накупив ситца, бумажных материй и прочих изделий, сванет несет их на себе на северную сторону гор, в Карачай, Уруспий, Чегем и Хулам, где продает или выменивает на войлоки, бурки и черкески. Все это тащит обратно в Лечгум на продажу и на вырученные деньги покупает себе в Мингрелии одежду, соль, железо, медь, перец, серебряную монету, табак и проч.

Собственные местные произведения сванета отличаются грубостью и неизяществом рисунка. Приготовляемые ими, например, корзины из березовой коры имеют самые грубые формы.

Сванет крайне ленив, оттого и беден.

Во многих обществах земля производительна, и, при небольшом трудолюбии и малых потребностях туземца, он мог бы иметь все, в чем нуждается, но сванет предпочитает праздность труду и, работая только в течение весны и короткого лета, обращает зиму в непрерывный праздник. Кроме того, жители, под страхом штрафа, не работают в течение трех дней недели: пятницу, субботу и воскресенье и точно так же не работают во все церковные праздники.

Сванетия разделяется, как мы сказали, на Дадиановскую, Княжескую и Вольную.

Все почти население Дадиановской Сванетии расположено по течению верхнего Цхенисцхали и сосредоточено в трех деревнях: Лентехи, Чолури и Лашкети. К ним присоединяется еще небольшая деревушка Холета, имеющая около 20 домов, расположенных на левом берегу река Хеледулы, верстах в пяти от Лентехи.

Слово деревня в Сванетии имеет совершенно другое значение, чем у нас; оно почти всегда обозначает совокупность нескольких деревушек, от пяти до двадцати домов вместе, разбросанных на пространстве нескольких верст. Так что слово деревня гораздо правильнее заменить названием общества.

Лентехи составляли прежде собственность самого дадиана; Чолури – Горобхазовых, а Лашкети – князей Гелуани. Оба последние находились под властью владетеля Мингрелии. Дадиановская Сванетия разделилась на две части, причисленные к двум лечгумским округам, и управлялась начальниками, поставленными владетелем Мингрелии.

Дадишкелиановская, или так называемая Княжеская, Сванетия ограничена: с севера и северо-востока землями карачаевцев и цебельдинцев, к юго-западу Абхазией, Самурзаканью и Мингрелией; к юго-востоку Мингрелией и Дадиановской Сванетией. Кроме пяти деревень, с населением не более 40 домов, расположенных в долине Цхмари, все остальное народонаселение Княжеской Сванетии поселилось на правом берегу реки Ингур, у подошвы Кавказского хребта, по склону узких террас, разделенных друг от друга глубокими оврагами, спускающимися к Ингуру. Эта часть Сванетии в пятидесятых годах принадлежала двум князьям Дадишкелиани, Константину и Николаю, и состоит из пяти обществ: Чубухеви (6 деревень с 625 душами обоего пола), Пари (8 деревень с 648 душами обоего пола), Ецери (13 деревень с 83 дворами), Цхомари (6 деревень с 38 дворами) и Бечо (9 деревень с 56 дворами). Каждое общество, как видно, состоит из нескольких деревень и отделяется одно от другого естественными границами, то есть перевалом или оврагом.

Восточнее Княжеской Сванетии находится Вольная Сванетия, состоящая из 11 обществ, расположенных по течению реки Ингур, отчасти по реке Мульхре и их притокам. Начиная с восточной стороны до самой Княжеской Сванетии общества эти расположены в следующем порядке: общество Ушкуль, состоящее из четырех деревень с 67 дворами и с населением, слишком перемешанным с имеретинами; Адышское — из одной деревни с 14 дворами; Кальское – из шести деревень с 50 дворами; Ипарское — три деревни с 63 дворами; Црюмское — из шести деревень с 28 дворами; Эльское — из трех деревень с 11 дворами. Севернее этих обществ, в долине реки Мульхры, находится четыре общества: Мужальское, состоящее из трех деревень с 27 дворами, и Мухахское — из семи деревень с 82 дворами; Местийское — из четырех деревень с 69 дворами и Ленжерское — из пяти деревень с 50 дворами. При слиянии реки Мульхры с Ингуром расположено Латальское общество, состоящее из 11 деревень с 78 дворами.

Самим сванетам деление это неизвестно. Они знают деление на общества и называют Княжескую Сванетию Чубухеви, а Вольную Джабехеви, то есть верхняя и нижняя долина.

Сказать что-нибудь определенное о прошлой судьбе сванетов и их происхождении чрезвычайно затруднительно, по недостатку научных исследований. По свидетельству грузинских летописцев, Сванетия входила некогда в состав Грузинского царства, а с распадением его находилась под властью царей имеретинских. При грузинских царях Сванетия управлялась эриставами, из которых последним, сколько известно, был Гелуани, назначенный Багратом Великим.

Верхние сванеты, жившие в долине Ингура, первые ушли из-под власти имеретинского царя и стали независимыми, а когда Мингрелия объявила себя также независимою от Имеретин, то Нижняя Сванетия, вместе с Лечгумом, перешла под власть дади-анов.

При царях грузинских в Сванетии существовали князья и дворяне, владевшие крестьянами, но с приобретением жителями Верхней Сванетии самостоятельности зависимые сословия отказались от повиновения своим владельцам. Этот отказ породил междоусобную войну. Большая часть деревень, расположенных по реке Мульхре, вырезавшая своих князей и дворян, стала жить независимо и послужила основанием к образованию так называемой Вольной Сванетии. Жившие же к западу от них деревни и расположенные по реке Ингур остались под властью князей Гелуани, которые, как рассказывают, были выгнаны князьями Дадишкелиани. Последние считают себя выходцами из Дагестана; другие же говорят, что князья Дадишкелиани переселились в Сванетию из Гурии. Самое же верное предположение о происхождении Дадишкелиани принадлежит, по нашему мнению, П.К. Услару, который предполагает, что фамилия эта произошла от прибавления весьма употребительного в картвельских наречиях слова дадаш к родовому имени Гелуани.

Среди междоусобной брани, тянувшейся почти беспрерывно, влияние князей Дадишкелиани не могло значительно распространяться на жителей Вольной Сванетии. Только по временам, когда вражда стихала и оставался господствующим один из Дадишкелиани, тогда вольные сванеты были покоряемы. В Сванетии и до сих пор помнят одного Отара Дадишкелиани, овладевшего всеми деревнями по долине Ингура.

После Отара некоторые из его потомков также успевали временно подчинить своей зависимости некоторые из обществ Вольной Сванетии. Так, Леван хитростью покорил Латальское общество, заковав в железо позванных к нему в гости 86 человек латальцев, по одному с каждого двора.

Таким образом, зависимость сословий произошла при содействии самой грубой силы, имеющей всегда верх и преимущество над слабостью. Сванеты всегда жили вместе, нераздельно и часто в одном доме, огромными фамилиями. Семейство более многочисленное было, естественно, сильнее, приобретало влияние над слабейшими, и если время поддерживало эту власть, то она становилась законною.

Последним способом фамилия князей Дадишкелиани захватила власть в свои руки и удержалась потому только, что когда власть их над народом достигла наибольшего развития, то они стали делить членов каждой фамилии и, дробя их, не дали образоваться другой равносильной им власти.

От этого одни только Дадишкелиани сохранили свои княжеские права, которые, однако же, не распространяются за пределы Княжеской Сванетии; в Вольной Сванетии нет вовсе князей, а есть только потомки дворянских или азпаурских родов. В прежнее время азнаурам принадлежали крестьяне и имения, и «едва ли, – говорит Бокрадзе, – не большая часть обществ Вольной Сванетии составляли собственность помещиков».

Теперь же дворяне не владеют крестьянами, но не утратили сознания своего аристократического происхождения, не слились с массой народа. Дворянин сохранил все-таки некоторую кичливость характера, а простолюдин уступчивость.

Не отличаясь в образе жизни от простого народа, азнауры одеваются чище и опрятнее, роднятся только между собою; жены их не имеют сношения с женами простолюдинов, считая это для себя низким; хоронят своих родственников на отдельном кладбище и имеют рабов, покупаемых у соседних народов.

Впрочем, в Сванетии каждый может иметь раба, если только позволяют средства.

Относительно потомков прежних своих крестьян, азнауры сохранили только весьма слабое влияние. Крестьяне раз в год угощают своего дворянина и, в случае кровомщения, платят им две крови за одну, вот и все права азнауров. В Дадиановской Сванетии население до такой степени перемешано с мингрельцами, что потеряло свой тип, говорит чужим языком и придерживается образа жизни и обычая мингрельцев. В этой части Сванетии и зависимые сословия были те же и пользовались почти одинаковыми, даже несколько большими правами с коренным населением Мингрелии. Податями и службой они были обложены гораздо менее, чем крестьяне Одиши.

Кроме обработки нескольких небольших участков земли, принадлежавших лично дадиану, и содержания пограничных караулов, с целой деревни бралось в год только от 5 до 7 штук рогатого скота, и в этом заключались все подати. Дадианы мингрельские всегда ласкали своих сванетов, как людей храбрых, и в прежнее время выбирали из них телохранителей.

Не то было в Княжеской Сванетии; здесь зависимость перешла в рабство. Случалось ли радостное или горестное событие в доме князя – собирали с крестьянина разные поборы; родился ли, женился или умирал один из князей – с народа опять брали разные разности. За каждую вину и проступок князья накладывали в свою пользу штраф, иногда весьма значительный. Князья установили плату за раздел, за позволение жениться и присвоили себе право продавать ежегодно очередного мужчину и женщину в рабство в горы. Производя разбирательство и суд, Дадишкелиани установили в свою пользу некоторый род пени. Все эти налоги составляли единственный источник жизни князей и средства к их существованию.

В Вольной Сванетии, где не было сословий, там, в большей части случаев, оружие заменяло все обычаи и суд. Сванет все брал с боя, даже и наследство. В редких только случаях сванеты прибегали, в спорных и тяжебных делах, к суду посредников.

Все же дела, относившиеся до общественных вопросов, решались обществом.

По приглашению выборного старшины собирается вся деревня от мала до велика, приходят даже женщины и дети. На месте собрания, бывающем обыкновенно на площади или поблизости деревни, поднимается шум и споры; каждый подает свое мнение и защищает его. Дела решаются большинством голосов.

Спорные дела частных лиц разбираются словесным судом посредников, выбираемых тяжущимися, по шести судей с каждой стороны. Посредники совещаются секретно, принимая меры к тому, чтобы их не подслушали. Не высказывая своего решения, они заставляют обе стороны присягнуть в безусловном его исполнении. Присяга имеет у сванетов большое значение: без нее невозможны ни примирение враждующих, ни плата за кровь. Присягают непременно при образе в церкви или вне ее. В важных случаях присягают при тех образах, которых более всего боятся. Первое место занимает в этом отношении образ или вода св. Квирика.

Клятва обыкновенно совершается так: сванет становится перед образом и бросает в него пулю.

– Если изменю, – говорит он при этом, – то да поразит меня эта пуля.

Священник, подняв пулю, бросает ее в клянущегося, и суеверие народа делает то, что клятва эта никогда или очень редко нарушается. Ослушаться решения посредников, по понятию сванета, значит навлечь на себя гнев образа и несчастие не только присягавшему, но его семейству, детям и внукам. Самым страшным наказанием сванеты считают умопомешательство.

Глава 2

Религия сванетов. Духовенство. Обряд богослужения. Народное суеверие. Гадания

Можно сказать, что все сванеты крещены, но далеко нельзя сказать, что все они христиане. Нужны многие усилия и значительное время для того, чтобы очистить от языческого элемента религиозные и нравственные их воззрения. Но в Сванетии сделать это гораздо легче, чем среди других горских племен, потому что в основании религиозных воззрений этого народа лежат все-таки истины христианского учения, хоть и в искаженном виде.

Сванеты считают себя христианами и убеждены, что они обращены в христианство в первом веке, самим Иисусом Христом, и что с тех пор не изменяли своей религии.

Что сванеты в прежнее время исповедовали христианство – неоспоримо, точно так же как не подлежит сомнению и то, что некогда христианство у них находилось в широком развитии.

Множество сохранившихся в развалинах церквей, церковных книг на древнем грузинском языке, писанных на пергаменте и восходящих к VIII, XIX и X векам; существование в народе особого сословия папов, священников или церковнослужителей, и, наконец, сохранившиеся обряды богослужения – имеющие чисто христианский отпечаток – все это неопровержимые свидетельства, что сванетам не было чуждо христианское учение.

В настоящее время христианство обратилось у сванетов в чистое идолопоклонство. Они уважают сохранившиеся образа, приписывают каждому из них какое-нибудь особое свойство и почитают Спасителя, Богородицу, св. Георгия и архангела Гавриила. При виде иконы на лице сванета выражается благоговение; но, молясь, он не крестится и не снимает шапки; считает себя недостойным, как грешник, поцеловать икону, а при виде ее чмокает губами, как бы целуя окружающий ее воздух.

С потерей письменности народ потерял способность и умение читать священные книги, утратил настоящий смысл религии, а неграмотные священники, передавая изустно своим детям обряды религии, искажали их с каждым поколением все более и более. Отсутствие руководителей и утрата главных догматов религии заставили народ ограничиться внешностью ее, довольствоваться совершением только наружных обрядов и почитанием некоторых святых, сохранившихся в народной памяти. В понятии народа каждый образ приобрел значение божества, и каждая церковь составляет предмет глубокого уважения. Никогда не было еще примера, чтобы из церкви пропало что-нибудь, несмотря на всю склонность народа к воровству.

В Сванетии очень много храмов; даже и в самой незначительной деревне находится их по нескольку. Особенно наполнена ими Вольная Сванетия.

По преданию народа, церкви эти воздвигнуты грузинской царицей Тамарой, которую сванеты считают знаменитейшей женщиной после Божией Матери. Многие уверяют, что пояс и локоны Тамары до сих пор хранятся в Вольной Сванетии.

Главный храм в каждом обществе отличается своими размерами, архитектурой, жители о нем заботятся, но зато остальные храмы не обширны, редко вмещают в себя более 80 человек, а есть такие, куда могут войти не более 10 человек. Каждый храм имеет три отдела, из которых средний выступает наружу над двумя боковыми. Постройка их не отличается от обыкновенного туземного жилья, но они стоят уединенно, окруженные каменной оградой, и имеют часто несколько колоколов, различных размеров, повешенных на брусьях.

Церкви построены из грубо вытесаного пористого камня и покрыты тесом; большие из них имеют портики, образующие паперти, а некоторые имеют украшения, состоящие из арабесков, крестов и голов разных животных с рогами. На стенах одних изображены святые, на других фигуры баснословных героев в персидском вкусе и борьба их с разными чудовищами.

Вход в храм иногда запирается дверью с резными фигурами и ликами святых. Двери замыкаются массивными железными замками, которых без уменья невозможно отворить.

При входе в церковь, с южной стороны устроена трапеза, отличающаяся своей нечистотой. Вдоль всего потолка церкви протянуты длинные жерди, на которых висит множество турьих рогов и бараньих челюстей, жертвуемых жителями по чувству благочестия и наполняющих все церкви Сванетии, преимущественно Вольной. По углам навалены старинные предметы, стрелы и шестоперы, кистени и палицы, бунчуки и шлемы, посохи и трехъярусные налои и пр. Оригинальные деревянные клетки и в них вырезанные из дерева пернатые висят на потолке. В паперти и иногда внутри видны остатки костров, а кругом, в грудах сора, валяются кости – свидетели туземного обыкновения разводить здесь огонь и варить мясо от приносимых в жертву баранов и коз. Оттого стены и все находящееся в церквах покрыто густым слоем лоснящейся копоти. Вообще церкви содержатся весьма нечисто и неопрятно. Жители объясняют это тем, что не следует прикасаться к святыне грешными руками, хотя бы и для того, чтобы стереть пыль с икон.

Внутренние стены храма почти все покрыты живописью, состоящею по большей части из ликов святых и в двух-трех местах портретов каких-то царей в венцах. Алтарь везде отделяется от остального пространства церкви каменным иконостасом, увешанным иконами в серебряных окладах; каменный иконостас состоит из трех сводов или арок, посреди которых устроен вход в алтарь; вместо врат завеса; боковых входов нет. Перед царскими вратами, посреди храма на каменном, четырехугольном основании утвержден огромный деревянный крест, который по большей части заключен в почерневшем от времени серебряном окладе, на котором с обеих сторон находятся изображения ликов некоторых угодников и событий из священной истории. Алтари очень малы, и престол почти всегда примыкает к стене. В Сванетии чрезвычайное обилие образов, крестов и церковных книг. Они ставятся обыкновенно на полках, прибитых к стенам храма, приставляются к иконостасу и привешиваются к большим крестам. Все они ветхи, от многих остались только одни доски, но есть в серебряной оправе и с украшениями из жемчуга и драгоценных камней. Некоторые зашиты в кожи, к которым привязаны разные погремушки, битые стекла и колокольчики. В числе церковной утвари встречаются старые медные купели, весьма массивные, часто спаянные и имеющие около 4 футов высоты. Там же можно встретить множество серебряных кувшинов разного вида, азарпеш, блюд и чаш различного объема и веса.

Самый обряд богослужения совершается только одним сословием духовенства. Туземное духовенство составляют: мтвары, или дьяконы, и священники, которые в Нижней Сванетии носят название папи, а в верхней – бапи.

По объяснению архиепископа Гавриила, папи — потомки тех священников, которые были поставлены в Сванетии епископами, в то время, когда Сванетия находилась под властию Имеретин и имела своего епископа. Впоследствии, с отделением от Имеретин и с развитием смут среди народа и когда некому было поставлять священников, тогда дети их, готовившиеся к духовному званию, сначала отправлялись к Имеретию, где и принимали рукоположение. «Иногда же, не будучи в состоянии преодолеть трудности дороги, или же вовсе не имея возможности, по смутному времени, съездить туда, стали совершать богослужение и церковные требы без епископского рукоположения».

В ближайшее к нам время, по рассказам, в Мингрелии был один священник, который, приняв к себе сванета, учил его чтению церковных книг и отправлял потом в отечество, где этот последний уверял всех, что получил рукоположение. Случалось также, что предприимчивый сванет отправлялся в Имеретию или Мингрелию, возвращался оттуда будто бы с частицами Священных Даров и небольшим количеством масла и уверял всех, что то действительно священные частицы тела Христова, а масло – святое миро.

Существование среди народа особого класса духовенства принесло ту важную услугу, что оно ревниво оберегало свою, хотя и искаженную, религию от вторжения всяких посторонних учений. Следствием было то, что сванеты, несмотря на соблазн и пример некоторых из князей, остались чуждыми магометанскому учению, пытавшемуся проникнуть к ним с Северного Кавказа. Такое противодействие со стороны духовенства значительно облегчило впоследствии крещение почти всех сванетов; так что в 1865 году считалось только 300 душ некрещеных жителей.

Число духовенства в Сванетии весьма значительно. В одном обществе епископ Гавриил нашел их до 30 человек. Если в других обществах нет такого значительного числа, то все-таки в каждом обществе встречается по нескольку и некоторые из них очень молоды.

Ни одеждой, ни образом жизни духовенство не отличается от мирян; папи любят арак (водку) и не пользуются в народе никаким уважением; единственная их привилегия та, что они не подлежат кровомщению. Живут они при церквах, часто в деревянных домах, уверяя, что боги не дозволяют им запираться в крепости или прирастать к камням.

Папи носят оружие, но снимают его, кроме кинжала, при входе в церковь. В Ушкульском обществе священники вовсе не носят оружия, отпускают бороду и одеваются в платье, присвоенное нашему духовенству. Те, которые читают священные книги на грузинском языке и хотя смысла их часто не понимают, считаются уже учеными; некоторые могут подписать и свою фамилию гражданским почерком. Большинство же священников неграмотны, знают несколько отрывков из молитв и псалмов и не в состоянии совершать вполне ни одного священнодействия. Духовное звание наследственно: сын священника прямо облекается в звание отца. Дворяне считают унизительным вступать в духовное звание, а от простого крестьянина требуется предварительная подготовка. Он отдается священнику, который предварительно учит его чтению дома, а пению в церкви. Мальчик, в вознаграждение за труд, прислуживает наставнику, исполняет все его поручения и, наконец, по окончании воспитания и после посвящения, делает ему обед и дарит быка или корову.

Посвящение происходит в церкви, где вновь посвящаемый, приложившись сначала к образам и к престолу, подходит к папи, который читает над ним молитву и окропляет водою.

Священники венчают и хоронят, а причащают своих прихожан только один раз, перед смертью. При этом существует особый обычай, по которому священник снабжает причастием на всякий случай стариков, при отправлении их в дальний путь.

Перед службой священник не должен утром, до начала литургии, ни пить, ни есть, ни умываться, ни полоскать рта. Позвонив в колокол, папи начинает служить часто на открытом воздухе или в приделе заутреню. Литургию совершают иногда вдвоем. Еще не так давно у сванетов имели право входить в церковь только одни старики, но и те преимущественно отправлялись туда во время поминок. У входа в церковную ограду стоит большая медная купель, служившая прежде для крещения, а теперь наполненная водою. Каждый приходящий в церковь должен предварительно умыть этой водой лицо и руки. Постоянной службы в церквах не бывает, но папи приходят читать несколько кое-каких молитв, по приглашению желающих лиц, обязанных при этом непременно принести памзурух — жертвоприношение, то есть доставить барана или что-нибудь съестное. После службы устраивается трапеза, и папи, вместе с прихожанами, жарят шашлык и пекут хлеб.

Священник, вместо ризы, кладет кусок ситцу на голову или на плечо, а иногда надевает или, лучше сказать, прикрывается грязною тряпкою и, держа ее обеими руками за концы, опирается на костыль, для этого имеющийся в каждой церкви. Ассистент его продевает голову в такой же грязный пирвеп (филон), который падает до пояса. В некоторых селениях вместо ризы надевают белый войлок, а вместо епитрахили употребляют веревку, сшитую из многих кусков.

Приносят просфору – полусырой небольшой круглый хлеб, со сделанным на нем крестом. Обыкновенный деревянный сванетский стакан на ножках, деревянное же блюдо и заржавленная железная звезда заменяют чашу, дискос и звезду; вместо копья употребляют нож, а вместо вина водку или мед. Самая служба продолжается около 1½ часа и состоит в бормотании отрывков молитв, псалмов и Евангелия, весьма искаженных и перепутанных. Сначала чтение начинается с толком, потом следуют пропуски и коверкания, и к концу одной молитвы обыкновенно приплетается начало другой. Есть у них и церковное пение, но поют они дико и при этом смешивают начало стиха с окончанием, конец с серединою, молитвы из утрени с молитвами из чина водосвятия. «Господи помилуй» заменяется греческим «кирие-лейсон».

Несмотря на значительный упадок христианства, следы его остались в отправлении сванетами немногих годовых и, в значительном числе, церковных праздников.

Так, на рассвете, в день Нового года, один из близких семейства приходит на двор, где находит быка, куль муки и выпеченные хлебы. Стоя на дворе, он громким голосом желает семейству счастия в жизни и обилия скотом и хлебом. Затем входит в дом и садится на скамейку. Повторив те же пожелания, хозяин и гость садятся за угощение. В этот день все родственники взаимно дарят друг друга и часто лаптями и лучиною. Каждый должен непременно обойти все дома селения, и если он пропустит какой-нибудь дом, то не может бывать в нем до Крещенья.

После Нового года и перед наступлением Великого поста сванеты имеют род Масленицы.

Самый Великий пост в большом уважении среди народа. Во все время поста жители не едят ничего мясного, а употребляют в пищу горох, бобы и разные овощи. Других постов сванеты не знают, а в среду и пятницу постятся только одни папи.

Праздник Пасхи начинается обедней, бывающей пред рассветом. Толпы народа собираются к церкви со свечами, штандартами и трубами. Крестный ход (литония) совершается вокруг церкви три раза, и, по окончании его, начинаются ружейные выстрелы, причем сыплются проклятия на евреев. Поздравления с праздником состоят только в пожелании друг другу долгоденствия. Пасхальные свечи относятся домой, передаются женщинам и берегутся в течение года. Праздник продолжается две недели. Священники посещают каждое семейство. Перед приходом священника запирают двери и отпирают их только по третьему знаку. У входа священник читает из Евангелия Иоанна: «В начале бе слово и слово бе к Богу»… потом «Христос воскресе».

В первый день Пасхи сванеты служат обедни за усопших; во второй – собираются на кладбище, где освящают хлеб, араку, барашков и сыр.

Кроме этих годовых праздников сванеты имеют много церковных, и в такие дни все работы прекращаются; народ проводит время в веселии и попойке.

Туземцы особенно чтут святых: Георгия, Квирике и Илию, которому приписывают засуху и дожди. Память его празднуют в мае и июне, во время налива колосьев хлеба. Заколов в честь Илии козу, шкуру с нее отдают священнику и молятся об устранении засухи и ниспослании вовремя дождя.

Праздник в честь Георгия бывает 23 апреля и 10 ноября, причем каждый сванет приносит лук и стрелы – символы воина; страдающие болью в боку приходят на праздник с хлебом и кровельными досками. Но самый замечательный праздник сванет – день св. Квирике и Ивлиты, в честь которых существует монастырь в Кальском обществе. По преданию, монастырь был населен только одними монахинями, имел крестьян, свои пашни и леса; последние считаются сванетами священными и употребляются только тогда, когда необходимо построить мельницу или перекрыть кровлю на церкви; сванеты так почитают образ св. Квирике, что вода от обмывки этого образа употребляется во всей Сванетии вместо самого образа и имеет чудодейственное средство в болезнях и при присягах. Праздник этот бывает 15 июля, и кроме того в субботу на Светлой неделе. Народ стекается отовсюду, и многие из благочестия не решаются войти в церковную ограду. Кто дал обет, тот делает приношения: араку, хлеб, крупный и мелкий скот.

Подобно всем народам, не имеющим определенной религии, и сванеты почитают многие предметы, имеющие, по народному верованию, или целебное действие, или собственную прирожденную им святость. В одной из деревень Ушкульского общества хранился прежде кусок краски, которую народ считал священной. Раз в год разводили водой немного этой краски и пекли на ней хлеб, который потом, разделенный на части, съедали в самом храме.

Народ считает священными некоторые леса, принадлежащие или, лучше сказать, окружающие развалины церквей. Уважение к таким лесам и рощам так велико, что, какой бы недостаток в лесе сванет ни чувствовал, он не решится вырубить в нем ни одного прута. Каждый верит, что подобный поступок навлечет на него гнев Божий, последствием которого будет самое страшное наказание по понятию сванета – крупнейший град небывалого размера.

От священных лесов сванеты перешли к обожанию некоторых лиц, между которыми преимущество осталось за грузинскою царицей Тамарой, почитаемой ими святой и самой знаменитой женщиной после Божией Матери. Из всех грузинских царей в памяти народа сохранился только образ этой великой женщины.

О царице Тамаре у сванет сложена песня. «Царица Тамара, – гласит она, – подобна Божией Матери. Голова ее увенчана золотой диадемой; в ушах висят бриллиантовые серьги; на шее надето ожерелье из драгоценных камней зеленого и красного цветов. Вся она облечена в светоносные ризы, сияет как Божия Матерь. Она приходит в Местию, где, в течение 6 дней, в честь Пресвятой Девы созидает церковь и украшает ее по образу своему.

Она говорит сванетам: «Я воздвигла вам храм Бога бессмертного. Я не бессмертна. К нему единому обращайтесь в молитвах ваших, и он будет вас хранить во имя Иисуса Христа, аминь».

Сванеты рассказывают, что, царствуя в Грузии, Тамара особенно любила Сванетию, где часто проводила время, строила церкви и снабжала их иконами. Будучи поразительной красоты, она отдала свою руку и сердце одному осетину. По сказанию народа, Тамара бессмертна, что она и теперь еще жива и что постоянным ее местопребыванием служит подземелье в Ушкули, под церковью Божией Матери, где она сидит в кувшине и держит в руках свечу. Открыть ее нельзя, потому что тогда Сванетии угрожают страшные бедствия.

Сванеты разных обществ сохраняют различные предметы, по преданию принадлежавшие будто бы царице Тамаре. Так, в одном месте показывают ее локон, в другом – удила, башмак, а где и богатый пояс. Вольные сванеты считают обязанными Тамаре своей свободой.

Сванеты до чрезвычайности суеверны; верят в разные приметы и сновидения и охотники толковать их. Они обращают внимание на различные предзнаменования. Сванет не пойдет иначе на грабеж, как сначала попробует счастья выстрелом по птице, и если не убьет ее, то остается дома, с убеждением, что не будет ему удачи в предприятии.

Все они отличные стрелки, до такой степени, что убить птицу не в голову считается промахом. Дурная погода внушает народу особый страх. Появление незнакомца во время дождя или посещение им в такую погоду их церкви принимается жителями как знак небесного гнева. Чтобы не накликать себе дождя или грозы во время похода, по понятию туземца, не следует говорить между собою. От этого сванеты обыкновенно ходят друг за другом, поют духовные песни про себя и так тихо, чтобы передний не слыхал заднего и обратно.

С наступлением дождливой погоды они делаются неразговорчивы и прибегают к гаданию. Срывая высокую траву, складывают ее по 16 и по 20 стебельков вместе и ровно обрезывают концы. После того они связывают на удачу нижний конец стебля с каким попадется верхним и, когда все концы связаны, наблюдают, распадутся ли эти колечки, каждое поодиночке, или некоторые окажутся случайно соединенными по нескольку вместе. Последний случай действует на народ неприятно, потому что, по их поверью, это означает, что погода еще не скоро переменится. Этот род гаданья один из употребительнейших в Сванетии; он употребляется, когда хотят определить исход какого-нибудь предприятия или перед отправлением на охоту.

Другой способ гаданья, производимый сванетами ежегодно, происходил в церкви Св. Георгия, стоящей на горе близ селения Пари. В этой церкви хранился прежде лук, с грубо сделанными из дерева стрелами, по уверению народа принадлежавшими некогда какому-то святому. Накануне дня праздника в честь св. Георгия народ со всех сторон сходился к церкви, и каждая семья выбирала себе для гадания одно место на стене храма. Если стрела ударит в то место, которое было загадано, значит, в семье будет несчастие, и обратно.

Глава 3

Дом сванета и его внутренний быт. Народные увеселения: пение и пляска. Легенда об Отаре. Наружный вид и характер. Одежда. Брак. Положение женщины в семействе. Рождение. Кровомщение. Похороны

Дом сванета каменный и состоит из большой двухэтажной постройки, выбеленной и с окнами в виде бойниц.

Сванеты любят строить свои дома на выдающихся холмах, около скалистых обрывов, с тем чтобы господствовать над окружающей местностью. Деревни их раскинуты по террасам, на склонах гор, и, по мере удаления в горы и возвышения над уровнем моря, они все более и более скучиваются.

В обществах Кали и Ушкули дома строятся из аспидных (сланцевых) досок и имеют вид обгорелых, закопченных зданий. Крыша дома также часто состоит из аспидных досок. Дом широким своим боком прилегает к четырехугольной башне, которой средняя высота бывает от 10 до 12 сажен. С четырех сторон башни устроены в самом верху ее амбразуры, а над амбразурами выступают из стены небольшие своды. Башни разделяются на несколько этажей, но не составляют принадлежности домов всей Сванетии, и там, где туземец не имеет надобности скрываться под их защитой, они не строятся.

Так, за Бальским хребтом число башен становится меньше. В Дадишкелиановской Сванетии укрепления эти все более и более исчезают, а в Лохамуле их вовсе нет.

Верхний этаж дома отделяется от нижнего бревенчатым полом; такие же полы разграничивают на несколько этажей и башню. Толстые доски, с вырубленными в них ступенями, заменяют лестницы, по которым производится сообщение нижнего этажа с верхним как в жилом доме, так и в башнях. С наружной стороны к дому приставлена такая же лестница, которая верхним своим концом прислоняется против верхнего этажа к деревянному балкону. В случае нападения сванет втаскивает эту лестницу внутрь, забивает двери из нижнего этажа в верхний, и тогда дом его обращается в крепость. Пол в доме сванета каменный, комнаты просторны, но стены и потолки лоснятся от копоти и черны как уголь. Топка производится в очаге, расположенном посреди комнаты и не имеющем дымовой трубы.

Сванет живет зимой в нижнем этаже своего дома и загоняет туда же свой скот, а на лето переселяется в верхний этаж. «Для лучшего помещения скота, – пишет г. Радде, – они строят, вдоль одной из продольных стен, три этажа палатей. В нижнем этаже, возвышающемся на сажень над полом, помещается рогатый скот, на деревянный пол второго вгоняют овец, а над ними помещаются козы. Балки этих строений сванеты украшают грубой резной работой».

Внутри комнаты бедно, и при самом входе в дом, на пеньковых веревках, висит небольшой ящик (куб), сделанный в виде домика, где хранится сыр и свежее молоко.

Почти около каждого дома есть огород, где сеют коноплю и горох; четырехугольные и даже квадратные пашни раскинуты около деревни и обнесены изгородью.

Подле дома устроены небольшие сквозные деревянные амбары, крытые соломой, для сохранения кукурузы, и часто, в предохранение от сырости и мышей, они, не касаясь пола, стоят на нескольких столбах. В горах эти амбары строятся из камня, и каждый хозяин имеет их иногда по нескольку. К некоторым амбарам примыкает кебр – площадка, выложенная из больших сланцевых плит, на которую раскладываются снопы ячменя для того, чтобы их лучше высушить на воздухе. На этой же площадке производится и вымолачивание зерен.

Свободное время, а в особенности праздники, сванет проводит в стрельбе и попойке. Попойки бывают днем и ночью: то у одного, то у другого. Обыкновенно дом хозяина наполняется народом, который размещается где попало: кто на земле, кто на скамейках, устроенных в виде кресел и диванов, с резными спинками. Женщины тут же пекут хлеб на шиферных плитах, утвержденных на каменных или железных столбах; мясо варится в чугунных котлах, повешенных в сакле на железных крючьях.

Пища сванета не изысканна и не разнообразна. Она состоит из хлеба, испеченного из ржаной муки в виде комков и без дрожжей; до чрезвычайности соленого сыра и арака – род водки, который гонят из проса.

Шум и гам слышатся в сакле; деревянные стаканы с хлебным вонючим араком обходят вкруговую, и напиток уничтожается в значительном количестве. Народный певец и музыкант наигрывает на балалайке, грубой отделки и первобытного устройства. Общественные увеселения сванетов состоят в сходбищах и плясках. Взявшись за руки и составив круг, сванеты кружатся сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, выкидывая ноги и производя разные телодвижения. Песни их грубы, суровы и состоят в прославлении войны, народных героев и охоты. По большей части они рифмованы и заимствованы у имеретин. Чтобы иметь понятие о поэзии сванет, мы приводим одну из легенд их, известную под именем легенды об Отаре.

«Речквиани (Речкуани) и Дадишкелиани, – говорит легенда, – господствовали, где господствуют доныне известные нам Дадишкелиани, между которыми возникли зависть, кровопролитие и опустошение домов своих. Но, наконец, Речквиани до такой степени осилил Дадишкелиани, что оставил ему лишь маленькое владение, которое заключало в себе из мужчин одного только наследника, Ислама Дадишкелиани, с его матерью-старухой. Но и этот последний во всякое время ждал той же участи, какая постигла предков от руки жестокого врага, и в противность этому не видел и не ожидал отрады дому и имению, все больше и больше разоряемому врагами. Но более всех житейских скорбей его тревожило завещанное ему слово деда Отара Дадишкелиани, который, лежа на смертном одре, завещал сыну отмстить Речкуани.

– Знай, – говорил дед Ислама своему сыну, – что труп мой до тех пор не сгниет, пока 12 домов Речквиановых не низведешь до одного или двух, и потому прошу тебя, в случае, если ты или потомство наше увидите Речквиани униженным до такой степени, тогда с радостию крикните мне в могилу и скажите: «Отар, Отар! Ныне исполнилось твое желание, успокойся!»

Упомянутый внук и наследник всего Дадишкелианова имения, чтобы не оставить в таком положении тела своего деда, придумывал разные средства отмстить Речквиани, но не находил ни одного вполне удовлетворительного.

– Что я сделаю врагам? – сказал Ислам после всех дум и предположений. – Через них я не занимаюсь моим домом и имением, и, наконец, мне самому жестокие враги из милости оставляют жизнь до времени. Поэтому лучше покину родную мою землю, удалюсь из нее и отправлюсь к западному владетелю, о котором я слыхал от стариков, что будто бы царствует некто по имени Берианти[9]. Явлюсь я к нему и попрошу покровительства, и он, без сомнения, защитит меня от врагов.

С этою мыслью простился Ислам с матерью и отправился. Пройдя несколько бесконечных дорог, он испытал всякие нужды, более всего телом, ногами и пропитанием, отчего дошел до того, что не только утратил прежде задуманную мысль, но беспрестанно думал лишь только о том, где и в какое время постигнет последний час его жизни. Наконец странник этот, сделав последние усилия и идя все дальше, после многих испытаний, достиг-таки самого местожительства Берианти. Но так как Ислам был почти без одежды, то, не найдя средств приобрести ее, он никак не мог представиться тамошнему владельцу. Вследствие чего признал за лучшее обратиться прежде к какому-нибудь опытному старику, от которого мог бы получить совет и узнать местные обстоятельства. Найдя такого человека, с которым он желал предварительно познакомиться, Ислам пошел к нему, причем объяснил все свои стесненные обстоятельства. Тот, по просьбе Ислама, дал следующий совет.

– Жена Берианти, – сказал он, – имеет привычку ежедневно в полдень, с большой свитой, выходить на прогулку вон на тот мост, который мы видим… Лучше, если ты как-нибудь умилостивишь ее и дашь ей знать о себе, а то видеть самого Берианти тебе будет весьма трудно, потому особенно, что рассказанные тобой нужды не дают тебе на то права. И так ты завтрашний день ступай и сядь у моста, и как только будет проходить супруга Берианти, тотчас же она о тебе спросит, как о видном мужчине, ибо она многомилостива и принимает участие в людях, особливо в чужих, как ты. Это даст тебе случай видеть как ее, так и попросить посредничества у мужа.

Ислам принял наставление старца и на другой день, в час пополудни, взглянув на другой конец моста, удостоверился в справедливости рассказанного старцем о Бериантовой жене, которая действительно шла гулять в сопровождении многих. Увидев это, Ислам вдруг сбежал на берег и жалостливо присел на один камень. Поравнявшись с Исламом, жена Берианти тотчас отправила к нему свою прислугу.

– Ступайте, – сказала она, – и спросите, кто этот мужественный человек, с жалостью сидящий на камне?

Те отправились к незнакомцу.

– Я пришлец из чужой стороны, – отвечал он, – с великою просьбой и мольбой к самому Берианти и его жене; но теперь вы сами видите, что на мне нет платья, и это не позволяет мне представиться вашему господину, да и, кроме этого препятствия, я сам от себя не осмелился бы занять его бесконечным рассказом о моих приключениях. А потому вы, славные визири, расскажите супруге вашего владетеля, что если она удостоит узнать обо мне, то пусть сама продолжает свою обычную прогулку, а одному из своих избранных прикажет узнать от меня все мои обстоятельства и затем позволит мне представиться ей лично.

С этим ответом пошли визири к своей госпоже и рассказали ей все. Тогда она приказала одному из визирей принять до времени под свое покровительство незнакомца, по его желанию. Она удалилась, а назначенный визирь взял Ислама в свой дом, без замедления снабдил его всем нужным и подробно расспросил у него все обстоятельства, а на другой день представил его владетельнице, где Ислам рассказал о себе так.

– Много похвал и милостей твоих и твоего мужа донеслось даже до нас, где господствовали наши предки Дадишкелиани. И я, до времени их наследник, Ислам, приведен сказанной похвалой к тебе и твоему супругу, с полной надеждой, что буду иметь ваше покровительство и помощь, которая состоит в том, что издревле господствовали мы и Речквиани в Сванетском нижнем ущелье; но ныне последние, Речквиани, до такой степени победили нас, Дадишкелиани, что я лишь один остался наследником моих предков; но и я не знал, когда враги мои захотели бы и меня принесть себе в жертву, подобно моим предкам. Ныне окажи мне милости, великая госпожа, и будь ходатайницей перед твоим супругом, чтобы дал мне большое войско, которое введет меня в наше родовое владение.

Жена Берианти, выслушав эту просьбу, обнадежила просителя, что он скоро сам убедится в ее ходатайстве и помощи, и таким образом утешила Ислама, а к следующему дню снарядила его для представления своему супругу Берианти.

На другой день он был представлен в надлежащем месте, причем его заступница, вдесятеро усерднее его самого, повторила свое ходатайство перед супругом, чтобы он принял Ислама под свое покровительство.

– Супруга моя! – отвечал ей Берианти. – Согласно твоему ходатайству и смиренной просьбе за Ислама, мы постараемся удовлетворить его; только подумаем о том, как мы доверим этому чужому человеку, до сего дня нам не известному, наше большое войско, если сперва не испытаем в чем-либо его мужества и других качеств. Затем, когда мы сами определим его достоинства, то, по значению их, он и получит удовлетворение.

С этими словами супруга Берианти вышла с Исламом.

Так прошло несколько лет, а Исламу не давалось никакого удовлетворения по его просьбе. Наконец, через жену же Берианти, объявлено было ему желание ее мужа о первом испытании, для которого Ислам должен сесть на необъезженного жеребца, при нем она присовокупила от себя наставление, как ему поступить в этом случае.

– Подушку на седло я дам тебе свою, – сказала она. – К ней ты пришьешь полы своего платья покрепче и бесстрашно сядешь на коня; три дня он будет неукротим, и если, в продолжение этого времени, ты удержишься на нем, то он усмирится и сам привезет тебя сюда. Тогда ты получишь от нашего дома удовлетворение.

На другой день действительно привели страшного для всех коня. Ислам, тайно от других, приготовил так, как ему было приказано, и, в присутствии самого Берианти и многих его приближенных, быстро вскочил на коня, который в одно мгновение понес его наподобие молнии, так что многие очевидцы печально вздохнули об Исламе. Так прошло три дня, и Ислам, в тот самый час, с которого началось его испытание, явился перед прежними зрителями, молодцом сидя на жеребце, что вызвало единогласное одобрение и надежду на исполнение его просьб.

Но Берианти хотелось до последней степени испытать достоинства Ислама, чтобы окончательно убедиться в них. С этой целью он велел ему в одну ночь срубить большое дерево, растущее перед дворцом, ножом самого Берианти. И на этот раз ему оказала помощь первая заступница, которая дала ему собственный ножик, имевший свойство срубить дерево гораздо ранее назначенного срока. В этой надежде он приступил к указанному дереву, в урочное время исполнил свой долг и с радостию предстал пред Берианти. Тот назначил ему после того еще много и других испытаний.

– Ислам, – сказал наконец Берианти, – наследник сказанных тобою имений, как ты сам утверждаешь! Уже истекает двенадцатый год, что ты удалился из родной земли; в это время ты с честью и славой выполнил все на тебя возложенное, за что ныне мы тебе жалуем наше большое войско, для возведения тебя на прежнее господство, вновь приобретенное тобой при нашем доме. Ныне будь ты предводителем нашего войска.

С этими словами он вручил Исламу войско и отправил его в родную страну. После многих переездов по дальним дорогам Ислам достиг первого сванетского селения Лашхраши, где принес Богу благодарение за столь счастливое возвращение.

В ту же ночь пошел Ислам к дверям своей кормилицы.

– Кормилица! – крикнул он. – Отвори мне дверь.

– Да не увижу я твоего добра (счастия), – отозвалась изнутри старуха, – с тех пор как меня некому уже звать кормилицею.

– Отвори дверь, – повторил вновь изгнанник, – я твой Ислам!

Старуха все-таки не поверила, пока он, по ее просьбе, не просунул к ней через дверь свою руку. Тогда она тотчас же узнала руку своего питомца и с большой радостью отперла ему дверь и не только сама вышла навстречу своему, давно уже пропавшему, питомцу, но и вывела всех домашних. К следующему дню кормилица приготовила для Ислама пищу и сообщила ему, как жестокие враги издевались над его матерью, когда она плакала по сыну.

Ислам, в сопровождении кормилицы, встретил свое бесчисленное разнообразное войско, бурки которого пестрили сванетскую землю, а оружие отражалось блеском на окрестностях.

Вскоре до Отара Речквиани дошла весть, что Ислам Дадишкелиани идет с Бериантовым войском. Тот, со своими родичами, охотно выступил на бой, и эта готовность вызвала было сначала похвалу, но после бесчисленным сражений он был побежден, и немилосердно, по существовавшему обыкновению, опустошили владения всех Речквианов. Войско же Бериантово возвело Ислама в прежнее его достоинство, было им награждено, по туземному обычаю, и возвратилось восвояси.

После всего этого Ислам счел первым долгом обрадовать своего покойного деда и, согласно его просьбе, отправился на могилу.

– Отар, Отар! – крикнул он. – Двенадцать Речквиановых домов низведены нами до двух, значит, исполнено твое желание, завещанное мне, и ныне предай тлению и покою свое тело!

А мертвец, словно гром небесный, отозвался из могилы, поколебал близлежащие места и даже церковь, которая треснула, в каком положении она и ныне находится. Видевшие это действительно убедились, что труп Отара не принимал тления до сих пор, и это изумительное событие разнеслось всюду»…

Дикая и суровая природа Сванетии сделала и обитателей ее не менее суровыми; они являются каким-то остатком древнего

человечества, до которого не коснулась ни одна пылинка просвещения. Все жители чрезвычайно привязаны к своей родной почве, и многие из них редко посещают соседей; жители Верхней Сванетии по большей части не видали Княжеской.

Черты лица сванета напоминают горных грузин. Жители в особенности Княжеской Сванетии более чем среднего роста, стройны и излишнюю толстоту считают за порок, как следствие невоздержанной жизни. Имея здоровый вид, сванеты по большей части белокуры, бреют бороду, но оставляют усы, волосы стригут в скобку и сзади немного подбривают. Женщины также белокуры и редко встречаются с темно-русыми волосами, глаза голубые, нос прямой, продолговатый, рот небольшой и вообще оклад лица довольно правильный. Природа наделила сванетов значительной физическою силой, хорошими умственными способностями и быстрым соображением, но круг сведений их чрезвычайно ограничен, точно так же как и язык. Не имея письменности на родном языке, они употребляют грузинские письмена и, при сношениях своих с имеретинами и мингрельцами, говорят по-грузински.

Нравственная сторона характера представляет смесь хороших и дурных качеств. Сванет чрезвычайно впечатлителен, помнит добро, признателен и всегда весел. Он гостеприимен, радушен, но любит попрошайство и требует вознаграждения за каждую незначительную услугу. Сванеты целомудренны, верны своему слову и клятве, но зато горды, мстительны, скрытны и суеверны в высшей степени. Гордость не мешает им иметь о себе самое низкое понятие. Туземец не скрывает своего невежества и своих пороков и при этом сознается, что у него нет решимости и силы воли, чтобы исправить себя.

Лично они храбры, но не способны к дружному действию против врагов; в них нет единства действия.

Вообще характер сванета весьма непостоянен; он то занимается хлебопашеством, то, бросив его, пускается в торговлю, то ищет пропитания в одном грабеже. В нем нет воинственности, нет отваги и того молодечества, которое внушает презрение к опасности, – одна корысть и зависть, питаемые друг к другу, служат путеводительницами сванета на опасные предприятия. Он не нападает явно, но за кустом и камнем выжидает противника, захватывает добычу тайком и спасается без оглядки в своих неприступных горах.

Удивительное искусство ходить по горам и тропам скоро и много и терпение в перенесении трудов в дороге доставляют ему полную защиту от преследования и наказания. Огромные трещины гор наполняются снегом, сглаживающим все пропасти; порывистые ветры свирепствуют с ужасной силой, а смелый сванет, надев на ноги большие деревянные тхеламури и запасшись длинным остроконечным шестом, отправляется на рассвете в путь. Где для другого нет никакой возможности пройти вовсе, там сванет, без особой усталости, сделает до 70 верст в сутки, перенесет на себе тяжелые вьюки и пройдет через глубокие снега и страшные пропасти, с таким же хладнокровием и спокойствием, как бы гуляя по своему двору. Во время пути он может оставаться без пищи два и даже три дня, а при случае съест за одним обедом трехдневную порцию.

Костюм сванета мало чем отличается от костюма имеретина и мингрельца; его составляет грубая суконная черкеска, серого или черного цвета, с двенадцатью патронами на груди. Мужчины носят бумажный стеганый архалук. Рубашка сванета грязна, а штаны его узки и сшиты из серого или верблюжьего цвета сукна. Вместо сапог он носит сафьянные башмаки без подошв, а чаще всего простые лапти. Талию его обхватывает узкий ремешок, на котором висит кинжал. Хорошее оружие составляет главную его заботу, и на него он обращает особенное внимание, бережет и чистит. Оно состоит из ружья, пистолета, кинжала и очень редко из шашки. Оружие ценится весьма дорого, и за иное ружье сванет готов отдать 50 и даже 60 быков.

На голове он носит шапки двух видов: одну зимою, другую летом. Зимняя состоит из валяной, шерстяной, остроконечной шапки, белого или черного цвета, а летняя точно такая же, какую носят имеретины, только еще меньше, так что едва закрывает маковку. Люди более зажиточные стараются щегольнуть своим костюмом. Богатый молодой сванет надевает синюю суконную черкеску, хотя сшитую точно так же неуклюже, но отороченную серебряным галуном. На голове его, на самой маковке, лежит очень маленький, величиною в старый русский пятак, кружок шелковой материи, подшитый кожею и подвязанный на подбородке тоненьким черным шнурком. Оружие такого сванета исправно и отличается чистотой отделки.

Без оружия сванет никуда не выходит. Выходя со двора, он накидывает на себя нечто вроде бурки – войлочную епанчу, так, чтобы левое плечо и рука были закрыты, а правая свободна. Мужчина никогда не употребляет красного цвета для шапки и белого на платье. Последний цвет составляет принадлежность женщин, костюм которых весьма мало отличается от мужского.

Сванетские княжны носят костюм, сходный с грузинским, но красного цвета, с большими и низко подпоясанными кушаками.

Женщины носят на голове повязки, а богатые – красные суконные шапки. Простого звания женщины надевают шапки всех цветов, кроме красного; вместо башмаков носят деревянные сандалии, а большей частью ходят босиком. Все женщины ходят под покрывалом; девицы в длинной рубахе, перехваченной поясом, и в широких шальварах; волосы заплетают в одну длинную косу, опускающуюся вдоль спины.

Нарядное платье состоит из шелкового или бумажного полукафтанья, поверх которого надевается длинный суконный кафтан.

Будучи некрасива, женщина к тому же и нечистоплотна, но любит рядиться: серебряные или медные чапрасты (грудное украшение) и пуговицы из этих же металлов составляют любимейшее их украшение.

По понятию сванета, красавица – та, которая имеет широкие плечи, маленькие ножки, полную грудь и тонкий стан. Для сбережения стройности стана некоторые обшивают девушек, на десятом году от рождения, сырой кожей от бедер до груди. В таком положении девушка остается до брачного ложа, и тогда жених разрезает эту шнуровку кинжалом. Девушки лахамульцев красивее и чище сванеток, но сванет ни за что не женится на ней, под страхом непременного штрафа.

За жену сванет, по обычаю, должен заплатить 60 коров – цена весьма большая и при значительном скотоводстве, а потому каждый предпочитает взять ее силою, и часто за одну женщину, за право обладать ею, перережутся предварительно множество претендентов. Тот же недостаток прекрасного пола вызвал и другой, не менее странный обычай. Если замужняя женщина понравится мужчине, то он ищет случая привязать пулю к ее головному убору и, высказав этим способом притязание на нее, убивает мужа и берет понравившуюся женщину к себе.

После сговора и уплаты калыма невеста переходит в дом жениха. Там молодых сажают; папы связывает полу платья жениха с рукавом платья невесты. Произнося сначала: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа», а потом: «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу», поздравляет молодых – и свадьба окончена.

Каждый сванет одновременно может иметь только одну жену, но если бы ему захотелось жениться на другой, то это весьма легко исполнить: стоит только прогнать первую жену. В случае смерти мужа жена переходит к его брату, и если переживет его, то ко второму, третьему и т. д., в том случае, если они холосты; но если братья умершего женаты, то она свободна и вольна выйти замуж за постороннего.

В последнем она не может встретить затруднения, потому что женщины в Сванетии очень редки и нет такой старухи-вдовы, которая бы, после смерти мужа, тотчас же не нашла себе другого, и очень часто молодого.

Жена находится в полном распоряжении мужа. Он ее повелитель и судья, в руках которого находится жизнь и смерть женщины. Спрашивать сванета о здоровье жены – значит обидеть его, а самому сделать неприличный поступок; одни родственники могут спросить мужа о здоровье жены, да и то не при посторонних. Муж считает за стыд сидеть вместе с женою и вообще неохотно говорит с ней.

Несмотря на рабское положение женщины в семействе, она пользуется некоторой свободой и непринужденностью при обращении с посторонними.

В отличие от других горских женщин, сванетки легко вступают в разговор, шутят, прислуживают и кокетничают. Женщины принимают участие во всех народных собраниях и увеселениях, составляют хороводы, поют, пляшут, нисколько не стесняясь и не дичась ни соплеменников, ни чужеземцев.

Мужчина смотрит на женщину как на существо нечистое.

Сравнительно с мужчинами, женщин весьма мало, от гнусного обычая убивать новорожденных девочек. Обычай этот существовал между богатыми и бедными, между дворянами и крестьянами, и был вызван убеждением, что убийство девушек вознаграждается рождением сына, а сванеты, по своему положению, нуждались в мужских руках и, как все неразвитые племена, давали предпочтение мальчику перед девочкой. Обычай этот был так распространен, что можно было встретить семейство, в котором родители убили до пяти новорожденных девочек. «По распространенному у нас мнению, – говорит Дм. Бокрадзе, – убийство происходило посредством горячей золы, которую всыпали в рот ребенку. Но я слышал от самих сванетов, что это клевета, что девочек просто морили голодом, не давая им груди». Стараниями духовенства, правительства и князей Дадишкелиани обычай этот ныне выводится.

При жизни отца и братьев женщина не имеет права на выделение никакой части из имения; убить женщину считается низким, а прекрасный пол пользуется этим и принимает участие во всех ссорах и резне. Стоит только женщине, без покрывала, с распущенными волосами, броситься в толпу враждующих, как кровопролитие тотчас же прекращается. Сванет, скрывшийся от преследования в женском отделении дома, или прикоснувшийся до женщины рукой, остается невредимым. Никакое мщение, наказание, а тем более убийство не может быть совершено в присутствии женщины. Их посредничество принимается в ссоре, но женщины не имеют права быть свидетелями в процессах. Церковь считается оскверненной, если женщина войдет в нее: она может входить в придел, но не дальше. Это последнее угнетение развито до такой степени, что сами женщины убеждены в том, что образа не вынесут их присутствия.

Когда молодая жена родит в первый раз ребенка, тогда отец вручает ей повязку и покрывало – исключительный наряд замужней женщины. Во время родов и после них женщина, в течение 40 дней, считается нечистой и оставляется на произвол; прикоснуться к ней в это время, пока священник не окропит ее водою, значит осквернить себя. Самое окропление производится издали, при помощи палки.

Родившийся ребенок до крещения считается также нечистым. Крещение младенца производится весьма разнообразно в различных обществах: в одних обществах оно ограничивается сотворением над новорожденным крестного знамения; в других младенца погружают в воду и помазывают миром из орехового масла. Обряд этот исполняет крестный отец. Есть и такие общества, у которых крещение заменяется тем, что отец кидает в колыбель новорожденного две пули: одну за себя, другую за него.

В сыне сванет видит работника и помощника себе; дочь же истребляет, как не способную ни к войне, ни к грабежу и, следовательно, служащую обременением для семейства. По мере того как мальчик подрастает, отец нянчится с ним, заботится о нем и не отдает, подобно другим горцам, на воспитание в чужое семейство. Он видит в сыне мстителя в кровомщении. Последнее существует в Сванетии в самых широких размерах. Сванеты, особенно в северных частях владений, открыто пользуются правом сильного, для которого жизнь человека не имеет никакого значения.

Убить человека, за самую ничтожную вещь или плату, ничего не значит. Христианская религия, во второй раз принятая народом, пока еще не принесла плодов. В Вольной Сванетии трудно найти человека, который бы не совершил нескольких убийств. Оттого в Сванетии с давних времен враждуют деревня против деревни, общество против общества. Сванет в доме и вне дома боится встретиться с кровоместником. Как только садится солнце, он, боясь того же нападения, загоняет свой скот и запирает ворота. Ночью он почти никогда или очень редко выезжает из дому.

Сванет строит крепкое жилье, с массивной оградой, с высокой и массивной башней с единственной целью дать своему семейству убежище во время нападений. В последнем случае он закладывает и забивает нижнюю дверь, служащую для прохода скота, снимает лестницеобразную доску от верхних дверей, по которой обитатели входят и выходят, и все семейство, запасшись провиантом, запирается в многоэтажной башне. Из дому в дом открывается стрельба, часто продолжающаяся по нескольку недель; люди и животные одинаково подвергаются выстрелам.

Во время подобной засады дозволяется только посторонним свободный вход в оба враждующих дома, для снабжения тех и других пищей и водой и для принятия мер к примирению враждующих. С объявлением мира если случилось смертоубийство, то выборные определяют цену крови, но это не мешает получившему плату, при удобном случае, отправить на тот свет виновного в смертоубийстве, а полученную плату бросить ему на двор. Эти враждебные отношения довели сванетов до того, что иной не смеет перейти черту своего поля, а когда возделывает землю, то брат или другой родственник оберегает его со взведенным курком у ружья. Зато ни один сванет не расстается с оружием, и малейшая обида или ссора оканчивается выстрелом. К несчастью, женщины вмешиваются во все семейные и общественные дела и еще более умножают поводы к междоусобиям.

Своеобразный характер сванета выразился и в похоронном обряде. Каждый имеет на кладбище или в церковной ограде свой участок; занимать чужой участок не допускается, а не имеющие его хоронятся вне ограды. В самой церкви и у стен ее похороны строго воспрещены; дети моложе трех лет зарываются в доме или во дворе. На общем кладбище не хоронят незаконнорожденных, умерших неестественной смертью и тела, разлагающиеся вслед за кончиной. В дурную погоду не хоронят вовсе: покойник должен пролежать, пока не прояснится, и если дождь продолжителен, то вся деревня, помимо воли родных, относит покойника и хоронит его в каком-нибудь уединенном и пустынном месте.

Если в первую неделю после похорон пойдет дождь, то покойника вынимают из могилы и относят дальше; если это не поможет прекращению дурной погоды, то труп бросают просто в яму и, не зарывая его землей, закладывают досками и наваливают камни.

Умершего обмывают, бреют, надевают на него платье, обрезают ногти и, дав в руки свечи, кладут в деревянный гроб. Вся деревня собирается на похороны; приходят даже и те, которые были во вражде с покойным.

Открывается обряд оплакивания; толпа разделяется на кучки, которые одна за другою входят в дом, становятся перед покойником на колени и начинают голосить. В некоторых местах Сванетии существует оригинальный обычай устраивать оплакивание при жизни мнимого покойника. Приготовив пир, хозяин сзывает гостей, укутывается как покойник и, став в углу, остается в неподвижном состоянии. Родные подходят к нему по очереди и, с громкими воплями и рыданиями, восхваляют доблести воображаемого покойника.

После оплакивания следует вынос: впереди ведут быка, корову или теленка, которые потом передаются священнику; потом идет священник с крестом в руке. Присутствующие подвигаются сзади медленно, в известном порядке: мужчины – сняв шапки, а женщины – лечаки. Плач, пение молитв с аккомпанементом балалайки сливаются в один общий гул.

На кладбище во время отпевания все становятся на колени. Само отпевание состоит в одном произнесении слов: «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу» и в прочтении нескольких молитв, не принадлежащих, впрочем, исключительно этому случаю.

По окончании погребения все отправляются в дом умершего, где обедают и напиваются. Родственники носят траурное черное платье; мужчины отращивают бороды, на 6 или 7 месяцев; азнауры носят траур два года, крестьяне менее. Мужчины не едят мяса две недели, а женщины иногда несколько лет. Круглый год, за обедом и ужином, оставляют на столе блюда для покойника, как бы ожидая его прихода, а в каждую субботу относят на могилу хлеб, арак и сыр, делающиеся достоянием священника, которому отдают и все платье покойника, после общих поминок, делаемых в конце года и известных под именем агапи.

Если случится, что сванет умрет вдали от родины, то родственники употребляют все старание, чтобы перенести его останки на свое кладбище. Если же он похоронен, то довольствуются соблюдением весьма оригинального обычая, происхождение которого основано на веровании в переселение душ.

Однажды бывший в Кутаисе сванет заболел, был отправлен в госпиталь, где и умер. Вскоре явились его родственники и просили выдать им тело покойника, но как оно было уже похоронено, то в просьбе этой им было отказано. Тогда сванеты подошли к кровати, на которой скончался их земляк; ставши перед ней на колени, они шептали какие-то слова и оплакивали умершего. Потом пошли на кладбище к его могиле, и над тем местом, где лежала его голова, вылили бутылку водки, выкопали небольшую яму и посадили в нее петуха (для женщины сажают курицу). Затем взяли с могилы горсть выкопанной земли, завязали ее в узелок и, после долгого шептания, понесли петуха домой, наигрывая на чонгуре, напевая погребальную песню и никому не отвечая на вопросы.

По их понятию, этих обрядов совершенно достаточно, чтобы душа покойника переселилась в петуха. Они спешили отнести ее к матери умершего и там уже совершали над петухом и землей оплакивание и поминки, как бы над самим покойником.

Картвельское племя

Несколько слов о картвельском племени и его разделении

Начиная от восточного берега Черного моря и почти до слияния реки Куры с Алазанью, все пространство между Главным хребтом и северными скатами хребтов Аджарского и Малого Кавказа занято племенем картвельским, или грузинским. С севера к нему прилегают владения осетин, джаро-белаканцев и горские общества Дагестана, с юга – турецкие и персидские провинции, с запада – абхазцы, а с востока и частью с юга – мусульманское население татар.

При вступлении в подданство России картвельское племя разделялось на четыре самостоятельные части: собственно Грузию, или Грузинское царство, Имеретию, Мингрелию и Гурию, управлявшиеся отдельными самостоятельными владельцами.

Грузинская народность с древнейших времен заселяет также нынешний Ахалцихский уезд и даже принадлежащий Турции Чорохский бассейн, с верховьями реки Куры. Все население Ахалцихского уезда доходит до 76 760 душ, из которых в 1868 году считалось только 3547 душ христиан, тогда как все остальное народонаселение принадлежит к католическому и магометанскому вероисповеданию.

Население Ахалцихского уезда говорит преимущественно на грузинском языке и в древности имело большое значение в общем составе Грузинского царства. Различные части этой местности сохранили и до сих пор те наименования, под которыми они были известны в древности. С именами Месхии, Верхней Карталинии и Саатабаго грузинская история и народность соединяет понятие о привольной стране со здоровым климатом, богатством растительности, природы и значительным умственным развитием ее жителей. По свидетельству исторических писателей, население этой местности отличалось трудолюбием и предприимчивостью. Так, в бассейне реки Куры жители в изобилии разводили виноградники, от которых ныне остались только слабые следы, и вели торговлю с соседними народами, а в неурожайные годы снабжали хлебом всю Грузию. Лучшие историки, поэты, переводчики книг Св. Писания – все были родом из Верхней Карталинии. Ни в одной части Грузии не сохранилось столько храмов и монастырей, как в этой местности, и притом все эти постройки и сооружения отличаются своим изяществом, художественностью и красивой резьбой. Здесь положено начало христианства, и отсюда оно распространилось по всей Грузии.

Завладев этим краем в 1625 году, турки дали ему новое административное деление и для угнетения грузин прибегали к самым варварским мерам. Туземному населению воспрещено было говорить на родном грузинском языке, носить национальный костюм и исповедовать христианскую религию. Желая распространить между жителями магометанскую религию, турки старались прежде всего уничтожить высший класс, как наиболее влиятельный и враждебный турецкому владычеству. С особенным ожесточением действовали они против христианской религии и, под страхом телесного наказания и смертной казни, заставляли принимать магометанство. Много жителей погибло за веру, другие бежали в Имеретию и Карталинию и, наконец, третьи приняли ислам. С поступлением в подданство России, в 1829 году, жители Ахалцихского уезда отдохнули от вековых угнетений и во многом сохранили еще свой древний характер. «Их образ жизни, нравы и обычаи те же, что были назад тому четыре поколения, за весьма немногими изменениями. В их песнях, завещанных предками, ныне слышатся имена царей Грузии и их лучших атабегов (владетелей) и восхваляются их подвиги за веру и родину. В настоящее время между месхами можно редко найти даже состоятельного магометанина, который бы решился иметь более одной жены, несмотря на разрешение Корана. Грузинский язык еще не утратил своего характера и пользуется общим употреблением во всех участках Ахалцихского уезда; но в полной чистоте он сохранился только в аджарском и чорохском населении. По-турецки здесь умеют говорить лишь те, которые, по необходимости, находятся в сношениях с турками; женщины же и дети решительно не понимают турецкого языка».

Сохранив язык, нравы и обычаи, население древней Месхии, Верхней Карталинии и Саатабаго удержало и многие христианские обряды, так что магометанская религия, как навязанная силою, не могла пустить здесь прочных корней. Тайные исповедники Христа были повсюду рассеяны между населением, и некоторые роды сохранили наследственное право священства, получая рукоположение или в Греции, или в Грузии. Пастыри христианской церкви тайно крестили детей и собирали вокруг себя православных. Даже и мусульмане питали уважение к остаткам христианских храмов и исполняли некоторые христианские обряды: соблюдали посты, праздновали воскресенье и проч.

В настоящее время христианство в крае все более и более распространяется, и население сливается с единоплеменными ему грузинами.

Грузинская народность в Имеретин и Мингрелии сохранилась гораздо лучше, чем в самой Грузии. В этих частях почти все население принадлежит исключительно к одному картвельскому племени, тогда как в Грузии народонаселение в значительной степени перемешано с татарами и армянами. Причиною тому историческая судьба Грузинского царства, подвергавшегося значительным и частым разорениям.

При присоединении Грузии к России царство это главной своей частью лежало на южной покатости Кавказского хребта и простиралось к северу до укрепления Дарьял. Реки Арагва и Кура, от впадения в нее Арагвы, служили границей между Карталиниею и Кахетиею, между грузинским и татарским населением.

Коренным и господствующим населением считались грузины, называвшие сами себя картвелами, по имени древнейшего их родоначальника Картлоса. Собственно грузин было менее половины всего населения царства, и селения их были расположены предпочтительно в Кахетии, а в Карталинии они жили в Горийском и Ананурском уездах. Можно было насчитать до 190 таких селений, в которых жили только одни грузины. Во всех же остальных селениях они жили совокупно с армянами, осетинами, греками, евреями и даже цыганами.

Татары поселились с грузинами только в одном Тифлисе.

Находившиеся в Грузии армяне составляли пятую часть населения. Еще в I веке по Р. X., когда парфяне овладели Арменией, император Нерон, считая Армению и Иберию (Грузию) под верховной властью римлян, отправил свои войска для изгнания парфян из Армении.

Грузинский царь, содействовавший успеху изгнания, получил от Нерона часть области Армении, сопредельной Грузии. С тех пор страна эта, заключавшая в себе города Лори, Бамбак и другие, осталась под властью Грузии. Она имела своих правителей, местопребыванием которых был город Лори. Под верховною властью грузинских царей, князья грузинские Орбелиани, Баратовы и другие были властителями армян.

В 1480 году персидский шах поселил в Грузии татар. Они заняли Лори, Бамбак и всю нижнюю или южную часть Карталинии и Кахетии. Татары, угнетая армян, заставили последних рассеяться по всей Грузии.

В 1620 году шах Аббас Великий разорил город Лори в отмщение грузинским царям за присоединение их к неприятелю его туркам. Многие из карабагских армян были присланы тогда в Тифлис, занятый персидским гарнизоном. В ближайшее к нам время армяне, жившие в Сомхетии (Нижней Карталинии), угрожаемые частыми неприятельскими вторжениями, должны были переселиться в другие части Грузии, менее опасные и не подверженные нападениям. С тех пор земля в Сомхетии, одна из плодороднейших в Грузии, оставалась в запустении, до вступления страны в состав Русского государства.

С разделением Армянского царства между Персией и Турцией много армян перешло в Грузию, куда также переселились (в 1794 г.) и мелики из Карабаха, с некоторым числом своих подданных. Армяне в Грузии почти одни составляли все население Тифлиса, в котором в 1803 году считалось до 2700 домов; из них только четыре дома принадлежало собственно грузинам и пятнадцать – грузинским князьям; остальные составляли собственность армян. Последние жили также в Дорийском, Телавском и Сигнахском участках, смешанно с грузинами, а в Байбаках, Казахах и Борчалах – смешанно с татарами.

Вся торговля страны была в руках армян. Одни армяне занимались промышленностью в Грузии; одни они были ремесленники, а в деревнях трудолюбивые садоводы и хлебопашцы.

Во время нахождения Грузии под властью Персии по распоряжению персидских шахов многие ее провинции были сплошь заселены татарами. Последних насчитывалось также не менее пятой части населения всей Грузии. Первоначальная цель этого поселения заключалась в том, чтобы силами татар обуздывать царей карталинского и кахетинского.

Татары заняли все пограничные с Персией места: Нижнюю Карталинию и Нижнюю Кахетию, начиная с запада от реки Арпачай и до впадения на востоке реки Алазань в реку Куру.

Ханы, назначенные для управления татарами, имели повеление шаха смотреть за поведением царей грузинских и, по первым признакам о желании приобрести себе независимость и самостоятельность, низлагать их и даже лишать жизни. Впоследствии шах Надир подчинил татар грузинскому царю Теймуразу, а во время смут, происшедших в Персии, цари грузинские сделались полными властителями татар, обитавших в пределах их царства.

Войдя в состав Грузии, татары разделялись на шесть главных отделов, или дистанций. Поселившиеся в Нижней Карталинии, по реке Акстафе, получили название казахских татар; по соседству с ними и по реке Дебеде жили борчалинские, а к югу от казахов, на границе Ганжинских владений, поселились шамшадыльские татары. В вершинах реки Дебеды обитали бамбакские, а к юго-западу от них, на границе Грузии с Эриваном, Карсом и Баязетом, поселились шурагельские татары, и, наконец, выше борчалинских жили демурчи-асанли или демурчасалские татары.

Пространство земли, принадлежавшей Грузии и занятой татарами, было долгое время местом спора различных народностей. Частые набеги кочующих народов, вторжение в Грузию персиян и турок и, наконец, притеснения собственных правителей заставляли часто жителей покидать свои селения, переходить в мусульманские провинции и, водворившись на новых местах, оставаться там на жительство. Оттого население дистанций постоянно колебалось и нередко уменьшалось; даже и те жители, которые оставались здесь, вели полукочевую жизнь, как бы постоянно готовясь к переселению. Пожитки туземцев были всегда собраны и уложены, так что в несколько часов семейство могло собраться и отправиться в путь. Соблюдая большую умеренность в пище и получая ее от своих стад, жители всюду находили для своего скота обильный корм, а сами, под благотворным небом юга, не нуждались в постоянных и прочных хижинах. Оставаться на месте и заниматься хлебопашеством туземцы не находили выгодным. Система, существовавшая относительно орошения полей, делала их равнодушными к сельским занятиям. Обилие жатвы зависело от достатка воды, а между тем орошающими каналами владели несколько человек, так что жители никогда не были уверены в успехе жатвы.

Татары, составляя господствующее население дистанций, жили перемешанно с армянами, причем число последних составляло не более одной четверти. Как селения вообще, так и жители в частности были наделены землею неравномерно: лучшие и обширнейшие земли принадлежали татарам, худшие – армянам. Но, несмотря на это, армяне одни занимались земледелием. Обитая по большей части в горах, не изобилующих пахотными землями, они принуждены были нанимать земли для посевов.

Среди татар жили в разных местах грузины и греки, поселившиеся преимущественно в Борчалах и занимавшиеся исключительно разработкою руд.

Такая пестрота населения Грузии была причиной того, что картвельская народность, в территориальном отношении, перемешалась с другими народностями и, не сохранив той сплошной населенности, какая существует в Имеретин и Мингрелии, удержала, однако же, свою особенность в нравах и обычаях.

Переходя к описанию этих обычаев, необходимо заметить, что все сказанное о грузинах должно, в одинаковой степени, относиться и до имеретин, мингрельцев и гурийцев, за исключением тех незначительных особенностей, которые будут указаны в отдельной статье.

Грузины

Глава 1

Рождение. Крещение. Свадьба и верования грузин. Дом грузина. Одежда. Пища. Положение женщины в семействе

Жизнь грузина представляет много любопытного для наблюдателя, привыкшего к общему европейскому строю жизни. По лощинам и скатам гор раскинуты грузинские деревни. Издали они кажутся неправильною насыпью или грудой развалин. В Карталинии многие села и деревни лишены садов; в Кахетии, напротив того, все тонут в зелени. В самом расположении деревни нет собственно ничего характерного, определенного: двухэтажный дом стоит рядом с землянкой, едва видной от горизонта земли.

Каждый строится там, где ему вздумается, не обращая внимания на то, «нарушит ли он удобство других, или займет дорогу». Улиц нет; проходы между домами так узки и наполнены такими рытвинами, что одиночные всадники едва подвигаются вперед. Грузины не имеют привычки очищать улиц; сор и падаль валяются в глазах всех и своим разложением заражают воздух…

Посреди плоских крыш домов возвышаются конусообразные насыпи, с отверстием для выхода дыма, а вокруг них набросаны связки хвороста и терновника, идущего на топку. Дощатый курятник и плетеный кузов на сваях для кукурузы, на корм птицам – необходимые пристройки к дому.

Неподалеку от деревни раскинуты мякинницы, большие стога сена, и длинные, ушедшие в землю, гомури — где содержится рабочий скот. В некоторых деревнях видна церковь, построенная в виде русской избы, с покатой, но черепичной крышею.

Она всегда мала и может поместить не более десятой части поселян. Скромное кладбище, омываемое чистым ручейком или речкой, составляет принадлежность почти каждой деревни.

Хата (сакля) простолюдина первобытной постройки. Она строится из плетня, с двумя отделениями, одно для семейства, другое для кладовых. Сакля доступна только со стороны входа. Крыша и задние стены находятся в уровень с землей. Ее окружают приземистый колючий забор и деревья орешника, виноградника и плакучей ивы. Вход в саклю закрыт навесом, устроенным на небольших столбиках, испещренных весьма часто разными узорами.

Входная дверь ведет прежде всего в дарбази — главную и самую большую комнату, посреди которой стоят два, а иногда и один столб (дедабодзи), служащий опорой всему дому.

Приемная, гостиная, кухня и самая семейная жизнь селянина сосредоточивается в этой комнате. К потолку приделана железная цепь с крючком, на котором вешается котел. В дарбази же разводится огонь или устраивается небольшой очаг – углубление, выложенное камнем, – служащий для приготовления пищи и согревания во время холода. Вокруг очага семья собирается обедать; здесь же она и спит. Пол в сакле земляной и неровный. Вдоль задней стены дарбази идут деревянные полки, с симметрически расставленной посудой.

Посуда состоит из азарпеши – небольшой серебряной чашечки с тонкой продолговатой ручкой. Азарпеша имеет вид суповой разливательной ложки, на которой часто написано, во всю длину ее, кому принадлежит и что стоит.

Кула – кувшин, с узким горлышком, сделанный из орехового наплыва, покрытого красным лаком, или из корня грушевого дерева, с пустотой внутри.

Азарпеша и кула – сосуды, из которых, по преимуществу, пьют вино. Когда пьют из кулы, то вино, стремясь из широкого в узкое и спиральное отверстие, производит звук, похожий на воркование горлинки. Из кулы меньше выпьешь, зато скорее опьянеешь.

Самый замечательный кубок грузин – это турий рог, часто оправленный в серебро; в него помещается до полтунги вина (тунга 5 бутылок).

Остальная посуда состоит из деревянных чашек грубой работы и глиняных кувшинов, иногда натурального цвета, а иногда муравленых.

В противоположной входу стене сакли устроена большая ниша, в которую укладывают постель. Мебель составляют широкие, но низкие тахты (род дивана), сколоченные из досок. Тахты поставлены вдоль одной или двух стен, покрыты разноцветными коврами, с красной мутакой (продолговатая подушка). У третьей стены стоят сундуки, окованные железом или обтянутые кожей, и кидобани (деревянный ящик) для хранения хлеба. Тут же стоят кувшины для воды и другая мелкая утварь.

По стенам развешаны военные доспехи хозяина, покрытые весьма часто значительным слоем копоти. Пища приготовляется в самой сакле, в висящем над очагом котле, и оттого постоянное пребывание в комнате дыма режет глаза и коптит всю внутренность дома. Пламя, поднимаясь, нагревает саклю. К балке, упирающейся в потолок, привешен глиняный или железный шкалик с растопленным салом. Горящий фитиль его дает тусклый мерцающий свет и, вместе с пламенем костра, составляет все освещение сакли, застланной дымом горящего костра.

Вокруг очага сидят дети, с раскрасневшимися пылающими щеками. Скинув с себя обувь и развалившись на тахте, разговаривают хозяева громко и торжественно. Сняв головной убор и накрывшись платком, сидит мать семейства у деревянной резной колыбели и погремушками забавляет дитя или тихой песней убаюкивает его. Ребенок не слушается, капризничает. Мать стращает его чудовищем.

Простой народ верит в существование булы — страшилища, которое, имея огромный рот и предлинный язык, хватает ребенка, бросает его в глотку и пожирает. По уверению и понятию многих, була ходит по ночам около дворов и уносит попадающихся ему детей.

Угрозы матери не действуют: ребенок кричит и капризничает по-прежнему. Как унять плач неугомонного? Остается привесить к его колыбели ослиное копыто или дать ему сок подорожника, разведенный в молоке матери. Средство это испытанное – и ребенок перестанет плакать и кричать.

Одного убаюкали – другие просят ужинать. Накормивши всех, хозяйка застилает постели, подкладывает под подушки деревянную подставу, и все семейство ложится. Ложится спать и она.

Перед сном почти каждая грузинка читает особую молитву.

– Лягу, засну, – произносит она, – осенюсь крестным знамением. Девять икон, девять ангелов осенят мои ноги и голову. Милует меня крест и на нем Распятый, а потому и не может вредить мне искуситель.

Глубокая полночь. Все семейство давно уже спит; в сакле тихо – тихо и кругом. Чей-то стук в двери нарушает окружающую тишину: то стучится посланный от соседа или родственника.

– Что такое? – спрашивают проснувшиеся хозяева.

– У барыни заболел живот (калбатона муцели сткива), – отвечает посланный.

Не ожидая никаких дальнейших расспросов, вестник спешит к другим саклям, где живут еще родственники или знакомые пославшего его господина. Разбуженные хозяева также не задерживают посланного, не спрашивают его о причине такой болезни, ибо всем известно, что, по обычаю, он прислан от мужа женщины, которая чувствует приближение родов. Хозяйка тотчас же одевается и отправляется к родильнице – это необходимо исполнить по принятому обыкновению.

Мало-помалу со всех концов собираются родные и знакомые больной, которая лежит среди комнаты, на постели.

Существует поверье, что при родах нечистая сила, в образе змия, старается напасть на новорожденного и задушить родильницу. Чаще же всего али — дух женского пола – преследует родильниц. Он является им в образе повивальных бабок, умерщвляет дитя, а родильницу уводит и бросает в реку.

Слово али значит собственно – пламя. Грузины считают его злым духом и верят, что он тотчас же исчезает при крестном знамении и произнесении имени какого-либо святого. Народ рассказывает, что али живет везде, но преимущественно в Базалетском озере. По представлению народа, али – прекрасная, очаровательная женщина, с распущенными волосами, постоянно плещущаяся в озере и поющая сладострастные песни.

Духи эти проказничают над теми, кто их не узнает. Одна из подобных проделок рассказывается и до сих пор устами суеверных грузин. В селения Базалети жила повивальная бабка. В темную ночь пришли к ней прекрасные женщины, прося помочь одной матери, страдающей родами.

Старуха отправилась. В огромных палатах нашла она женщину, мучившуюся родами. Бабка подала ей помощь, приняла и показала матери чудного ребенка, за что и получила полный платок золота. Прекрасные женщины проводили старуху до двора, но здесь спутницы ее исчезли со смехом и шумом, а старуха увидела, что в платке ее вместо золота – зола. Она догадалась, что то были али.

Грузин, впрочем, имеет средство овладеть этими прекрасными женщинами. Стоит только схватить али за косы, из которых она не может оставить в руках противника ни одного волоска, и тогда она окончательно побеждена.

Побежденные, они делаются кроткими, послушными и полными рабынями поймавшего.

Али не чужды превращений. Из прекрасной женщины они могут сделаться чудовищем, у которого «зубы словно кабаньи клыки, а коса во весь рост, и говорит-то она хотя человеческим языком, но все наоборот: вся она создана наизнанку, и все члены ее выворотные».

Для защиты от такого чудовища под голову родильницы кладут обнаженные кинжал и шашку, а саму кровать, где лежит она, вместо занавеса окружают освященной сетью.

Несмотря ни на какие страдания, больная не может позвать к себе мужа, лишенного теперь права входить в комнату жены, около которой сидит бабка и две или три женщины для услуг. Попечению бабки поручается главным образом больная. Чтобы облегчить страдания родильницы – если бы таковые случились, – бабка запасается на всякий случай, если она опытная и бывалая, разными снадобьями. В пузырьке у нее есть, например, желчь от ежа, которую, по поверью народа, необходимо развести в воде и дать выпить больной, у которой, по несчастью, умрет ребенок в утробе. Средство это верное и испытанное: оно облегчает роды.

Шум, веселье, разговоры и закуска окружают больную. Хохотня гостей, вместе со стоном больной, наполняют комнату. Случается, что родильница не выдерживает приличий и зовет мужа.

– Смотрите, – говорят тогда блюстительницы чистоты нравов, – смотрите, какая греховодница: умирает, а все-таки думает о муже. Просто стыд и срам!..

Насмешки и колкости делают то, что мучащаяся женщина редко зовет к себе мужа. По большей части он сидит в соседней комнате и там ожидает себе наследника или наследницу. Сын предпочитается дочери, и будущий отец, по всем признакам, уверен, что новорожденный будет мужского пола. Признаки эти хорошо сохранились в его памяти. Для проверки их он может развернуть рукописную книгу, известную у грузин под именем «Карабадима» — нечто вроде народного лечебника.

В 38-й главе этой книги он прочтет: если у беременной женщины «правая сторона живота заметно выдается, то будь уверен, что родится сын, если же левая, то дочь. Если у женщины в периоде интересного положения цвет лица румяный, то непременно будет сын, а если она бледна – то дочь».

Если женщина, идя на зов, сперва шагает правой ногой, то будет сын, а если левой – дочь. Все эти признаки, казалось, улыбаются будущему отцу. Он сожалеет только о том, что для лучшего убеждения себя не прибегал прежде к другому опытному и достоверному средству, которое советует тот же «Карабадим». «Возьми, – сказано в нем, – чашку с водой, влей туда немного молока беременной женщины и наблюдай: сосредоточится ли оно на поверхности воды или смешается с ней и пойдет ко дну: в первом случае жди сына, и наоборот».

Мысль о рождении сына вызывает улыбку отца, которая, впрочем, может скоро исчезнуть от мысли, что станется с новорожденным? Какая судьба ожидает его впереди? И на эти вопросы есть ответы в том же «Карабадиме» – этом оракуле грузинского народа.

«9 и 22 марта, 6 и 25 апреля, 4 и 29 мая, 5 и 22 июня, 9 и 26 июля, 7 и 29 августа, 3 и 22 сентября, 6 и 21 октября, 6 и 20 ноября, 5 и 22 декабря, 5 и 27 января, 9 и 22 февраля – безусловно несчастливы для всего: для работ, построек, путешествий, покупки и продажи; для займов, перестройки, перехода в новый дом, для свадеб, кровопускания, снов, посевов, посадок – короче сказать, для всего; в эти дни лучше ничего не делать. Ребенок, родившийся в один из этих дней, едва ли будет жить, а если и останется в живых, будет несчастлив, потому что названные числа называются петикони, то есть роковыми».

«Несдобровать тому, кто заболеет в эти дни: оттого-то Господь повелел израильтянам строго наблюдать их».

Положим, будущий новорожденный избежал этих роковых чисел, и родители захотели бы узнать, какого он будет характера, счастлив или несчастлив; на это есть лунный календарь, хорошо известный каждому грузину.

Кто родится в I день луны, будет счастлив и долголетен. Во II день уже нехорошо родиться, потому что новорожденный будет изувером и развратником по своей воле, независимо от Бога или от планеты.

Родившийся в III день луны будет фанатик и лжец; будет счастлив, но медленно расти; из него выйдет воевода; в IV день – нездорового телосложения, гнездилище недугов, должен остерегаться огня, воды и меча: они могут прекратить дни его. В V день – проживет долго; в VI – будет счастлив, но вспыльчив; в VII – едва ли останется в живых, а если останется, то из него выйдет человек; в VIII – будет учен и исполнен мудрости; в IX – скоро вырастет, будет счастлив, всем любезен, но также скоро и умрет; в X – будет счастлив, долголетен, полюбит труд, но будет тяжел, строптив и пьяница; в XI – отмечен большим знаком, счастлив, но немножко злоречив; в XII – добродетелен, охотник до путешествий, должен остерегаться огня и воды; умрет злою смертью; в XIII – будет безбожник и заражен проказой.

Кто родится в XIV день, будет праведником, познает волю Божию и спасется, но будет преследуем многими болезнями и злоключениями; в XV – угрюм и лжесвидетель; в XVI – проживет долго и будет добр; в XVII – будет длинноволос и проживет только 12 лет; в XVIII – насладится радостною жизнию до глубокой старости; в XIX – будет красавец и проживет долго, но будет жаден, неблагомыслящ, горд, корыстолюбив, сквернословен и умрет от жестокосердия; в XX – недоверчив; в XXI – будет мудрый торговец и любитель правды; в XXII – молчалив и счастлив; в XXIII – хищник и злоречив, а в остальном наделен всеми дарами природы; в XXIV – умрет от меча.

Если XXV день придется в субботу, то беда в этот день родиться, потому что в XXV день, и именно в субботу, «родится (антихрист), человек с багровым лицом, с веснушками, с длинными голенями, с редкими волосами; правый глаз у него будет на лбу, правое ухо на темени, нос смрадный. Он погубит всю вселенную».

Родившийся в XXVI день спасется, будет богобоязнен и любим высшими; род его скоро распространится; в XXVII – хорошо родиться, но сны ничего не стоят; в XXVIII – будет злодей и умрет от руки женщины; в XXIX – проживет много лет, будет любезен, а потому и развратен. Родившийся в XXX день – проживет 60 лет, будет тароват, счастлив и будет иметь родимый знак на правом плече и на щеке.

В какой же день лучше всего родиться? – задает себе вопрос грузин, прочитавший эти приметы; но вот уже слышится крик новорожденного.

С этого момента никто из вновь пришедших навестить родильницу или новорожденного младенца не допускается к ним ранее, как по прошествии часа со времени прихода.

Грузины верят в существование злого ветра, который пристает к людям, переправляющимся ночью через реки и вообще воды. Ветер этот не приносит никому вреда, кроме женщин, находящихся в родах, и их новорожденным. На этом-то основании приезжие никогда ранее часа не впускаются к родильнице.

В комнате, где лежит больная, поднимается еще больший шум и разгул присутствующих женщин. Поздравления сопровождаются песнями, в которых мать сравнивают с луной, а новорожденного младенца с солнцем. Больной желают здоровья, а младенцу золота, чинов и чудной красоты. Шум и хохот гостей смешиваются со стоном хозяйки и оглашают комнату…

Грузины бывают очень недовольны, когда родится дочь. Отцу не возвещают тогда о рождении ребенка, и он, догадавшись о такой невзгоде, сердится на жену, и если у него родилось несколько дочерей сряду, то огорчается не на шутку.

– И, батюшка! – утешают его простодушно родственницы, точно с ним приключилось какое нибудь серьезное несчастие. – Полно огорчаться; что делать, видно, на то воля Божия: он наказуем он и милует; авось на будущий раз родится у вас сынок; вы еще молоды, напрасно отчаиваетесь.

Рождение сына, и в особенности первого, составляет истинное удовольствие для родителей. Тотчас же дается праздник дзеоба, то есть рождение сына. Выстрел из ружья возвещает о появлении на свет младенца мужского пола. Служанка из дому новорожденного бежит известить всех родных и знакомых с приятной новостью и получает от них в подарок самахоробло, деньги за радостное известие. В течение целой недели посещают больную родные, знакомые и проводят около ее постели целые дни и ночи.

В защиту матери и младенца от всяких покушений али принимаются меры.

«Нас было три брата, – сказано в молитве против али, молитве, которую иногда читает одна из женщин, – во имя Св. Троицы, и носили мы каждый двойное имя: Ароз-Мароз, Эмброз-Эдвароз, Эвмароз-Антиохос. Охотились мы на поле дамасском, где есть гора, изобилующая оленями, и напали мы на след прямой-превратный: пятки прямые, а живот наоборот; спина прямая, а лицо наоборот. Отправились мы по тому следу и увидели стоявшую в пещере девушку: волосы у нее пурпурные, зубы жемчужные. Мы спросили их: «Кто вы? И как ваше имя?» Она отвечала: «Я – али, нечистая сила, что прихожу к родильнице, хватаю ее за волосы и удавливаю вместе с ребенком». Тут мы обнажили мечи и стали поражать злодейку. Тогда начала она умолять нас и сказала с клятвой: «Господа мои, пощадите меня, и я впредь на сто миллионов триста восьмнадцать стадий (мера длины около 115 шагов) не осмелюсь приблизиться к тому месту, где будут произносить ваши имена или будет находиться хартия с вашими именами». Явились св. архангелы Михаил и Гавриил; вышел черный всадник, ведя черного коня, в черной сбруе, с черною плетью. Сел он на того коня, отправился по черной дороге. Спросили его: куда едешь, злодей смрадный, с зубами ядовитыми? Отстань от сего раба Божьего и войди в голову дракона. Христос, Бог милосердия, благости и отрады. Помоги, Матерь Христа Мария, и даруй облегчение рабу Божию».

Молитва от али прочтена – остается оградить младенца и родильницу от всякой другой нечистой силы в образе змия.

Для этого учреждается ночная стража (гамис-тева), обязанная защищать их от нечистой силы, так как дознано опытом, «что новорожденный и мать только пятнадцать дней бывают в опасности от змия».

Пятнадцатидневный срок назначается для стражи при рождении одного первенца; затем, при рождении следующих детей, срок для стражи уменьшается последовательно на один день. Так, для второго новорожденного стража собирается только на четырнадцать дней, для третьего – на тринадцать дней и т. д.

Находящиеся на гамис-тева размещаются на балконах, крышах или в комнате больной. Число их бывает различно, смотря по состоянию и значению отца новорожденного; иногда число это доходит до ста человек. В карауле этом принимают участие как мужчины, так и женщины. Одни занимаются стрелянием из ружей, чтобы напугать нечистую силу и, при случае, ранить или убить змия, другие начинают танцы: составляется круг – одна половина из мужчин, другая из женщин. Опираясь руками на плечи друг друга, приплясывая то направо, то налево, они поют песню:

Солнце, войди в дом,

В дом слепца, в дом луны – войди, солнце,

В яхонтовый погреб:

Стеклянная посуда готова, и вино искрится,

В доме вырос чинар,

Сирена распустила крылья,

Солнце разрешилось луной —

У нас родился сын,

Но враг принимает его за дочь.

Отца дитяти нет дома:

Он отправился в город

За колыбелью и колыбельным прибором.

Одна из женщин принимает роль запевалы, под голос которой подхватывают все другие и поют первые два стиха, затем следующие два стиха поют точно так же мужчины, потом женщины и т. д. по очереди.

Под утро для всех караульных устраивается ужин, который известен под именем сирис-куди (хвост ужина, то есть остатки после ужина – закуска). Название это присвоено потому, что сирис-куди бывает после семейного ужина и состоит только из одних сластей.

Крещение совершается обыкновенным образом. Грузины часто к христианскому имени прибавляют другое, заимствованное ими или от мусульман, или же выражающее какое-либо качество, например: Аслан, Парсадан, Бардисахар (розоподобная) и проч.

В некоторых местах Грузии существовало обыкновение новорожденного мальчика обсыпать солью с головы до ног. Уверяют, что от такого действия младенец выйдет человеком крепким, могучим и в состоянии будет, без всякого опасения, перенести все житейские бури. У грузин соль – эмблема твердости, вкуса и изобилия во всем. В колыбель младенца кладут иногда собачий зуб, потому что, по народному поверью, он ускоряет прорезывание и рост зубов младенца.

Мальчик растет на совершенной свободе, а девочка под надзором матери. Последнюю нередко на восьмом году от рождения отдают в монастырь для изучения рукоделий и грамоты. Обычай этот, как надо полагать, произошел из желания скрыть своих дочерей от персиян, ежегодно посылаемых прежде собирать хорошеньких девиц в гарем шаха.

Вероятно, та же самая причина заставила грузин обручать дочь чуть ли не со дня ее рождения, в самой колыбели. По уложению царя Вахтанга, девочка, достигшая 12 лет, считалась совершеннолетнею и могла выйти замуж.

Как всегда и везде, родители хлопочут о скорейшей выдаче дочери замуж. Желание свое они приводят в исполнение при помощи свах, которых выбирают или из числа родственниц, или духовных лиц, или же, всего чаще, из близких знакомых женщин.

Переговоры о браке происходят всегда между родителями. О приданом прежде не очень заботились, но каждая невеста получала в приданое непременно одну или две азарпеши, которые и переходили всегда по наследству. В последнее время стали, впрочем, появляться сиа — список приданого, которое обещают дать родители за невестой. Теперь почти каждая сваха имеет такой сиа, в котором значится, например:

Лечаков тюлевых, атласных и блондовых на. . . . . . . 100 р.

Тавксакрави разных сортов. . . . . . . . . . . . . . 50 р.

Сумублей. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 25 р.

Сурьмы. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 5 р.

Чхирей разных сортов. . . . . . . . . . . . . . . ..3 р.

и т. д.

Покончив переговоры, жених через своего дядю или другого родственника посылает своей невесте хелис-дасадеби — сахар и колечко. Родители невесты призывают священника, который читает над перстнем молитву, и отец, передавая его дочери в знак обручения, говорит, что она невеста такого-то. Молодая девушка только теперь узнает, что жребий ее брошен и что она выходит замуж.

Жениху необходимо взглянуть на руки своей будущей супруги: если у нее ручка маленькая, но с длинными пальцами, то это доказательство узкого таза и трудных родов; нижние кости пальцев красивые и правильные – признак долгой, но скверной жизни; толстые суставы – жизнь короткая, но хорошая. Пропорциональные руки – страх Господень, благоразумие, правосудие, а руки, которые дрожат при прикосновении, означают гнев – который легко усмирить, – мудрость и робость. Соприкасающиеся и перемешивающиеся линии большого пальца – признак самоубийства; круглые ногти – хорошие известия; белые пятна на ногтях, окрашенные наподобие небольших кусков раскаленного угля, – признак счастия.

Положим, что жених видел руку, успел тщательно заметить все признаки и доволен очень ее конструкцией.

– Какую руку ты смотрел? – спрашивают его близкие.

– Правую, – говорит он.

Те приходят в смущение; жених удивляется и скоро узнает причину.

«Каждый человек, – сказано в грузинской хиромантии, – имеет две руки; наблюдайте внимательно руку. Знайте также, ночью или днем родился человек: во втором случае наблюдайте правую руку, левую в первом. У девушки особенно рассматривайте левую руку и знайте твердо, днем или ночью она родилась».

Тут-то только жених видит, но поздно, свою ошибку.

Спустя некоторое время после сговора назначается пирис-нахва, то есть день, в который жених в первый раз является посмотреть лицо невесты.

Хороша ли она или дурна – он не может уже, после обручения, отказаться от нее, не заплатив пени. Жених после посещения невесты признается родным, и в честь его дается ертаджала — обед жениха с невестой, на котором он имеет полное право не только смотреть на свою будущую жену, но и сделать ей подарок, состоящий, по преимуществу, из платка и четок.

Приготовление к свадьбе лежит на обязанности жениха, который, в свою очередь, поручает позаботиться о том шаферу (меджваре или натлия), пользующемуся у грузин большим уважением. Меджваре бывает обыкновенно кто-нибудь из почетных родных и впоследствии крестит детей.

Грузинские свадьбы, как в городах, так и в деревнях, бывают большей частью с ноября до Масленицы; на Масленице венчаются только одни армяне.

За несколько дней до свадьбы, в назначенный вечер, гости собираются в дом жениха. Хозяин старается убрать свое помещение самым изысканным образом, насколько позволяют его средства.

Богатые увешивают стены и потолки коврами, которые берут напрокат на базаре.

Накануне свадьбы шафер собирает молодых людей (макари) и вместе с ними ведет жениха в баню. Невеста обязана исполнить то же самое. Баня для грузина – это истинное удовольствие; у них есть даже обыкновение поздравлять с абано, как с праздником. Посещать баню и понежиться в ней особенно любят женщины. Собираясь в баню, без различия, будет ли то праздничный или воскресный день, они нагружают бельем первого попавшегося мушу[10] и следуют за ним со всеми домочадцами.

Шум, крик, а иногда и ссоры слышатся в бане. Посетители, усевшись в кружок и расстелив на полу ковер, размачивают хлеб и сыр в горячей серной воде и с удовольствием принимаются утолять свой голод. В бане нередко происходит целый пир; в баню собираются целыми партиями, собственно для того, чтобы покутить на славу и потом освежиться водою. Звуки песен, зурны и других инструментов оглашают баню и, скользя по ее сводам, раздаются и громче, и звучнее. Полунагие грузины часто пируют в банях до самого рассвета; там же моется и жених накануне свадьбы.

В назначенный для свадьбы день жених посылает в дом невесты сакорцило — съестное, состоящее по преимуществу из коров, овец и свиней.

В Тифлисе, где цивилизация пустила уже свои корни, жених отправляет к невесте священника и с ним посылает халав — свадебный подарок. Он состоит из салопа, шалей, разных галантерейных вещей, двух голов сахару и четырех свечей, обвитых розовыми лентами. Священник оставляет у невесты подарки, одну голову сахару и две свечи, а остальной сахар и свечи приносит обратно жениху, чтобы не одна невеста, но и жених мог провести супружескую жизнь так же сладко, как сахар.

Собрав макреби — родственников и знакомых, жених едет венчаться часто за 80 и за 100 верст. По обычаю, он выбирает себе такую дорогу, по которой не пришлось бы проезжать обратно с молодой женой. Во время свадьбы жених принимает название мепе (царь), а невеста дедопали (царица). Огромная свита сопровождает жениха; все, что попадается на пути, – овца, корова, курица – все режется в честь мепе, который обязан уже платить за них. Проезд через деревни сопровождается песнями в два хора…

На дворе сакли невесты, в нескольких местах, дымятся разложенные костры. Толпы мальчишек бегают вокруг них с криком: лиа! (свадьба). Один из детей забирается на верхушку самого высокого дерева и смотрит вдаль. В самой сакле суматоха. Все одеты по-праздничному. Тахта (низкий диван) убирается новым ковром, поверх которого во всю длину положен тюфяк, а на нем мутака — круглая, продолговатая подушка из разноцветного бархата, обшитого по краям цветным канаусом. В особой комнате мдаде — женщина убирает невесту. Материнские наставления не оставляют дочь ни на минуту. Ей рассказывают такие вещи, о существовании которых она и не подозревала. Замкнутая в кругу своего семейства и в своей светлице, девушка не имеет ни малейшего понятия о предстоящей ей новой жизни, о ее потребностях и невзгодах. Ей убирают голову и читают наставления.

– Не осрами меня, – говорят ей, – пред своими и чужими. Веди себя так, как следует примерной царице; не поднимай глаз вверх, не смотри ни на кого и не оглядывайся по сторонам – что я говорю, по сторонам! – старайся не моргать даже глазами; губы должны быть закрыты и самое дыхание не слышно.

Отец невесты хлопочет об угощении, музыкантах (сазапдреби) и приглашает сазандара (певец), который должен непременно присутствовать на каждой свадьбе. За удовольствие его послушать часто платят по 60 рублей в сутки. Более же всего будущий тесть заботится о том, чтобы сделать приличный подарок своему зятю и его макреби. Подарок этот обыкновенно состоит или из хорошей лошади, или из оружия.

Мало-помалу в доме все приходит в порядок, стихает и успокаивается. К воротам дома послан слуга с азарпешей и кувшином вина; он ждет кого-то.

– Макреби непиони (едут поезжане)! – вскрикивает вдруг мальчик, сидевший на дереве, и нарушает тем общее спокойствие.

Все семейство вскакивает опять на ноги, всматривается в даль по дороге и различает одинокого всадника, скачущего к дому. Подъехав к дому невесты, всадник производит выстрел и въезжает на двор. Он молод и щеголевато одет. Простая баранья шапка его, окрашенная в черный цвет, как-то особенно заломлена набок. Рубашка из синего бумажного холста застегнута на правой стороне голой шеи. Только во время сильных холодов грузин повязывает шейный платок. Широкие суконные шальвары поддерживаются на талии шнурком с кисточками. Ситцевый архалук застегнут на руках и груди множеством мелких пуговиц и стянут тремя обхватами канаусового пояса, к которому привешен кинжал. Сверх архалука надета чеха, «которой рукавов мужик никогда не закидывает на плечи». Икры его, всегда обтянутые кожаными онучами, для свадьбы обтянуты вязаными шелковыми; в них запущены «концы исподень, которые у щиколки застегнуты тесемками, концами спускающимися вниз».

Обыкновенно употребляемые шкуровые лапти заменены теперь сапогами из сырцовой кожи, хотя и грубой работы, но с подковами и ременными тесемками или пуговками. На нем надета мохнатая бурка, особенно любимая грузинами, «с перевязью из полушелкового платка на груди».

Грузин вообще неопрятен; в продолжение многих лет носит две рубашки, он не охотник мыть и стирать белье. Надевает новое платье только тогда, когда старое свалится с плеч или в особенных торжественных случаях, как, например, когда сам женится, бывает на свадьбе, празднике и т. и.

Чрезвычайно крепкого телосложения, грузинский простолюдин говорит живо и свободно. Он чрезвычайно добродушен, гостеприимен, благороден, балагур и вообще веселого нрава.

Одного из таких балагуров, записных весельчаков, жених отправляет вперед в дом невесты.

Он принимает название махаробели — вещатель радости.

– Мепе мобдзаидеба (царь едет), – говорит он. – Я благо-вестник, радователь дома. Ел я ягоды, подвяжите мне плечо.

– Победа тебе! Победа! – отвечают присутствующие. – Да будет добра твоя весть.

К нему подходит слуга, стоявший у ворот, подвязывает к плечу светло-красный кусок ткани из шелковой материи[11] и подносит азарпешу с вином. Осушив раз, другой и третий, махаробели затыкает ее за воротник, как полученный, по обычаю, подарок. Посланного ведут в саклю, где встречают с глиняной чашкой, наполненной вином. Опорожнив ее залпом, он со всего размаха бросает ее в потолок и разбивает вдребезги.

– Вот так рассыплются все враги твои, – говорит он хозяину. – Да будет слух и внимание! – обращается затем махаробели ко всем присутствующим. – Сейчас должен пожаловать сюда царь со свитой. Я его передовой и объявляю вам об этом. А что, дедо-пали (царица-невеста) готова?

– Царица давно наряжена, – отвечают ему, – но она поступит в распоряжение мепе (жениха) не иначе как после щедрого вознаграждения ее наставнице.

Жених обязан заплатить саостато – плату за воспитание невесты, – прежде чем поведет ее к венцу. Он должен заплатить также пирис-мосартави — плата за убор лица.

– За всем этим, мать моя, – говорит махаробели, – дела не станет, клянусь в том твоим солнцем; наш мепе богат и так щедр, как никто.

На дворе слышны ружейные выстрелы, песни, крик и шум.

– Мепе мобдзандеба (царь едет), – слышится со всех сторон и на разные голоса.

Жених приехал. Он окружен свитой, состоящею из поезжан – людей всякого возраста, но преимущественно из таких, которые любят кутнуть на славу. Для большинства из них нипочем осушить сряду несколько турьих рогов вина. Они обязаны, по возвращении молодых от венца, сколько пить, столько же петь, кричать и шуметь.

Будущие тесть и теща приветствуют и обнимают жениха и приглашают его в комнату невесты. Войдя туда с открытой головой, он молча садится подле нее с правой стороны. Через несколько минут один из родственников невесты берет ее правую руку и, вручив ее жениху, произносит речь.

– Я навсегда вручаю вам милую мою родственницу, – говорит он, – украшенную прекрасными качествами, чистую, непорочную душой и телом, умную, добрую, смиренную как агнец, хорошую хозяйку и искусную во всех известных в свете женских рукодельях. Я надеюсь, что самая сильная любовь будет воспламенять взаимно сердца ваши до конца вашей жизни. Молю, да продлит оную Всевышний на многие лета и да благословит брак ваш неизреченной своей милостью, подобно браку Исаака и Иакова, и да умножит племя ваше, как умножил и распространил род их, во славу святого своего имени. Аминь!

По окончании этой речи к жениху и невесте подходит посаженый отец. Встав со своих мест, они получают от него по восковой свечке и отправляются в церковь. Жених подает невесте один конец платка, а сам держит другой и в таком положении идут до самой церкви. Шафера, скрестив сабли над дверями церкви, пропускают новобрачных в храм и подводят жениха с невестой к аналою. Перед ними, на полу, постлан кусок шелковой материи (пиандазы), которая отдается потом священнику. Поверх нее кладут сабли, на которые становятся новобрачные, – и кто первый наступит на саблю, тот из них будет властвовать в будущем семействе. Если жених наступит первый, то, кроме власти, он, по народным предрассудкам, может надеяться на то, что сын его будет мужественный и храбрый герой.

Обряд венчания исполняет священник той церкви, к которой принадлежит невеста[12]. Жених хотя и привозит своего священника, но он не венчает, а приходит с крестом, после венца, к отцу невесты, говорит, что привез зятя его невредимым, и исчисляет его достоинства. Тесть обвязывает крест шелковой материей и делает подарок пастырю церкви.

Между тем священник, совершающий обряд венчания, вместе с посаженым отцом скручивают из белых шелковых ниток два тонких шнурка и кладут их на аналой. Шнурки эти известны под именем парота. Посаженому отцу вручается крест, который он, стоя все время позади венчающихся, держит над головами во все время служения.

Венцы в Грузии не есть принадлежность церкви; их заказывает и привозит жених и передает одной из служанок невесты. Во время венчания священник спрашивает у шафера венцы, тот обращается с такою же просьбою к служанке.

– Дай, милая, венцы, – говорит он, – украсить ими твою барыню.

– Дайте, сударь, выкуп, – отвечает та.

– А сколько тебе надо, душенька?

– Чем более, тем красивее будет казаться ваш кум.

Шафер (меджваре)[13] почти всегда бывает крестным отцом детей у новобрачных, оттого жених часто заранее называет его кумом.

Два-три червонца отданы за выкуп венцов…

По возложении венцов на главы священник берет с аналоя оба нарота (шнурка), навешивает на шею каждого венчающегося и, соединив концы их на груди, прикладывает к ним восковую печать крестом, получая ее из рук посаженого отца. Этим обрядом возлагается на молодых обязанность хранить целомудрие до тех пор, пока не будут сняты шнурки.

Во время самого обряда публика, следя за новобрачными, решает вопрос, кто из молодых дольше проживет. На это есть особые правила и приметы.

«Разочти по пальцам буквы, из которых состоят имена их (венчающихся), и потом считай порознь, приговаривая: Адам, Ева и т. д. Если, по числу букв, последним выйдет имя Адама, то мужу суждено умереть прежде жены, и наоборот».

Обряд венчания кончился. Союз скреплен наротом и несколькими поцелуями молодых.

Поздравления, шум, крик, стрельба и песни сопровождают сочетавшихся к дому невесты, в котором давно уже ожидают их и приготовились к встрече. В комнате устроено нечто вроде трона. Подле тахты к стене прикрепляют занавес из дорогой материи. На тахту кладут парчовые подушки, а сверх них постилают пиандазы; другой такой же пиандаз постлан от дверей к трону. Первый отдается в подарок служанке невесты, а второй – слуге жениха.

Впереди молодых идут макреби и делают несколько сабельных ударов над дверьми.

– Царь и царица идут! – провозглашают они.

В дверях встречает молодых одна из родственниц и дает им откусить немного сахару, с пожеланием прожить и состариться так же сладко, как сахар[14]. Отсюда ведут их по разостланному пи-андазу к тахте или трону. Место, где должны сесть молодые, занято мальчиком, который лежит врастяжку, заложив за спину руки, и ожидает выкупа за место. Несмотря на просьбы, брань и даже удары плетью, он не оставляет места, пока ему не дадут несколько денег и яблок – таков обычай. Получив плату, мальчик встает, при огромном смехе присутствующих. Молодые заняли место: жених сел с правой, невеста с левой стороны. Возле них, рядом с невестой, поместилась старуха, обязанная в течение целого вечера поправлять головное покрывало молодой, то платок ее, то платье, хотя бы они были и в отличном порядке. Старуха нашептывает ей на ухо различные наставления, необходимые для будущего ее поведения.

На молодых надеты венцы, сделанные из разноцветной мишуры, «в виде кружка, надеваемого на голову, с крестом впереди и с четырьмя кистями, опускающимися до плеч». Венцы эти молодые носят, по обычаю, в течение трех дней[15].

Приходит священник. Приносят лакомства, и молодые испытывают первое удовольствие супружества, вкушая две-три капли варенья из одной и той же ложки.

Перед ними кладут хлеб – так называемый джварис-пури — с воткнутым в него деревянным крестом, на оконечностях которого торчат яблоки, и шелковый платок. Последний переходит потом во владение шафера. К молодым подходят два человека – один слуга жениха, а другой невесты – с серебряным подносом и становятся перед ними на колени.

– Дай Бог вам состариться вместе, жить в согласии и любви, – говорят присутствующие, подходя один за другим к молодым для поздравления, и кидают деньги на поднос. Деньги делятся потом между слугами, держащими поднос, и составляют их достояние.

Поздравляющие, кроме того, обязаны сделать подарок молодым или вещами, или деньгами, которые в самом бедном семействе достигают ценностью от 50 до 60 рублей. Лицо, избранное от всего присутствующего общества, подносит подарки молодым, говоря громко, какой подарок и кем именно жертвуется.

Сазандреби играют лезгинку; молодые танцуют первые. За ними должны плясать почти все беспрерывно: один кончит, и легкий поклон уже выводит другого на сцену. Только ужин прерывает этот танец.

Общество разделяется на две половины: почетные (дарбаис-леби) сажаются на избранном месте, а остальные располагаются кто на тахте, кто на земляном полу. Пир открыт…

Грузин любит попировать, пообедать и поужинать в компании. Один он ест очень мало; часто довольствуется сухим хлебом, зеленью и сыром. Для того же, чтобы пообедать в компании, в кругу приятелей, грузин готов истратить за один раз сумму, ассигнованную на недельное его пропитание. «Для дорогого гостя, для важного семейного случая режут свою корову, несколько баранов и открывают непочатый кувшин вина, а в кувшине том может быть более 200 ведер». Большие праздники и свадьбы поглощают множество хлеба и вина, которое льется рекой.

Перед обедом все умывают руки и затем обыкновенно располагаются на тахтах или вокруг очага, на коврах или войлоках; едят и пьют, поджавши под себя ноги; папаха не снимается с головы, рукава чехи закинуты за плечи. Перед обедающими растянута супра (скатерть), преимущественно синего цвета, с разными фигурами, не отличающимися изяществом рисунка. На ней, без приборов и без всякого порядка, разбросаны чуреки, турьи рога, цветы и любимая грузинская зелень: эстрагон, кресс-салат и другие травы. Вместо тарелок служат виноградные листья или лаваши — тонкие и весьма длинные пресные лепешки. Их пекут двух величин – поменьше для тарелок, а побольше употребляют вместо салфеток. На лавашах разложен сыр, балык, икра и храмуля (рыба из реки Храм). Там и сям видны ароматические цветы и травы, услаждающие обоняние грузина.

Хозяйка разливает и подает блюда; три пальца заменяют вилки, а нож у каждого неотлучно в кармане или в особых ножнах кинжала.

Обед почти никогда не обходится без вина; каждому подносится кубок. Даже переносчик тяжестей и нищий никогда не садятся без вина за свою скудную трапезу.

Старший в доме провозглашает здоровье всех присутствующих и отсутствующих, пьет за упокой умерших и, по обычаю, проливает при этом каплю вина на пол.

Прежде горячего подают большие куски говядины, сыр с зеленью, тешку, балык и овощи. Жирный бозбаш — суп с бараниной, приправленный маленькими кусочками курдючного сала, чихиртма — мучной бульон, или скорее соус, на масле с яйцами и нарезанной курицей, употребляются грузинами предпочтительно перед всеми горячими блюдами. Шашлык жарится во время самого обеда и подается в несколько перемен; плов едят в заключение обеда.

Растительная пища из зелени до чрезвычайности разнообразна. Из одного и того же материала приготовляется несколько разных блюд, приправляемых миндалем, изюмом, медом, шафраном, сушеным кизилом и прочими сластями и кислотами.

Всеми этими вещами, в компании и на воздухе, а не в сакле, где ему душно, грузин любить лакомиться. Вечно сонливый бичо (мальчик-слуга) не успевает в это время удовлетворять затейливым прихотям своего батони (господина). Музыка и пение более всего необходимы для туземца во время обеда. В антракте его он поет, выплясывает лезгинку, «искусно лавируя носками сапог между тарелок и бутылок». Если грузин обедает один, то и тогда поет, играет на дайре или чонгуре (особого устройства балалайка с медными струнами).

Вина во время обеда выпивается много, но грузины пьяны бывают весьма редко. «Здесь – от материнских сосцов прямо к лапке бурдюка» (кожаный мешок с вином). К вину привыкают с малолетства. В Кахетии, особенно обильной вином, часто мать не уложит спать ребенка, пока не даст ему выпить вина, «не свойственного его возрасту»; десятилетний мальчик легко отличает в вине примесь воды.

В этой благословенной части Грузии вино не ценится ни во что. Еще недалеко то время, когда жители, из лени ходить за водою, вином умывались, на вине готовили кушанье и вином обрызгивали пол.

На шумных грузинских обедах женщины не принимают участия; любезность и грация их в это время считается помехой. Женщины обедают отдельно, в стороне, не смешиваясь с мужчинами, и, случается, кутят на славу. В памяти многих жителей Тифлиса сохранилось, что лет двадцать тому назад «приводила в изумление одна женщина-грузинка, по имени Гука, вовсеувидение истреблявшая невероятное количество кахетинского». Весть о ней разнеслась по всему краю; отовсюду начали приезжать в город, чтобы посмотреть на диво, – одни из любопытства, а другие с целью поспорить в питье с необыкновенной женщиной. «Как нам известно наверное, – говорит очевидец, – соперник, однако же, не выискался в целой Грузии; да и едва ли была к тому физическая возможность. Гука пила вино зараз не тунгами, а ведрами, и ничуть не напивалась. Ведерную посуду она не иначе называла, как стаканом, а тунгу (5 бутылок) рюмкою; это даже вошло в пословицу, которую и теперь нередко слышишь в Тифлисе».

Затворничество женщин и отделение их от мужчин сообщало грузинским праздникам особый, своеобразный колорит. Как те, так и другие, кажется, не особенно сожалели о таком разделе и предавались увеселениям с полным энтузиазмом, особенно на свадьбах. В одном углу сакли кричат, поют и пьют мужчины; в другом – пляшут и также пьют женщины.

Одни молодые не принимают, по-видимому, никакого участия в общем веселье. Жених сидит безмолвно посреди пирующих. Подле него, под вуалью, молодая супруга, потупившая взоры. Случается весьма редко, что молодая съест что-нибудь, а то, по большей части, строго исполняет народный обычай.

– Жених не ест! – кричит один из гостей и обращает на это внимание тещи.

До сих пор плативший за всякий шаг жених, в свою очередь, ожидает теперь пирис-гасахенели — вознаграждения от тещи, которая подносит ему пару чулок, полотенце или что-нибудь в этом роде. Получив подарок, жених проясняется. На сцену являются турьи рога, огромные муравленые чаши с вином и прочие инструменты. Полная вином посуда переходит из рук в руки, при взаимных поздравлениях и пожеланиях.

– Удача царю и дружке, – произносят одни.

– Да будет удача! – отвечают другие, выпивая вино.

Веселая компания разгулялась, пир в полном разгаре…

– Толубаш, – кричат несколько голосов.

Начинается выбор толубаша – главы пира и блюстителя его законов. Он – представитель разгульного Бахуса, закаленная сталь в пирушках, пирвели-дардымани, то есть кутила.

Толубаш единогласно избран. Он одет в широкие шелковые шальвары, в щегольскую чеху, рукава которой закинуты за плечи; шея голая во всякую погоду. На нем высокая папаха, ухарски заломленная набекрень; носки сапог загнуты крючком кверху. Походка его медленная; движения исполнены сознания своего превосходства. Толубаш должен быть весел, беспечен, говорлив и остроумен. Кто не вырос в маранях (винные давильни и хранилища этого напитка), тот лучше не суйся в толубаши. Этого звания достигают только те, которые могут единовременно поместить огромное количество вина в своем желудке, те, которые потчуют гостей вином из стакана, а сами пьют из бутылки. Толубаш только тогда отдыхает на лаврах, когда все кувшины с вином, сколько бы их ни было, окажутся пустыми. Он пользуется деспотической властью над пирующими; каждый его тост – закон для всех остальных; все его требования должны исполняться беспрекословно. Он прикажет расстегнуть гулиспири – косой ворот рубашки – и раскрыть грудь: все исполнят его приказание.

– Ешь! – кричит он, разорвав руками курицу и бросая кусок ее соседу.

– Пей! – говорит он другому. – Пей, говорю, а не то вылью этот рог тебе на голову, – и действительно выльет, несмотря на то что рог этот вмещает в себе иногда полтунги, и нет никакой возможности его выпить.

Впрочем, кто не в силах выпить поднесенного ему вина, обязан, по обычаю, вылить остальное через голову. Не исполнивший же этого подвергается штрафу, обязывающему докончить недопитое и выпить еще столько же, хотя бы провинившийся оплошал и, клонясь к земле, пришел «в положение надутых бурдюков».

– Покойся, милый друг! – говорит такому толубаш. – Смерть есть начало бессмертия.

Вообще, во время кутежа грузины стараются угодить друг другу и поделиться, если не со всеми, то с соседом, каждым лакомым кусочком.

– Если только травой можно спастись, то ишаки первые вбегут в рай, – говорит толубаш, когда заметит, что кто-нибудь из гостей ест только одну зелень.

У толубаша пропали в шутку несколько бутылок с вином. Он вспоминает, что в некоторых селениях Кахетии женщины, у которых находится в плену кто-либо из родственников, носят платья наизнанку, пока не выкупят или не освободят из плена, – он вспоминает это и применяет этот обычай к своей личности.

– Вижу, что войско в ваших руках, – говорит толубаш, качая головой и хладнокровно выворачивая чеху наизнанку. – Но кто в нынешние кичливые времена поручится, что в рядах его стоят воины (то есть бутылки), в сердцах которых не остыла приверженность ко мне, ревностному сподвижнику своему. Они выжидают первого благоприятного случая, первого усыпления или оплошности неприятеля, чтобы выступить своей кровью за обиду моей славы.

– Ты хороший оратор, – заметил ему кто-то.

– Я учился риторике, – отвечает он, – из руководства к виноделанию и поощрению этой промышленности.

Выручив из плена бутылки, толубаш выпивает вино и перевертывает чеху налицо.

– Пейте летом больше, чем зимой, – советует он присутствующим, – для того чтобы внутренний жар равнялся внешнему; тогда только человек может избежать болезней, свирепствующих здесь обыкновенно в жаркую погоду.

Слова толубаша не действуют: гости пьют мало – он начинает сердиться.

– Господа, – кричит он, – вы обижаете хозяина! Плюйте ему в кувшины, если не нравится вам его вино. Вы выходите из повиновения. Если вы избрали меня в толубаши, то предоставьте пользоваться моими законными правами или умертвите меня, как изменника, – вот вам кинжал!

Обнажив кинжал, он подает его гостям.

– Солнце равно светит, – продолжает он, – и на умных, и на дураков, поэтому и мы должны равно пить. Стыдитесь, господа, не кровь, а молоко течет в ваших жилах. Пусть скажет каждый: робел ли кто при виде неприятеля? Или вы кувшины с вином приняли за вражье войско? Пейте, господа, спасайте Божий дар от порчи. Не для того вино дано человеку, чтобы обращать его в уксус… Я знаю ваше доброе сердце: вам трудно будет отказать моей убедительной просьбе…

И гости пьют за здоровье друг друга.

– Алла-верды (Бог дал), – говорит грузин соседу, поднося к губам азарпешу.

– Яхши-иол (добрый путь – на здоровье), – отвечает тот, делая то же самое.

Компанию обносят сначала азарпешей, кулой, стаканами, а потом пускают в ход и турьи рога. Продолжителен кутеж веселой компании, и только храпение и пьяный бред по временам нарушают общее веселье…

Из дома невесты пирующие отправляются в дом жениха. Молодая едет верхом на оседланной новым чепраком лошади или на убранной и устланной коврами арбе[16]. Сопровождающие их гости всю дорогу поют песни. Если на пути придется обогнать другой такой же поезд, то надо объехать его непременно справа, иначе, по народному предрассудку, не избежишь беды. Очень естественно, что желание каждого не подвергаться беде ведет нередко к соперничеству и спорам. Народная находчивость и тут дает средство уладить дело. «Оба жениха спешиваются, садятся за импровизованную закуску, пьют за здоровье друг друга и расстаются приятелями».

В доме жениха свекровь встречает молодую также с сахаром.

В сопровождении шафера невеста входит в дарбази – главную комнату. Ее обводят кругом очага. Присутствующие обнажают оружие, бьют крестообразно по столбам, поддерживающим потолок, и по цепи, на которой привешен котел для варения пищи. На колени невесты сажают мальчика – чтобы она подарила мужа наследником. В присутствии молодых поднимается снова кутеж до глубокой ночи…

Молодые встают и хотят снять венцы до другого дня, но служанка не позволяет этого сделать – она требует платы. Расплатившись с нею, молодые входят в спальню, в сопровождении родных. Поперек кровати лежит постельничая и, никого не пуская, требует также платы. Удовлетворив и ее требование, молодой муж сажает на постель жену, снимает с правой ноги ее башмак и расстегивает крючки на правой руке. Присутствующие оставляют комнату, пожелав молодым покойной ночи.

Оставшись вдвоем, молодая супруга кажется недовольной и отворачивается. Она ждет хмись-гасацемы — подарка за разговор и, получив от мужа какую-нибудь вещь, делается ласковой и разговорчивой. «Если на другой день подадут полустаки – сласти, приготовленные из меда, масла и муки, – это значит, что молодые… условились жить мирно, в согласии и любви, и довольны друг другом».

Когда участники недовольны свадьбой и угощением, то, не скрывая своего неудовольствия, высказывают его жениху при прощании.

– Жених! – говорят они. – Твой венец благословен, но поясы наши затянуты туго, потому что брюхи пусты…

Три дня продолжается пир после свадьбы. На третий день, при собрании гостей, шафер подходить к молодой, бывшей все время под покрывалом, и концом сабли приподнимает его. Присутствующие при этом гости подносят трис-саханави – подарок за смотр лица. Каждый обязан сделать подарок по своему состоянию: азарпешу, серебряную вещь, несколько червонцев или другую какую-нибудь ценную вещь.

– Дай Бог здоровья такому-то: он дарит новобрачным столько-то дымов крестьян, – провозглашает меджваре о каждом, принимая вещь от дарящего.

Спустя несколько времени после свадьбы, накануне какого-нибудь большого праздника, отец молодой, или брат, или родственник, привозит ей мосакитхи — гостинец, состоящий из коровы, барана, пары кур, гусей и сдобного хлеба (назуки); люди бедные обходятся и без коровы.

Празднование свадьбы окончено. Казалось бы, молодым предстоит впереди веселый медовый месяц и приятная жизнь. В действительности такое заключение оказывается не совсем верным. По народному обычаю, выйдя замуж и вступив в новую, чуждую для нее семью, молодая женщина не имеет права говорить с отцом, матерью и братьями своего мужа до тех пор, пока у нее не будет детей. Если промежуток этот будет продолжителен, то бедная женщина вынесет не одну укоризну от дедамтили (свекрови) – название, с которым в Грузии, как и вообще в большей части стран, соединяется понятие о сердитой, строптивой старушонке, под пытливым надзором которой изнывает не одно молодое существо.

Бесплодная женщина не только не пользуется уважением своего мужа и его семейства, но в кругу простого народа подвергается многим и важным стеснениям. Пытка эта продолжается иногда несколько лет, и во все это время муж отвечает за свою жену, которая объясняется пантомимами. Неудивительно после того, что все грузинки так пламенно желают иметь детей и употребляют к тому все средства, какие только создало народное суеверие. Бесплодная женщина на Востоке считается не благословенною Богом. Она молит Творца о прощении ей грехов, дает обеты и спешит в монастырь Св. Давыда, где есть ручей, имеющий, по преданию, силу оплодотворять бесплодных женщин. Монастырь этот находится подле самого города Тифлиса.

Во всю западную сторону города тянется отвесная гора, называемая туземцами Мтацминда (святая гора). На одном из ее уступов стоит монастырь Св. Давыда, высоко виднеясь над целым городом и его окрестностями.

Предание рассказывает, что св. Давыд, один из 18 сирийских отцов, некогда подвизался на горе Мтацминдской. То же предание гласит, что молодая девушка, дочь одного знатного человека, жившего неподалеку от горы, сделалась беременной и, по наущению виновника своего проступка, оклеветала отшельника в том, что он причиной ее беременности.

Св. Давыда потребовали к суду. Он всенародно обличил клеветницу. Дотронувшись до ее чрева посохом, святой спросил: он ли отец зачатого ребенка? Из утробы матери послышался голос, назвавший имя обольстителя девушки. Несчастная внезапно почувствовала тяжкие мучения и, по молитвам святого, родила вместо ребенка камень. Камень этот послужил впоследствии основанием Квашветской церкви, получившей от него и свое название (ква – камень, шва – родила). В награду за возведенную на него клевету угодник испросил у Господа открытия на горе источника живой воды, которая бы имела силу оплодотворять бесплодных женщин. На заднем углу, близ монастыря, где гора снова поднимается отвесной скалой, выходит из нее источник чистой ключевой воды и «неумолкаемой струей падает в устроенный в земле бассейн».

Сверх обыкновенного четверга – дня, еженедельно посвящаемого св. Давыду, в семик, то есть в четверг на седьмой неделе после Пасхи, бывает в монастыре особенно большое стечение народа. Толпы туземцев отовсюду спешат в монастырь.

Приложившись к иконе, каждая грузинка обходит три раза церковь, обвивая ее кругом бумажною ниткою. Смысл этого обряда некоторые объясняют тем, что у грузин обходить кругом кого-нибудь значит выражать тому безграничную преданность и любовь. Лаская нежно любимого ребенка, грузинка говорит ему: «Обойду кругом твою голову» (тав шемогевлеби).

Северная стена храма, куда спешат женщины после усердной молитвы, вся усеяна мелкими камушками, довольно крепко приставшими к ней. Почти каждая грузинка – одна явно, другая украдкою – с сильно бьющимся сердцем прикладывает к стене небольшие голыши, в значительном количестве рассыпанные на земле. Приставший к стене камушек или слышанный во время молитвы в горе шорох означает исполнение желания, угодность молитвы и особенно сулит: девушке – жениха, а замужней женщине – рождение ребенка.

Несчастные матери, у которых умирают дети, также прибегают к заступничеству святого: служат молебны и обещают посвятить новорожденного святому на известное число лет. Такие посвященные называются бери. Они носят белую одежду и ходят с длинными, неостриженными волосами.

По окончании срока посвящения ребенка босого ведут в церковь. На церковной паперти священник обрезает ему волосы и надевает цветное платье. Служат молебен, после которого закалывают быка или барана и раздают его нищим.

С такой же надеждой и благоговением спешат грузины на праздник Алавердского храма, который бывает 15 сентября. Богомольцы собираются еще накануне. У самых дверей церкви лежит куча проволок – свидетелей предрассудков грузин. Заболевший надевает на себя проволоку, носит ее до облегчения от болезни и затем отправляется, по обету, в такую-то церковь, на храмовый праздник, где, скинув с себя проволоку, кладет ее у дверей церкви и служит молебен. Многие женщины и здесь ходят на коленях вокруг церкви и, обводя ее нитками, просят выздоровления заболевшему ребенку или близкому родственнику…

Но мы еще возвратимся к рассмотрению суеверия грузин, ознакомившись предварительно с их городским бытом.

Глава 2

Городской дом грузина. Увеселения и праздники: Рождество, Новый год, Масленица у вичаки и Пасха. Храмовые праздники и присутствие на них порченых. Гадальщицы и знахарки

Городской дом грузина несколько отличается от знакомого нам деревенского дома в Грузии. Почти каждый имеет балкон с деревянным навесом и огражден с улицы забором. Со всех же прочих сторон к нему плотно пристраиваются дома соседей, различного вида и величины; здесь, так же как и в деревнях, нет никакого однообразия. Небольшие ворота ведут на двор, весьма редко вымощенный булыжником. От ворот до самого дома тянется крытая галерея, часто до такой степени низкая, что по ней можно пройти только согнувшись. Самое жилье состоит из одного покоя, столь обширного, что из него можно было бы сделать несколько комнат с залой. Пол или земляной, или выложенный кирпичом; потолок составляют или неотесанные брусья, или выструганные доски. Для согревания устроен камин (бухари), имеющий большое отверстие без решетки. Выталкиваемый ветром, дым стелется по всей комнате. В комнате поделаны ниши; будучи прикрыты дверями, они образуют шкафы. Вдоль стен стоят низкие диваны (тахты), покрытые разноцветными коврами. На стенах висят бубен (дайра) и другие музыкальные инструменты; тут же винтовка с патронташем и пороховницей.

Под домом устроен темный, с одним отверстием, погреб, в котором хранятся все съестные припасы; сюда летом ставят воду для прохлады всего жилья.

О передних не имеют и понятия: входные двери ведут прямо в жилую комнату. Для предохранения от наружного холода дверь завешивают полостями. Там, где в доме нет камина, употребляют железную или глиняную жаровню (мангал), наполненную угольями и причиняющую очень часто угар.

Грузин редко сидит дома; с раннего утра он почти всегда уходит «в город».

По походке и одежде идущего можно сказать, к какому сословию принадлежит он. Серебряная цепочка на груди, крашеные усы и шпоры составляют принадлежность истого азпаури (дворянина). Цепочка массивнее, шпоры иногда все серебряные – составляют принадлежность твади (князя). Грузин, принадлежащий к низшему сословию, при встрече с высшим, считает невежливым поклониться первому: он ждет, пока не поклонится ему первым князь. Усы в особенном почете у всех грузин. Их привязанность к усам доводит иногда до оригинальных случаев, весьма хорошо характеризующих народный характер.

С самого раннего утра грузин оставляет свою саклю и проводит почти весь день в лавках или на базаре, где туземцы переливают из пустого в порожнее. Базар в каждом закавказском городе есть центральный пункт всей деятельности и всех новостей. Деятельность эта публичная и общественная; здесь ремесленник занимается своим делом при всем честном народе: вы с улицы видите, как валяют тесто у булочника, как лошадь подковывают, как обтачивают новый ножик, как починивают старые сапоги, как бреют намыленную голову правоверного. Лавки и мастерские совершенно открыты для взоров праздных наблюдателей, которые по целым дням сидят на улице, покуривая трубочку и любуясь на кузнеца, загоняющего гвозди в конское копыто, на портного, починивающего грязные шаровары, или, наконец, на булочника, окончившего свою утреннюю работу и собравшегося отдохнуть. Сложив в кучу несколько лавашей, он преспокойно ложится на них, как на подушках, и скоро засыпает. От действия палящих лучей солнца обильный пот спящего струится по лавашам; но праздный зритель, грузин, не шокируется этим: будит его, покупает один из лавашей и без всякого отвращения употребляет в пищу. Словом, жизнь грузина уличная и вполне азиатская. Туземцы весь свой день, от восхода и до заката солнца, проводят на улице.

Дома днем остаются только одни женщины. Грузинка занимается своим туалетом и разносчиками (далали), которые таскают по домам принадлежности женского туалета.

Несмотря на рабское положение женщины в семействе и на ее замкнутость, беспечность и невозмутимая лень царствует в грузинской женщине в полную силу. Все труды по хозяйству лежат здесь на попечении мужа, а жена, даже и бедная, думает только о том, как бы нарядиться в праздник. «Но это равнодушие к труду туземной женщины проистекает не из организации ее натуры, большей частью живой и деятельной, но из боязливой ревности мужчины выводить жену свою, через участие ее в своих занятиях вне дома, на позорище нескольких чужих глаз».

Женщины большие балагурки, не прочь посплетничать и будут говорить целый день без устали. Они готовы втихомолку пококетничать, но весьма далеки от какой бы то ни было интриги, будучи связаны разными обстоятельствами; их окружают, например, соседки, которые замечают каждое их движение. В Грузии не принято входить в дом, когда нет мужчины; нарушить это правило – значит подвергнуть грузинку укорам и насмешкам всех соседей и знакомых.

Вечером все население выходит из саклей и кучами располагается или у дверей, или на крышах домов. Там и сям в летнюю пору видны полураздетые туземцы, нежащиеся на коврах. Среди толков, сплетен и пересудов разряженные девушки, собравшись в кружок, при звуке бубна, пляшут лезгинку. Летом ужинают на крышах, где и располагаются спать.

С наступлением холодов жизнь немногим изменяется. Все семейство собирается подле курсы (род большого ящика из рам, покрываемого одеялом), под которым ставятся жаровни с угольями. Сюда грузинки прячут свои ноги. Там, где нет курси, употребляется мангал, а у бедных просто глиняная чашка, наполненная угольем. Греться у мангала составляет особенное наслаждение для грузина и есть своего рода занятие. Проводит ли туземец время в разговорах, занимается ли делом – он, от времени до времени, протягивает руки к мангалу, чтобы погреть их. Мангал употребляют для плавки серебра, он же служит и очагом для жаренья шашлыка. Чад от угольев не причиняет головной боли его владетелям, привыкшим к такому кейфу.

Характер грузина высказывается в праздники. Избалованный роскошной природой, воздухом, наполненным ароматом цветов, туземец выбирает местность для пира где-нибудь под открытым небом, в обширных садах, под сплошною тенью фруктовых деревьев или в виноградных беседках, построенных над водою в виду гор. Как полный хозяин разнообразной природы, он требует, чтобы и вода журчала, и птички пели, и с гор долетал пахучий ветерок.

Собравшиеся на праздник садятся в кружок, на коврах; перед ними расстилают скатерть (супру), на которую выставляется все, что только есть лучшего у хозяина. Гости сидят или поджав под себя ноги, или полулежа; у каждого под головой мутака[17]. Вокруг разложены цветы, ароматические травы; корзины наполнены фруктами, а на верху их красуется хитро связанный букет цветов на трех ножках. Грузин не любит пировать дома, в комнате. Часто, в глубокую полночь, пирующие выходят на улицу и, постелив посреди нее скатерть, продолжают кутеж. В праздник грузин одевается щеголевато; любит, в компании и с туземною музыкою, пройтись по базару, посмотреть или самому участвовать в кулачном бою. Кулачные бои бывают целыми партиями на две стороны. В городе всегда есть бойцы, известные своей силой и ловкостью. Босые, в одних рубашках с засученными рукавами, бойцы выступают на арену, окруженную толпою любопытных. Двое-трое дюжих мужчин ходят с палками, отгоняя зевак, нарушающих порядок. Борцы долго кружатся друг около друга, и наконец дело завязывается; они переплетаются руками, и, после долгих усилий, более ловкий берет верх. Охватив руками противника, он сжимает его или, ловко подставив спину и перекинув через плечо, растягивает на земле.

По воскресеньям грузины играли в криви.

Слово криви означает на туземном языке драку и сражение. Игравшие разделялись на две стороны. Летом это был просто кулачный бой (муштис-криви), происходивший непременно в улицах, а зимой вместо кулаков употреблялись пращи и деревянные сабли. Зимнее сражение всегда происходило за городом и называлось сардатис-криви или квис-криви.

Криви имела свой устав, освященный народным обычаем. Отбитое оружие, кушак, шапка, бурка считались законной добычей.

Криви происходила всегда при огромном стечении народа и привлекала множество молодежи. В глазах грузинской женщины юноша, прославившийся на криви, приобретал особенную прелесть; оттого все юноши спешили на криви, и она была всегда многочисленна по числу участников игры.

При двухстороннем бое драку начинают мальчики, потом взрослые, но не так опытные, и затем уже идут самые отчаянные бойцы. Сбивши противника, победитель топчет его ногами до тех пор, пока его не выручит противная партия. Сторона, показавшая тыл, преследуется на значительное расстояние, и бой прекращается только перед вечером. Любители кулачного боя дарят деньги лучшим бойцам.

Вообще борьба составляет самую лучшую потеху для грузин. В праздниках общих каждая деревня выставляет своего бойца; торжество его составляет торжество целой деревни. Помещики также выдвигали своих искусных бойцов, с которыми и ездили на праздники.

Сельские жители предаются гораздо больше удовольствиям, чем городские. В праздники все село высыпает на площадь и занимается играми и плясками. Из игр наиболее других употребляемая – прыгание через спину другого.

Для пляски составляются два отдельных ряда. Перед каждым находится певец и зурна с барабаном. Певец поет речитативом. Сперва на одной стороне певец провозглашает куплет, и ему тихо вторит его половина, а другая молчит; потом второй певец поет со своей половиной, а первая молчит. Посреди двух групп двигается плясун. Он идет сначала медленно и тихо; потом, оживляясь все более и более, то приседает к земле, то подпрыгивает, то носится в полусидячем положении, то перекувыркивается или ходит довольно долго на руках с перегнутыми назад ногами.

Одним из наиболее замечательных сельских увеселений является перхули. Составляется круг, причем действующие лица стоят друг около друга с опущенными руками. Затягивают песни, по содержанию рисующие отношение грузин к лезгинам, и под звуки этих песен круг медленно подвигается. Вдруг играющие сдвигаются плотнее, переплетаются руками и начинают подпрыгивать так сильно, «что земля дрожит под ногами и острые гвозди от подков глубоко врываются в землю».

Кроме этих общих увеселений, каждый праздник, в особенности годовой, имеет свою особенность, хорошо рисующую характер его празднователей.

Утром, накануне Рождества, грузинки запасаются медными деньгами и прячут их под кечу (войлок).

Деньги эти назначаются в подарок каждой партии мальчиков, славящих Христа. В доме каждого грузина печется огромное количество лавашей, грудой складываемых на хончах — деревянный поднос или лоток. С последним закатом солнца каждый дом освещается, и перед образами зажигаются восковые свечи. Толпа мальчиков, от 10– до 12-летнего возраста, обходит каждый дом и, в сопровождении дьячка, держащего образ Божией Матери, славит Христа. Пропев: «Рождество твое…» – они поздравляют хозяев и желают им встретить много таких же дней. Молодая хозяйка вынимает из-под кечи деньги и дарит ими мальчиков.

Молодые грузины, собравшись также толпой, ходят из дома в дом, славят Христа и поздравляют хозяев с наступающим праздником. Обычай этот известен под именем алило и сопровождается особой песней, выражающей поздравление и просящей в награду однажды и навсегда определенную часть с напитков и съестного. Хозяева благодарят за поздравление, дарят поздравителей, и те отправляются к соседнему дому.

Собственно праздник Рождества не имеет у грузин никаких особенностей. Почти вся Рождественская неделя праздников служит приготовлением к встрече Нового года. Канун Нового года самый доходный для торгующих сластями. Каждая хозяйка закупает множество фруктов, орехов, изюма, леденцов и меду. Торговцы употребляют все ухищрения для того, чтобы заманить к себе щедрых покупательниц. Воткнув на конец ножа кусок сота или зачерпнув мед ложкою, торговец вертит их над головою, бегает, прыгает возле лавки, стараясь привлечь к себе покупателей. Другой облизывает пальцы, намазанные медом, смешками, прибаутками восхваляет его сладость и тем заманивает к себе детей с их матушками.

Возвратившись с базара, хозяйки принимаются за печение разных хлебов. Пекут хлебы счастия, обсыпанные изюмом, отдельно для каждого члена семейства: чей хлеб опадет, тому умереть непременно в предстоящем году. Пекут хлеб бакила или бацила, один в образе человека, в честь св. Василия Великого, празднуемого православной церковью в день Нового года и называемого у грузин Бацила; остальным хлебам дают разную форму: книги, пялец, ножниц или пера, смотря по ремеслу хозяина. Семейство варит гозинаха, грецкие или миндальные орехи в меду или сахаре, и алвахи — густо перетопленный мед. Разложив их на нескольких хончах, посылают, при встрече Нового года, к знакомым, с пожеланием состариться в сладости. В ответ на это получают в подарок яблоки, утыканные гвоздикой, леденцы или другие сласти.

Вечером, в течение ночи, слышатся повсюду ружейные выстрелы: это тешится молодежь, провожая старый год и встречая новый. Во всех домах растворены двери, чтобы счастие, которое, по верованию грузин, разгуливает в эту ночь по свету, не встретило затруднения войти в дом.

В самый Новый год глава семейства, хозяин дома, поднимается еще до света. Он должен прежде всех посетить семейство: так заведено исстари, и грузин следует этому беспрекословно, веря, что если в какой-нибудь праздник нарушить порядок, то и в будущем году, в соответствующий день, произойдет то же самое.

На особом подносе, называемом у грузин табля, он укладывает хлебы счастья, ставит чашку меду и четыре горящих свечи, нарочно отлитые для этого хозяйкой.

– Я вошел в дом, – говорит он семье, держа в руках поднос, – да помилует вас Бог. Нога моя, но след да будет ангела.

Хозяин обходит кругом комнату с пожеланием, чтобы новый год был для него так же обилен, как тот поднос, который он держит в руках.

За хозяином должен войти кто-нибудь посторонний, и каждое семейство имеет заветного гостя, открывающего вход в жилище, что также, по народному поверью, приносит особое счастье.

Родственники и знакомые спешат друг к другу и поздравляют с праздником.

– Да благословит вас Господь Бог, – говорит хозяевам каждый вошедший в дом. – Я пришел в дом ваш по стопам ангела.

Пришедшего принимают с патриархальным радушием; угощают сластями, потчуют сладкой водкой и делают подарок на счастье. Знакомые, встречаясь на улицах и перекрестках дорог, обнимаются, целуются и, наперерыв друг перед другом, спешат достать из-за пазухи заранее приготовленный леденец, сахар, конфетку или красное яблочко.

– Желаю вам так же сладко состариться, – говорят они, подавая в подарок яблоко, хотя оно и оказывается впоследствии кислым.

Каждый имеющий оружие должен в этот день непременно выстрелить, в знак победы над врагами.

В прежнее время католикос – патриарх, глава духовенства, – после церковной службы, в мантии и со всем придворным духовенством, входил в царские комнаты, поздравлял царя и царицу с Новым годом, окроплял их святой водой, подносил крест, образ и благословенный хлеб. За духовенством обер-гофмаршал подносил сахарный хлеб, в знак пожелания приятной и сладостной жизни; обер-шталмейстер подводил к покоям богато убранного коня; обер-егермейстер – соколов и ястребов; сардар (главный из полководцев), сопровождаемый простым воином, подносил стрелу.

– Да продлит Бог царствование твое, – говорил он при этом, – и да пронзит он этой стрелой грудь твоего врага.

Впоследствии, с изобретением огнестрельного оружия, стрела была заменена пулей.

Князья, являясь к царю, бросали пулю на стол, стоявший перед ним.

– В сердце врага твоего! – произносили они, поздравляя с праздником.

В Тифлисе, в тех домах, где сохранились еще древние обычаи, накануне Нового года глава семейства ожидает наступления его, тогда как вся семья его покоится давно на широких тахтах. У него заготовлен мешочек с хлебными зернами и кусочки леденца, по числу членов семейства. Наступление Нового года он приветствует громким голосом, бросая хлебные зерна во все углы дома. Проснувшаяся семья получает от отца или деда каждый по кусочку леденца, с пожеланием, чтобы жизнь в наступающем году была так же сладка, как предлагаемый сахар.

Народ толпится вокруг лавок с разными сластями, красиво разложенными и освещенными десятками фонарей. Стрельба по городу провожает старый и приветствует новый год.

В день Крещения толпа народа следует к реке за священником. Мужчины часто едут на иордань с вещами, соответствующими их занятию. Земледелец несет свои земледельческие орудия (сахнис-саквети), охотник свои прадедовские шашки и кинжалы. Все это погружается, вместе с крестом, в воду. Молодые несут сосуды за святой водой; позади медленно и осторожно подвигаются женщины.

Пришедшие за водой с кувшинами с нетерпением ждут погружения креста, чтобы прежде других зачерпнуть святой воды. Со словами пастыря: «Во Иордани крещающуся» — раздаются ружейные выстрелы. Едва крест опущен в воду, как многие грузины бросаются туда же или с берегов, или с высокого моста. Сопровождаемые одобрительными восклицаниями народа, набожные пловцы или переплывают реку, или, доплыв до половины, возвращаются назад. Многие всадники также спускаются с отлогих берегов в воду, непременно ниже того места, где был погружен крест, и стараются при этом направить своих лошадей так, чтобы они грудью встретили волны, только что освященные крестным погружением.

Счастливец, успевший прежде других зачерпнуть воду, бежит к своему дому и, стараясь не уступить в этом никому первенства, быстро взбирается на крышу сакли, где, через отверстие ее, вливает святую воду в сосуд с закваской хлеба, приговаривая: мовида зети макана (пришла манна). Под отверстие подносят закваску люди, нарочно для этого остающиеся дома.

Во многих местах Грузии принято в этот день справлять поминки по умершим. В преддверии храма устраивается трапеза, посвященная памяти усопших и называемая табла. Благословив ее, священник делит на две части: одну отправляет к себе домой, а другую раздает нищим. Простой народ верит, что табла чудесным образом доставляется умершему на тот свет. Существует об этом целая легенда: будто бы одна умершая женщина чудесным образом воскресла и потом рассказывала, что была в том месте, где находятся мертвые.

– Видела я там, – говорила женщина, – всех своих родных и знакомых. Они тоже видят и замечают все, что между нами происходит; рады нашему счастью, сочувствуют нашему несчастью. Они чрезвычайно благодарны всем тем, которые чаще делают в честь их поминки. Чем их поминают здесь, все то всецело доставляется им туда! Я сама видела, как там около них резвились те овцы, коровы и быки, которых здесь резали в память их.

– Слава Богу, – приговаривают добродушные и легковерные грузины, слушая подобные рассказы, – если и там такая же жизнь, как здесь.

Перед наступлением Масленицы каждое семейство запасается мукой и хорошим маслом, чтобы в понедельник напечь на целую неделю: назуки — простой хлеб и када — сдобный. Многие пекут эти хлебы в четверг на Масленой неделе, в день св. Шио, отчего они и называются иногда шиос-када.

В каждом доме устраиваются качели или под навесом, или под балконом. Девушки, одетые по-праздничному, качаясь, поют песни с припевом: клериариа (так называют грузины Масленицу).

Вечером собираются на крыше дома одного из соседей и танцуют живую лезгинку под звуки дайры (бубна). Здесь же можно видеть грузинского менестреля, с его инструментом, похожим на волынку. Этот странствующий поэт-музыкант за несколько грошей поет перед каждым домом хвалебную песнь, и грузины любят слушать его импровизацию.

По улицам ходит мальчик, наряженный стариком и называемый берика. Он пляшет и кривляется перед каждым проходящим и неотступно выпрашивает денег. Этот же самый берика носит иногда название Зато (медведь), когда принимается в хороводы женщин, для смеха и представления этого зверя, упоминаемого в песне.

Сидельцы лавок пускают друг в друга большой мяч, с криком: клериариа, или, накинув на себя запыленную рогожу или обрывок войлока, бросаются как пугало на соседа и приветствуют его с Масленицей. В сумерки в предместье города разгорается кулачный бой, а в деревнях играют в чаличи (жгут).

Несколько человек в черте круга получают ловкие удары жгутом от тех, которые находятся вне круга, пока кого-нибудь из бьющих не заденут ногой в черте; тогда противная партия идет в круг испытывать наслаждение от жгута.

В деревнях в первый день Масленицы молодые грузины наряжаются и ходят по улицам с пляской и пением.

Партия наряженных состоит из берикееби и гори — свиньи, то есть человека, наряженного свиньею. Последний прикрыт спереди и сзади свиными шкурами, сшитыми в виде чехла.

На голову наряженного надевается свиная голова с огромными зубами. Толпа замаскированных приходит в каждый дом, где нет траура, и начинает пляску. Гори бегает вокруг наряженных и бьет их своими клыками, и часто так сильно, что на клыках его остаются клочки тулупа. В ответ на это маскированные бьют свинью деревянными саблями, до тех пор, пока она не притворится убитой. Берикееби самовольно входят в марань[18] и пьют вино, что им не запрещается. Хозяева выносят им в подарок яиц и, передавая их наряженным, выщипывают из бороды клочки волос и кладут их в курятник, чтобы куры в предстоящий год несли побольше яиц. Маскированные ходят всю Масленицу из деревни в деревню, и случается, что, встретившись с другой такой же партиею, вступают в неприязненные действия и открытую войну. Победители отнимают все, что только успели собрать побежденные. В последний день Масленицы наряженные предаются кутежу и уничтожают все, что было собрано в течение недели.

У простого народа в четверг на Масленице, в день св. Шио, существует обыкновение изгонять мышей из дому. Взяв в одну руку сдобный хлеб, а в другую прут шиповника, хозяйка ходит вокруг комнаты, постукивает прутиком и приговаривает: мышь, мышь, выходи!

Обойдя все углы, она передает хлеб и прут мальчику, который ожидает их у дверей и, получив, бежит без оглядки за деревню – иначе мыши могут опять вернуться домой – и там съедает хлеб, а корку, воткнув на конец прута, бросает.

В прежнее время в прощальный вечер воскресенья на Масленой слуги приходили к своим господам с палахой — палка с веревкой, слабо натянутой от одного конца к другому. Палка эта надевалась на босую ногу осужденного к наказанию по пяткам. В этот вечер господа обязывались полным повиновением своим слугам и, чтобы отделаться от наказания палахой, должны были щедро отдариваться.

Перед заговеньем грузины заготовляют роскошный, по средствам, ужин, приступая к которому, по обычаю, умывают руки, и если в семействе есть лицо, не присутствующее на ужине, то при умовении рук выливают несколько капель воды на землю – как долю отсутствующего члена семейства. Под конец ужина выливают из стакана несколько капель вина на пол, в память усопших. По народному поверью, после ужина посылают ужин волкам, то есть бросают около мякинницы кости, с уверенностию, что от этого волки, в течение целого года, не станут трогать скотину.

В Чистый понедельник у грузин бывает кееноба, или восстание шахов, – праздник, установленный в воспоминание побед грузин над персиянами. В прежнее время дело решалось между двумя лицами: один из них представлял шаха, а другой – грузинского царя. Между ними завязывался бой, в котором шах всегда был побеждаем; его бросали в воду, как бы с намерением утопить. Со зрителей собирали деньги, на которые толпа игравших пировала.

В последнее время характер игры этой изменился. В Тифлисе, например, город делился на две части; в каждой выбирали по одному шаху, одевали их богато и сажали на троне, на видном месте, таком, с которого мнимый шах мог бы видеть всех проходящих и проезжающих.

«На улице, – говорит князь Д.О. Бебутов в своих записках, – держали богато убранного коня для каждого шаха, и тут же были отряды его войска, называвшиеся по именам улиц. Каждая улица имела свое знамя; отрядом командовал знаменитый боец. Шах приказывал брать с каждого прохожего, не принадлежавшего к его участку. Знаменщик, с несколькими ассистентами, бежал к указанному шахом прохожему, преграждал ему дорогу и, поставив перед ним знамя, требовал, именем шаха, дани. Никто не отказывался и давал по мере своих средств. Жертвователя пропускали, провожали с триумфом, провозглашая его имя и сумму пожертвования; шахский казначей заносил имя в список, а деньги на приход».

Так как шахи избирались обыкновенно на первых днях Масленицы, то они ежедневно, в течение целой недели, собирали деньги, употребляя на это утро, а после обеда прогуливались каждый в своей части города.

Собранная каждым из шахов сумма достигала иногда значительных размеров и употреблялась впоследствии каждой стороной на кутеж и попойку участников игры.

В понедельник, на первой неделе Великого поста, назначалось обыкновенно окончательное сражение между двумя шахами. Поутру, в Прощеное воскресенье, открывались переговоры между противниками. Каждый из шахов употреблял различные хитрости к тому, чтобы переманить на свою сторону какой-либо целый отряд противника или отдельных бойцов и предводителей, пользовавшихся известностью по своей силе и ловкости. Если какая-нибудь улица, составлявшая отдельный отряд, оставалась недовольной или шахом, или дележом собранных денег, то изменяла – что было, впрочем, весьма редко – или оставалась нейтральной.

После полудня того же дня, то есть воскресенья, оба шаха выезжали за город с особенным церемониалом. Впереди несли знамена каждой улицы, за ними шли сановники шаха, сам шах верхом и, наконец, его войско с запасом провизии и напитков. В главе колонн шли музыканты, играя на зурнах, бубнах, литаврах и больших трубах; песенники пели военные песни, импровизаторы рассказывали речитативом народу о славных подвигах предков, и, наконец, плясуны и скоморохи довершали картину парадного шествия.

Выйдя за город, каждый из шахов старался занять те стратегические пункты, которые считал выгодными для защиты, или же такие, с которых предполагал начать бой в следующий день. Расставив пикеты, установив разъезды и запасясь лазутчиками для получения точных сведений о намерениях неприятеля, обе стороны пировали весь остальной день и ночь, встречая в поле первый рассвет Великого поста.

С раннего утра понедельника толпы народа, женщины и дети, гурьбой спешили за город и рассыпались живописной вереницей по высотам, окружающим Тифлис.

Завязывался бой, в котором принимали участие все сословия народа: князья[19], дворяне, ремесленники, взрослые и дети. Последние всегда открывали военные действия метанием камней из пращей, для защиты от которых у каждого бойца была бурка. По мере сближения сторон противники переходили к бою на деревянных саблях.

«Метание камней, – пишет Д.О. Бебутов, – и рукопашные схватки продолжались без решительного перевеса на чью-либо сторону. По-видимому, чего-то боялись и чего-то ожидали. Около часу пополудни вдруг у неприятеля поднялась тревога, отряды начали двигаться в разных направлениях, а зрители, разместившиеся по гребню горы, переходили в противоположную сторону.

Наши стали приготовляться к общему нападению и заняли все приступы и тропинки, ведущие на вершину Сололакской горы. Причина тому была следующая: шах наш отправил в полночь, секретно, один отряд в обход Сололак, верст за шесть, в деревню

Табахмелы. Отряду предписывалось выступить в понедельник и к двенадцати часам спуститься к Сололакской горе во фланг неприятелю, причем на горе от Окроканы поставить лучших пращников, для обстреливания врага с тыла.

Едва стали показываться передовые люди обходного отряда на фланге у неприятеля, младшие воины уступили поле старшим, и последние начали приступ к горе. Пращники с обеих сторон вышли тысячами, осыпая друг друга камнями, словно градом; раненые отходили, а места их заступали люди все старше и старше. Рубились повсеместно, атакующих опрокидывали и сбрасывали с горы, товарищи их поддерживали и восстановляли равновесие. Бой продолжался около часу с переменным успехом. Нижняя сторона успела, однако же, утвердиться на половине горы, укрываясь, по возможности, от летевших сверху камней. В это время обходная колонна подошла по гребню и завязала бой на фланге. Верхняя сторона должна была ослабить себя высылкою лучших бойцов своих против упомянутого отряда.

Бой был в полном разгаре; знаменитые бойцы приняли уже в нем участие и дрались на саблях.

Метание камней из пращи прекращено, потому что, по правилу боя, когда начинается сабельная рубка между знаменитыми бойцами, тогда употреблявший в дело пращу считался трусом. Верхняя сторона начала отступать; отряды нижней заняли гору, и неприятель бежал вниз по Сололакскому ущелью, преследуемый до самого дома главнокомандующего, находившегося хотя и на том же месте, где теперь, но вне черты города. Для воспрепятствования беглецам ворваться в город все городские ворота были заперты.

Главнокомандующий, кн. Цицианов, со свитою вышел на балкон своего дома, чтобы посмотреть на сражавшихся. Ему сказали, что причиной неудачи был сам шах верхней стороны, оскорбивший знаменитого своего бойца Саато тем, что не дал ему потребованной части денег. Саато, с 40 или 50 отборными бойцами, согласились не принимать участия в игре.

Главнокомандующий потребовал к себе Саато и на вопрос, может ли он восстановить честь верхней части города, получил удовлетворительный ответ.

Приняв от князя Цицианова кошелек с червонцами, Саато бросился на противников вместе со своим отрядом.

Преследуя врага по пятам, Саато взобрался почти уже до вершины Сололака и думал сбросить противников в овраг… В эту-то минуту пращник попал ему в правый глаз… Саато упал. Завязалась ожесточенная свалка: одни хотели унести своего предводителя, другие не давали и бились упорно.

К месту побоища подъехал верхом кн. Цицианов. Он тотчас же разослал всю свою свиту и князей с приказанием прекратить битву и отыскать того пращника, который, вопреки законам «криви», дерзнул во время сабельной рубки вышибить камнем глаз Саато. Бой прекратился. Саато остался жив, но без правого глаза; вероломного же пращника не нашли. Этот день обошелся без убитых, ибо сражение происходило с соблюдением правил «криви», за исключением лишь единственного, только что упомянутого случая. Немало было, впрочем, разрублено голов, выбито глаз, переранено лиц и носов. Добыча была также значительна».

Так Тифлис проводил первый день Великого поста. В других городах и селениях характер кеенобы был отличен от тифлисской.

Обыкновенно, в понедельник утром, выбирали кеени из числа лиц, отличающихся своей бойкостью, веселостью и шутливостью. На выбранного надевали колпак, сделанный из бурки, шубу наизнанку, лицо пачкали сажей, а в руки давали меч, конец которого украшен яблоком или чем-нибудь подобным. Ему предоставляли власть царя или шаха, и оказывали всевозможные почести; каждый становился перед ним на колени и снимал шапку – горе тому, кто будет замечен в грубости или неучтивости. Неучтивцу кеени приказывает выколоть глаза. Виновного хватают, намазывают сажею глаза и в таком виде представляют повелителю.

Часто, между шутками, приходится некоторым грузинам испытывать серьезное наказание и неприятности.

Верхом на осле, сопровождаемый народом, музыкой и предшествуемый знаменем, кеени объезжает городские улицы или сельские переулки и, достигнув возвышенного места, садится на скамью, заменяющую ему трон. Каждый проходящий, какого бы звания он ни был, должен остановиться перед повелителем, поклониться и что-нибудь подарить. Свита его разделяется на две стороны; из обеих сторон выступают лучшие бойцы, и завязывается кулачный бой, ободряемый и поощряемый криками присутствующих, принимающих в нем живое участие, ибо, по народному предрассудку, Господь благословляет обильным урожаем земли той стороны, которая победит в кулачном бою, бывающем в этот день.

Вечер среды Страстной недели простой народ посвящает обряду кудианеби, в котором главную роль играет нечистая сила.

Существует между грузинами легенда, что однажды ночь застигла трех путников, принужденных расположиться на берегу какой-то реки. Путники были: Соломон премудрый, его жена-царица и служитель.

Закинув в воду рыболовную сеть, они вытащили три рыбы, положили их в котел, развели огонь и начали варить. Рыба сварилась, котел был снят с огня.

– Меня называют все опорой мудрости, – говорил Соломон, – но я недоумеваю, когда вспомню сон, который я видел прошлою ночью. Снилось мне, что на моем ложе спит неизвестный человек; в головах его росла яблоня с плодами, в ногах тоже яблоня, но более первой обремененная яблоками. Если это правда, то пусть оживет одна из пойманных нами рыб, в подтверждение моего видения…

Вода в котле зашумела, выскочила одна рыба и исчезла в реке.

Служитель стал затем рассказывать Соломону, что какой-то вещий голос твердит ему об убийстве Соломона.

– Если мое предчувствие справедливо, – говорил он, стоя на коленах перед своим повелителем, – то одна из двух сваренных рыб пусть возвратится к жизни и последует за своей подругой, ожившей по твоему слову.

Рыба ожила и погрузилась в свою стихию; в котле осталась только одна рыба. Царице сделалось дурно; она упала в обморок, около нее засуетились, начали тереть ей грудь розовой водой. Очнувшись, царица призналась Соломону, что она замышляла убить его.

– Двенадцать лет, – говорила она, – как я люблю Кундзулеля, царя островов; справедливость этого подтвердит даже рыба безгласная…

Последняя рыба выпрыгнула вон – и котел опустел. Соломон потребовал к себе Кундзулеля (островитянина), моурава (правителя) бесов. Кундзулель явился.

– У меня есть медный кувшин, если возьмешься наполнить его своими подданными, то выиграешь царицу, – сказал Соломон.

Островитянин принял предложение с восхищением. Три дня и три ночи шел в кувшин поток чертей, подвластных островитянину, но он все-таки не мог наполниться до горлышка.

– Полезай уже и ты, – сказал Соломон Кундзулелю, – а за тобою, кстати, последует и выигранная тобою царица – твоя любовница.

Лукавый влез, крышку захлопнули, и Соломон приложил к ней свою печать. Оковав крестообразно кувшин, бросили его в самую глубь моря. С тех пор не стало нечистой силы. Прошло после того пятнадцать веков, о злых духах помину не было. Грузины жили спокойно. Рыболовы вытащили как-то, нечаянно, этот кувшин и, думая найти клад, разбили его. Темной тучей рассыпались черти из кувшина. «Те, которые попали, при такой суматохе, в воду, сделались обладателями этой стихии, то есть водяными; иным удалось достичь леса и водвориться в нем – отчего произошли лешие; другие устремились в ущелья, в горы, в пещеры и в пропасти и основались там».

Таким образом злые духи завладели всей землей. С ними вошли в сношение люди, и, по понятию грузин, преимущественно старухи, которые, заключив контракт с нечистым, обращаются в кудианеби, то есть ведьм и колдуний с хвостами.

Один раз в году, в Страстной четверг, все ведьмы и отовсюду собираются на гору Ялбуз (Эльбрус) на шабаш. Там обитает Сатана, или, как грузины называют, тартар, имеющий необыкновенно большие глаза и страшные зубы; изо рта у него выходит дым чадящий; глаза у него огненные. Каждая ведьма, представляясь тартару, бросает ему в рот камешки, выражающие жертву, и чем больше камешек, тем жертва важнее. Самой ценной жертвой считается человек, и тогда Сатана, проглотив его и оставшись очень доволен столь лакомым приношением, дает еще больший дар кудесничества.

Путешествие свое на гору Эльбрус ведьмы совершают при помощи зелья, известного под именем квинтил. Ночью, когда все спят, ведьмы встают, намазывают своим зельем первый попавшийся им под руку предмет: будет ли то метла, кувшин, камень или животное – все равно; сев на него верхом и вылетев в трубу, они в одно мгновение достигают Эльбруса. Больше всего они, однако, любят путешествовать на кошках, которых хватают у грузин.

Чтобы предохранить себя от посещений ведьм, туземцы в этот вечер зажигают на дворе каждого дома костры из соломы. Все домочадцы, от шестидесятилетнего старца до пятилетнего ребенка, обязаны перепрыгнуть через костер, не менее трех раз, при ружейных выстрелах и с заклинанием, состоящим в повторении слов: ари-урули-урули-урули-кудианеби (фраза непереводимая, но выражающая, однако, проклятие над кудианеби). В деревнях, кроме того, заслоняют крестообразными ветками шиповника окна, двери и отверстия трубы в сакле.

Простой народ верит чистосердечно, что в ночь со среды на четверг Страстной недели кудианеби действительно тревожат тех, кто не успел перепрыгнуть через костер, называемый чиа-кокона, и забираются в те дома, которые не были ограждены ветками шиповника, где и воруют кошек, необходимых им для путешествия на гору Ялбуз. «Попытайтесь войти, – говорит корреспондент «Кавказа», – в какой угодно дом или, заглянув туда, прислушайтесь повнимательнее: везде раздаются жалобные мяуканья; бедные кошки тщательно заперты в сундуках, из опасения, чтобы их не похватали неприязненные ездоки-кудианеби».

На горе Ялбуз, по преданию грузин, томится узник, богатырь Амиран, заключенный туда, по слову Божию, с незапамятных времен. Железная цепь, к которой он прикован, так крепка, что никакие силы не в состоянии ее разорвать сразу. Вместе с Амираном находится в пещере собака – единственный сотоварищ его одиночества. Верный пес без устали лижет оковы своего господина и давно бы их разорвал, если бы грузинские кузнецы ежегодно, в утро Страстного четверга, не ударяли три раза о наковальню. От этих ударов цепь приобретает прежнюю крепость, и Амирану суждено освободиться от оков только в день второго пришествия…

Грузины соблюдают строго только первую половину Великого поста и тогда почти все говеют и постятся; во вторую же половину мужчины не придерживаются строгого воздержания.

В народе рассказывают о том, что в прежние времена люди были гораздо религиознее и что древние грузины отличались твердой верой в Творца Вселенной. Тогда, рассказывает грузинская легенда, от купола монастыря Св. Креста, находящегося против Мцхета, на горе, у подошвы которой протекает Арагва, до купола Мцхетского собора была протянута железная цепь. По этой цепи благочестивые монахи приходили в Мцхет и уходили обратно в монастырь. По мере того как религия падала в народе, опускалась и цепь и, наконец, прервалась и изчезла неизвестно куда.

С именем Мцхета, древней столицы Грузии, и его развалин народ соединяет вообще множество легенд.

Так, в двух верстах от Мцхета, над Курою, возвышается отвесный утес, на вершине которого, по преданию, обитал великан, который, служа как бы стражем Мцхета, перед закатом солнца всегда становился на колени и оттуда нагибался к берегу Куры, чтобы из нее напиться. На этом утесе туземцы и до сих пор показывают два углубления, образовавшиеся будто бы от колен великана.

Недалеко от того же Мцхета, близ шумной реки Арагвы, на холме, видны развалины башни, известной в народе под названием Вороньей. Предание говорит, что башня эта была построена давно, очень давно, на земле, принадлежавшей какому-то князю Симону.

Симон был человек щедрый, добродушный, заботившийся о благе своих подданных и построивший эту башню для наблюдения за осетинами, которые часто грабили его крестьян и уводили их в плен. Поставленный в башне караул предупреждал намерение осетин, и крестьяне благодарили Симона за его добрые о них заботы.

Старый князь имел двух детей: дочь, красавицу Макрину, чистую как ангел, и сына Машуку, человека с детских лет жестокого, злого, не пропускавшего случая сделать зло или обидеть человека. Симон видел дурные качества сына и скорбел о них, но исправить их не надеялся и не успел. Добрый, праведный и ласковый князь скончался, к несчастью для подданных.

После его смерти все изменилось в его доме, считавшемся приютом для бедных, для убогих и самым приятным и гостеприимным убежищем для соседей и приятелей. Прислуга измучилась, исполняя частые приказания и прихоти молодого князя; тяжело стало и народу. Князь отягощал его податями и разными поборами, за малейший ропот и недоплату наказывал палками и плетьми, глумился и издевался над всеми, а всего больше над беззащитной сестрой. «Та, чистая голубица, слыша стоны подвластных, без укора, но с мольбой и слезами, просит брата усмирить свое гордое сердце. Но для Машуки хуже ножа острого просьбы сестры: беснуется он, как только Макрина начнет умолять его смириться, и грозит ей, что запрет ее в Арагвинскую башню и уморит с голоду: страх чужд сердцу молодой княжны, доброта и вера в Бога крепка в ней – и снова пристает она к брату, чтобы не разорял он крестьян и был милостивее к близким и слугам».

Рассвирепевший брат заключил ее в башню, а караул свел вниз и, оставив его на дожде, жаре и непогоде, поручил крепко сторожить Макрину. Узнали скоро осетины, что некому следить за их движениями: стали отгонять скот и баранов, таскали людей в горы. Машука взыскивал с караульных и стращал их лютой казнью.

Так прошел год со дня заключения Макрины. Бедная девушка усердно молила Бога смягчить злое сердце брата, не для того, чтобы быть самой свободной, а для спокойствия тех, которые страдали под его игом. Частая молитва непорочной девы была услышана Богом. Однажды Машука согнал людей на тяжелую работу и не позволял им идти домой за пищей; а около башни, на кострах, варили в котлах скудную пищу бедным работникам. Заключенная княжна наблюдала сверху башни, как утомленные работники подходили к котлам, над которыми вереницей кружились и каркали черные вороны и по два да по три падали в котлы. Гадко стало труженикам, что в котлах сварились нечистые птицы, и стали выливать они пищу на землю.

– Что вы делаете? – кричал Машука. – Я вас… – Но не успел он договорить, как из котлов полезли змеи и, переплетаясь, окружили изверга и разверзли пасти…

– Боже, спаси меня! – проговорил струсивший Машука. – Каюсь во грехах моих.

– Боже, спаси его, – повторил и на башне кроткий голос Макрины, – я отмолю грехи брата моего, надену власяницу и всю жизнь проведу в монастыре.

И совершилось чудо: змеи попадали на землю; стая воронов унеслась за горы, а над башней взвился белый голубь…

– То душа князя Симона, – говорил народ.

Княжна свято исполнила обет свой: надела власяницу и безвыходно в Мцхетском храме молила Бога за прежние грехи брата и благодарила за чудесное его спасение. Раскаялся Машука – и привольно стало его народу. Машука дал ему большие льготы, роздал свое добро тем, кого разорил или обидел, но не мог, однако, успокоиться.

Поступки с сестрою постоянно мучили Машуку, и, не находя душевного спокойствия, решился он, мирским подаянием, воздвигнуть храм во славу Божию. Босой, с длинной бородой, в бедном рубище, побрел он в дальние, чужие страны…

Прошло 70 лет. Народ толпами со всех сторон собирался к Мцхетской церкви, поклониться праху преставившейся Марии (Макрины), святой жизнью заслужившей себе венец бессмертия. К гробу ее подошел богомолец, седой старик, изможденный, но добрый. Благоговейно преклонив колена над покойницей, он поцеловал ее в очи.

– Милая сестра, – сказал он, – мы исполнили наши обеты.

И после этих слов дух его спокойно соединился с душой сестры, – то был князь Машука. Подле могилы Симона похоронили обоих его детей.

«Добрые люди говорят, что в ту ночь сладко и звучно шептались вокруг родовой церкви и зеленая трава, и густые листья дерев; а к утру расцвели яркие цветы, которых ни прежде, ни после не видали в их стороне».

У туземцев существует предание, что «ев. Иосиф в Страстную пятницу выкопал могилу в чистой скале, до которой не касалось ничто грешное; потом снял со креста святое тело Христово, завернул его в свежую, чистую и белую бязь, отнес на своей спине и похоронил в приготовленном месте». На другой день, в Страстную субботу, в сумерки, пришли ко Гробу Господню, в отчаянии, три святых жены – небесная и земная царица Мария, Марфа и Мария, сестры ев. Лазаря. Говорят, что они в руках держали красные яйца.

Придя оплакивать Христа, жены встретили восторженного ангела, объявившего им, что Спаситель воскрес и встал из гроба. Жены вернулись и пошли отыскивать Христа.

Отсюда грузины ведут, впрочем, общий обычай красить к празднику Пасхи яйца – и ими поздравлять друг друга.

У кого бывает недостаток яиц, те выдумали средство приобретать их к празднику Пасхи – известному у грузин под именем агдгом установлением особого обычая.

За несколько дней до наступления праздника, начиная с пятницы Страстной недели, мужчины собирались толпами, преимущественно охотники покутить, попить и поесть на чужой счет. Собравшаяся толпа предавалась предварительно кутежу: пила из красных чашек или турьих рогов огромных размеров и затем обходила все дома в селении, поздравляя хозяев с предстоящим праздником Пасхи. Обычай этот известен под именем чопа — припева к песне. В самой песне желают хозяину, чтобы дом его был так же обилен, как марань Шио, чтобы в нем все и всё было полно, сыто и счастливо. Поздравляющие взбираются на кровлю дома и, через отверстие ее, спускают на веревке корзину. Хозяева кладут в корзину одно яйцо и отпускают поздравителей. Чонисты, будучи по большей части навеселе, часто не довольствуются поданным.

– Оролобаа (двойное), – кричат они сверху в отверстие, высказывая тем желание, чтобы хозяин не скупился и положил, вместо одного, два яйца.

Собравши, таким образом, достаточное количество яиц, чонисты с нетерпением ожидают наступления высокоторжественного дня.

Празднование Пасхи у грузин весьма мало отличается от празднования ее у нас, русских. В этот день у многих хозяев и владельцев выставлен стол для убогих и нищих, и не одна рука спешит подать милостыню заключенным в тюрьмах.

Грузин, впрочем, не очень пристрастен к христосованью, к размену яиц, катание которых заменяет игрою в мяч. Игра эта особенно развита в Имеретин. Приготовляют мяч, величиною с арбуз, и обшивают его галунами. Народ делится на две стороны, в средину между которыми бросают мяч. Каждая сторона старается завладеть им, поднимается жестокая драка; честь и слава той стороне, которой достанется мяч, – он сулит ей, по народному верованию и предрассудку, в течение целого года изобилие и удачу во всем. Иногда, после боя, мяч разрезается на несколько кусочков, которые раздаются нескольким домохозяевам, уверенным, что хранение кусочка мяча доставит изобилие их домам, урожай и т. и.

Во вторник после Пасхи в Тифлисе бывает праздник джоджооба или додооба – праздник ящериц. На Авлабаре, за Собачьего слободою (дзаглис-убани), под крутым навесом скалистого берега реки Куры, существует пещера. Несмотря на то что путь к ней труден и опасен, потому что идет по самому краю берега, каждая грузинка считает своею обязанностью, запасшись куском сахару, побывать в этой пещере, помолиться там и оставить сахар на пищу ящерицам – жителям пещеры. На чем основано начало этого обычая – неизвестно; предание говорит только то, что здесь жил муж, имевший способность одним прикосновением рук уничтожать на лице веснушки.

Во время праздника джоджооба посетители, а в особенности посетительницы пещеры целый день сменяют друг друга, чтобы затеплить свечу перед иконой, которая выносится на этот день из Анчисхатского собора.

Суеверие заставляет быть убежденным каждого грузина или грузинку, что если их родственник в заточении, в плену у врагов или в далеком отсутствии, то в этой пещере можно безошибочно узнать: что ожидает его – хорошее или дурное? С таким настроением, становясь на колени, молящиеся мысленно вопрошают джоджо о занимающем их предмете, и если ящерица при этом взглянет вопрошающему прямо в лицо, то это верный знак, что все будет хорошо, а в противном случае нечего рассчитывать ни на что хорошее. Другие оставляют кусочки сахару, и если на следующий день они найдут их съеденными ящерицами, то все будет хорошо, все удастся – и наоборот.

Начиная с понедельника Фоминой недели и до жатвы, бывающей в июне, грузины, сверх воскресенья и церковных праздников, не работают и по понедельникам, будто бы для отвращения глада и саранчи, а в сущности, для кейфа и кутежа, к чему тамошние весна и лето куда как располагают.

В таком приятном расположении духа отпраздновав Пасху, грузины с нетерпением ждут мая месяца. Февраль и март им не нравятся. «Февраль дует, март шубу шьет, – говорят они, – и если бы один день жизни оставался марту, то и тогда ему доверять нельзя: под конец он любит замахать хвостом, чем производит снег, дождь и слякоть».

Существует поверье, что 7 мая бывает такой дождь, от которого вырастают чрезвычайно длинные волосы. Весь этот день молодые девушки, с открытыми головами, танцуют до упаду на кровлях дома, ожидая орошения своих волос.

Накануне 1 мая у одной из подруг собираются девушки и молодые женщины. Из среды себя они выбирают одну, которая должна собрать на завтрашний день воды из семи разных источников. Вода эта предназначается для вичак — гаданья.

Избранная девушка встает рано утром 1 мая, так рано, что и солнце еще не всходило, и молча отправляется из дому. Она не смеет говорить ни с кем во все время пути к источнику и обратно. Если она забудется и станет говорить с посторонними ранее, чем придет домой с водою, то вода потеряет свою силу, и девушка, вылив ее из кувшина, должна снова идти за сбором. Подруги ее, поднявшись также рано, отправляются собирать цветы для украшения сосуда, в котором будет вичакская вода.

Вода собрана, и сосуд украшен цветами. Каждая из участниц загадала о том, что ей хочется знать в будущем, и на всякий вопрос опустила в воду или кольцо, серьгу, или наперсток, а за неимением их и просто камушек. В таком положении вичакская вода остается до Вознесения.

В день Вознесения вичаки оканчиваются и происходит розыгрыш. Подруги собираются, приглашают маленькую девочку, но непременно такую, которая была бы первенец у родителей; она обязана вынимать вещи из сосуда. Сосуд с вичакской водой поставлен посреди комнаты. Около него садится девочка и, во избежание лицеприятия, закрывается, вместе с сосудом, покрывалом. Вокруг нее садятся все участницы игры в ожидании решения своей будущей судьбы. Одна из девушек начинает петь особые вичакские стихи:

1

Яблоко есть у меня

Разукрашенное;

Брат просил – не дала:

Милым оно

Мне в подарок дано.

2

Речка бежит,

Волнуется;

По речке плывут

Два яблочка…

Вот и милый мой

Возвращается:

Вижу, как рукой,

Шапкой манит он.

3

У нашего дома цветет огород,

В огороде том травка растет;

Нужно травку скосить молодцу —

Нужен молодец красной девице…

4

Хлеб испекла я из пшена,

Показался ячменным он мне…

Ах, далек ты отсюда, мой милый!

Но как вернешься с пути —

Речи польются из уст,

Словно сахар, сладкие.

5

Воспевая розу, я цветы сбираю;

Соберу и насыплю цветов я в мешок,

И мешок тот кругом обошью;

И пойду поброжу с сакли на саклю,

И лучше тебя я найду молодца.

6

Поднялась я на гору крутую,

Мыть белье подвенечное,

Мыло ж было с позолотой;

На глазах же слезы горькие…

Ах, родные, не горюйте вы, —

На роду мне так написано!..

7

Пошла я под камень тяжелый, —

И пару лишь платья взяла…

Ах, скажите вы родным моим —

Доля тяжкая мне досталась.

После каждого стиха вынимается из сосуда одна вещь, и та, кому принадлежит она, выслушивает объяснение смысла выпавшего на ее долю стиха. Первые четыре куплета сулят хорошее: долгую жизнь, счастье, скорое возвращение милого, исполнение желания, свадьбу и проч. Последние же три – потерю кого-нибудь из близких, разорение или скорую смерть.

На волю гадавшей предоставляется, выслушав толкование, открыть или нет собранию то, о чем она гадала. Стихи поются до тех пор, пока не будут вынуты все вещи из сосуда.

Гадание кончено. Хозяйка угощает гостей, и все присутствующие заключают его резвой лезгинкой под звуки монотонной, но «живой, как горный поток, дайры (бубен)», или томашею — национальной пляской грузин, где девушка сладострастно плывет под звуки национальной музыки. Стройные формы грузинки обрисовываются кабою (женская одежда): локоны небрежно падают из-под шитой тавксаквари (головной убор) и переплетаются с концами нежной чикилы — косынки с опущенными концами, на которую надевается тавксаквари.

Мужчины в день Вознесения занимаются скачкой. В Тифлисе скачка происходит за городом, на месте весьма живописном. По направлению к западу тянутся горы, медленно и спокойно течет река Кура, кругом зеленые сады, перемешанные с землянками. Группы женщин, в белых чадрах, в разных местах покрывают возвышенности или сидят на плоских крышах домов. С утра раскидываются палатки и балаганы; в них сидят торговцы с разными сластями. В этой живописной котловине и происходят скачки. По двум концам ристалища собираются всадники, вооруженные пиками, винтовками и джеридами — длинная, тонкая палка с острым наконечником. Скачка начинается. «Навстречу друг другу несутся всадники и, подскакав довольно близко один к другому, бросают шесты и, поворотив коней, во весь опор пускаются назад. Их с криком преследуют противники и пускают вслед ружейные выстрелы и палки. Искусные верховые во все глаза смотрят назад и на лету ловят палки; неопытные же поражаются в спину и затылок». Громы рукоплесканий, столкновение и падение лошадей, выбивание из седла, хохот и шум продолжаются до самого вечера.

Из других праздников замечательны у грузин: праздник Успения Божией Матери и Геристоба, или праздник в честь ев. Георгия.

Народ по преимуществу чтит Богоматерь. Часто грузин не знает ни одной молитвы, но всегда призывает на себя покровительство Божией Матери. Месяц август, на грузинском языке, носит название мариамобистве, то есть Св. Марии. Во все продолжение августа многие женщины ходят босиком по обету. Основанием к тому послужило то, что св. Нина, просветительница Грузии христианскою верою, столь чтимая народом, пошла в Грузию по избранию и указанию Богоматери[20].

Праздник Успения Божией Матери известен под именем самеба и в некоторых местах Грузии празднуется с особым торжеством. В этом отношении особенно замечательны два праздника:

Алёвский – в Карталинии, неподалеку от города Душета, и Марткопский, – в Кахетии, в древнем монастыре Св. Антония, в 24 верстах от Тифлиса.

Подошвы гор у храмов, в обыкновенное время пустынные, оживляются в этот день множеством богомольцев, располагающихся в палатках, шалашах или просто под открытым небом. С наступлением сумерек, накануне праздника, гора блистает тысячами огней, оглашается звуками зурны и песнями сазандаров – поэтов-импровизаторов.

В Карталинии, в деревушке Арбо, 22 августа празднуется с особым торжеством Геристоба – праздник в честь Георгия Победоносца.

Грузины признают Георгия под шестидесятью тремя различными названиями: Каппадокийский, Вифлеемский, Квашветский и проч. Оттого грузин, обращающийся с молитвой к святому, произносит: «Да управит Бог руку нашу, и да сопутствуют нам всегда шестьдесят три святых Георгия».

Все названия этого святого прописываются в авгорозе — большом листе бумаги, на котором по краям изображен святой и пишется первая глава Евангелия Иоанна и разные молитвы. Чаще же всего на таком лоскутке бумаги пишется письмо, по преданию, будто бы писанное Иисусом Христом к Авгарю, царю эдесскому. «Кто его иметь будет при себе, – сказано в письме, – к тому не осмелится прикоснуться дух и какие бы то ни было опасности…» Носящий это письмо застрахован от нечистой силы. Лист складывается особенным образом, зашивается в канаусовый мешочек, носимый на груди вместе с крестом, или же пришивается на правом плече бешмета, около разрезов, под мышкой.

Деревня Арбо лежит неподалеку от Патара-Лиахви. В центре ее находится церковь во имя св. Георгия, по преданию построенная царицей Тамарой. В церкви стоит икона св. Георгия, сделанная в виде креста из позолоченного серебра. Близ храма есть особенное место, куда богомольцы приводят коров, овец и петухов для принесения в жертву Георгию. Хозяин не может сам зарезать свою жертву, он просит о том натэби — лицо, собственно только для этого избранное. Зарезав приведенное животное, натэби берет за это в свою пользу половину туловища, голову и шкуру. После жертвоприношений и обедни начинаются игры. Тут появляются и кадаги — личности, близко подходящие к тем, которые называются у нас кликушами.

В глазах простого народа кадаги считаются провозвестницами гнева небесного и избранными для обличения. Простолюдин полагает, что эти существа больны от образа. Грузины толпою следуют за кадагой[21] и, слушая с полным вниманием их несвязные речи, с подобострастием исполняют все приказания, как бы тягостны они ни были. Народ верит словам их безусловно. Перед пророчеством такая женщина падает на землю, приходит в исступление, корчится, рвет на себе волосы, ударяет руками и ногами о скалистую землю, во рту выступает пена, лицо ее искажается – и в таком виде начинается пророчество.

– Ты грешный человек, – говорит кадага, обращаясь к кому-нибудь. – Прошлого года, в такой-то день, перед вечером, ты затеял богопротивное дело. Не отнекивайся! Ты не помнишь… забыл, но от меня ничего не скрыто – я все знаю. Иди-ка лучше, несчастливец, вот в такую-то церковь, помолись там образу да зарежь потом корову.

Иногда кадага приказывает взойти на какую-нибудь высокую гору, где находятся остатки древнего монастыря, или просто покаяться в своих грехах в духане (мелочная лавочка). Грузин, к которому обращено было подобное обличение кадаги, припоминает, что раз действительно подумал о недобром деле, берет деньги и отправляется куда приказано. После подобного пророчества всякое веселье прекращается; народ делается унылым, повсюду слышатся глубокие вздохи, ударение себя в грудь, сопровождаемые словами: «Очисти нас, Боже, очисти».

Кроме этих порченых существ, у грузин есть мкитхави (гадальщицы) и екими (знахарки).

Мкитхави – это женщины, которые рассказывают будущее, не стесняясь ни лицом, ни званием, но предсказанию их преимущественно подлежат только сердечные стороны и желания. Знахарки – это туземные, доморощенные лекари, к которым грузины часто обращаются за советом.

У них существуют свои собственные лекарства. От подагры надо достать лапку зайца, убитого накануне Рождества, и носить ее несколько дней под рубашкой. Если болит правая нога, то надо носить левую заячью ногу; если левая – то правую. От ревматизма надо живую змею поджарить на сковороде и добытым таким образом жиром производить втирание, пока не получишь облегчения, или, по крайней мере, до тех пор, пока не наскучит.

От золотухи ребенка бреют, надевают на голову холстинную ермолку, пропитанную смолой, и в таком виде оставляют его на две недели. Потом, когда смола вопьется в тело, ермолку разом срывают с головы. Туземцы полагают, что эта операция помогает росту волос.

Лихорадку прогоняют десятью зубчиками чесноку, который толкут, мешают с медом и дают больному натощак. Целый день больной не должен пить, несмотря на сильную жажду, – иначе лекарство не подействует.

От бельма толкут кизиловые косточки и вдувают в глаз; от глухоты прикладывают к уху корень травы хариз-дзири. Корень этот необходимо держать крепко, ибо он имеет такое влечение к больному уху, что может вырваться из рук и войти внутрь головы больного.

От сглаза совсем другой способ лечения. Взойдя на тахти, знахарка берет от хозяйки пояс и, подойдя к девушке, начинает нашептывать над ее головой. Потом дает один конец пояса в руки пациентки, начинает измерять его локтем, сопровождая это действие вздохами и отчаянными зевками. Минут с десять продолжается подобное заклинание от порчи глазом. Частое зевание знахарки служит знаком тому, что девушку сглазили очень сильно, ибо при последнем, третьем, измерении пояс оказался не в меру длинен – значит, помочь трудно.

Глава 3

Суеверие и предрассудки грузинского народа

Наступает весна в Грузии. Черные шиферные горы, почти целый год мрачные, одеваются теперь яркою зеленью, поля покрываются травою; миндальные деревья укутаны серебром, персиковые – пурпуром; воздух полон аромата. Длинные вереницы журавлей тянутся на наш север, ласточки щебечут…

Проснувшись рано утром, грузин торопится прежде всего выпить глоток вина, потому что без этого он, по народному поверью, не может победить ласточки, а не победив ее, будет страдать целый год лихорадкой. Точно так же, если он услышит голос кукушки прежде, чем успеет съесть кусочек хлеба, он уже не может победить ее.

Народная легенда заставила грузина уважать эту птицу, и вот по какому случаю.

Где-то далеко, близ Индии, есть царство карликов, куда попал один грузин, неизвестно, впрочем, каким образом. Карлики ели и пили очень мало: одного чурека да полтунги вина им хватало на целую неделю. Грузин, привыкший к обильной и разнообразной пище, был в отчаянии.

Чужестранец стал размышлять о том, как бы ему убраться восвояси, но решительно не знал, как это сделать. Пока он раздумывал, прошло три зимы; тоска по родине замучила бедного странника. Непредвиденный случай вывел его из затруднительного положения.

– Я отправляюсь в Грузию, не хочешь ли идти вместе со мною, – предложил ему один из карликов.

Грузин, конечно, обрадовался, и в начале апреля, запасясь провизией, они отправились в путь.

Долго они шли, наконец достигли границы, где оканчивалось царство карликов.

– Слушай, товарищ! – говорил карлик грузину. – Я чуть только перешагну границы нашего царства, тотчас превращусь в птицу, ту, которую зовут у вас кукушкой. Тогда я не буду ходить, а летать, но полечу медленно, чтобы ты мог поспевать за мною. Смотри же, будь осторожен, не теряй меня из виду, а то не найдешь дороги.

Перешли границу. Не успел оглянуться грузин, как карлик превратился в птицу. Грузин, остолбенев, смотрел за полетом кукушки. Та полетела вдаль, а грузин стоял не двигаясь. Кукушка, видя, что путник не следует за ней, вернулась назад и ударом крыла по щеке вывела товарища из задумчивого положения.

Путники пошли далее. В последних числах мая они достигли Грузии. Грузин пригласил кукушку к себе в дом, хотел угостить ее, но она, под предлогом того, что боится кошек и ребятишек, отказалась, говоря, будто довольна и тем, что Бог дал ей в день по одному воробью, которые летают за нею всюду.

Народное суеверие заставляет грузина побеждать все вновь появляющееся весною: перелетных птиц, которых зимою не бывает, вновь родившихся животных и домашних птиц.

Кто обутый увидит гусят – тот победил их; увидавший их босым рискует страдать болезнью ног. Победить утят может только причесанный – это спасение от головной боли. Слышать крик совы надо стоя на ногах и на одном месте, иначе будешь шататься, как сова, с места на место.

Поверье это объясняется самой легендой о происхождении сов. Злая мачеха играет тут первенствующую роль.

У крестьянина было два сына, которых он любил искренно и нежно. Со смертью жены, оставшись вдовым, он перенес свою любовь и привязанность на детей и успел их настолько привязать к себе, что они забыли о потере матери.

Спустя некоторое время крестьянин также позабыл о потере нежно любимой жены и женился на другой. С тех пор прошли красные дни для детей. Злая мачеха преследовала их всюду, бранила и била без всякой причины. Мальчики обращались с жалобой к отцу, но тот, будучи слаб к молодой жене, утешал детей тем, что, взыскивая с них, мачеха желает им добра.

Дети стали избегать мачехи и считали себя счастливейшими, когда посылали их в поле пасти коров и телят, где они могли вдоволь наиграться. Заигравшись однажды, они не заметили, как день склонялся к вечеру, не заметили и того, что все стадо разбрелось по лесу. Собрав стадо, они недосчитались одного теленка, и какие средства ни употребляли мальчики, но теленка все-таки найти не могли. Становилось все темнее и темнее. Испуганные темнотою ночи и воем шакалов, бедные дети прижались друг к другу и горько плакали. Идти домой они не решались. Угрозы мачехи и ее побои были для них гораздо страшнее, чем все предстоящие опасности в лесу и во время ночи. Скот снова разбрелся в разные стороны, а это еще более лишало мальчиков возможности возвратиться домой. Дети просили у Бога, как спасения для себя, чтобы он превратил их в птиц и тем избавил от злой мачехи. Молитва их услышана: они сделались совами, которых, до этого времени, на свете вовсе не было. Совы полетели в глубь леса, но страх, внушенный мачехой, был так велик, что они, став совами, все еще не забыли о теленке. Да и теперь совы в лесу не усидят на одном месте, а все летают с дерева на дерево, ища теленка.

– Иповне (нашел ли)? – кричит одна.

– Вера, вера (нет, нет)! – отвечает другая.

Вообще, надо заметить, что суеверие у грузин проявляется во всей первобытной форме.

Прокричит ли петух после заката солнца – грузин верит, что враг собирается на хозяев петуха.

Если говорить часто о чем-нибудь, то оно должно совершиться как бы поневоле. Поверье это выразилось у русского народа в поговорке «накликать беду».

Неблагословленной сетью грузин не станет ловить рыбу. Он верит, что такой сетью вместо рыбы будешь таскать камни, а пожалуй, вытащишь и бесенка.

Грузины имеют множество признаков, по которым заключают о будущем. Объяснение примет зависит от того, кто и как на себе испытал ту или другую примету. Для одного чихнуть два раза сряду означает добро, для другого – напротив. У кого играет правый глаз, тот надеется на хорошее, а иной доволен и игрою левого глаза. Об этом существует у грузин целая рукописная книга: «О пении членов (!)», пользующаяся большой популярностью. В книге подробно изложено значение игры членов человеческого тела, всех и каждого порознь, начиная с бровей до ног с их пальцами, суставами и ногтями.

Кто привесит зуб волка к лошади, тот увеличивает быстроту ее хода. К волчьему хвосту прибегают для открытия домашнего вора, из числа нескольких подозреваемых лиц. Каждый из обвиняемых должен перепрыгнуть через зажженный хвост: виновный узнается по корчам, которые поражают его при этом. Укушенный бешеной собакой бросается к зеркалу, и если в нем увидит ее морду вместо своего лица, то верит в непреложность своей смерти, а если наоборот, то считает себя выздоровевшим.

По народному поверью, если лисица поваляется на засеянном месте, то оно лишается произрастания. От сообщения лисы с псом рождается искуситель. Если поймать удода во вторник, а в среду зарезать и высушить каждое перышко и косточки птицы, то они становятся множеством талисманов. Кто имеет в своем кошельке гребень удода, будет иметь всегда успех в суде; владеющий клювом удода и пришивший нижнюю часть его к рукаву может, когда захочет, избавиться от соперника в любви и избежать всяких ссор и треволнений. Носить на рукаве правый глаз удода – значит пользоваться всегда расположением своего господина. Колдовство исчезает, если мозгом удода окурить заколдованное место. «Если беременная женщина носит на рукаве сердце этой же птицы, то она вне всякой опасности от преждевременных родов. Кто на правом рукаве будет носить язычок удода, тому нечего бояться отравы. Когда собираешься к царскому порогу, сделай наперед мазь из крови удода и льняного масла, помажь ею себе ноздри и ступай с Богом».

Все эти любопытные для себя указания грузин находит в рукописном лечебнике «Карабадим», к которому весьма часто обращается во время недугов.

Болезнь у грузин нередко представляется в виде пластических образов или духов. Болезнь оспы, например, не считается физической, но болезнью живой – обществом высшим разумных духов, которые, имея власть над человеком, посещают непременно каждого – и обрекают на смерть того, кто имел несчастье навлечь на себя их гнев. Господство духов над человеком послужило основанием к тому, что их прозвали батонеби (господин) и даже ангелами. Больного с самыми первыми признаками оспы укладывают в сакле на самом почетном месте, и около него ставят столик, уставленный лучшими вещами, имеющимися в доме. Куски сахара, яблоки, преимущественно красного цвета, и другие местные фрукты, стакан с молоком, крендели и обрезки разноцветных шелковых материй – все это размещается на столике возле больного.

По понятию грузин, духи, как и люди, нуждаются в пище и питье. Они берутся за приготовленное им кушанье в глубокую полночь, когда повсюду царствует тишина и все погружены в мертвый сон.

Приготовив для духов стол, грузины принимаются за музыку и пение, как необходимые принадлежности хорошего стола. Если в доме не случится чонгури[22], то достают у соседа и играют подле больного, а в промежуток между музыкою все домашние считают необходимым петь песню следующего содержания: «Лилия-баюшки, роза-баюшки, лилия-баюшки-баю! К нам пожаловали батонеби, лилия-баюшки, пожаловали и развеселились, лилия-баюшки-баю!»

По уверению старух, батонеби большие охотники до пения и музыки. Они, по рассказам, сами играют на чонгури и поют так сладко и очаровательно, что пение их можно сравнить только с ангельским пением.

Во все время болезни, утром и вечером, около больного курят базму — состав из мелко истолченных грецких орехов, смешанных с хлопчатой бумагой. Состав этот имеет вид курительных свечей желтоватого цвета. Базме приписывают волшебную силу. Рассказывают, что если оспа изуродовала больного или лишила его какого-либо органа, то стоит только месяц или два покурить в сакле базму, и тогда к больному возвратится прежнее здоровье. Если в доме есть отчаянно больной оспой, то стоит только зажечь базму и поставить ее тайком на кровле соседа, где есть также больной, тогда первый выздоровеет, а последний сделается жертвой батонеби. К последнему средству прибегают, впрочем, очень редко.

Во время посещения батонеби никто не смеет плакать по больному, ни носить траур, пока они не распростятся окончательно с семейством, хотя бы умерший от них был единственный сын у родителей. Нельзя стрелять из ружья, резать кур и свиней, потому что батонеби, при посещении, считают их, и потом, если курица или свинья будет зарезана, то беда всему семейству.

Лихорадка представляется грузинами в виде существа страшно худощавого и бледного, в котором нет и признака живительной крови; тело ее один скелет, движущийся посредством какой-то неведомой силы. Этот суровый образ лихорадки странствует по белу свету, и кого навестит, тот неминуемая жертва болезни.

Ранней весной, по сказанию грузин, у главного входа в город Гумри (нынешний Александрополь) собираются три брата, гении лихорадки. Отсюда они начинают свое путешествие: один идет в Кахетию, другой в Карталинию, а третий в Армению. С наступлением зимы братья опять соединяются в Гумри. По сказанию Карабадима, есть двадцать пять родов лихорадки, но против всех существует одна молитва. «Аврам, Саврам, Турман, гора лихорадки лекарственная, – сказано в молитве. – Если ты не христианин, а жид, то ради имени священника Каиафы, если татарин или персиянин, то ради Магомеда, удались от сего раба Божия. Авгсир взобрался на кедр ливанский, крича, рыдая и сокрушаясь. Отчего ты плачешь, сила трясущая? Разрежу я тебя вдоль и поперек и брошу в пропасть клокочущую, и моя молитва да уничтожит тебя».

Мигрень представляется в образе быка, грызущего железо. Против него надо переписать на лоскутке чистой бумаги, потом обмочить его в уксусе и приложить ко лбу следующую молитву: «На краю сенокоса[23] завелся шакеки (мигрень), грызущий железо, как вол сено. Св. Георгий проклял его, и наутро он исчез».

Чесотка, по понятию народа, безродное чудовище, которое выходит из черных скал, входит в тело, гложет кости и, высасывая кровь, превращает их в прах.

«Гой ты Иело, Иело юродивый, бесприютный! – говорит заклинание. – Откуда исходишь и куда входишь? Исхожу из черной скалистой горы, вхожу в тело человека, обдираю плоть, гложу кости, пью кровь. Нет, да не допустит тебя Отец, Сын и Св. Дух; не позволю я тебе войти в человека, раздроблю тебя на мелкие части, брошу в медный котел, раскалю его огнем и жупелом серным. Удались, отвяжись от раба Божьего».

Надо трижды прочесть в день субботний эту молитву над больным, при двух зажженных свечах. Части тела, на которых больше сыпи, намазать мазью из толченой серы, смешанной с чухонским маслом, и выздоровление несомненно.

Вообще у грузин почти против каждой болезни есть свои лекарства и различные заклинания.

В них к чистоте религиозной примешивается часто народное суеверие. Значительная часть необыкновенных в жизни приключений, добрых или худых, приписывается влиянию невидимых сверхъестественных сил, и весьма часто злых. Противодействия им народ ищет в одной силе Творца. Если туземный доктор не помогает больному, то старухи утверждают, что несчастный болен от образа (хатис-ган), то есть что он оскорбил образ или словом, или помышлением. Больного ведут в церковь к образу, служат молебен, приносят жертвы и часто оставляют на церковном помосте, в ожидании выздоровления. Особенною известностью пользуется в этом отношении тифлисская церковь во имя св. Георгия, называемая Квашветы. Здесь часто можно встретить одержимых недугами, приехавших издалека искать защиты и милости этого святого, особенно чтимого народом.

К молитве и заступничеству святых грузины прибегают и во дни бедствий.

Простой народ приписывает многие бедствия нечистой силе. Появятся ли в посеве гвардзли (плевела), он говорит, что нечистый портит их нивы. Простолюдин верит, и весьма искренно, в существование ведьм и колдунов. В случае какого-нибудь бедствия он хватает нескольких подозреваемых в колдовстве старух и часто, в присутствии князей и духовенства, добивается признания в сношении с нечистою силою. В 1834 году в некоторых деревнях случился неурожай гоми и кукурузы. Народ решил, что это проделка ведьм и колдунов. Схватив нескольких лиц, бросали их в воду, вешали за руки на деревья и прикладывали раскаленное железо к голому телу, выпытывая таким образом, отчего произошел неурожай.

В самой столице Грузии хотя давно не слышно о колдунах и ведьмах, но нечистая сила водится, однако же, и до сих пор. Городские жители еще помнят о приключении, совершившемся с одной старой повивальной бабкой, приключении, достоверность которого, по их мнению, не подлежит сомнению.

Даже в 1851 году, после бывшего затмения солнца, между народом распространилась весть, что во внутренностях всех тифлисских кур завелись змеи и что все они отравлены. Заражение объясняли тем, что куры клевали зерна, спадавшие с неба от дракона, сражавшегося с солнцем во время затмения. Куры подвергнуты были жестокому гонению. Их или били, или продавали за бесценок, по 5 копеек, тогда как обыкновенная средняя стоимость курицы была от 30 до 40 копеек.

«Видит ли грузин-поселянин, что красная полоса у обозначившейся на горизонте радуги более и ярче полосы другого цвета, он заключает, что в текущем году вина будет много, и он повеселится вдоволь. Падающие звезды ему вещают смерть его собратий; ибо он убежден, что у всякого есть своя звезда, от которой зависит участь человека, обусловливающая его жизнь, счастливую или несчастную, смотря по тому, под какой звездой он родился на свет».

Когда запад горит заревом кровавого цвета, суеверному грузину кажется, что будет кровавая война.

Каждый грузин непременно суеверен, и суеверен с малолетства. Суеверие всасывается с молоком матери и переходит в обряды и обычаи.

В Кахетии, например, во время засухи крестьянские девочки собираются вместе и, наделав кукол, называемых лазарэ, ходят по селению, распевая самые бессвязные и бессмысленные песни.

«Лазарэ, Лазарэ, – поют они. – Дай Бог нам грязи, не хотим засухи»…

Или поют следующую песню:

Лазарь подошел к воротам

И все обводит глазами…

Обошел он все углы

И сделался как луна…

Нате, святой Илья, —

Чего ты нахмурил брови! —

Козла и козленочка

Мы приносим тебе в дар…

Боже, избавь от засухи

И подай нам дождя…

Если же долго бывает дождливая погода, тогда, вместо дождя, просят у Бога засухи.

Из дому, перед которым поют девочки, выходит хозяин, выносит певуньям в подарок несколько яиц или немного муки и обливает водою куклу, а иногда и самих девочек. От этого произошла, как полагают некоторые, грузинская поговорка: «Он мокр, как Лазарэ».

Окончив свое пение, компания продает собранные продукты и на вырученные деньги покупает барана и козленка: первый приносится в жертву Богу, а козленок пророку Илье.

Просьба певших и принесших жертвы услышана: тучи накопляются, но, вместо ожидаемаго дождя, пошел град. Старухи тотчас же зажигают свечи, сохраненные от праздника Пасхи. Некоторые женщины выносят золу и развевают ее на воздух, приговаривая: «Дай Бог, чтобы так развеялся град!» Другие опрокидывают на дворе вверх дном котел или таз, полагая, что град превратится в дождь.

Существует также другое обыкновение – пахать дождь или вёдро. Восемь пар девушек запрягаются в плуг и тащат его к реке или церкви. Если стоит продолжительная дождливая погода, то необходимо пропахать некоторое количество земли возле церкви. При продолжительной же засухе и желании испросить дождя девушки, по пояс в воде, протаскивают плуг взад и вперед и затем, мокрые, возвращаются домой. Еще не так давно этим делом занимались княжны и княгини из первейших фамилий.

Дождь запахан; он оросил поля, обещающие обильную жатву.

Богатые грузины во время жатвы разбивают в поле палатку. Небогатые люди жнут сами. Богатые нанимают осетин или имеретин, которые ходят целыми толпами, от одной деревни в другую. Помещики прежде созывали своих крестьян, и у богатых собиралось иногда несколько сот жнецов. Жать начинает тот, кто славится своей быстрой работой. С криком «Опума! Опума!» он бросается на ниву и идет впереди всех, ловко складывая на обе стороны сжатые снопы. Остальные работники следуют за ним.

Наступает полдень – пора обеда, – и сама хозяйка спешит на ниву. Навстречу ей выходит один из жнецов и подает крест, сложенный из колосьев. Хозяйка вынимает пару шерстяных чулок, заранее приготовленных, и дарит их подателю. Крестообразно сложенные колосья выносятся навстречу каждому, кто только проедет мимо нивы и работников. По обычаю, приветствуемый должен отплатить также подарком; но если он этого не сделает, то жнецы вправе пропеть на его счет какой-нибудь сатирический куплет, с припевом опума.

С окончанием работы жнецы возвращаются в деревню, где ожидает их хороший ужин. Особенно отличившийся работой получает от хозяина в подарок шапку и голову быка, зарезанного для угощения, как почетный подарок.

Жатва окончена, хлеб убирается, свозится на арбах и складывается высокими продолговатыми скирдами (дзпа) близ гумна. Затем обмолачивается при помощи незатейливого механизма кеври и ссыпается в ормо — ров, обыкновенно вырываемый на дворе дома или на самом гумне, в два или более аршина глубиною. Стены ормо, для предохранения от сырости, приготовляют следующим простым способом. Вырытую яму наполняют сухими дровами или бурьяном и зажигают его. Потом, выбрав из ямы песок и угли, обмазывают стены ее глиной, толщиной пальца в два, и опять разводят огонь, жар которого высушивает глину. Затем дно и бока ямы выстилают соломою или тонким тростником и ссыпают туда всякого рода хлеб в зерне. Сверх зерен кладут слой соломы или сухой мякины, закрывают отверстие досками и над ними насыпают конусообразный земляной холмик, обозначающий место хранения хлеба. В этом отношении грузины нисколько не подвинулись вперед. Как молотили и хранили они хлеб в 1802 году, так молотят и хранят его и теперь[24].

Мякина и солома, искрошенная мелко от самого способа молотьбы, складываются в сабдзели — сараи и служат единственным кормом для скота и лошадей во время зимы.

За сбором хлеба следует сбор винограда.

Сбор винограда – самое веселое время для грузин. По окончании работ и приготовления вина достаточные грузины начинают разъезды друг к другу и, собираясь целыми компаниями, по нескольку дней гостят у своих знакомых. Кутеж, пиры и веселье служат началом к праздной зимней жизни туземца, который любит уничтожать зимою то, чем запасся летом…

Глава 4

Сословное деление грузинского народа

В конце XVIII столетия грузины по сословиям делились на: князей, дворян, купцов, мокалаков, домовых служителей, или дворовых, и крестьян.

Нет сомнения, что высшее сословие народа грузинского явилось еще в то время, когда в Грузии не было царей и страна управляема была мамасахлисами[25], или домоначальниками. Роды младших братьев мамасахлисов, получая удел, составили фамилии товадов, или князей[26]. Царский титул в Грузии появился около 300 лет до Р. X. Царь грузинский (Мепс) Фарнаваз I, родом перс, вводя в Грузию персидские постановления, разделил всю страну на несколько областей[27]. В состав Грузии входили тогда: Верхняя Имеретия (то есть области Рачи, Гурии), нынешний Ахалцихский Пашалык, Карталиния и Кахетия. В каждой области Фарнаваз установил должность эриставов[28], нечто вроде нашего воеводы. В эти звания были определяемы предпочтительно князья грузинские. Эриставство разделялось на моуравства, или земское начальство, которое было вверяемо младшим князьям, подчиненным эриставам. Званий этих достигали вообще через заслуги. Такое административное управление Грузии продолжалось до исхода VI века по Р. X.

Царь Бакар II возвысил еще более княжеское достоинство тем, что отдал эриставства и моуравства в управление княжеских родов, что сделало их как бы вассалами царей и полными владетелями эриставств. Таким образом явились в Грузии наместники с феодальным управлением. Между тем фамилии князей увеличивались или младшими членами царствующей династии, или знатными родами, при присоединении к Грузии чужих владений, вместе с их владетелями. Так, с присоединением Сомхетии присоединились и мелики ее Орбелиани и другие. Мелики, или владельцы армянские, были потом переименованы в товади.

Владетельные князья, получившие в управление своего рода эриставства, старались во все последующие времена поддерживать свое значение и независимость. Мало повинуясь царям, они управляли своими уделами почти самовластно. Императоры константинопольские, цари и шахи персидские, а впоследствии и султаны турецкие поддерживали могущество этих вассалов, с тем чтобы через ослабление власти царя сохранять свое верховное владычество над Грузией. Владетельные эриставы отказывались иногда помогать царям в борьбе их с неприятелем. Царь не мог доставить полной силы закону, если он не подтвержден был согласием князей: это не мешало, впрочем, тем же князьям подчиняться обычаю, по которому царь имел право каждого князя лишить жизни, членов, выколоть глаза, оставляя в то же время изувеченного в княжеском звании и при его владении.

Главные князья[29] получали от шахов, вместо ордена, шапку с перьями, известную под именем тачжи, в отличие царской, которая называлась то марь.

Царь Ираклий II, пользуясь смутами, происходившими в Персии, нашел возможность стеснить власть князей, в особенности карталинских, способом, который впоследствии оказался весьма ненадежным. Он отнял у некоторых сильнейших князей, более других опасных по местоположению уделов, древнее их достояние и раздал его в удел своим сыновьям и внукам, которые впоследствии еще менее повиновались царю, чем князья. Мера эта была вызвана сколько предполагаемой пользой для единства и силы государства, столько же и потому, что с размножением членов царского дома недостаточно было царских доходов на приличное их содержание.

Князья грузинские происходили: 1) от царей грузинских, 2) от владельческих княжеских сословий, переселившихся из других стран, преимущественно владетельных княжеских фамилий Армении, и 3) возводились в эти достоинства шахами персидскими и царями грузинскими, из дворян грузинских и других сословий[30].

Условием, освященным законом, для княжеского достоинства признавалось необходимым: 1) иметь две или три крепости[31] и столько же деревень; 2) такое состояние, которое давало бы возможность князю содержать себя прилично званию; 3) иметь церковь или монастырь, для погребения членов семейства и 4) иметь в своей зависимости нескольких дворян. Без этих условий, и преимущественно без первого, никто не мог получить княжеского достоинства даже и в позднейшее время.

Цари грузинские выдавали обыкновенно дочерей своих за князей, причем избирали самых богатых, чтобы приданое стоило царю как можно меньше. Царицы грузинские и невестки царя были также дочери князей грузинских.

Первые чины военные и гражданские, как то: сардарство (высшее военное звание) и должности мдиван-беков (судьи) были наследственны в родах князей[32]. Если отец был сардар, то и сын должен быть сардар; если отец мдиван-бек, то и старший сын его бывал тем же.

Князья почти никогда не делили своих имений, а вся фамилия жила вместе, в зависимости от старшего в роде, который управлял всем имением, без всякого прекословия со стороны младших. Он получал доходы и уделял часть из них на содержание младших членов своего дома. Если же братья разделялись, то в этом случае старший в роде, сохраняя первенство и власть, пользовался особенным уважением.

При заключении трактата 1783 года считалось в Грузии княжеских фамилий: в Кахетии 24 и в Карталинии 38; в 1801 году явились новые фамилии, не помещенные в трактате, приобретшие княжеское звание в слабое правление последнего царя грузинского. В позднейшее время цари грузинские, по недостатку доходов, для приобретения их занимались продажей княжеских достоинств людям разного звания. Царевичи весьма нередко прибегали к такой же продаже. Имеретинский царь, будучи уже подданным России, не отказывался от такого злоупотребления властью. Наказания лишением прав, сколько известно, не было в употреблении в Грузии, но конфискация имений была в большом употреблении.

Дворяне, или азнауры грузинские, делились на два разряда: дворян царских и дворян княжеских. Происхождение этого сословия относится также к отдаленной древности. Со времени плавания аргонавтов в Колхиду многие из греков поселялись на ее берегах. Грузины называли их по-своему азнаурами[33]. Первый царь грузинский, Парнаоз или Фарнаваз, получил за деньги, от колхидского владетеля, войско, к которому присоединились и многие из азнауров. При их содействии Парнаоз выгнал из Грузии македонян, около 300 года до Р. X.

В признательность к услуге азнауров царь удержал их при себе, дал им земли и поместья. Азнауры-то и составили впоследствии в Грузии класс дворянства, уступающий только товадам или князьям грузинским.

Сын Парнаоза лишен был господства над грузинским народом, который желал восстановить прежнее владычество мамасахлисов. Но азнауры восстановили сына Парнаоза на престоле, и он, в признательность за то, учредил из них своих телохранителей. С тех пор азнауры пользовались значительным влиянием в Грузии. Со словом азнаур грузин соединяет понятие о благородстве и образованности. Свободные науки, благородные искусства назывались азнаурскими. Сословие это было самым образованным в Грузии.

Когда князья сделались самовластными в своих уделах, то давали своим приближенным также название азнауров. От этого в Грузии, с самых древних времен, явились азнауры царские и азнауры княжеские.

Разделение это сохранилось только в Карталинии; в Кахетии же были только дворяне царские. Царь кахетинский Леон в начале XVI столетия освободил дворян кахетинских от зависимости князей, желая обессилить этих последних, так как дворяне княжеские, занимаясь исключительно военным ремеслом и составляя храбрейших и отличнейших воинов Грузии, принимали всегда деятельное участие во всех тех случаях, когда властолюбивые князья противодействовали царской власти.

Дворяне царские допускались к некоторым придворным должностям, а по службе военной достигали иногда до звания мин-баши (полковник), но по большей части пределом их возвышения был чин юс-баши (капитан). Выше этих чинов дворяне не достигали по весьма значительному числу княжеских фамилий, занимавших все важнейшие места и тем препятствовавших их возвышению. Азнауры пользовались теми же правами наследства и старшинства в роде, как и князья.

Дворяне, принадлежавшие князьям, католикосу (глава духовенства) и царевичам, владевшим княжескими уделами, считались ниже дворян царских и были подданными своих владельцев, пользуясь данною им землею, населенной крестьянами. Дворяне эти не несли никаких повинностей и не располагали своими поместьями, а ежели продавали их, то не иначе как с разрешения владетеля, и притом только дворянам того же князя.

Князь же имел право продавать деревню, состоявшую в ведении его азнаура, но тогда азнаур этот и его семейство делались свободными. Княжеские дворяне имели право менять владельцев, но для этого должны были предварительно приискать князя, который бы желал их принять и доставить те удобства, которые составляли необходимое условие дворянского достоинства.

Приискав себе нового владельца, азнаур оставлял прежнему владельцу землю, дом и отходил к новому.

В военное время азнауры обязаны были вооружаться поголовно и идти со своими князьями; в мирное время они сопровождали князей во время охоты, путешествия и исполняли различные должности в домашнем его быту.

При пожаловании в азнауры царь предварительно доставлял возводимому в это звание, если он не имел своих средств, все то имущество, которое составляло необходимое условие для звания дворянина. Каждый азнаур царский имел свою деревню, крепость или замок, посреди своих владений, церковь – для погребения семейства, на случай похода – палатку, исправное вооружение; так как служба дворян была преимущественно конная, то требовалось от каждого азнаура, чтобы он имел, сверх употребляемой, одну надежную заводную лошадь с прислугою.

Князья имели право ходатайствовать о возведении в азнауры своего подвластного, если только снабжали его из своего имения всем необходимым для этого звания.

Возведенному в дворяне выдавалась царская грамота с особым церемониалом. При последнем царе звания эти сделались продажными, как и звания князей. По трактату 1783 года состояло в Грузии дворянских фамилий: царских в Кахетии 36, в Карталинии 82; в Карталинии же княжеских 186 и католикосовых там же 13.

Купцы разделялись на три степени: купец 1-й степени был как бы именитый гражданин. Звание это приобреталось по наследству, и вместе с ним передавался капитал, крестьяне и земля.

Купцами 2-й степени были те, которые сами, торговыми оборотами, приобретали капитал, крестьян и земли; и, наконец, 3-й степени, те, которые имели только лавки, в которых и производили торг.

Купцы нередко занимали должности в царском доме и, пользуясь равными правами с царскими дворянами, имели преимущества перед княжескими.

Мокалаки, или мещане, имели почти те же права, что и купцы. «Купцы и мокалаки почти все армяне, ибо грузины за стыд почитают торговать».

Мокалаки существовали только в двух городах, Тифлисе и Гори; в прочих городах не было и попытки к их учреждению. Тифлисские мокалаки произошли от торгующих армян, которых царь Вахтанг Горгаслан, при помощи значительных привилегий, вызвал во вновь основанный им Тифлис. Нерасположение самих грузин к торговой деятельности было так сильно, что, несмотря на все привилегии, данные мокалакам, сословие это и по настоящее время состоит по преимуществу из армян. Последние, сознавая свое значение в городской жизни, конечно, поддерживали и старались сохранить данные привилегии и успели настолько, что цари им оказывали всякое внимание и уважение.

Мокалак мог владеть крестьянами, за уголовное преступление не подвергался смертной казни, а мог откупиться денежным штрафом; вносил деньги за то, чтобы дочь его и сына или родственницу и родственника не брали в арбаб, то есть для постыдной отсылки девушек и мальчиков в дань персидскому шаху, тогда как остальное население не имело права откупаться от этого деньгами.

Мокалаки платили царю мечту, определенную подать, по количеству которой разделялись на несколько степеней, из которых могли переходить по произволу, но которых не могли ни продавать, ни получать наследственно. Они могли служить, и на некоторые места имели исключительное право. При удовлетворении за кровь первоклассный мокалак равнялся со второклассным дворянином.

Амкары, или ремесленники, делились на цехи: каменщиков, плотников, ткачей, портных, золотых, серебряных, медных и железных дел мастеров, иконописцев и других.

До сих пор каждый цех имеет свое особое знамя или значок, под который они собираются в торжественных случаях: в праздники или при церемониальной встрече. Значки эти состоят из кусков различных тканей, с изображением какого-нибудь лица святого, покровителя известного цеха. Так, оружейники изображают на своем знамени Авраама с ножом; маляры – апостола Фаддея, с нерукотворенным образом; бакальщики (продавцы фруктов) – архангела Михаила, с мечом и весами; на большей же части знамен изображают пророка Илию.

Споры и несогласия между кастами ремесленников и промышленников привели к тому, что для защиты от притеснений посторонних и для учреждения суда между собою ремесленники начали избирать из среды себя начальников, которых и назвали уста-башами (головы мастеров). Правила для избрания были утверждены царями. Уста-баши имели не только одно целое ремесло, но и виды его, так, например, водоносы делились: на водоносов-кувшинников и водоносов-бурдючников. Каждый отдел этого ремесла, подчиняясь общему уста-башу всех водоносов, имел своего собственного уста-баша или старшину. Портные каждого вида, русских платьев, черкесок, чех и т. д., кроме общего уста-баша, имеют своего особого, но при этом нация ремесленников не различается.

Выбор уста-баша производится всегда возле какой-нибудь церкви, по большинству голосов, из мастеровых своего ремесла. Близость церкви избирают потому, что выбор и вообще сходки эти кончаются часто присягою.

Стараются выбрать человека, пользующегося всеобщим уважением, опытного и умного. В помощь ему избирают двух мастеровых: игит-баш (сильная голова) и ах-сахкал (что значит белая борода). Избиравшие составляют подписку об избрании такого-то уста-башем; потом целуют ему руку и поздравляют с должностию.

Старики освобождаются от целования руки; в некоторых цехах ремесленники просто целуются.

При поздравлении каждый дарит новому уста-башу яблоко, начиненное мелкими деньгами, соразмерно состоянию. Уста-баш есть судья, хранитель мира и доброго согласия артели и сберегатель ее интереса. При царях уста-баши были не ограничены, но впоследствии были лишены права наказывать телесно. Никто не может ослушаться его приказания. Желающий отдать своего сына в обучение какому-нибудь ремеслу должен, прежде всего, предупредить о том уста-баша, на каких условиях отдает мальчика и на сколько лет. По окончании срока ученья (от 5–6 лет) уста-баш, с двумя помощниками, производит ученику испытание, и если он знает ремесло и был, по свидетельству хозяина, хорошего поведения, тогда посвящает его в мастера.

Собрав со всех посвящаемых от 10–25 рублей с каждого, смотря по состоянию, все общество мастеровых этого цеха отправляется за город в сады и задает там пир на славу. Перед обедом ученик становится на колени; священник, приглашенный из того прихода, к которому принадлежит ученик, читает над ним Евангелие, потом благословляет им на добрые дела и наставляет его, исполняя ремесло честно, жить со всеми в мире.

От священника ученик подходит к уста-башу, который советует ему быть достойным высокого звания мастера, и затем все ремесленники заключают наставление словом: аминь. Тогда уста-баш, призвав на помощь Св. Троицу, бьет рукою три раза по щеке каждого посвящаемого и опоясывает их шелковыми кушаками или платками, которые и носятся ими в продолжение трех дней, как знаки их посвящения. По окончании обряда они целуют руки уста-баша и всех присутствующих мастеров, и затем начинается пир.

Удар уста-баша служит символом того, что эта рука имеет право карать и миловать нового члена.

Уста-баш редко остается более пяти лет предводителем своего цеха, из опасения, чтобы он не завладел навсегда этим почетным званием.

Уста-баш собирает подати, повещает своим подвластным, чтобы они в высокоторжественные дни присутствовали в церквах, и творит суд и расправу.

В день Нового года каждый мастер, поздравляя своего уста-баша, дарит ему яблоко, начиненное деньгами, за что тот угощает его фруктами и водкой.

В случае ссоры между мастеровыми уста-баш призывает их через игит-баша, разбирает дело и наказывает виновного или денежным штрафом, называемым уль, или запирает его лавку на два и на три дня.

«Если подсудимый вздумает не повиноваться, тогда, как, например, между сапожниками, башмачниками, кожевниками, уста-баш посылает через своего игит-баша яблоко к уста-башу тех ремесленников, у которых непослушный покупает товар для своей работы, или к тем, которые у него берут товар, и тем извещает, что такой-то мастер ему не повинуется, и потому просит: строго воспретить подведомственным мастерам и мясникам продавать тому, если он кожевник, сырую кожу, а если он сапожник, то кожевникам давать ему товар. Таким образом, стесненный со всех сторон, он принужден явиться к своему уста-башу с покорностию», просить прощения, платить штраф, и тогда уста-баш сообщает, что такой-то свободен от запрещения.

Уста-баш постоянно отвлекается, по делам общества, от своих занятий, потому в вознаграждение он получает по 1 рублю серебром при решении дела с обоих тяжущихся и по 1 рублю и по шелковому платку с каждого ученика, поступающего в мастера.

Родственники умершего ремесленника приглашают на похороны всех товарищей по ремеслу, и так как отвлекают их этим от дела, то дают мастерам деньги, на которые те справляют поминки, а остатки обращают в общественную сумму, куда поступают также и штрафные 60 копеек с каждого мастерового, не бывшего на похоронах без особенно важных причин. Общественная сумма служит для помощи бедным и больным мастеровым и часто употребляется на похороны бедных мастеровых. Один раз в году общество покупает баранов и сарачинское пшено, готовит плов, шашлык и посылает их с хлебом: часть арестантам, часть нищим, а часть употребляет на свой обед, бывающий обыкновенно в присутствии священника.

Между каждым родом мастеров есть свои особые обыкновения. Сапожник, как только появится плод персика, достав его, приносит своим ученикам, и тогда они должны работать по вечерам при свечах; ученик, нашедший весною полевой цветок, показывает его мастеру, – это значит, что ночи коротки и их следует избавить от вечерней работы. Эти обычаи исполняются весьма строго.

Ремесленники, по мере увеличения своего состояния, переходили в сословие купцов.

Все вообще, купцы и горожане, имели право покупать на свое имя крестьян и земли, платили подати с капиталов и поголовно, кроме делающих оружие и иконописцев, освобожденных, по законам, от налогов. Хотя капитал каждого и не приводился в известность, однако собственный их между собою разбор определял, сколько следует внести каждому в состав наложенной на все общество подати, бывшей по большей части постоянной.

Захури — домовые служители господ – составляли в Грузии особое сословие между дворянами и крестьянами – нечто вроде наших дворовых людей. Захури находились при царях, князьях, дворянах и при знатном духовенстве. Кроме домашней услуги, они сопровождали своих господ на войну в качестве телохранителей.

Захури поступали в это звание из крестьян, по воле своих господ, целыми семействами, и, по принятому обычаю, не могли быть обращены в первоначальное состояние, кроме тех из них, которые возведены в это сословие своими владельцами. Захури могли покупать крестьян, но вместе с тем нередко и сами продавались другим владельцам, всегда сохраняя, впрочем, при этом свое звание и привилегии. Владелец мог возводить захури в азнауры, что и заставляло их усердно исполнять свои обязанности. Повинности этого сословия людей были различны. Некоторые ничего не платили помещику, и тогда один или два человека из семейства находились на службе у своего господина[34], другие исполняли повинности крестьян и проч.

Помещичьи крестьяне разделялись на три категории: кма (отрок, дитя) – которые были приближенные слуги, и помещик относился к ним как отец к сыну; мона — раб в полном смысле слова и глехи — чернорабочие, несшие барщину.

Мона приобретались покупкою, с разрешения царя. Прежде совершения акта о покупке мона, в течение 6 месяцев, испытывались в поведении и в состоянии здоровья. Они не имели никаких человеческих прав: личности, свободы и самостоятельности. Они лишены были даже покровительства законов, вполне отданные на произвол владельца.

Глехи[35] – это были крестьяне, жившие на помещичьих землях на правах временнообязанных крестьян. Никто не имел права укрепить их за собою, и они только обязаны были отбывать барщину.

Сословие земледельцев составлялось: из грузин, армян, татар, осетин, тушин, пшавов и хевсур. Одни из них принадлежали собственно царю, другие жене царствующего царя, наконец, церквам[36], помещикам, князьям, дворянам и другим сословиям грузинского народа.

Прежде чем говорить о правах этого класса людей, необходимо сказать о том способе, который был принят в Грузии при делении земель.

Надел крестьян землею зависел от владельца, но не было в обыкновении отнимать часть земли из однажды назначенной во владение какому-либо семейству. Сколько плуг, запряженный 16 быками, мог взрыть в один день – такое пространство земли называлось дгыири и составляло 60 квадратных сажен, или полторы тамошние десятины. Шестьдесят таких частей, или 90 десятин (что называлось миндорислища, то есть полевая земля), полагали необходимым иметь каждому семейству вдали от селения; восемь таких же частей, или 12 десятин, считалось необходимым иметь поблизости селения и, кроме того, для дальнего сада отводилось от 2–3 десятин, а для ближнего от 1–1½ десятины.

Участки эти, вместе взятые, называемые сакомло (равнявшееся 106½ десятины русских или с небольшим одной квадратной версте), составляли полный надел для домоводства или земледелия; такое сакомло считалось едва достаточным для семейства, при той многочисленности его членов, какое было в ту эпоху, потому что дед, отец и все члены семьи жили нераздельно. Если при этом в такой участок входило место, удобное для постройки водяной мельницы, то сакомло считалось выгодным. По этим сакомло в Грузии вели счет земли, говорили: такая-то деревня, по числу семейств, имеет полное сакомло, в такой-то наполовину, а некоторые деревни имели двойное сакомло.

Подобное разделение земель было только у грузин, армян и осетин. Татары же, кочуя все лето, разделения этого не имели.

Для поднятия земли требовалось 8 пар волов и соразмерное число погонщиков. Очень часто земледелец не мог их выставить, поэтому вошло в обычай заимствовать недостающих у соседей, при взаимной помощи производить поочередную обработку земли. Татары делали это иначе: они определяли сперва, какое количество необходимо для пахоты всего селения или аула, работали общими силами и затем, по жребию, делили землю соразмерно числу работников и волов, данных от каждой семьи.

В случае войны земледельцы обязаны были идти на защиту отечества, имея свое оружие, одежду и лошадь.

Повинности земледельцев определялись обычаями, вошедшими в закон, и не только помещики, но и цари не могли требовать того, что не введено обычаем, что не исполнялось исстари. Платившие подать вином или десятиною с произведений земли не давали ничего другого, и нарушение этого права вело к побегам целыми селениями, а нередко и к возмущению.

Повинности земледельцев были следующие: занимавшиеся хлебопашеством платили шестую часть урожая со всякого хлеба[37], выделывавшие вино – доставляли своим владельцам пятую часть дохода и проч.

Крестьяне, жившие в городах и занимавшиеся каким-либо ремеслом, платили махту – окладной денежный сбор или оброк, который владельцы налагали произвольно, смотря по роду занятий рабочих; если же крестьяне жили в городах только для поденной работы или торговли и не пользовались землею, то платили подушный сбор – мали: женатые по 1 рублю 20 копеек, а холостые, имеющие возраст, дозволяющий им жениться, по 60 копеек.

Кроме того, все вообще крестьяне – будь то грузин, армянин, или татарин – должны были два раза в год, в день Пасхи и Рождества Христова, принести владельцу своему в подарок съестного, каждый по своему состоянию. Женитьба помещика вызывала крестьян на чрезвычайный сбор, денежный или хлебный, смотря по достатку каждого.

Помещики имели полное право распоряжаться своей землей и были полными владетелями того, что было в ее недрах. Они имели право собирать, в известной мере, пошлины с товаров, провозимых чрез их владения, или запретить провоз. Могли строить где вздумается на своих землях крепости, замки и башни.

В Грузии существовал обычай, весьма выгодный для владельцев, но разорительный для крестьян. Когда царь или князь приезжал в деревню, то крестьяне должны были продовольствовать их безденежно. Отправляясь в чье бы то ни было имение в виде гостя, царь или князь предварительно извещал об этом и требовал от владельцев или крестьян, безденежно, хлеба, вина, скот на убой и проч. При посещениях царя одиннадцатая часть доставленного принадлежала салтхуцесу и мдиванам. Мамасахлис, или старшина деревни, обязан был приготовить для посетителя помещение и известить обывателей, кому и что именно следует доставить.

По прибытии царя каждый нес ему на деревянном лотке свою пищу и несколько глиняных кувшинов с вином; ставил все это перед царем, сидящим со своим слугой, и садился тут же сам.

Смотря по населению деревни, число приносивших угощение иногда было очень велико, но, сколько бы их ни было, все они садились вместе, ели, пили и разговаривали. От этого крестьяне и имели обо всем почти такие же сведения, как их князья или дворяне. Вступая в разговор, каждый считал своей обязанностью употреблять все свое красноречие – такое, от которого, по выражению грузин, «мог бы треснуть камень». Изысканные выражения, сравнения и уподобления, существующие у азиатских народов, находили и здесь место и считались необходимостью.

Грузин свыкся с таким разорительным обычаем. Приедет ли к кому-нибудь толпа гостей или путников – хозяин тотчас же очищает для них дом, в котором сам помещается с семейством; если окажется его мало, то и все остальные пристройки и службы его незатейливой усадьбы. На один ужин он часто употребляет весь годовой запас без всякого остатка и все-таки повторяет грузинскую пословицу: «Гость мне дороже друга» – таков обычай.

Хотя владельцам законом и воспрещалось отнимать что-либо у своих крестьян, но на самом деле они могли взять все, что хотели: деньги, оружие, лошадь и проч.

Конечно, все это бралось в виде подарков, но настолько было обязательно, что крестьянин не мог отказать в требовании и защищался только тем, что, узнав о приезде князя, торопился спрятать все лучшее. Отделаться от поднесения подарка было невозможно из опасения преследований и дурных последствий.

Доходы помещиков от крестьян были незначительны и вознаграждались платою за разбор происходивших между ними ссор и тяжебных дел. Помещики производили в деревнях суд сами, или, в неважных случаях, чрез поверенных своих, по общим законам государства и по местным обычаям. Только о важных случаях, как, например, об убийстве, разбое и т. и., они доносили царю или мдиван-бекам. Князья имели право лишать зрения своих подвластных, но запрещалось помещикам иметь темницы для заточения преступников. Князь не мог лишить жизни своего крестьянина, но мог отнять у него имущество.

За убийство крестьянина князь подлежал денежной пени, а впоследствии изувеченный крестьянин делался свободным со всем своим семейством, если только не желал принять от своего владельца денежной платы за свое увечье.

Если кто убьет или изувечит крестьянина за преступление, сказано в законах, тот заслуживает гнев царя и католикоса. Впрочем, если бы господин казнил или изувечил своего крестьянина, то последний и наследники его не вправе были требовать удовлетворения; семейство же его, братья и родственники освобождались от господина.

Переход и бегство крестьян от одного помещика к другому были запрещены законами; попадавшиеся же в плен считались утраченными для их владельца. Кто выкупал из неволи, тому они и принадлежали, но если крестьянин вносил за себя своему новому владельцу все, истраченное на выкуп, то делался свободным.

Крестьяне имели право покупать земли и крестьян, но без письменного дозволения владельца не могли их продавать. Это же правило распространялось и на другие, значительной цены, крестьянские вещи.

О существовании в Грузии рабов в конце XVII столетия нет известий, но что они были, доказывается законами страны, из которых видно, что рабы происходили: от взятых в плен неприятелей, от купленных иноверцев или, наконец, от тех, которые, женившись на рабе, отдавали себя в рабство ее господину безусловно или по договору.

Свободные люди могли продавать себя в рабство или своих детей и братьев.

В Грузии существовал обычай продажи родителями детей и старшими братьями младших братьев. Проданный избавлялся от платы отцовского долга, если таковой был. Часто, не будучи в состоянии заплатить долга, грузин отдавал себя в рабство заимодавцу. Закон допускал также отцам, по причине их убожества, продавать детей в рабство. В рабство мог идти всякий свободный человек. Земледелец, принадлежащий господину, отдавал себя в рабство ему же, но крестьянин одного господина не мог продавать себя в рабство другому.

Рабы не имели права приносить жалоб на своих господ и дурно отзываться о них. Рабы могли быть подвергаемы всякому наказанию, но лишение жизни зависело от царя, какое бы преступление ни было ими сделано. В не важной вине закон определял прощение рабу, дабы не нарушить выгод его владельца. Получив от своего господина землю или другое какое-либо недвижимое имущество, раб не имел права его продать или заложить, и, если бы отдал кому-либо свое имение и вслед за тем получил свободу, владелец имел право имение это отобрать. Раб не имел юридического права ни сам занять денег, ни давать их взаймы кому-либо другому. Владелец имел право продавать своих рабов, дарить, менять, кроме тех, которые куплены от родителей по причине их убожества. Таких помещик не имел права продавать, но потомки их теряли это преимущество.

Рабы делались свободными или выкупом, или по воле своего владельца, но если бы впоследствии владельцы эти обеднели, отпущенник обязан был прислуживать своему бывшему владельцу, не укоряя его. Закон и обычаи грузинские налагали на такого отпущенного обязанность «всегда чувствовать, лично изъявлять и действиями доказывать благодарность свою к прежнему своему господину, не говорить о нем ничего непристойного». Свидетельство раба, даже и отпущенного, ни против своего владельца, ни против его семейства не принималось в суде.

Главою грузинского духовенства был католикос, который избирался в это звание царем и посвящался в сан собором архиереев.

В католикосы избирались преимущественно младшие сыновья царя или его братья, но могли быть избраны и князья грузинские, и даже лица низшего состояния, по личному достоинству.

Без согласия царя, даже и магометанского, католикос не мог поставлять епископов, архимандритов, перемещать их с одного места на другое. Он был главный распорядитель церковными имениями и, для собственного своего содержания, имел особый удел, в котором ему были подвластны тринадцать дворянских семейств, равных по правам с дворянами княжескими. Кроме доходов с имений католикосу присвоены были некоторые статьи доходов с разных откупов по государству. Управление духовными имениями возлагалось на дворян католикоса, и, без согласия царя, нельзя было продавать этих имений или увеличивать их новою покупкою.

В монахи могли поступать из всех сословий, но в архиереи избирались преимущественно князья и дворяне, прошедшие низшие ступени монашества. Запрещалось законом помещикам, при разделе имений, отдавать часть в пользу людей духовного звания.

В белое духовенство поступали не наследственно, но по достоинству и по избранию из дворян и других низших сословий народа, не теряя никаких преимуществ по своему происхождению. «Если же из низкого состояния поступит кто на высший класс духовного достоинства и в то место, какое прежде занимал князь или дворянин, то пользуется теми же правами». Были в Грузии, в звании священников, крестьяне, которые и в этом случае не освобождались от зависимости своим владельцам, что распространялось и на их детей. Посвящение в священники и определение церковного причта зависело от епархиальнаго архиерея, причем запрещалось как раздробление прихода, так и присвоение его священникам по наследству.

Приходские священник и причт церковный не пользовались ничем с церковных имений, а жили собственными трудами и доходами от прихода. Что же именно должен был получать священник с прихожан, определялось законом. Причт церковный освобождался от податей.

По законам дом, продаваемый священником, должен быть куплен священником же.

Всем вообще духовным лицам запрещалось вмешиваться в дела гражданские, но и духовного человека не мог судить светский, за исключением важного преступления, как, например, убийства, разбоя, делания фальшивых денег и проч.

«Вообще же, все сословия грузинского народа никаких особых привилегий не имеют; как князь, так и крестьянин равно служат; как князь, так и крестьянин равно наказываются».

Глава 5

Юридическое, гражданское и военное устройство грузинского народа

Особенности юридического, гражданского и военного устройства Грузии, укорененные веками, могут лучше всего объяснить нам те явления, которыми сопровождалось русское господство в этой стране с первых дней его утверждения.

С самого начала грузинской истории монархическая форма правления оставалась в ней постоянно господствующей. Царь имел неограниченную власть, и все его повеления считались законом; он был главою правосудия, и двор его служил почти обыкновенным местом суда. Но в городах были салакбо — место общественной беседы, куда собирались грузины всех состояний для разговоров и рассуждений о делах государственных. Тут же производились суд и расправа. В Тифлисе салакбо было перед царским дворцом. В судах и при разборах тяжебных дел царь руководствовался одним собственным произволом и обычаями Востока: по его приговору рубили преступнику члены, выкалывали глаза и т. и.

«Грузия есть страна, одаренная всеми благами, – говорит царь Вахтанг во введении к собранию грузинских законов, – но, по непостоянству времен и изменению обстоятельств, в ней судили и рядили по своему мудрованию: одни – по родству и дружбе, другие – из боязни, иные – по отсутствию страха Божия, а некоторые по лихоимству – одним словом, кому как было угодно».

Вахтанг был первым из царей, который позаботился о составлении законов для грузинского народа. Собранные и изданные[38] им законы служили руководством только одним судьям. Царь же при своих решениях никогда ими не руководствовался, считая себя выше и вне всякого закона. Вахтангово уложение было простым сборником правил и народных обычаев; помещенные в нем статьи часто противоречили друг другу. Так, духовные законы не сходились в некоторых местах с гражданскими. Первыми предоставлялось, например, право лицам духовного звания быть решительными судьями в делах светских, тогда как гражданскими законами запрещено духовным лицам мешаться в мирские дела[39]. В уложении нашли место извлечения из греческих, армянских законов и книг Моисея. Законы варварских народов, как, например, плата за убийство и рану, оправдание раскаленным железом и кипятком, также вошли в состав уложения.

В семейных отношениях грузин было запрещено вдовцу жениться на девице. Христиане не должны были отдавать своих дочерей за иноверцев и, в свою очередь, не жениться на их дочерях. Если кто женится на невестке своей, того «да зальют с нею друг против друга известкою». За продажу ребенка или кого бы то ни было христианину взыскивалось как за кровь, а за продажу того же лица магометанину, сверх того, удовлетворение за душу.

Муж и жена по причине бездетства не могли быть разведены. Расторжение супружества дозволялось только в случае прелюбодеяния; тогда приданое и незаконный ребенок отдавались жене.

По убеждению грузин, «как бы муж и жена ни ненавидели друг друга, но развестись им не дозволяется. В таком случае католикос должен их мирить увещанием».

Грузинка не имела почти никакого положения в обществе, не пользовалась никакими юридическими правами, или весьма незначительными. Каждый мужчина, какого бы звания он ни был, имел преимущество пред женщиною самого высшего рода. Женщина не бывала почти никогда в обществе мужчин, ее советов не спрашивали. В церкви, например, мужчины всегда стояли впереди, женщины – позади; оба пола старались не смешиваться. Царские особы не исключались из этого общего правила. Если женщине сопутствовал слуга, то он никогда не шел позади, а всегда впереди, из уважения к мужскому полу. От женщины не принимали доносов, не допускали до суда, не приводили к присяге.

«Женщина может приносить жалобу в суд на мужчину, но не следует возлагать на ответчика присягу или отбирать у него что-либо. Если она сошлется на свидетельство мужчины, то и такого свидетеля не допускать к присяге». Споры и иски между женщинами не разбираются в судебных местах, до которых – сказано в уложении – им нет дела, а оканчиваются выборным от общества[40].

Ни одна грузинка не могла быть ни в чем поручительницей. За долги, сделанные ею до замужества, муж не отвечал: она сама должна была уплатить их. Женщина ни за какое преступление не могла быть посажена в темницу.

Жена не могла расточать своего приданого, но посторонним приобретением располагала по своей воле. Если женщина умрет бездетною, то приданое возвращается в дом родителей, а прочее наследство переходит к мужу. Запрещено женам осуждать своих мужей в военном деле; на этот счет у грузин существует даже пословица: «Муж с поля битвы, а жена ему навстречу рассказывает про войну». Закон запрещал: разлучать новобрачных и требовать их на войну; мужья не могли одеваться в женскую, а жены в мужскую одежду.

Отец должен иметь попечение о добром воспитании своих детей. Мать не имела права наказывать сына. Сын не мог равняться в суде с отцом и рассчитывать на одинаковое с ним почтение.

Овдовевшую жену в течение девяти дней запрещено было чем-либо беспокоить. После смерти жены мужчина носил траур в течение шести месяцев, а женщина после смерти мужа носила его нередко до нового замужества, которое могло быть не ранее десяти месяцев – иначе она, по уложению царя Вахтанга, лишалась всякого наследства и теряла даже доброе имя. Вдова, у которой после смерти мужа умрет сын и она останется затем бездетною, могла, если желала, остаться в доме мужа и имела свою часть.

Если у крепостного останется малолетний сын, то господин должен был представить опекуна. Опекуном мог быть не глухой, не немой и не моложе 25 лет. Имение после родителей получали сыновья. Для того чтобы в родовых имениях не могли появляться посторонние совместничества, то незамужним дочерям, при разделе, выделялось приданое. На этом основании женский пол в большинстве случаев, не исключая и вдов, устранялся от наследства недвижимым имением. Родовое имение не передавалось по произволу умирающего никому, кроме сыновей, и только за неимением их поступало во владение дочери; благоприобретенным же он мог располагать по своей воле. Выморочные имения казенных землевладельцев отписывались на царя, а помещичьих – на помещика. Духовные завещания совершались и признавались законами только тогда, когда к ним приложена была печать местного начальника. Духовное завещание слепого признавалось законным при подписке шести или семи свидетелей. Не получал наследства тот, кто женился без воли отца, и дочь, которая, по увещанию и по приготовлению ей приданого, не желала выйти замуж.

Раздел имений между наследниками признавался вредным, хотя и не запрещался законом. Со времен Адама – сказано в нем – земля была разделяема, а потому нельзя и впредь не допускать этого.

«Какое бы несогласие ни возникло, – говорится в § 98 Вахтанговых законов, – между братьями, между дядею и племянниками, между двоюродными братьями и нераздельными родственниками, они не могут разделиться без царя или господина. В таком случае царь или господин должен всячески стараться, посредством увещания старшим, угроз младшим или наказания посевающим между ними раздор, умиротворять их и уклонять от раздела, а между тем определить особый за ними присмотр, чтобы они не грабили общих крестьян и не тратили напрасно вина и хлеба».

Этот закон привел к тому, что одним имением владели нередко целые фамилии, и оттого раздоры между родственниками не прекращались. Старший в роде заведовал имением и, соблюдая только свой личный интерес, весьма мало заботился об его улучшении.

Раздел имений между братьями делался всегда письменно, иначе он не утверждался. Братья, приступая к разделу, должны были прежде всего отделить приданое для своих сестер.

Старший брат получал лишнюю часть за свое старшинство, а из остального имения одна двадцатая часть за раздел поступала царю. Часть эта называлась гасамкрело, и отделялась та, которую царь пожелает выбрать. Меньшему брату, сверх части, отдавался дом, и все, что расположено было внутри ограды. Затем все остальное имение делилось между братьями поровну. Кладбище, церковная утварь и церковное имение оставалось в общем владении[41].

Если старший брат умирал бездетным, то часть, следуемую за старшинство, получал второй брат.

Никто моложе 25-летнего возраста не имел права продавать своего недвижимого имения. При покупке и продаже продавцы обязаны были извещать своих родственников и утверждать сделку при свидетелях, из следующих подробно обязательств, не внесено ли в них чего-нибудь чужого. Продавец, взявший задаток и отказавшийся потом продать вещь покупщику, обязан возвратить задаток вдвойне.

В долговых исках закон запрещал брать за отданные в долг деньги выше 12 %. «На сей предмет, – говорит Вахтанг, – в Грузии не обращали внимания: недавно еще отдавали в заем за 120 процентов, а часто брали и проценты на проценты».

«Кто несправедлив, – говорит он далее, – и ненавидит душу свою, тот отдает деньги взаем за 30 %; кто хотя немного любит ее – за 24 %; кто побольше любит – за 18 %; а кто подлинно любит – за 12 %. Всего же лучше для души совсем не брать процентов. Процентов на проценты ни в каком случае не требовать, не давать и не взыскивать; проценты прекращаются, если сравняются с капиталом».

При займе же хлебом допускалось право взимания до 36 %. Должник обязан возвратить заимодавцу долг тою же монетою, какою получил. После 30 лет со времени полученного долга не дозволялось взыскивать уплату его за один раз.

«Когда брат твой или же посторонний будет продавать недвижимое имение для уплаты долга, а ты заплатишь за них долг и избавишь его от нужды, то можешь держать его в закладе до семи лет».

Если хозяин в это время не выкупит имения, то оно считалось купленным.

Заимодавец не может взыскивать долга ни с кого, кроме должника своего, но отец обязан платить за сына; долг же отца платят те, которые владеют оставленным имением. Если у умершего должника осталась дочь, то из имения его выделялась сначала часть на ее содержание, и затем остальное шло на уплату долга.

Никто за долг не мог самовольно удерживать ничего чужого без разрешения царя.

По грузинским законам смертная казнь, от князя до раба, зависела единственно от царя, но вельможам предоставлено было право у людей им подвластным выкалывать глаза, отсекать члены и проч.

Хищники, разбойники, воры, человекопохитители подвергались лишению зрения и другим лютым казням. Поймавший вора не имел права его убить или как-либо искалечить. За поджог сожигали; за наущение к поджогу – рубили голову. Фальшивомонетчикам отрубали руки; кто ворожил свечою или зернами, того закон признавал колдуном, а кто говорил, что, по такой-то звезде, следует умереть такому-то вельможе, того называли звездословом. Суды по поводу чародейства были ужасны.

Взыскание за кровь существовало в Грузии и производилось деньгами, причем принимались в расчет род и звание. Высшая степень взыскания за убийство первейшего князя составляла сумму в 15 360 рублей[42]. Относительно католикоса (главы грузинского духовенства) сказано: досада (оскорбление) царю и католикосу одинаковы, ибо один из них имеет власть над телом, а другой над душою. Благословение от Бога и почтение от людей также приемлют они равно. Хотя царю и оказывается более почтения, но единственно из страха. Самая низшая плата за кровь хлебопашца и ремесленника была 120 рублей. Вместо денег можно было платить быками, коровами, лошадьми, оружием, годными железными и медными вещами.

Убийство отцом сына, сыном отца и братом брата подлежало духовному суду, но если после смерти брата оставались дети, то убийца платил полтора удовлетворения за кровь. Разбойник подвергался тройному взысканию. С крестьянина, ранившего или убившего господина, сказано в законе, нельзя определить удовлетворения за кровь, ибо все, что только есть у крестьянина, принадлежит и без того господину.

Без разрешения царя закон запрещал взыскивать за кровь. Если у убитого человека не было детей, а несколько братьев, то плата за кровь отдавалась тому, кто был с ним не в разделе, за исключением некоторой части, которая поступала на удовлетворение жены убитого. Если все братья были в разделе, то закон определяет правила, как делить между ними получаемое за кровь. Если у убитого были дети, то деньги, взысканные за кровь, поступали на удовлетворение их. Кто не в состоянии был заплатить за кровь, тот осуждался или на смерть, или на другую строгую казнь.

За неумышленное убийство не было взыскания за кровь, и убийца подвергался только церковному покаянию.

К числу неумышленных убийств относились: убиение в сражении, убийство при защите от нападения, но крестьянин не имел права убить нападающего на него господина; если кто ранит кого саблей и захочет нанести другой удар, а тот убьет его.

Кровомщение не допускалось: если кто убьет соблазнителя, застав его в прелюбодеянии со своею женою или дочерью; заставший же в прелюбодеянии со служанкою и убивший соблазнителя должен был внести часть денег на похороны. Крестьянин мог убить своего господина безнаказанно в том только случае, если застанет его лежащим со своею женою.

Денежное взыскание определено было и за нанесение раны. Закон определяет, за какую рану и что следует взыскивать.

Повреждение обоих глаз, рук и ног равнялось смертоубийству и подлежало удовлетворению за кровь. За повреждение же одного из этих членов взыскивалась третья часть полного удовлетворения; за каждый палец руки и за зуб – пятая часть; за палец ноги – десятая. Рана без повреждения членов измерялась ячменными зернами, положенными в ряд, причем за каждое зерно платилось: крестьянину по 2 рубля, слуге по 4 рубля и т. д., постепенно удваивая. Если рана была от пули, стрелы или копья, то измеряли глубину, клали опять зерна и за каждое взыскивали вдвое против наружных ран на теле. Напавший на чужой дом и убивший или ранивший кого-либо платил двойное удовлетворение. Убийство или поранение в пьяном виде не облегчало преступления, и взыскание не уменьшалось.

За кражу со взломом и мошенничеством взыскание определено было не однообразное: оно подлежало суждению по древним местным обычаям, и род суда этого употреблялся не только между грузинами, но и между армянами и татарами.

В большей части Грузии, однако же, мера взыскания с вора в первый раз составляла в семь раз более украденого. Из этого взыскания две части шли на удовлетворение истца, четыре – царю или в казну и одна моураву, разбиравшему дело.

В городах Тифлисе, Гори, Телаве; в кизихских селениях и крепости Цхинвал, где жили евреи, существовали особые правила.

По закону, установленному евреями, вор обязан был возвратить вдвое против украденого.

В помещичьих имениях преступники судились, относительно воровства, по установлению помещиков, правилами, освященными давностью. У армян в Шулаверах с вора взыскивалось впятеро, из них две части поступали истцу, две царю и одна – моураву. У некоторых татар истцу возвращалась только стоимость потерянного или убыток, а с виновного делалось взыскание по назначению моурава. Из этого взыскания девять десятых принадлежали царю и одна десятая – моураву. В других татарских селениях моураву предоставлена одна треть взыскания, а две трети – царю. В княжеских, царских и помещичьих имениях доход с этой статьи принадлежал весь владельцу.

За второе воровство, кроме материального взыскания с вора, ему резали уши, нос, руки и проч. Большая же часть дел этого рода вознаграждалась денежною платою.

Доносы принимались судьей не иначе как письменные. Донос человека, наказанного за какое-либо преступление или бежавшего с поля сражения, не мог быть принятым.

По грузинским обычаям и правилам, обвиняемый мог оправдывать себя шестью способами: 1) присягою, 2) раскаленным железом, 3) кипящею водою, 4) вызовом на саблю или поединок, 5) свидетельством и 6) принятием на себя греха или подвержением себя заклятию.

Для того чтобы доказать свою справедливость присягою, обвиняемый должен представить свидетеля своей невинности. Если он обвиняется по доносу, то должен, кроме своего свидетеля, выбрать еще одного свидетеля из числа лиц, назначенных доносчиком. Тот, кто заставляет присягать, должен принести образ. Если обвиняемый и принятые им свидетели поклянутся перед образом в его невинности, то справедливость их показания не подвергается сомнению.

К присяге прибегали редко, а старались разобрать дело другими способами. Женщин к присяге не допускали; за них не могли присягать посторонние, но одни только самые близкие родственники.

Обвиняемому клали на руки лист бумаги, а на нее раскаленное железо. Если он, сделав три шага вперед и бросив потом железо, не обожжет руки, то считался правым, и этот способ оправдания носил название испытания раскаленным железом.

Испытание кипятком состояло в том, что в котел с водою опускали грудной крест. Когда вода закипала, котел снимали с огня – и обвиняемый должен был, во имя Божие, вынуть из котла крест.

После того на руку надевали мешочек, завязывали его и прикладывали печать; если на третий день рука оказывалась необожженною – то обвиняемый прав.

Перед оправданием при помощи поединка доносчик и обвиняемый молились Богу 40 дней; потом каждому из них надевали на шею или на копье бумагу, на которой писалась краткая молитва.

«Боже правосудный! – сказано в молитве. – Я, такой-то, прошу и молю Тебя, не помяни днесь других прегрешений моих. Но если я, во взводимом на меня таком-то деле, прав, то предаждь мне главу его; если же не прав, то предаждь ему мою главу».

Вооружившись, они выезжали на арену, имея при себе секундантов, вооруженных щитами и плетьми. Поединок происходил в присутствии царя и продолжался до тех пор, пока один из них не собьет другого с лошади. Тогда секунданты представляли побежденного, как признанного виновным, царю, который поступал с ним по своему усмотрению. Оружие побежденного отдавалось победителю, а конь – секунданту. Если оба упадут с лошадей, то должны пешие драться до тех пор, пока один из них сшибет другого с ног.

Поединок назначался преимущественно в делах об измене, разграблении церковной казны и святотатстве.

Если лицо обвиняемое принадлежало к высшему сословию, а доносчик к низшему, то закон допускал, чтобы обвиняемый выслал на поединок одного из своих подвластных, по состоянию равного доносчику. В том случае, когда оставался победителем доносчик, обвиняемый должен был заплатить за донос и удовлетворить за кровь или другое преступление. Но если доносчик бывал побежден, тогда обвиняемый получал удовлетворение и самого доносчика связанным. В случае несостоятельности победителю отдавалось все семейство побежденного.

Свидетелей умных и добросовестных достаточно двух лиц; а в противном случае нужно двадцать и не менее десяти.

Принятием на себя греха решались иски весьма незначительные, не превышающие одного марчила (около 60 копеек серебром). Иногда мера эта допускалась в тяжбах о быке. Обвиняемый должен поднять на своей спине истца и сказать: «Да будет грех твой на мне при втором пришествии и да буду сам за тебя осужден, если я сделал то, в чем ты меня обвиняешь».

Закон определял случаи, в каких и какой именно род очищения употреблялся. Никто из обвинителей или обвиняемых не мог уклониться от присяги. Присягающему давалось время обдумать, чтобы поспешностию не заставить дать ложную присягу: «Ложная присяга есть отвержение от Бога, и ложно принятой присяги Господь не предает забвению. Кто учинит ложную присягу, сказано в уложении, тот есть жид, с тем и хлеба не следует есть». Малолетние дети и духовные лица к присяге не допускались.

Свидетель должен быть достойный человек и не менее 20 лет от роду. Свидетельство иноверца не принималось. Поэтому о свидетеле прежде всего узнавали, какого он вероисповедания и каких качеств. Свидетельские показания принимались только те, которые сам свидетель видел, а не слышал; но о границах земли, построении дома можно было свидетельствовать понаслышке. Нищие или убогие в свидетели не допускались.

Купленный человек не мог быть свидетелем ни для своего господина, ни для его сына. Отец для сына и сын для отца не могли быть также свидетелями. Свидетели должны быть представлены пред теми лицами, о преступлении которых свидетельствуют.

Таков был, в общих и кратких чертах, юридический быт грузинского народа.

Для охранения прав каждого члена общества существовали правительственные учреждения, и во главе их стоял верховный царский суд.

В суде этом председательствовал сам царь и присутствовали: а) наследник царский; б) прочие царевичи, по особому царскому назначению; в) мдиван-беки – советники или собственно судьи – четыре князя карталинских и четыре кахетинских[43]; г) мдиваны, или лица, назначаемые собственно для исполнения дел, производимых в суде; и д) тавалидар, хранитель письменных дел и разных актов верховного царева суда. На его же обязанности лежало собирать и хранить деньги, взыскиваемые по суду с виновных.

В верховном суде рассматривались дела как Карталинии, так и Кахетии.

Дела ясные царь решал сам, но если они были запутаны, неполны или особенно важны, то он передавал их в верховный суд, где сам иногда присутствовал при производстве дела. По большей же части он поручал решение одним судьям, которые, руководясь формою, установленною в законах, призывали в заседание преступника, истца, ответчика и свидетелей, рассматривали их показания, дополняли их удостоверениями и, приведя дело в совершенную ясность, сообразуясь с законами или с обычаями того народа, у которого произошел разбираемый случай, произносили приговор и вносили его к царю на утверждение. От произвола царя зависело поступить согласно приговору верховного суда или иначе.

К царю же приносимы были жалобы на неправое решение низших судебных мест и властей, и в таком случае дело рассматриваемо было или царем, или в верховном суде.

Судьи могли быть не моложе 25 лет. Им запрещено было производить суд в торжественные и праздничные дни, но убийц и разбойников закон повелевал судить и в ев. Четыредесятницу. Преступников не наказывали тотчас же, а спустя некоторое время. В законах сказано было, что если царь велит наказать преступника, то есаулы должны помедлить. Если царь признает преступника виновным, то и народ должен быть согласен.

Все вообще дела решались весьма скоро и почти без всякого письменного производства, одним словесным разбирательством. О всяком же решении верховного суда исходил барат, или указ за царскою печатью, заключавший в себе содержание приговора.

За каждое дело, решенное в верховном суде, взималась установленная пошлина, из которой часть принадлежала царю, часть царевичам, участвовавшим в суде, и часть мдиван-бекам, мдиванам, тавалидару и прочим членам суда.

Непосредственно за верховным царевым судом, одною ступенью ниже, были так называемые частные суды: карталинский, кахетинский и телавский. Первые два находились в Тифлисе, а последний в Телаве. Ведению этого последнего суда подлежал самый город Телав и весь округ Средней Кахетии; остальная же часть Кахетии причислена была к суду кахетинскому. Частные суды состояли: первый из четырех мдиван-беков, князей карталинских, а второй и третий – каждый из четырех мдиван-беков, князей кахетинских. Будучи членами верховного царева суда и решая там дела совместно с прочими членами, здесь мдиван-беки имели отдельное присутствие.

Обязанностью суда было разбирательство дел низших классов жителей Тифлиса и таких мест Карталинии, где волости, селения и деревни управлялись моуравами, не имевшими власти судебной. На суд мдиван-беков поступали все те иски по членовредительствам и насилиям, которые составляли вторую степень уголовных преступлений. По этим делам они представляли свои приговоры на рассмотрение царя, без утверждения которого не могли приводить их в исполнение.

Мдиван-беки принимали доносы в разных злоумышлениях. Если из следствия оказывалось, что преступление относилось до князей и пользующихся преимуществами дворян, то тогда мдиван-беки представляли дело на суждение верховного суда; в делах же второстепенных, при обвинении людей низшего состояния, составляли сами приговор и препровождали его царю на утверждение.

Прежнее правление в Грузии было деспотическое и жестокое до крайности. За малую вину рубили часто нос, уши, отнимали имение и заключали в темницу. Чтобы иметь ясное понятие о том положении, в котором находилась Грузия при вступлении ее в подданство России, я приведу современную тому времени записку, составленную князем М.С. Воронцовым. Грузины так привыкли к жестокому правлению своих царей, говорит он, «что кроткая, в обыкновенных случаях, и на законах основанная власть российских начальников им кажется странною и более от слабости, нежели от великодушия происходящею. Многие из их князей и знатных дворян говорят, что Грузия не может быть иначе управляема, как скорым и жестоким во всех делах наказанием. Медлительные справки и законные решения им кажутся непонятными и несносными, и иной бы лучше хотел, чтобы ему в тот же день отрубили уши, нежели дожидаться несколько месяцев умеренного наказания. Князья и дворяне имеют не более понятия о порядке и справедливости, как и простой народ. Когда собирали дворян на выборы, никак нельзя было внушить им настоящего понятия о их деле (обязанности). За малейшею нуждою, или ежели кому стало скучно, они уходили из собрания домой и не возвращалась. Другие же, любуясь разноцветными шарами для выборов, клали их потихоньку в карман и уходили; другие, не имея права входить в собрание, вкрадывались и таскали шары, так что всякий раз пропадала большая часть их. Князю Цицианову нужно было в одно время арестовать дворянина в провинции, но, так как там не было военной команды, он спросил у некоторых соседей: не возьмутся ли они за то, чтобы взять его под караул; они отвечали, что арестовать его не могут, а что ежели князь прикажет, то они его застрелят. Никакой грузин не явится в суд иначе, как приведенный силою, и, сидя себе спокойно дома, не понимает, как можно беспокоиться и идти туда, куда ему не хочется, по силе одного только приглашения».

Народ сроднился с судом скорым, словесным, хотя и жестоким. Такого суда грузины требовали от своего царя и от мдиван-беков.

Последние, сверх занятий по суду, были советниками салтхуцеса, или государственнаго казначея. Последняя должность возлагала на мдиван-беков обязанность – чрез каждые семь лет осматривать лично внутреннее состояние царства, приводить в известность народонаселение его, собирать и доставлять сведения о народной промышленности, для соображений правительства о соразмерном распределении повинностей. Салтхуцесов было два: один для Карталинии, другой для Кахетии.

Для земского управления страною вся Грузия – как Карталиния, так и Кахетия – была разделена на моуравства. Слово моурав означает собственно земского начальника[44]. Пользуясь одинаковым названием должности, различные лица, в ней состоявшие, пользовались различной властью. Некоторые из них имели свой суд и расправу, другие же только одну расправу.

В моуравы, с судом и без суда, определялись царем князья и дворяне, из которых многие имели эту должность наследственно.

Вообще, от должности моурава не только не отказывались, но искали ее. За услуги отечеству князья награждались пожалованием моуравства в род, пожизненно или на известное время.

Армяне, составляя главнейшую часть населения Тифлиса и имея в своих руках всю торговлю и ремесла, требовали управления, сообразного с их обычаями. Первоначально ими управляли мамасахлисы (что в узком смысле означает домоначальника) и наивалы, но потом обе эти должности соединены были в мелике. Звание это учреждено еще в то время, когда Грузия находилась под властию Персии. Шах Надир утвердил особой грамотой в должность мелика карталинского князя Бебутова, и потомки его носили это звание до введения русского управления. Грузины же и татары, жившие в Тифлисе, были подчинены тифлисскому моураву (из князей Цициановых). Власть мелика и моурава была одинакова, и оба вместе они составляли так называемое тифлисское городовое правление, существовавшее только в одной столице Грузии. По законам, на мелика возлагалось: содержание купечества в добром порядке и наставление его в правде; наблюдение за вер-ностию меры веса; за продажею без обмана и подлога. Он обязан был следить за тем, чтобы торгующие довольствовались умеренной прибылью, не заводили ссор и не причиняли друг другу обид.

Когда в Тифлисе происходили у купцов и мещан тяжбы об имении или споры при разделах между наследниками, по расчетам торговым, также иски вексельные и другие гражданские дела, мелик созывал именитых купцов, решал дела письменным приговором, утверждая его печатью своею и лиц, участвовавших с ним при разборе дел. Рассмотрение и решение дел маловажных мелик имел право передавать на рассмотрение и решение двух или более достойных граждан, пользовавшихся всеобщим уважением.

Князь в своих имениях имел власть мдиван-бека. Он давал суд и расправу своим крестьянам по уложению царства и по местным обычаям, лично или чрез своих поверенных, которых мог иметь по закону. По преступлениям уголовным, первой степени, представлял царю, а по насилиям второй степени князь делал сам приговоры и вносил к царю на утверждение. Денежные сборы от дел, поступавшие в казенных имениях в казну, в помещичьих принадлежали помещику и составляли значительную часть их доходов. Князья, имевшие у себя дворян, пользовались преимуществом, по которому их суду подлежали не только крестьяне дворянские, но и сами дворяне по делам об имениях. Дворяне эти, владея недвижимостью, данною им князьями, располагали ею только с дозволения своих князей и допускаемы были к закладу и продаже имений только дворянам того же князя, с той целью, чтобы не нарушать округлости вотчины, то есть чтобы по обычаю, издревле существовавшему, князья не имели друг с другом чересполосных владений.

Военное управление в Грузии распределялось соответственно следующим чинам:

1. Сардар — полный генерал. Чин этот был самый высший, и им пользовались наследственно знатнейшие князья Грузии, в Карталинии четыре, а в Кахетии один.

2. Минбаши, или атасис-тави — тысяченачальник. Они находились в мирное время в ведении сардара и всегда были готовы на службу. Каждый сардар имел своих минбашей соразмерно тому числу войск, которое могло соединиться под его начальством, и потому у некоторых было трое, у других меньше.

Комендант тифлисской крепости имел чин минбаши; в других же крепостях, состоявших в ведении моуравов, комендантов вовсе не было.

3. Хутасис-главы, или гундистави — пятисотенник; асистави, или усбаши — сотник; дасбаши — начальник над десятью.

Первое учреждение в Грузии артиллерии последовало около 1770 года, при царе Ираклии Теймуразовиче. В это время состояло в грузинской полевой артиллерии не более 10 орудий и 60 рядовых; начальство над ними вверено было минбаши. Когда возвратился в Грузию князь Паата Андроников, получивший в России некоторые познания в артиллерийской науке, то, с принятием в свое ведение грузинской артиллерии, он пожалован царем в чин топчи-баши – звание, которое носил и сам царь. Князь Андроников устроил в Тифлисе литейный двор, на котором отливались медные пушки, мортиры и снаряды. Он перелил орудия по европейским калибрам, увеличил число их до 15, а по присоединении к ним, в 1787 году, еще 12 орудий, из числа 24, пожалованных в 1784 году императрицею Екатериною II царю Ираклию, он установил в артиллерии русские чины: майора, капитана, поручика и сержанта. Нижние чины носили название топчи, и число их простиралось до 100 человек. Топчи набраны были из русских солдат, оставшихся в Грузии дезертирами в бытность там русских войск в 1769–1787 годах, и из выкупленных царем из плена от кавказских горских народов. В 1794 году считалось тех и других 375 человек; а по выступлении из Грузии русских войск, бывших там в 1796 и 1797 годах, осталось беглых около 300 человек. Большая часть этих солдат были женаты на грузинках и там водворились. При открытии русского правления все из них, которые оказались способными к службе, определены в учрежденные в Грузии штатные воинские команды, по знанию ими грузинского языка.

Главный недостаток полевой артиллерии состоял в том, что ее возили в походах на вьюках.

Царь Георгий Ираклиевич, вверив артиллерию сыну своему царевичу Иоанну, наименовал его фельдцейхмейстером.

В штаб– и обер-офицерские чины артиллерии производили князей и дворян, а унтер-офицерами определялись лица и других сословий.

Сверх гражданского разделения обеих областей Грузии, Кахетии и Карталинии, каждой на Верхнюю, Среднюю и Нижнюю, Грузия имела еще разделение военное по сардарствам.

В Карталинии было таких округов четыре, в Кахетии два.

Во всех карталинских и в одном Кахетинском округе главные начальники были сардары; татары же составляли всегда особые корпуса, под предводительством своих моуравов.

Все князья и дворяне, имевшие в этих округах поместья и крестьян, точно так же, как и моуравы государственных, удельных и церковных имений, в случае поголовного вооружения должны были со своими людьми присоединяться к войскам своего сардара. Царь каждый раз определял, сколько и с какого участка следовало выставить войска. Люди эти должны были иметь свое оружие и запас провианта на назначенное время, и во все продолжение войны находились под командою своего сардара. Жители городов и мест, неудобных для хлебопашества, в особенности осетины, получали в походе провиант от царя. По древним грузинским обычаям, подчиненные обязаны были подносить своим сардарам пятую часть добычи, приобретенной на войне.

Сосредоточившись на каком-либо пункте, все ополчение Карталинии и Кахетии устраивалось следующим образом.

Передовой полк. Он состоял: 1) из войск Нижней Карталинии или Сомхетии, под начальством своего сардара, князя Орбелиани, у которого было под командою 6 других княжеских фамилий; 2) из войск Нижней Кахетии, то есть Кизика, под начальством сардара и моурава своего, князя Андроникова.

Большой полк. Его составляли: войска карталинские, из селений, находившихся к северу от Тифлиса, по правому берегу Куры, под начальством сардара князя Цицианова, у которого под командою состояли еще 4 княжеские фамилии.

Войска верхнекахетинские из хевсур, пшавов и тушин, под начальством моурава князя Челокаева и своих деканозов[45]. Этим полком предводительствовал сам царь.

Правая рука или правое крыло. Этот полк составляли:

1. Войска Средней или собственной Карталинии, под начальством сардара и своего моурава князя Амилахварова, под командою которого стояли 14 фамилий других князей. При этом же отряде находился всегда царский наследник; и

2. Войска Средней Кахетии, при них находился архиепископ Руставельский. Преимущество это дано издревле архиепископу Руставельскому в память важной военной услуги, оказанной Грузии одним архиереем этой епархии. Войсками начальствовал один из князей, а архиепископ поощрял их к храбрости.

Левая рука или левое крыло. Этот полк составляли: войска Верхнекарталинского и Мухранского округов и осетины, под начальством сардара князя Багратиона-Мухранскаго, у которого под командою были эриставы ксанский и арагвский.

Войска татарские составляли особый корпус, и татары казахские, с своими моуравами, стояли всегда на правом фланге правой руки, а татары борчалинские, с своим моуравом, на левом фланге левой руки.

Во всех военных предприятиях царя Ираклия II Теймуразовича, во второй половине XVIII столетия, никогда не участвовало более 10 000 человек. Князья, дворяне, слуги их, кизики, татары и осетины, жившие по берегам рек Терека, Арагвы и Ксани, служили преимущественно на коне, а пешими: хевсуры, пшавы, тушины и т. п. земледельцев, которые не имели средств содержать в походе лошадей.

Вооружение состояло из ружей, пистолетов, сабель и кинжалов. Хевсуры, пшавы и тушины употребляли еще небольшие щиты. Но бывали в пехоте и такие бедняки, которые ходили на войну с одними деревянными палками.

Так как продовольствие не обеспечивалось от правительства, то военные действия вне пределов Грузии не были продолжительны, в особенности в том случае, если пропитание там не приобреталось от неприятелей или союзников.

Русские офицеры видели неоднократно, как грузинские воины, израсходовав весь свой запас провианта, возвращались домой при начале еще кампании, для снабжения себя хлебом.

Царь Теймураз, желая оградить пределы Грузии от хищнических вторжений горных народов, учредил для этого особое военное сословие, известное под именем нокари, и поставил правилом, чтоб из казенных, удельных, церковных и помещичьих селений высылалось на границу, поочередно и на один год 2000 конных воинов. Провиант и фураж этим войскам производился от казны, а жалованьем каждое селение снабжало своего воина, платя ему от 20 до 40 рублей в год.

Царь Ираклий Теймуразович уничтожил нокари, а взамен их устроил в 1773 году другое ополчение, под именем моригге, на том основании, чтобы каждый поселянин из грузин, армян или татар, имеющий землю, хлебопашество, скотоводство, садоводство и другие промыслы, отслужил один месяц в году на границах Грузии в назначенном царем месте.

По воинскому уставу царя Ираклия II, изданному в 1774 году, все состояния народа подлежали военной повинности. В случае вторжения в Грузию хищных лезгин или какого другого неприятеля все князья, должностные лица, дворяне, крестьяне и бобыли с каждого дома в свою очередную службу должны были выступать навстречу врагу. Лица, занимавшиеся торговлей, могли вместо себя нанимать желающих и отправлять их на службу.

«Взыскиваемый доселе с крестьян, вместо кодиспури, сурсат (хлебная подать) и вино для войска, – сказано в уставе, – слагаем мы с тем, чтобы они таковую в свою пользу, для очередной военной службы употребляли и тем свои недостатки восполняли. Мы, кроме хлебной и винной повинностей, собиравшихся до сих пор с казенных крестьян наших, хлеба для войска повелеваем ни с кого не требовать».

Все войска были разделены по месяцам, так что каждый должен был по первому требованию отправляться на службу в тот месяц, в который он подлежал службе. Такие лица в начале назначенного им месяца и в срок должны были собраться там, где было указываемо царем. В противном случае, кто в срок не являлся со своим провиантом и огнестрельными припасами, подвергался наказанию – будет ли то князь, дворянин или крестьянин. Собранным воинам и имевшим для своего продовольствия деньги предоставлялось самим заботиться о покупке необходимых съестных припасов, а тем, которые для собственного продовольствия принесли с собою готовые продукты: хлеб, вино и ячмень, царь обязывался дать подводы для перевозки за войсками.

«Но такое содержание, – сказано в уставе, – постное и скоромное, кто бы ни был – князь ли, дворянин ли или крестьянин – должен иметь на целый месяц собственное: в противном случае если мы и за сложением сурсата будем давать провиант, то это будет обременительно и истощится казна наша. При этом всяк должен помнить, что для святой веры и закона, для устранения врага и водворения тишины в своем отечестве и для службы Богу и нашей, никто ничего своего не должен щадить».

От похода и очередной службы избавлялись только больные и такие лица, у которых перед самым походом заболеет или умрет отец, мать, сестра или брат. Те же лица, которые уличались в притворстве и мнимой болезни, подвергались двойному сроку службы.

При следовании войск через селения на обязанность сардаров (предводителей войска), минбаши (тысяченачальники) и усбаши (сотники) возложено было наблюдать за тем, чтобы войска, под страхом строгого взыскания, не производили никаких грабежей и не брали даром ничего у жителей. Последним вменено, однако же, в обязанность доставлять фураж для лошадей и дрова для войск.

Всем военачальникам вменялось в обязанность осматривать своих подчиненных каждую неделю и следить за тем, чтобы «войско имело на целый месяц в запасе, в достаточном количестве, пули и порох. У кого же при осмотре окажется в оных недостаток, того подвергают взысканию».

По распоряжению царя при армии назначены были лекаря, хирурги и устраивался временный базар.

За ослушание и неявку на службу князь подвергался штрафу в 200 рублей, дворянин – 100 рублей, сельский старшина, нацвал, кевха и мамасахлис – 60 рублей. Штраф этот назначался за просрочку одного дня, так что кто опоздал явиться на службу два дня, платил вдвое, три – втрое и т. д.

«Таким же образом, – сказано в уставе, – если крестьянин в первый день назначенного месяца не явится к нам и не покажет себя готовым к походу и просрочит один день, то его за один день один раз прогнать по-русски сквозь строй, за два дня два раза и т. д., а за побег четыре раза. За отказ же от выхода в поход в свою очередную службу, сопротивление начальнику или помещику и скрывание в лесу или где-нибудь, или должны сыскать его и представить к нам его односельцы, или уплатить за него штраф 60 р. для раздела той дружине, в которой он не будет состоять. Если же он, бежавши, будет скрываться в другой деревне, у своих родственников или свойственников, или будет скрывать его деревня, то они должны представить его к нам и заплатить в штраф 60 р.; так же должно поступить с тем семейством, которое будет скрывать у себя беглеца, и с тем селением, которое примет его к себе».

Если лица, подвергавшиеся штрафу за уклонение от военной повинности, не могли уплатить его даже и за продажей всего имущества, то взыскание заменялось соответствующим наказанием. Так, князь заковывался в кандалы и сажался на один месяц в темницу, где содержался на хлебе и воде, но при этом полагалось давать известное количество вина. Дворянин, несостоятельный для уплаты штрафа, наказывался сотней палочных ударов и содержался в темнице на тех же условиях, как и князь.

«Каждый воин, оказавший неповиновение начальству, подвергается телесному наказанию, должен быть связан цепями и забит в колодки».

«Взыскиваемый доселе с деревень, – писал царь, – гостинец для нас и для свиты нашей, исключая гостинца для угощения иностранцев, слагаем с оных, по той причине, что, когда мы бывали в Карталинии и Кахетии, следовали за нами многие комиссионеры, и через них жители терпели притеснения. По случаю же сего нового для войска учреждения таковой гостинец каждый вызываемый в чередную службу человек должен употреблять в свою пользу».

«Если по обстоятельству дела случится нам ехать в какое-либо место нашего царства, кроме военных случаев, то из учрежденной армии, сколько нам угодно будет человек, столько и должны провожать нас». Всем должностным лицам и свите, сопровождающей царя, вменено в обязанность ограничиться самым необходимым числом прислуги, для которой царь сам доставлял содержание. «Но в какое селение ни прибудем, – писал Ираклий II, – оно должно приготовить нам содержание, в скоромные дни – скоромное, а в постные дни – постное с вином; для содержания же лошадей повелеваем: с половины апреля до октября не требовать ячменя, а с половины октября до исхода марта требовать по две и три литры (литра 9 фунтов), равно и тогда, когда случится нам остаться в селении два дня; конвойные же люди должны иметь собственное содержание, так как они берутся из армии, которой повелено иметь свое содержание на целый месяц».

Таковы были главные основания воинского устава в Грузии. Царь Ираклий II, сознавая, что только при справедливости требований и одинаковой обязательности исполнения этого устава всеми сословиями народа он может принести значительную пользу государству, оговорил в нем, что не допускает изъятий в нем ни для мамушек, ни для бабушек, ни для нежных сынков и племянников.

«Да будет всем малому и великому известно, – писал царь, – что как нельзя изменить закона веры, так и сего воинского устава отменить или облегчить в чем-либо нельзя, и ни мы, ни сыновья наши не можем даровать провинившемуся никакой пощады. Духовное лицо или знаменитый князь, дворянин, или крестьянин, или почетная женщина, принявши на себя ходатайство об отмене из оного чего-либо, какого бы почтения и уважения ни был, будет виновен и подвергнется ответственности душою и телом».

От этой воинской повинности освобождались только осетины, хевсуры, пшавы, тушины и другие горские жители, жившие в соседстве хищных народов на границах, требовавших постоянной защиты и охраны. Такого ополчения в одну очередь собиралось до 5000 человек при князьях, тысяченачальниках, пятисотниках и сотниках. Войска эти частью были конные, частью пешие и все на собственном содержании. В случае нужды соединяли две и три очереди вместе.

Из этих отрядов содержались караулы, человека по четыре в каждом, из людей надежных и знающих все скрытнейшие места, чрез которые проникали в Грузию лезгины из Ахалциха и других мест. По своей малочисленности караулы могли укрывать себя весьма удобно и при появлении лезгин тотчас извещали отряды и ближайшие селения.

Для возбуждения в подданных усердия к охранению отечества царь Ираклий Теймуразович находился сам ежегодно один месяц на страже. Примеру его последовали царевичи, и служба эта скоро стала почетною, так сказать аристократическою, хотя ненадолго. Старший сын Ираклия II, Георгий, первый подал повод к ослаблению этого учреждения неисполнением своей очереди. Тогда и прочие царевичи, а потом и князья, избегая исполнения этой обязанности, скоро совершенно уничтожили это учреждение. В последние годы жизни престарелого Ираклия при раздроблении Грузии на уделы между царевичами, мало уважавшими повеления царя, Грузия была поставлена в такое положение, что царь, по опустошении Тифлиса Агою-Магомет-ханом в 1795 году, не имея средств оградить страну от хищничества горских народов, решился содержать у себя по найму от 5000 до 10 000 лезгин. Их продовольствовали припасами, взятыми у народа чрезвычайными поборами. В таком положении получил Грузию и царь Георгий XII; хотя бедствия страны извне, казалось, и уменьшились, но зато наемные лезгины производили безнаказанно ужасные грабежи, пока не прибыли в Грузию русские войска.

Имеретины, мингрельцы и гурийцы

Глава 1

Природа Имеретии, Мингрелии и Гурии. Богатство растительности. Климатические особенности. Дома туземцев

Берег Черного моря, начиная от реки Ингур и до границы нашей с Турцией, занят мингрельцами и гурийцами. Пространство, заключенное рекой Ингур, нижним течением реки Рион, до впадения в него реки Цхенис-Цхали, и правый берег этой последней реки населены мингрельцами. Река Рион отделяет Мингрелию с юга от Гурии, с востока от Имеретии.

Гурия прилегает на юге к Турции, от которой отделяется небольшим горным ручьем Чолокою (иначе Антопурою) и горами Чальякретами, а с востока прилегает частью к Ахалцихскому уезду, а частью к Имеретии. Последней принадлежит все пространство между левым берегом реки Цхенис-Цхали, Сванетиею и Грузино-Имеретинским хребтом гор, отделяющим Имеретию от Грузии.

Вся область Имеретии имеет три различных климата. Возвышенные места, равнины и небольшие плоскости на горах, примыкающих к Главному Кавказскому хребту, словом, полоса, занятая Рачинским участком, имеет климат умеренный. Природа здесь величественна, но угрюма; с гор, поросших высокими соснами, березами и чинарами, сбегают частые и шумные водопады; рожь, ячмень и овес составляют главные произведения земли; виноград попадается редко и не вызревает.

Подымаясь еще выше к Главному хребту, встречается вечная осень и зима. Большая же часть населения живет в долинах, между гор, в защите лесов и пользуется приятнейшим и теплым климатом. Здесь растет сарачинское пшено, шелковица, виноград и множество разнообразных фруктовых деревьев. Третья полоса, составляющая собственно бассейн Риона, – жаркая, влажная и поражающая своей растительностью. Здесь две весны. Трава, выжженная солнцем во время лета, снова растет и покрывается цветами осенью. Здесь туземец живет даром, не снискивая себе пропитания в поте лица.

Оттого в Нижней, подгорной, Имеретин женщины не занимаются никакой земледельческой работой. В поле работают мужчины, несмотря на свою лень. Женщины же после срезания хлеба выходят на поля и подбирают оставшиеся на ниве колосья, которые и жертвуют или в пользу церкви, или причта. Напротив того, в Верхней, или горной, Имеретин, в местах гористых и суровых, где земля не так плодородна или недостаточна для продовольствия, по малому ее количеству, особенно в Раче, работают все одни женщины, а мужья их отправляются на заработки к соседям. Среди высшего сословия домашнее хозяйство все лежит на попечении женского пола.

Природа большей части равнины Имеретин очаровательна, а растительность и еще того больше. Многие места утопают в зелени и цвету рододендронов – растений весьма редких, даже и в оранжереях, а здесь имеющих значение простого хвороста, которым огораживают сады или плетут курятники.

Поднявшись на возвышенность, а тем более на возвышенную гору, виды один другого восхитительнее сменяются перед глазами наблюдателя. Роскошная растительность видна повсюду; запах ацалей и миндаля, плющ и боярышник выглядывают из-за зелени. Там по оврагу бежит ручей, а тут из-под ног густого леса, стоящего по отвесу, как будто роскошный лиловый ковер, расстилаются великолепные цветы рододендрона, перемешанного со своей лоснящейся и темной зеленью. Издали журчит кое-где невидимый горный источник, да у самого экипажа распевают соловьи, перелетая с ветки на ветку. Узкая дорожка, вырезанная в склоне горы, вьется по обрывам, и из отвесных уступов гор бьет чистый родник, выбегая в подставленный желобок, и стоит только протянуть руку со стаканом, чтобы достать себе чистой и холодной воды. Густая и ароматная струя воздуха живительно действует на организм. С наступлением ночи картина еще более принимает фантастически очаровательный колорит – когда весь лес наполняется маленькими, порхающими вокруг огоньками. Мириады летающих мушек с фосфорическими светящимися желудками, как будто микроскопические лампадки, наполняют весь воздух и лес. Они храбро усаживаются на гривы лошадей, на спину ямщика, залетают в экипаж и, рея повсюду и описывая светящиеся голубоватые линии, дают путнику волшебный вид наяву.

Соседняя с Имеретиею Мингрелия по характеру местности разделяется на горную и низменную.

Первая простирается по границам Сванетии и доходит до Бачинского участка в Кутайской губернии, а низменная соединяется с Гурией и тянется потом до самого Черного моря.

Климат Верхней Мингрелии приятен, повсюду здоров, и почва плодородна. Нижняя Мингрелия, более поросшая лесом, изобилует болотами и топями, никогда не высыхающими, и потому климат ее нездоров и тяжел, даже для самих туземцев: горячка, цинга и лихорадки существуют в этих местах почти постоянно. Природа так обильно расточает свои блага на жителей, что мингрельцу предстоит только один труд собирать в свою житницу то, что даст ему почва, без всякого труда и забот с его стороны.

Если взглянуть на Мингрелию сверху, то она представится сплошным густым лесом, среди которого лишь изредка попадаются пространства, покрытые кустарником и папоротником. Но более пристальный взгляд обнаружит, что большая часть пространства, кажущегося лесом, покрыта виноградными и фруктовыми садами, скрывающими в себе жилища туземцев, разбросанные в поэтическом хаосе на значительном между собою расстоянии, так что одна какая-нибудь деревушка тянется на несколько верст. Каждый имеет близ и вокруг своей сакли виноградник, пашни и пастбища. Селения представляют почти неразрывную связь между собою.

Смастерив себе кое-как и наскоро хижину под тенью гигантского орешника, туземец ожидает только, когда созреют его плоды, и собирает их часто такое количество, что на вырученные от продажи деньги может легко просуществовать целый год. Этот же орешник или чинар защищает его жилище от ветра и дождя, а под его тенью находится вся усадьба и все хозяйство туземца.

Засеяв в поле гоми и кукурузу, мингрелец местами получает от первой от 70 до 100 зерен прибыли, а от кукурузы бывают урожаи в 2 и 3 тысячи зерен. Растительность вообще так богата, что можно подъехать к деревне, в которой считается до 200 домов, и видеть перед собою только один дом. Такое богатство природы способствует сохранению жителями первобытного состояния младенствующих племен. Лень, развитая до высшей степени, сделала мингрельца способным только вспахать себе поле да сшить одежду, но многие из них ходят босыми зимою и летом. «Часто в Редут-Кале приходят мингрельцы, принося на продажу кур, зелень, орехи, каштаны и т. п., зимою при 3° и 5° мороза. Отправляясь на рынок босиком, мингрелец несет под мышкою клочок сена; останавливаясь на месте для продажи своего товара, он бросает под одну ногу сено, чтобы нога не примерзла к камням, другую поднимает, как гусь, и переменяет их до тех пор, пока не кончит продажу; тогда, подобрав сено, он идет дальше». Точно такой же способ отогревания ног употребляется в Имеретин и Гурии.

На небольшом пространстве Мингрелии можно встретить и море, и горы значительной высоты, долины, зеленеющие бесконечными виноградниками, и гряды скал, увенчанные замками и храмами. Тут есть и нежные плоды роскошного юга, и дары сурового севера. Вся Мингрелия представляет собою непрерывный сад, в котором около каждого дерева вьется виноградная лоза с тяжелыми гроздями. Перекидываясь часто с дерева на дерево, виноградные лозы образуют естественные качели, на которых женщины сидя качаются. Повсюду раздаются веселые восклицания карабкающихся на деревья и кидающих в большие корзины кисти винограда, насаженного самою природою и не требующего от туземца никакого ухода. Время от времени раздается пронзительное мингрельское ауканье, резко отделяющееся от журчания ручейков и шума рек. В Мингрелии какой-то свой особый шум. В нем участвуют «и люди, и потоки, и деревья, и насекомые, и лесные звери, и голоса их сливаются в какой-то странный убаюкивающий голос… Кое-где из-под густого навеса деревьев, перевитых плющом и виноградными лозами, показывается сакля, и у плетня, глядя на вас, группируются две или три женщины, белокурые, с большими голубыми глазами, с гибким стройным станом».

Небольшое пространство Гурии, лежащее на берегу Черного моря и составляющее Озургетский уезд Кутайской губернии, имея весьма много общего с соседними ей Мингрелией и Имеретией, отличается вредностью своего климата.

Вся страна покрыта густыми лесами, во многих местах непроходимыми. Почва ее обладает необыкновенною силою растительности: трава и деревья достигают значительных размеров. Пахотное поле в несколько лет зарастает так густо, что обращается в лес. Кукуруза своим ростом закрывает всадника, и самые нежные плоды и растения встречаются в лесу в естественном виде, шелковичных деревьев целые леса.

Зато климат повсюду сырой и почва болотистая, так что почти в каждой деревне встречаются люди без рук, без ног и в вечной лихорадке. Сырость почвы так велика, что если в сакле начнут разводить на земле огонь, то он часто тухнет от притока к нему грунтовой воды, и потому, чтобы предупредить это, туземцы в землю под очагом врывают глиняный горшок, стены которого не пропускают влажность.

Дом простого гурийца деревянный, без окон, с одним отверстием в потолке, заменяющим и трубу, и окно; посреди комнаты разложен очаг, который и греет, и кормит гурийца, дым выходит частью в потолочное отверстие, частью в двери. У высшего класса дома строятся по европейской архитектуре.

Жилища имеретинских князей строятся в два этажа, большей частью каменные, покрытые тесом или дранью, со многими службами для помещения прислуги. Имеретинские деревни, монастыри и церкви раскинуты на горах и по холмам, между обширными и тучными полями. Имеретин точно так же, как мингрелец и гуриец, любит простор, хочет, чтобы под рукою около его дома была пашня, виноградники, шелковица и фрукты. Обширный двор имеретина обсажен деревьями; поодаль от дома небольшая пристройка бегели — амбар для проса, гоми, кукурузы и ячменя, а у помещиков сверх того кухни, конюшни, овчарни и проч. От этого деревни тянутся на большое пространство, и часто одна деревня сливается с другою. Вся Нижняя Имеретия, можно сказать, составляет одно громадное селение, где жители, окруженные со всех сторон садами, живут как на дачах.

Имеретин даже и небогатый не живет в сакле с плоской крышей, но имеет дощатый дом в полтора этажа, крытый тесом или соломою; крыша имеет остроконечный вид и, спускаясь низко, образует над стенами навес, под которым обыкновенно вокруг всего дома устраивается балкон.

Балконы бывают большею частью широки, украшаются резьбою, столбами и составляют лучшую часть помещения туземца, в особенности когда они бывают обвиты виноградными лозами. Балкон – лучшая приемная для гостей и любимое помещение для семейства. «Тут постоянно можно видеть и работающих женщин, и играющих детей, и разряженных в праздничные дни имеретинок. Балконы здесь то же, что плоские крыши в старом Тифлисе».

Имеретин не сидит поджавши ноги, как грузин, но сидит на креслах и скамьях, хотя первобытного и грубого устройства. Он не пьет вина азарпешею и кулою, а пьет его глиняным или оловянным бокалом. Имеретины очень любят роскошь, но пользуются ею странным образом: женщины одеваются в богатейшие платья, а ходят босиком; полы устилают отличными коврами, а стены кое-как побелены. Конечно, все это относится до людей среднего и бедного класса населения. Богатые имеретины живут несравненно лучше и чище своих бедных собратьев. Внутри дома богатого убранство комнат довольно красиво: широкие тахты из прекрасного дерева, потолки, по большей части резные, имеют иногда четырехугольный купол с разными украшениями, большие широкие камины в комнатах напоминают Средние века и делаются из гладко тесанного камня, на котором выводятся разные красивые арабески.

Хорош и красив такой дом летом, но зимою жить в нем нет возможности, и в этом, конечно, виноват способ постройки.

Поставив несколько столбов, на них кладут перекладины, а потом стелят доски – это и фундамент, и пол. На трех четвертях этого пола сколачивают из тонких досок род сундука или ларя, в котором прорубают окна и двери, а на остальном пространстве устраивают галерею. Покрыв все это остроконечной крышей из драни, имеретин считает свой дом оконченным. Такой дом выходит решетчатым, ажурным.

«Мне случилось жить в таком доме, – говорит автор рассказов о Кутаисе. – Осенью я им любовался; балкон у меня был увит виноградными лозами, в комнатах всегда такой свежий воздух, сквозь обои проницали пурпуровые лучи восходящего и заходящего солнца, через пол я отдавал приказания людям, которые слышали внизу малейшее мое слово, на потолке щели светились как звездочки, но когда наступили холода, пошли морозы, подул зимний ветер – я не знал, где отыскать теплый угол».

Зажиточный мингрелец строит дом из досок, покрывает его соломою, и в тех отделениях, в которых принимаются гости, устраивается деревянный пол и потолок. Бедные живут в шалаше, сплетенном из гибких древесных прутьев, с конусообразной крышей. Такой дом имеет снаружи вид корзины, свободно продуваемой ветром. Зимою он обшивается вокруг соломою и нагревается устроенным в полу очагом или камином.

Угол комнаты направо отгорожен перекладиною, прямо против дверей чернеет камин или очаг с тусклым огоньком, налево ряд ясель, а за ними буйволы, огромные морды которых в полусвете представляют что-то фантастическое. Они бессмысленно устремляют глаза на вошедшего, жуя жвачку и скрежеща зубами. Резкий аммиачный запах наполняет комнату.

В сакле только дверные части и сами двери делаются из толстых каштановых досок; остальные материалы какие попало, а крыша из камыша и редко из драни.

Комната низка, покрыта потолком из деревянных перекладин с наложенным на них хворостом, а сверху землею, которая то и дело сыплется в глаза. В потолке продушина для выхода дыма. Мингрельцу построить дом ничего не стоит. Необходимо только выкопать в земле яму, глубиною аршина на два, а шириною какой вздумается, обложить стены ее камнем; в одной стене, обращенной к скату, сделать вход, и тогда мокрота не потечет внутрь дома. Все выкопанное пространство разделить на две половины: на одной супруга и семейство, на другой – лошадь и рогатый скот; обе половины покрыть землею, и хата готова.

Обрубок дерева и доска вместо стола заменяют мингрельцу мебель; две-три чашки из чинарового дерева и глиняные кувшины составляют всю его посуду.

Вся усадьба мингрельца состоит из сакли или шалаша и двух-трех амбарчиков, также плетеных, огороженных забором из колючки, представляющей непроницаемую защиту от зверя и человека.

Подле дома устраивается иногда скотный двор – это просто большой огороженный луг, наполненный домашними животными.

Так туземец жил исстари, так он живет и теперь. В холодную пору в очаге горит постоянный огонь посреди комнаты на земляном полу. Топливом запасаются без всякого разбора, так что жители очень часто срубают на дрова фруктовые деревья, строевой лес и проч., что только не составляет в их глазах особой необходимости для других хозяйственных потребностей.

Глава 2

Характер имеретин, мингрельцев и гурийцев и их одежда. Гостеприимство. Пища туземцев

Составляя один народ по вере и языку с грузинами, имеретины, мингрельцы и гурийцы имеют одинаковые нравы и обычаи. Не повторяя всего сказанного о грузинах и в равной степени относящегося до всех жителей Рионской долины, мы коснемся только тех незначительных особенностей, которые составляют исключительную принадлежность этих трех ветвей грузинского народа.

Имеретинки большей частью брюнетки и притом стройны, но не выделяются своею красотою перед мужчинами, которые если не превосходят их, то и не уступают в красоте.

Мужчины преимущественно среднего роста, в лице их более приятности, чем правильности.

Почти все мужчины носят или бороду, или усы, причем к последним они имеют особое влечение. Туземец страшный защитник не только своих усов, но и каждого отдельного волоса; некоторые оставляли службу из-за того только, что приходилось сбрить усы.

– Какой же совестливости ожидать от человека, – говорят имеретины, – у которого нет ни бороды, ни усов.

Имеретины закручивают и заворачивают на ночь свои усы в ваши — особого рода наусники.

Вот что рассказывают туземцы по поводу своих усов.

Какой-то имеретин попался в плен к горцам и, не имея средств выкупиться, обратился с просьбою к своему владельцу отпустить его домой.

– Знаешь что, хозяин, – говорил имеретин, – меня не выкупают; отпусти домой. Вот тебе в залог волос из моих усов. Пойду,

буду просить милостыню и, собравши деньги, сколько ты назначишь, принесу тебе и выкуплю свой волос.

Хозяин взял у него волос, посмотрел на него, завернул и спрятал.

– Ну, Аллах тебе помоги! – проговорил он. – Иди – да смотри!

Пошел имеретин домой, собрал сумму, но далеко не ту, которая была назначена. Он так ценил волос своего уса, что ни за что не хотел оставлять его в руках горца, и потому решился идти добровольно в неволю, чтобы только выручить свой ус.

Придя в горы, он рассказал своему хозяину все дело, как было.

Горец, недолго думая, вынул из-за пазухи завернутый в тряпку волос, отдал его имеретину и, не взяв с него денег, отпустил домой.

Этот анекдот, хотя и вымышленный, хорошо рисует привязанность имеретина к своим усам. Туземец, сбривший усы, подвергается насмешкам, и эту операцию допускается произвести только при потере родственника в знак глубочайшего траура.

Будучи добр, ласков, обходителен, имеретин невежествен и страшный охотник до процессов и тяжеб всякого рода. Редкий из жителей не тягается с соседом за свою землю, редкий крестьянин не спорит с помещиком за повинности, и почти нет князя или дворянина, который бы не имел наследственных врагов «по процессу, подобно тому как в Дагестане имеют наследственных врагов по кровомщению». Разница только в том, что в Дагестане враги тешились кинжалами, а здесь бумагою, пером и чернилами. Среди населения явились подьячие, ябедники и законники, которых все боятся, которым низко кланяются и ищут знакомства и расположения как у людей необходимых и до некоторой степени полезных. Такие люди пользуются известностью, обирают добродушных поселян и живут на их счет припеваючи. Это благосостояние крючкотворцев заставило многих молодых людей, даже и хорошей фамилии, добиваться должности писца как почетного звания, при помощи которого каждый рассчитывает на лишнюю копейку, на верный источник дохода.

Расчеты их более чем верны, потому что ни один поселянин не пройдет мимо присутственного места без того, чтобы не завернуть туда, не взять какой-нибудь справки или не попросить написать просьбу.

Приехав на базар и выручив хорошие барыши от продажи своих продуктов, крестьянин не прокутит их, не купит обновы, а зайдет в казначейство и возьмет гербовой бумаги.

– На что тебе эта дрянь? – скажет ему добрый человек односелец.

– Как на что? – ответит он. – Это вещь нужная; она всегда пригодна, даже в праздник можно подарить родственнику, да кроме того, я и сам думаю подать просьбу; нет ли у тебя на примете писаки, так, недорогого абаза (20 коп.)?

– Как не быть – их как собак. Да ведь ты недавно подавал просьбу.

– А как недавно! Месяца три будет, тогда отказали, а теперь, может быть, и не откажут.

– Почему ж не откажут?

– А потому, что у нас начальник новый. Авось не откажет, а откажет, так пойду жаловаться губернатору; губернатор откажет, пойду к наместнику, а там подам просьбу в Сенат, а Сенат откажет, тогда утоплюсь или надену на шею сабели (крученая веревка, изображающая виселицу) и опять пойду к наместнику.

Несмотря на столь большую охоту к сутяжничеству, имеретины, в сущности, весьма добродушны и честны.

Мингрельцы имеют черты лица нежные и более женственные. Мужской красоты в них нет, зато тип мингрельской женщины – один из изящнейших в свете; даже женщины из крестьянского сословия и те поражают своею красотою. В Мингрелии нет особого типа; здесь одинаково попадаются и брюнетки, и блондинки. Правда, они не так красивы, как соседки их гурийки, но стройный рост, умные выразительные лица, миловидные головки, длинные и шелковистые волосы, вьющиеся по плечам, и правильные роскошные формы тела – приковывают внимание. Движения их смелы, грациозны, страстны и высказывают вполне окружающую их природу, «которая истощила все свои прелести на эти чудные создания».

Мингрелец, мужчина, чрезвычайно способен, восприимчив, упрям и мстителен, но в обращении скромен и вкрадчив; на мингрельца слишком трудно положиться и поверить на слово, тогда как гуриец, напротив того, гордится выполнением данного обещания. Воровство, сильно развитое в Мингрелии, составляет главный порок, глубоко проникший в среду народа и составляющий исключительную особенность мингрельцев.

Воровство преимущественно распространяется на скот и в особенности на лошадей, и в этом отношении мингрельцы ловки до чрезвычайности. Они не могут равнодушно смотреть на чужого коня, и в особенности когда он гуляет на свободе.

– Попал мингрелец в рай, – говорят имеретины, – но, увидав там отличного катера (мула), принадлежащего Николаю Чудотворцу, прогуливающегося на свободе и щиплющего траву, не выдержал – украл и дал тягу из рая.

Туземный конокрад употребляет множество ухищрений для укрытия похищенной лошади. Он поведет ее оврагами, балками, лесом и даже по руслу реки, чтобы избежать преследования, или подучит пастуха гнать за ним стадо овец, для того чтобы затоптать следы украденного коня, который в две или три ночи даже и из Имеретин попадет в Абхазию. Мингрельский вор подкует ворованную лошадь подковами задом наперед, так что кажется, она бежит по направлению к северу, а она бежала на юг; он подстелет несколько бурок и станет менять их под ногами лошади, чтобы провести ее незамеченную на расстоянии полуверсты и более в противоположную сторону. Конокрадством занимались почти все сословия, не исключая духовенства. Занятие это доведено здесь до художества. Самому простому и неопытному вору ничего не стоит провезти мясо ворованной коровы в винном кувшине, установленном на арбе, или зарезанную корову в виде покойника, со всею траурною обстановкою, следуя за арбою с плачем и оханьем, будто бы по случаю потери любимого родственника. Еще легче ему справиться с козою. Он сажает ее к себе на лошадь, ее окружают товарищи по ремеслу, и, чтобы скрыть блеяния животного, вся компания «вторит ей хором вроде абхазской песни. В последнем случае коза бывает в роли запевалы».

Воровство в Мингрелии не считается постыдным и ведется издавна. Говорят, что один из мингрельских азнауров украл у Андрея Первозванного, бывшего здесь для проповеди слова Божия, сандалии, которые апостол, собравшись отдохнуть, повесил на дерево. Потомки этого азнаура не стыдятся этого поступка и доказывают тем древность своего дворянского происхождения. Большинство же жителей сознает свой порок и называет вора словом махинджи — урод, доказывающим, что в народе есть инстинкт к добру и задаток хороших нравственных начал.

Тип гурийцев значительно отличается от имеретин и мингрельцев. Причиною такого изменения одного и того же грузинского племени было влияние природы и соседство турецких племен, с которыми гурийцы роднились и были в постоянных сношениях через продажу невольников. Влияние это оказало хорошее действие: «таких грациозных, похожих на испуганных птичек ребятишек, такой мужественной красоты мужчин и изящного тонкого профиля женщин трудно найти и на Кавказе. Своей манерой и грацией гурийки очень похожи на южных итальянок». Господствующая черта характера гурийца – необыкновенная подвижность, страстность, живость, любопытство и увлечение.

Гурийцы чрезвычайно приветливы и горды. Будучи рассудительны и хитры, они верны данному слову. Где дело касается народной гордости, семейства или личности, там гуриец крайне вспыльчив и раздражителен. Поступок или слово, на которое другой не обратил бы внимания, вызывает часто у гурийца неудовольствие и кончается нередко кровавой развязкой. Гуриец набожен до фанатизма, исполняет самым строгим образом посты, но вместе с тем допускает такие обряды, которые кажутся странными для христианина. Считая непростительным грехом оскоромиться в среду или пятницу, он готов в ту же среду или пятницу продать туркам чужих и даже своих собственных детей или убить человека. Молясь усердно в церкви, он сговаривается с товарищами на разбой и грабеж. Вот один из примеров наивности и противоречия в характере. Однажды рассерженный старик убил свою невестку, и, проскитавшись довольно долгое время по лесу, отощавший и измученный, он предал себя в руки правосудия, повесив по обычаю себе веревку на шею. Обессиленному старику, по задержании, предложили подкрепить свои силы пищей и подали мясо.

– Как можно, – отвечал гуриец, – теперь у меня в доме лежит мертвое тело, а я буду есть скоромное!

Гуриец не жаждет мести; но отмстит врагу, если можно. Он не так гостеприимен, как, например, абхазец или черкес; «он не так свято чтит кров свой, и в нем нет простодушия и ласковости имеретинского крестьянина, он суров как горец, но уже не имеет первобытных нравов своего северного соседа, а заимствовал лукавство, роскошь[46], и сладострастие турка».

Все гурийцы храбры, хорошие стрелки и отличные пешеходы в отношении дальности и скорости переходов. Гурийцу не составляет никакого труда пройти, например, в полтора суток из Озургет до Кутаиса, что составляет расстояние около 190 верст по прямому пути и тропинкам.

Гуриец корыстолюбив, но не для наживы, а для исполнения своих прихотей; простой крестьянин решится на самое ужасное преступление, чтобы доставить только себе предмет роскоши.

Гурийская женщина так хороша собой и так грациозна ее походка, что достаточно взглянуть вечером при закате солнца на девушку, идущую с кувшином воды на голове, чтобы помириться и с ее синим ветхим платьем, и с ее красными, также не первой молодости шальварами. Красота женщин была побудительной причиной к пленопродавству, которое существовало даже в 1850-х годах, несмотря на всю бдительность нашей кордонной стражи.

Гурийские женщины скромны, ласковы, приветливы и замечательной красоты, впрочем много теряющей от чрезмерного употребления белил, румян и сурьмы. Они любят наряды, преимущественно ярких цветов и самых дорогих тканей, но обращают более внимания на внешнюю роскошь и наружные украшения: белье не считается важной частью одежды и пренебрегается гурийками, лишь бы только верхнее платье отличалось пышностью и великолепием.

Гурийская женщина пользуется большей свободой, чем в Грузии; мужчины в разговорах с женщинами весьма вольны, не стесняются в выражениях даже с матерью и сестрами и допускают речи предосудительные, по мнению европейцев. Мужчины, а в особенности юноши, имеют свободный доступ в семейство, который бывает тем легче, чем менее ревнив глава семейства. В отсутствие мужа жена принимает к себе в гости только женщин, дабы избежать толков, сплетен и пересудов. Но в присутствии мужа посещения беспрерывны, и гости принимаются весьма радушно.

Одеваясь совершенно по-грузински, имеретин носит на голове небольшую плоскую шапочку, папанаки — полукруглый кусок сукна или материи, вершка в два ширины и полтора длины. На голове он поддерживается тесьмой, пришитой по углам и задеваемой за подбородок. Прикрывая только маковку головы, папанаки носится, однако же, во всякое время года. На ногах туземец носит сапоги с высокими каблуками, подбитыми подковами, и с длинными носками, загнутыми вверх. Вся подошва его обуви часто сплошь, начиная от выемки и не исключая носков, подбита мелкими гвоздями, что необходимо для спуска и подъема на горы.

Имеретинки носят лечаки и тавса-крави, вышитую серебром по темно-малиновому бархату. Богатые носят кат-ибу — род кацавейки с открытыми рукавами, – темно-малинового бархата и опушенную куницей; из-под кат-ибы виднеется архалук из розового канауса, обшитый вдоль в два ряда серебряным галуном, с серебряными застежками сверху донизу и перетянутый широкою лентою, касающеюся двумя концами своими носков иногда очаровательных ножек. Роскошные косы красавиц переплетаются и перевиваются иногда розовым шелком. Имеретинки отличные наездницы, они садятся на коня так же скоро и одинаково с мужчинами, на мужских седлах, и в состоянии сделать верхом значительные переезды. Зато женщина сочтет за бесчестие, если ей предложат сесть на катера. Причина та, что в прежнее время безнравственных женщин сажали на катера или на осла и возили их публично по селению, подвергая тем тяжкому наказанию.

Богатые мингрельцы носят темно-синюю чуху, всю отороченную и изукрашенную золотыми галунами. Чуха надевается сверх бледно-голубого шелкового архалука; на голову надевают также папанаки, обшитую золотом. Мингрельские и гурийские женщины кат-иб не носят, а вместо лечаки в Мингрелии употребляют тюлевые или газовые куски, фантастически намотанные на голову. Женщины простого звания ходят в ситцевых и холщовых платьях грузинского покроя, а на голове носят большой платок, закрывающий все лицо, кроме глаз и носа.

Гуриец одевается в куртку с патронами и серебряными галунами; из-под куртки видна часть элеги (жилета), сверх которого надевает еще зубуни (тоже род жилета). Он носит узкие донельзя шаровары, обшитые серебряными галунами, ноги в ноговицах и коротеньких кожаных сапожках, с проплетенными подошвами. Широкий шелковый турецкий платок охватывает его талию, на голове башлык.

Военные доспехи гурийца и боевые принадлежности никогда не разлучаются с ним. Сверх кушака, на ременном широком поясе, служащем и хранилищем денег, висит дчурмуш-оглы, где лежат: кресало, трут, пули и форма для их отливки, матара, кожаный складной сосуд для питья; пороховница из верблюжьей кожи с красивою резьбою; ножик, медная сальница, кожаная солонка, навощенный холст – липа, чтобы в темную ночь осветить дорогу; веревка для связывания пленных, шомпол со вделанными в него маленькими щипцами для огня и длинный кисет со вложенной в него маленькой трубочкой. Если ко всему этому прибавить, что у него за кушаком заткнуты: кинжал, карабин и пистолет, сверх которых подвязан патронташ, да в руках он держит винтовку, тогда будет полная картина гурийца.

Со времен глубокой древности жители Имеретии, Мингрелии, Гурии, точно так же как и Грузии, сохранили уважение и заботы о путнике. Лишь только путник подъезжает к дому, как хозяин спешит его встретить, и если это случится ночью, то он выходит к гостю с факелом в руке, торопясь снять с него башлык и бурку.

Едва приезжий сойдет с лошади, как слуги указывают ему саклю, в которой он располагается как дома. Спустя несколько минут является сын или ближайший родственник хозяина и предлагает гостю омыть ему ноги, тот, конечно, отказывается, и тогда вносят скамейку или супру с трапезой и входит сам хозяин, приветствуя гостя.

Для почетного гостя убивают лучшего быка или корову и затем приглашают ужинать.

Час ужина возвещается появлением большого котла с пшеном, варенным в воде без соли, и нескольких больших кувшинов с разного рода винами. За котлом появляется служитель, часто в лохмотьях, с кувшином воды, щедро поливает ее на руки гостей и подает полотенце, иногда столь грязное и толстое, что нет возможности употребить его в дело.

Вода в изобилии проливается на землю и образует под ногами присутствующих нечто вроде домашнего болота. Гости садятся на тахту: двое слуг вносят длинный и узкий стол на коротких ножках и ставят его перед гостями, иногда перед узкой и низкой скамейкой, на которой вы сидите, ставят другую, немножко повыше, но тоже узкую: она заменяет стол. Поставив перед гостем такой стол, часто перед глазами присутствующих его начинают приводить в благообразный вид: его скоблят и очищают от крошек и масла, которое впиталось в дерево при употреблении. Однако же подобное скобление не очищает стола от кушаний, накопившихся и засохших на нем после двадцати или тридцати выдержанных им обедов и ужинов. Туземцы не чистят столов, а предоставляют им самим умываться только во время дождя, когда можно их поставить под водосточные желобы.

Такие столы служат только для важных и избранных лиц, а прочие гости располагаются там, где удобнее: на пнях, на бревнах или просто на земле и ожидают остатков от великодушия почетных гостей.

Туземцы любят покушать и сытно, и жирно. На супре, означающей в буквальном переводе скатерть и заменяемой описанной выше длинной и легкой скамейкой, кладется несколько хлебов и ставятся самые разнообразные кушанья. Между ними занимает первое место гоми — кушанье, похожее на нашу пшенную кашу. Она приготовляется без соли, подается горячей и составляет легкую и приятную приправу к соленым кушаньям, как то – сыру и рыбе.

Человек, во власти которого находится это кушанье, при помощи деревянной лопатки накладывает его перед каждым гостем в форме кучки и потом, в виде особенной благосклонности, подбавляет иным пшена, поджарившегося на краях котла. Далее приносят хлебы из маисовой муки, испеченные перед огнем в виде поддонников от цветочных горшков и порядочно подогретые перед ужином, приносят какую-нибудь зелень: горох, бобы – и, наконец, печеные яйца.

Каплуны и цыплята, которыми особенно славится Мингрелия по всему Южному Кавказу, в большом изобилии и самого разнообразного вида занимают одно из видных мест при угощении. Один из них приправлен гранатовым соком, другой начинен грецкими орехами, третий изжарен на вертеле, и, наконец, четвертый отварен в солевой воде. На стол кладут вареную или жареную баранину и куски мяса, подаваемого преимущественно холодным и употребляемого в пищу с приправою мдзаге, похожей на кофейную гущу и приготовляемой из перегнивших орехов. Мдзаге заменяет туземцам горчицу и хрен. В нее обыкновенно вливают немного уксусу, и она имеет способность возбуждать аппетит. Пироги с творогом, сыр, разные душистые травы, лобио – род крупной чечевицы с перцем, чуреки из кукурузы, чихиртма и бозбаш – все это приносится и подается за столом. Разнообразные соусы и шашлыки сменяют друг друга. Самым тонким кушаньем считается соус из желтых кориандровых листьев, перед которым облизываются все кавказские народы. Начиная от гриба и до языка теленка, только что разрубленного ловким ударом шашки, все жарится, подается на стол, а о вине и говорить нечего – в Имеретин, Мингрелии и Гурии в нем нет недостатка; разных сортов и разных годов, оно льется рекою в стаканы, бокалы, азарпеши, турьи рога, которые быстро осушаются до дна. К концу обеда в Гурии подается самое лакомое блюдо, молочная каша с корицей и сахаром. Разного рода фрукты: виноград, грецкие орехи, каштаны, айвы и гранаты, тут же сорванные с дерева, подаются в виде десерта, для лакомства с избытком насыщенных желудков.

На столе бывает большой беспорядок, хорошо еще, если у хозяина есть старые деревянные или глиняные блюда, на которых можно подавать разные похлебки и соусы, но если их нет, то гости довольствуются и совместным употреблением пищи. Когда священник или кто-либо из почетных присутствующих прочитает молитву, тогда каждый бросается на то кушанье, которое ему приглянулось или пришлось более по вкусу, и берет его адамовой ложкой, то есть горстью. Цыпленка разрывают на части, придерживая его сначала за ноги, а потом за крылья.

«Если какая-нибудь баранья голова слишком долго сопротивляется усилиям руки человеческой, кравчий вынимает кинжал и раскалывает им голову надвое, как арбуз».

Кости, обглоданные зубами более почетных гостей, и остатки от цыплят не пропадают – их передают с главного стола низшему классу гастрономов, с жадным вниманием выжидающих, пока кто-нибудь из сильных мира сего швырнет им ногу от цыпленка или кусок какого-нибудь кушанья. Принимая этот подарок как знак высокой снисходительности и внимания, получающий встает, низко раскланивается и снимает шапку. Считается весьма неучтивым и совершенно неблагопристойным «уронить что-нибудь брошенное вам со стола, когда бросающий предварительно назвал вас по имени и тем явил особенную свою благосклонность».

Пить и есть никто не торопится, а едят и пьют столько, сколько потребно, «чтобы не лопнуть». Туземцы в обыкновенное время очень умеренны в пище, но на званых обедах едят много и оттого часто болеют. Малое употребление хлеба, часто заменяемое густой кашей из гоми или лепешками из кукурузной муки, до того приучают их переносить голод, что многие из них довольствуются самым незначительным количеством пищи в течение нескольких дней.

Во все время угощения перед гостями стоит слуга, который держит в одной руке рог или стакан, а в другой кувшин с холодным вином; он поминутно подает то одному, то другому из кушающих стаканы, полные вина.

Первый рог с вином принадлежит хозяину. Он встает, обнажает свою голову и произносит речь, составленную преимущественно из равных комплиментов гостю. Хозяин поздравляет его с благополучным приездом, желает ему провести приятно время среди веселой компании и молит небо о счастливом окончании путешествия, о благополучном успехе дел и проч. Второй стакан с вином подносится почетному гостю, который благодарит тогда хозяина за хлеб, за соль, за гостеприимство, призывает благословение на его семейство и, перечисляя жену и детей, не забывает никого из домашних со включением рогатого и нерогатого скота.

– Желаю, – говорит он, – чтобы пшено умножилось в ваших амбарах; чтобы вино в ваших кувшинах образовало море и чтобы скотина была всегда в добром здоровье.

От почетного гостя стакан переходит к менее почетным гостям и таким образом путешествует вокруг всего стола. После первых тостов вино пьется без всякой очереди, когда кто хочет и столько, сколько дозволяет растяжимость и упругость желудка. Выпить тунгу (5 бутылок) вина за обедом совсем не диковинная вещь между туземцами. Люди непьющие также должны пить по необходимости из вежливости. Если хозяин поздравит вас с приездом и выпьет за здоровье стакан вина, вы должны ответить ему тем же. Таким образом, как ни отговаривайся, а придется все-таки выпить несколько стаканов, потому что, отказавшись, можно заслужить имя невежи, человека, не знающего приличий.

Туземцы любят попировать и если в этом отношении не перещеголяли грузин, то и не отстали от них. Старшему из гостей во время обеда подносится обыкновенно самый большой кусок махаршули (вареное мясо), который должен быть уничтожен гостем. Обычай дал средство гостю облегчить себе этот нелегкий труд: он отрезает пластинки махаршули и предлагает их некоторым из присутствующих, что показывает внимание и вежливость со стороны предлагающего. Пластинки эти принимаются со знаками глубокого уважения и благодарности.

Тосты не прерываются во все время обеда, они сопровождаются шумными возгласами, песнями толпы бичо (слуг) и стрельбою из ружей и пистолетов. Все, что только может быть разбито, разбивается, и обед мало-помалу принимает самый веселый и разнообразный характер: является похвальба и хвастовство удальцов: один выпивает залпом турий рог, вмещающий в себе огромное количество вина, другой, схватив тарелку, подбрасывает над головами пирующих и вдребезги разбивает ее пулей из пистолета. Громкие крики одобрения сыплются со всех сторон. После угощения бывают обыкновенно джигитовка и пляска. По окончании стола подают снова воду и полотенце для омовения рук, заменяющих во время трапезы и вилки, и ножи.

Самая любопытная церемония бывает после ужина; она особенно строго соблюдается в Мингрелии. В дверях показывается молодая женщина или две, которые несут тюфяк, одеяло и подушки. Разостлавши все на тахте и приготовив постель, они обращаются к гостю и, поклонившись ему, подходят снять с него сапоги, таков обычай, несоблюдение которого со стороны гостя крайне обидело бы хозяина. Снявши сапоги, приносят таз холодной воды, моют гостю ноги, вытирают их полотенцем, укладывают его в постель, старательно укрывают теплым одеялом и, пожелав доброй ночи, оставляют комнату.

Если хозяин засуетится и станет хлопотать об ужине, а гость будет отказываться, то хозяин почтет это за оскорбление.

– Посетивши бедную хату мингрельца, – скажет он гостю, – не делай ему обиды, добрый человек: гоми, вино, курица найдутся у меня!

Попробуйте что-нибудь предложить хозяину в вознаграждение за гостеприимство, на лице его пробежит судорожная дрожь и негодование.

– Дорогой гость! – ответит он вам. – Нет платы в мире, ценою которой можно бы было купить наши обычаи гостеприимства, сохраняемые нами как святыня и наследство предков. Мы бедны, но Бог дал нам кусок насущного хлеба; а я уделяю его моему ближайшему брату! Благодарю тебя, дорогой гость, что удостоил посетить бедную мою саклю, желаю тебе счастливого пути, но не желаю от тебя ни золота, ни серебра, кроме твоей доброй памяти обо мне.

Глава 3

Церковные праздники и народные обычаи. Суеверие. Рождение. Похороны. Поминки

Встречая и отправляя большую часть праздников совершенно сходно с грузинами, жители Имеретии, Мингрелии и Гурии придали некоторым из них своеобразный характер и, кроме того, установили у себя некоторые собственно им принадлежащие, так сказать, местные праздники.

Так, в некоторых местах Имеретии в день Нового года существует обыкновение отламывать ветку от дерева и, обойдя с нею вокруг дома, втыкать ее в дверях. Тут же иногда прибивают и крест, сделанный из дикой черешни. Туземцы делают это для того, чтобы избавить дом от сглаза и чтобы нечистый не пробовал войти в него.

В Гурии за несколько недель до Нового года, известного под именем коландоба, хозяин сажает в клеть и откармливает по одной курице на каждого члена семейства. Независимо от этого каждый хозяин, даже и самый бедный, запасается значительным количеством вина и лучшей пищей. Праздник Нового года в Гурии считается одним из первых праздников, с которым связано весьма много поверий. Гуриец верит, что если в этот день не исполнит все обычаи, установленные веками, то весь будущий год будет потерянным и можно ожидать всякого рода несчастий. «Если в году случится с ним какое-нибудь несчастье, то он непременно припишет тому, что он на Новый год не выполнил какое-нибудь из поверий».

Новый год есть полный разгул в Гурии. Гурийцы часто выносят на продажу самые необходимые вещи для того только, чтобы на вырученные деньги гулять весь день Нового года; и тот, кто по бедности не в состоянии отпраздновать его надлежащим образом, будет считать себя самым несчастнейшим человеком.

Накануне Нового года в семействе, где только есть свинья, убивают ее и приготовляют кушанье.

С вечера накануне Нового года население деревень, кроме жен и детей, выселяется на площадь, где и проводит всю ночь в играх, песнях, стрельбе из ружей, ожидая с нетерпением наступления утра.

С появлением зари все приходит в движение на площади, все спешит к домам.

– Проснитесь, ев. Василий идет! – кричат мужья, подымая своих жен и детей.

Крик будит всех членов семейства. Мужчины с зажженными в руках свечами, кучами и поодиночке обходят дома. Глава семейства, заслышав издали их приближение, подходит к дверям, запирает их и ждет посетителей у порога.

– Отворяй! – кричит подошедшая толпа и стучит в двери.

– А что вы несете? – спрашивает хозяин.

– Образ ев. Василия, драгоценные каменья, крест, золото, серебро – словом, все, что нужно.

Хозяин не отворяет, пока гости три раза не повторят последней фразы. С окончанием третьего повторения дверь дома распахивается. Прежде всего в дом входит человек, одетый богаче других и с подносом в руках, на котором лежит хлеб, а вокруг него образ ев. Василия, драгоценные каменья, фрукты и свиная голова. За ним следует другой с кадкой, убранной длинными стружками и называемой чичилаки, под которой туземцы подразумевают бороду ев. Василия[47]. Далее следуют все остальные посетители, несущие с собою ячмень, вино, птиц и другие продукты.

Начинается церемония поздравления. Каждый подходит к присутствующим и поздравляет всех, дотрагиваясь при этом до каждой вещи.

По окончании этой церемонии поднос ставится посредине комнаты, все присутствующие окружают его, молятся перед образом ев. Василия, а окончив обряд, при выходе каждый бросает немного дров на огонь, восклицая: хо! хо! хой! Обойдя таким образом все дома, стреляют целый час и отправляются в церковь.

По окончании обедни пируют до самого вечера.

Среди высших сословий, у князей и владетеля Гурии, праздник этот несколько видоизменяется. Каждый князь собирает все свои драгоценности на подносы и блюда и передает их своим слугам, которые, одевшись в самые богатые национальные костюмы, выходят с вещами на двор, где и ожидают духовенство.

Между тем в дом князя собираются гости, также наряженные в лучшие платья, и разделяются на две части: на одной стороне становятся дамы, на другой – мужчины. Всем собравшимся раздается по восковой свече, которую каждый зажигает и держит в руке. Духовенство белое и черное, в полном облачении, с образами и хоругвями, со множеством певчих, выходит из церкви и отправляется к дому князя. Одновременно с этим за духовной процессией следует толпа гурийцев с веселыми песнями, в праздничном наряде и с оружием.

Во дворе дома князя духовенство встречает слуг его с разными вещами, которые, пропустив процессию, присоединяются к ней сзади. Хозяин затворяет входные двери.

– Отворите двери! – произносит старший из духовных лиц.

– Что несешь? – спрашивает хозяин.

– Счастие, благополучие и всякое добро.

Дверь по-прежнему остается запертой.

– Отворите двери! – произносит вторично священник.

– Что несешь? – спрашивает опять хозяин.

– Изобилие во всем: много хлеба, вина, кукурузы, гоми и всего необходимого в доме.

Дверь и на этот раз не отворяется.

– Отворите двери! – слышится в третий раз.

– Что несешь?

– Царскую милость и победу над врагами.

Дверь отворяется, духовенство входит в залу, служится молебствие с провозглашением многолетия царствующему дому и хозяину. По окончании службы все прикладываются к образам и встречают другую процессию «с разными драгоценными и съестными припасами, в следующем порядке: вперед несут чичилаки, затем на подносе свиную голову, означающую кабана, в древности истреблявшего народ и убитого, по преданию, Василием Великим, – затем хлеб, вино, гоми, кукурузу и прочее съестное; на серебряных подносах несут разные старинные драгоценности, золотые, серебряные и разные брильянтовые вещи».

Каждый из присутствующих дотрагивается до вещей руками с разными пожеланиями хозяину вроде того, чтобы в настоящий год он имел много такого добра. Обойдя всех три раза, процессия удаляется, и тогда начинаются взаимные поздравления с Новым годом.

«Обычай этот, – говорит очевидец, – сам по себе был бы ничего, но с присоединением к нему духовенства с хоругвями придается ему какой-то особенный характер, которому сочувствовать не каждый может…»

Постоянная стрельба, шум, песни и всеобщее веселье сопровождают весь день Нового года.

С наступлением сумерек каждый хозяин входит в погреб, зажигает свечу и молит Бога об изобилии вина. Взяв после молитвы в руки топор, ударяет им в корыто, произнося при этом громко:

Агуна[48], переходи к нам!

У нас много винограда,

А у них одни листья!

На другой день нового года каждая женщина в доме берет посуду, наполненную пшеном, и, поставив ее у курятника, кормит птицу.

– Дай Бог, – говорит она при этом, – чтобы у меня в продолжение года было столько кур, сколько в этой посуде зерен.

На третий день нового года в прежнее время все крестьяне приносили своим господам подарки и оставались у них обедать.

К празднику Крещенья те же гурийцы пекут гведзели, или сдобный хлеб, начиненный сыром и круто сваренными яйцами.

В субботу, за неделю до Масленицы, жители Нижней Рачи (в Имеретин) празднуют бослобу, или праздник буйлятников (погонщиков буйволов).

За несколько дней до наступления этого праздника хозяева, как мужчины, так и женщины, оставляют всякие работы и стараются оставаться все время праздными; кого же застанет эта неделя на работе, в местах отдаленных от дома, тому продолжать работу не воспрещается. В эту же неделю никто не должен плести веревок, дабы в продолжение года телята не рождались уродами. Земледельцы не чешут волос, чтобы семена, засеянные на полях, не сгнили, и хлеб не родился редкий. Не починяют также сапог, чтобы не ослепли телята. Член семейства, который обыкновенно заведует скотом, накануне этого праздника постится целый день до самого вечера. С наступлением сумерек старший в семействе собирает всех детей от 4 до 9 лет и, «взваливши их всех себе на руки, на шею, на спину», несет их к месту празднества в буйлятник, то есть попросту в хлев, где стоят буйволы. Если в доме живет не одно, а несколько семейств, то дети совершают эту поездку на плечах своих отцов. Дети запасаются предварительно всем необходимым для празднества, и обыкновенно старший из них держит в руках пирог, куриное яйцо и хлеб, а остальные кусок свинины или бурдюк вина.

– Босил, босил-бу! – кричат дети, обращаясь с этим приветствием к животным, в гости к которым они приехали.

Хозяин, освободившись от своей ноши, начинает обход скота.

– Да даст вам Господь всесильный необыкновенную силу, – говорит он, подходя к быкам и лошадям и показывая им куриное яйцо, – и да сохранит вас такими же целыми и полными, как это яйцо.

Передав яйцо в руки старшего ребенка, хозяин подходит с другим яйцом к коровам и кобылицам.

– Да будете и вы в полном теле, – говорит он, показывая и им также яйцо, – как крупно и полно это яйцо, и да вознаградите хозяина рождением таких полных, хороших телят и жеребят, как это яйцо.

– Растите, растите, – говорит он, подходя к телятам и жеребятам, – и будьте полны, как это яйцо.

Обойдя таким образом весь свой скот, хозяин останавливается перед быком самого большого роста и начинает молиться тихо, так, чтобы посторонние не слыхали.

– О Боже! – произносит он. – Творец всех животных, хранитель всех существ и веществ и установитель всех праздников в нашем крае, как и в других! Ты благословил нас встретить этот радостный праздник, с этими нашими тружениками, посредством которых мы кормим себя, жен и детей; ниспошли благоденствие на земледельцев дома сего, на рогатых скотов, быков, лошадей, коров и телят, и благослови, чтобы они имели у себя пищу, припасы и были здоровы и чтобы во славу Твою, Творец, исполнилась воля Твоя размножением их; да пошли благословение свое и на земледелие и растительность, и сохрани нас от болезней, научи, как Тебя любить!

Молитва окончена. Хозяин дома подходит к присутствующим, поздравляет с праздником, благословляет принесенные с собою припасы, и все садятся за закуску, запиваемую вином. Первым тостом благодарят Господа за милость в прошлом году и за наступающий праздник; второй тост за здоровье дома, родных и близких добрых людей; третий – за здоровье скотины, за каждую по очереди, и так до тех пор, пока принесенный бурдюк окажется пустым. Оставив в каком-нибудь темном углу хлева яйцо, хозяин, по окончании закуски, взваливает на себя по-прежнему детей и отправляется в саклю. Дверь сакли заперта; ее притворила старшая из женщин в доме; хозяин стучится.

– Кто там? – спрашивает она пришедших.

– Я пришел, – отвечает хозяин, – с радостным известием от наших детей: коров, телят и лошадей.

– Но правда ли это? Ты, может быть, нечистый дух, и хочешь искусить нас, послать зло нашему дому?

– Я тебе говорю, что я добрый человек, глава дома, и принес хорошие вести.

Двери отворяются, но едва хозяин перешагнет порог, как хозяйка бросает ему в лицо жидко растворенные отруби. Спустив с себя детей и омывшись от отрубей, хозяин молится Богу, и по окончании молитвы садятся снова за пир, продолжающийся часто за полночь.

Наступающее утро особенно интересует детей; каждый из них старается проснуться ранее другого, чтобы завладеть яйцом, оставленным в хлеву, потому что, кто первый его получит, тот будет счастлив в продолжение всего года.

В то время, когда жители Нижней Рачи (в Имеретин) оканчивают празднование бослобы, у жителей Верхней Рачи наступает праздник гочис-хугчафати — четверг поросят.

Обряд этот совершается за неделю до наступления Масленицы. Месяца за четыре, а иногда и более хозяин назначает число поросят, каплунов и проч. для пиршества, по тому числу гостей, какое намерен пригласить. С последнего понедельника, предшествующего четвергу поросят, многие жители Верхней Рачи и все обитатели в селении Гебах начинают поститься. Некоторые не едят только говядины и довольствуются молочными блюдами, а другие не едят даже и рыбы. Туземцы считают эту неделю приготовительною к Великому посту.

С рассветом дня желанного четверга в доме каждого хозяина приготовляется обед. С первым звуком церковного колокола один человек из каждого семейства, преимущественно хозяин, идет в церковь со свечой и небольшим денежным приношением. По окончании литургии он возвращается домой с зажженной свечой и требует от пастуха отчета о числе скота и его благосостоянии. По получении ответа он передает свечу старшему после него члену семейства, который отправляется на скотный двор и, обойдя скот, читает над ним молитвы, а затем, возвратившись в саклю, находит уже в сборе всех гостей, приглашенных на праздник. Перед присутствующими стоит накрытый стол, уставленный зеленью, пшеницею, вареными, жареными и копчеными поросятами и такими же каплунами, окруженными яйцами, сыром и зеленью. Хозяин подходит к столу и читает молитву.

– Мы благодарим Бога, – говорит он затем, обращаясь к гостям, – что дождались желанного дня, который нам предвещает начало весны, а с нею и благословение Божие на все в мире плодящееся, растущее, – весны, в которую мы должны забыть лень и отдых зимний и новыми трудами прославить Творца вселенной за Его к нам милость посылаемую и средства, указываемые Им к благосостоянию нашему. Это, – продолжает он, далее указывая на поросят, – хотя и есть простое животное, служащее для нашего продовольствия, но мы под ним будем разуметь всю тварь: так, например, самая потребность стола нашего указывает уже нам на нужды наши; взгляните, мои гости, на каплунов, потом на яйца, а потом на что хотите… Не означает ли это, что в доме для хозяина нужны поросята, куры, коровы и т. д. Далее всмотритесь, это более ничего, как завялая зелень, а это пшеница, но всемогущею волею Творца – все это переродится, и мы в продолжение весны и лета будем питаться зеленью сочною, вкусною и безвредною; а из досеянной пшеницы соберем другую новую, в достаточном количестве для нашего пропитания. Слава же за то Творцу, небу и земле.

По окончании речи хозяин благодарит гостей за посещение и просит их покушать героев праздника – поросят.

В первый день Великого поста женщины Гурии приготовляют из теста несколько шариков, величиною в глаз; кладут их на тарелку, окруженную зажженными восковыми свечами, молятся Богу и просят, чтобы оспа не повредила тому, кого посетит. Шарики бросаются потом в воду. Те, у которых не было еще оспы, в этот день не чешутся, не читают книг, не шьют, потому что, по народному поверью, сколько зубьев в гребне, сколько увидят букв в книге или сколько сделают швов, столько будет у них рябин и пятен на теле.

В субботу, на первой неделе Великого поста, совершается моцда (испытание счастья). Праздник этот справляется по очереди. Князь, которого очередь справлять в своем доме бедис-гамоцда, приглашает к себе соседей, окрестных князей-помещиков, которые всегда охотно спешат на такое приглашение. Они являются в сопровождении близких дворян и нескольких крестьян. С наступлением полудня хозяин вводит своих гостей в залу, где князья садятся, а крепостные их люди становятся поодаль отдельными группами.

Тост за здоровье хозяина и небольшое угощение открывает праздник. Затем вносится огромная медная чаша, ставится посреди комнаты и наполняется вином, которого помещается в нее от 5 до 7 ведер. В ту же чашу опускают испеченные из теста фигуры людей, монет, лошадей, быков и проч. Открывается гаданье. К чаше подходят один за другим сначала крестьяне хозяина, потом старшего гостя, потом следующего и т. д., соблюдая старшинство и достоинство. Заложив за спину руки, каждый подошедший к чаше должен зубами или губами достать из нее фигуру, по изображению которой судят о его счастье. Фигура человека означает, что помещик будет в хороших отношениях с нужными ему людьми; монета – приобретение денег; лошадь – богатство лошадьми; бык – стадами и т. п. Если крепостной человек вовсе ничего не поймает в чаше, то помещик его в течение этого года не будет иметь ни в чем успеха.

Когда все фигуры переловлены, тогда начинается пир, в котором тостов не жалеют, и особенно в честь того, чьи крестьяне более всего наловили счастья для своего господина.

В простонародье обряд этот исполняется проще и с особою молитвою. Наделав из теста фигурки наподобие лошадей, молотка, подковы, гвоздей, седла, яслей и т. п. – пекут их; потом наполняют большую глубокую чашу вином с водою, бросают туда эти фигурки, ставят вокруг чаши свечи, молятся ев. Федору, чтобы он умножил у них число лошадей; потом каждый подходит с заложенными за спину руками, наклоняется и ртом ловит плавающие в чаше фигурки, и, как только что поймает, в ту же минуту бежит, подражая ржанию лошади, ударяет ногою в дверь и скрывается, это повторяют до тех пор, пока все из сосуда не будет вынуто.

В некоторых местах Имеретин существует обычай, по которому в день Пасхи родители крестников приносят своим кумовьям гостинцы, а те взамен должны подарить им на каждого члена в семействе по одной цветной и с разными украшениями восковой свечке.

На Фоминой неделе имеретины занимаются игрою в мяч. Мячик, употребляемый для игры, приготовляется величиною в арбуз, обшивается галунами и представляет не только простую или невинную забаву, но и составляет предмет народного уважения и даже суеверия. На второй день Фомина воскресенья народ делится на две части. Раздается звук буки (трубы), и священник в облачении выносит мяч на серебряном блюде. Мяч бросается в середину одним из старших почетных в роде[49]; обе стороны бросаются к мячу, спорят между собою, стараются завладеть им и донести до назначенного места; честь и слава той стороне, которой достанется мяч: она будет иметь круглый год изобилие и удачу во всем. Конечно, каждый желает этого счастья, и потому спор и свалка бывают жестокие. Мяч перебрасывается товарищам из рук в руки, то скрывается в толпе, то вновь появляется при всеобщем крике и шуме. Часто после боя мяч разрезается на несколько кусков и раздается домохозяевам. Получивший кусочек мячика уверен, что хранение его доставит дому изобилие, урожай и проч. Рассказывают, что имеретинские цари выдумали эту забаву для упражнения народа в военных движениях.

На первой неделе Светлого Христова Воскресения в пятницу в имеретинское селение Они собираются жители со всех окрестностей. Туземцы убеждены, что неделя Пасхи счастлива для всевозможных благих начинаний, и потому в полдень те семейства, у которых есть сговоренные невеста и жених, собираются в церковной ограде и, разделившись на кружки, садятся каждый отдельно: невеста со своими родителями и приглашенными гостями отдельно от жениха, окруженного таким же обществом. Начинается обед, за которым хотя и провозглашаются тосты, но без упоминания имен жениха и невесты. Спустя некоторое время после обеда жених встает, наливает три стакана вина и, передав два своим родителям, отправляется вместе с ними и с третьим стаканом к кругу своей невесты.

– Христос Воскресе! – произносят родственники и окружающие невесту, приветствуя родителей жениха.

Последние в свою очередь поздравляют с радостной неделей праздника, указывают на важность этого праздника, его значение не только для каждого человека, «но и перелетной птицы, и наводят речь на то, что есть две души, которые томятся неизвестностью и, следовательно, не могут разделить общей радости. Родители невесты отвечают, что они помнят свои молодые годы, пылкую страсть юношеской любви, знают тоже, что семейную жизнь благословил Бог, и поэтому постараются успокоить томление двух особ своим согласием».

Тост за здоровье обручаемых служит ответом на подобные слова, и затем следует обряд обручения. Взяв кольца жениха и невесты, родители читают над ними молитвы и, благословивши ими детей, переменяют кольца, отдавая женихово невесте и обратно, причем жених целует свою невесту в плечо.

Тогда невеста подносит жениху яйцо, расписанное разными красками.

– Дай Бог, – говорит она, – чтобы наша жизнь была так весела, как свежо это яйцо, и так усыпана добрыми делами, как расписано оно.

Тосты, поздравления, песни, пляски и обильное угощение заканчивают радость двух семейств, соединяющихся узами родства.

В двух селениях Опишквиты (Кутаисского уезда) и Бандза (в Мингрелии) существует обыкновение в день храмового праздника великомученика и победоносца Георгия, 23 апреля, раскачивать огромное дерево. Толпа, собравшаяся вокруг дерева, охватывает его, а некоторые взлезают и размещаются на ветвях и до тех пор качают, пока не вырвут с корнем. Тогда дерево обносится вокруг церкви три раза, прислоняется к ее стене вверх корнями и закидывается каменьями.

Откуда явился этот обычай и что он означает, никто обяснить не может.

В монастыре на реке Хопи 13 и 14 августа бывает ярмарка, на которую стекается множество народа. На горе расположен монастырь, имеющий вид крепости. Стены его прячутся в зелени плюща, винограда и других разнообразных пород вьющихся растений, которыми так богата тамошняя природа. Вид с монастыря очарователен: открытая на значительное пространство долина реки Хопи окаймляется с одной стороны зеленым лесом, где растут грецкий орех, фиговое дерево и виноградник; с другой – холмами Верхней Мингрелии, из-за которых на темно-синем фоне неба подымаются до облаков снежные вершины Сванетских гор, заканчивающих картину.

Обширная поляна перед монастырем в это время кишит народом; со всех сторон приезжают и приходят новые лица, по большей части женщины, которых часто бывает более мужчин. Каждая держит в руках моток шелку, почти исключительный предмет торговли на местных рынках.

Среди толпы можно встретить и княгиню или богатую дворянку, верхом на лошади, сопровождаемую всадником и несколькими непременно босыми бичо (слуги); несколько незатейливых, на скорую руку устроенных магазинов с ситцами и прочими простыми материями довершают картину. Собственно праздник и увеселения начинаются после обедни. По окончании службы народ группами располагается под деревьями за скромную трапезу, состоящую из огурцов и дынь с чуреками, запиваемых достаточным количеством вина. Веселые возгласы, слышные по временам из разных углов, пляска лезгинки под звуки балалайки и пистолетные выстрелы – лучшие свидетели веселящегося народа.

Собравшиеся на праздник начинают свои увеселения скачкой и джигитовкой и затем переходят к национальному танцу. Толпа мужчин и женщин, взявшись вперемежку за руки, становится друг подле друга локоть к локтю и составляет, таким образом, круг или хоровод пар в 50 и более. Один из участвующих затягивает песню, после короткого стиха или куплета которой последние звуки подхватывает весь хоровод. Вместе с началом песни начинается и движение хоровода вправо или влево; все делают незатейливое pas из четырех тактов. Вдруг запевала начинает петь самым одушевленным образом, и толпа начинает прыгать вместе, в такт, делая вприпрыжку то же самое, и это повторяется несколько раз.

«Чрезвычайно интересно видеть этот круг, – говорит очевидец, – из мужчин и женщин в живописных туземных костюмах, так нежданно и быстро переходящих от плавных, стройных движений к необузданным, диким. Впрочем, как те, так и другие, особенно у женщин, были исполнены грации, так резко отличающей здешнюю породу».

В песне мингрельской мало слов, но чрезвычайно разнообразен напев. Последний не уныл и одинаков, как при веселых, так и печальных случаях. В кругу высшего класса поются духовные песни на грузинском языке, перенятые у имеретин и гурийцев; почти во всех песнях есть запевала, и часто песни поются на два хора.

У гурийцев нет привилегированных импровизаторов; да и народ не может указать на людей, которые славились бы быстрым поэтическим воображением и уменьем сложить песню, «но всякое эффектное, геройское предприятие, а также пирушка, празднество и страстная, нередкая в Гурии любовь воодушевляют каждого молодого, свободного человека, и весьма многие из них выражают свои чувства в легкой и довольно мелодичной импровизации».

«Хотя большинство гурийцев, – говорит И. Пантюхов, – отказываются переводить свои песни на русский язык, отговариваясь невозможностью передать выражения и смысл их в другой речи, но мне удалось собрать некоторые, и я давно не встречал такой милой и страстной поэтической чепухи, какая выражена в них».

Все существующие песни относятся к новейшему времени, воспевают преимущественно любовь и по содержанию заключают в себе поэтический смысл.

Вот образчик одной из них в переводе М. Мансурова.

У меня вдалеке

Был не брат, не супруг,

Был, как солнце во тьме,

Милый друг, добрый друг;

У меня вдалеке

Был, как в сердце недуг,

Был, как жемчуг в песке,

Милый друг, добрый друг.

Он был молод и мил,

Он был строен как луч,

Он был жарок и жгуч, —

И меня он любил…

Когда ветер порой

Перед сном утихал,

И бульбули (соловей) ночной

На цветок прилетал;

Когда месяц свой блеск

Не скрывал от земли

И вторились вдали

Моря шум, моря плеск, —

И тогда милый друг,

На коне под чалмой,

Как с небес светлый дух,

Как посланец святой,

Весь закован в металл

И с ружьем за плечом

Он ко мне прилетал, —

…………………………

И дарил он меня

Не конем, не богатым ковром,

Поцелуем…

…………………………

И с собой милый друг

Приносил с далека

Не жемчуг, изумруд,

Но любовь…

И, лаская меня,

Он к груди прижимал,

И весь полон огня

Целовал, целовал…

Указавши на некоторые особенности праздников, существующих в Имеретин, Мингрелии и Гурии, мы видим, что ко многим из них примешано народное суеверие, а некоторые даже и основаны на суеверии и ложном понимании истин религии. Религия и здесь не служила главным проводником нравственных начал, а осталась только в форме обряда.

Вообще в религиозных понятиях всех трех народностей много наивного и детского. Случалось, например, что крестьяне, недовольные священником, берут в руки образ и присягают никогда не ходить к нему в церковь, не исповедоваться, не причащаться, не крестить детей и не приглашать его для исполнения треб. Иногда даже туземцы проклинали своего священника. Имеретины, например, не считают грехом принять ложную присягу, если она производится не по их древнему обычаю перед образом – а перед крестом и Евангелием, и последнюю они называют русскою присягою. Явный вор, неоднократно изобличенный в своем дурном поведении и пойманный с поличным, принимает ложную присягу без всякого страха и угрызений совести, потому что предварительно он успел забежать в дом и, вынув из люльки своего ребенка, полежал несколько минут на его месте.

У имеретин есть обычай: в случае спора за право владения каким-либо участком земли одна из тяжущихся сторон берет в руки образ и обходит с ним спорный участок; этим способом доказывается принадлежность его обходящим. «При одном таком случае заметили, что взявшие образ начали обходить не только спорный участок, но и те полосы, о которых никогда не было дела и которые составляли неотъемлемую собственность постороннего лица. Поэтому начался спор, драка, и что же обнаружилось? Что господа присягатели, насыпав в сапоги земли со своей пашни, думали, что вследствие этой хитрости они могут обходить какие угодно земли и нисколько не согрешат перед Богом, присягая, что они идут по своей собственной земле».

Такие странности проявляются весьма часто и указывают на какие-то оригинальные и детские понятия народа, считающего себя весьма религиозным. Что туземцы преданы вере и тверды в ней – это не подлежит сомнению.

Пост соблюдается весьма строго, и ни один из дней его не нарушается скоромною пищею: церкви посещаются народом весьма часто, но все это делается по привычке и без всякого сознания.

Употребляя различного рода хитрость для принятия ложной присяги и утешая себя софизмами в непогрешимости таких действий, туземец сохраняет спокойствие духа до первой болезни, и в особенности если она случится вскоре после ложной клятвы. Тогда, приписывая свою болезнь наказанию того образа, перед которым он ложно присягнул, больной призывает к себе священника и признается ему во всем, а приобретенную несправедливой присягой вещь возвращает своему противнику.

Отсутствие ясного понимания начал религии породило глубочайшее суеверие во всякого рода самые нелепые вещи.

Никто не сомневается в существовании колдунов и ведьм и в способности их портить людей, нагонять падеж скота и прочие невзгоды.

«После турецкой войны в деревнях соседних с Зугдиди (в Мингрелии), – пишет К. Бороздин, – открылся падеж скота; приписали это явление действию ведьм и вызвали из Самурзакани турка, славившегося распознаванием этих барынь. Турок собрал старух с деревни и приказал бросать их в воду: которая тонула, та не ведьма, а которая не тонула, та – ведьма. Нашлось несколько несчастных баб, которых, быть может, платье удерживало на воде, и с ними повел турок следующую расправу. Разложены были два огромных костра, и между них прогонялись взад и вперед нагие старухи до тех пор, покуда они не сознавались, что они действительно нагнали падеж и что они отрекаются от своего чародейства».

Несколько старух были таким образом испечены заживо. Другим же подозреваемым накладывали каленым железом крестообразное тавро на ногу, иногда на лоб, с целью уничтожить их силу делать зло.

Туземцы больше всего боятся порчи от глаза и, чтобы избежать вреда от взгляда человека, носят амулеты, а новорожденного долгое время не показывают никому из посторонних.

Суеверное почитание икон также развито в массе народа. В каждом почти селении есть особая икона, отличающаяся своею силою, покровительствующая населению в одних случаях и карающая в других. Всякая ложная присяга перед такой иконой, по мнению народа, вызывает со стороны иконы наказание и страшное бедствие на ложно присягнувшего, но зато каждый житель может прийти к сильной иконе и проклясть перед ее ликом своего врага, вполне уверенный, что икона нашлет на проклятого всякую пакость на этом свете и в будущей жизни. Вера в последнее действие ее так сильна, что услышавший о своем проклятии спешит помириться с проклявшим и удовлетворяет его часто с излишком, чтобы только получить прощение образа. Кроме веры в силу образа, многие приписывают подобное же свойство и разным неодушевленным предметам, верят в предсказания, предзнаменования и различные приметы. Так, если путнику перебежит дорогу коза, как-нибудь вырвавшаяся из стада, то он будет считать это предзнаменованием несчастья и должен непременно опередить козу или объехать ее, иначе все предприятия будут запутаны.

Представители зла на земле есть змеи, которые, по словам жителей Рионской долины, бывают трех родов: красные, черные и крылатые. Они живут обществами, имеют свои обычаи и, между прочим, празднуют свадьбы. Хорошо попасть на такую свадьбу, потому что в каждом змее можно найти драгоценный, стоящий миллионы камень, имеющий к тому же чудесное действие. Будучи назначены в мир для того, чтобы стеречь зарытые в земле сокровища, змеи пожирают каждого, кто к ним приближается. С ними могут сражаться неустрашимые витязи, преимущественно святые, которые и побеждают их. Так, по понятию туземцев, гроза есть не что иное, как преследование змея св. Георгием на летящем коне; гром – это звуки от его ударов, а молния – стрелы, которыми он поражает врага. Туземцы уверяют, что недавно видели куски убитых змей в долине реки Квирило. Облака туземцы представляют себе исполинскими губками, которые по мере надобности и по повелению высшей, управляющей ими силы спускаются к морю, втягивают в себя воду и выпускают потом ее над сушею.

Имеретин верит в существование дчинки — существо небольшого роста, похожее на человека и все сплошь обросшее волосами. Дчинка соблазняет и топит людей, и преимущественно детей. Дчинки живут в пещерах и ущельях и выходят оттуда в последних числах октября и первых ноября для ловли людей; живут они и в лесах, где показываются то в образе женщины-красавицы, то в образе птицы или зверя.

Все, например, имеретины носят на шее вместо креста небольшую икону, в серебряном ковчежке, на серебряной цепочке и часто с мощами; иногда ковчежек обшивают кожей. Иконы эти в таком уважении, что клятва, произнесенная перед нею, считается непоколебимой. Ни мужчина, ни женщина не снимут с себя этой иконы даже во время купанья. В простом народе существует поверье, что если снять этот образ во время купанья, то дух-деви утопит купающегося. Верстах в пяти от села Амоглеби, по дороге к Багдаду, в горах, которыми окружено это место, говорят, и живет этот дух. Туземцы показывают на берегу реки Сулорь камень, имеющий форму седалища с подножками, на котором есть отпечаток следа двух ступней человеческих, а это-то и есть ступни духа-деви. Дух этот способен на различного рода превращения: может обернуться красавицей, и тогда того, кого соблазнит, надо окурить волосами, отрезанными от русых кос.

Сплошные роскошные леса вызвали у туземцев поверье в существование лесных женщин, лесного человека и в разного рода лесные сверхъестественные силы. Они верят, что в глубине их обширных лесов живут трись-кали – лесные женщины и каджи — лесные мужчины, одаренные бессмертием и самыми блестящими качествами.

«Лесные женщины, – говорит И. Пантюхов, – молоды, очень красивы; они ночью неожиданно появляются одинокому путнику, останавливают его лошадь, стараются прельстить его своею красотою и увлечь в свое таинственное жилище. Двое, из которых один офицер, как очевидцы, рассказывали мне, что сами видели этих женщин, и один из них отделался тем, что произнес особенную молитву и много раз повторил имена самых уважаемых здесь святых – ев. Петра, Илии, Георгия (цминда Петре, Илия, Георгий), а другой выстрелил в нее и спасся быстротою своего коня. Впрочем, если кто согласится уйти с лесной женщиной, то она прекрасно угощает его, дарит дорогие вещи и заставляет быть своим мужем. При этом он может иногда уходить домой, жить с семьей, но не должен бывать в церкви, и, по-видимому, только оттого связь эта считается большим грехом. Однако бывали случаи, что попавшиеся к лесной женщине и чем-либо прогневившие ее возвращались домой помешанными или избитыми».

«Лесной человек, весьма здоровый и сильный, ходящий всегда с двумя топорами, остановив путника, предлагает ему несколько загадок, и если остановленный решит их, то каджи его отпускает; а нет – то убивает. Некоторые охотники находятся с ним в хороших отношениях, дают ему часть добычи, и каджи благоволит к ним и указывает, где есть звери. Но в случае крайности и от него, как от лесной женщины, можно отделаться, произнесши более ста раз: цминда Петре, цминда Илия, цминда Георгий. Сила этих слов так велика, что против них не устоит никакое волшебство».

В Имеретии, Мингрелии и Гурии все базары бывают по пятницам потому, что в этот день жители не занимаются земледелием, считая это за большой грех. Ни один крестьянин в пятницу не станет работать плугом и не повернет колеса своей арбы ни за какие сокровища.

– В этот день, – говорят старики, – земля была орошена пречистою кровию – она и породит кровь. Сама земля выбросила из себя семена в этот великий день, от сильного землетрясения; ночь продлилась на целые три часа в этот день – чего же еще вам нужно? Ни за что не будем тревожить земли в пятницу!

– Отчего же вы не хотите повернуть колеса вашей арбы? – спрашивал их один из путешественников.

– Но разве вы не слыхали, – отвечали ему, – что земля в этот день повернулась и произвела сильное колебание.

Чтобы иметь понятие, насколько суеверны имеретины, мы приведем один из недавних случаев, рассказанный корреспондентом.

Несколько лет прошло после того, как один крестьянин из селения Алхети (в Раче) женился, но детей у него не было. Имея непреодолимое желание оставить после себя прямого наследника, он несколько раз обращался к туземным ворожеям и просил их угадать причину его бездетности. По совету их он то отправлялся на богомолье за несколько десятков верст, то поил свою жену различными лекарствами, но успеха не было. Наконец одна из знахарок приписала причину бездетности тому обстоятельству, что место, на котором живет злополучный имеретин, заколдовано, и он до тех пор не будет иметь детей, пока не переселится на другое место, – и вот имеретин переносит свое жилище на новое пепелище, но и это средство оказывается бесполезным – у него все-таки не родится ребенок.

Однажды ночью – когда имеретин, вероятно, думал о наслаждении и радости иметь детей – видит он сон: к нему является седой как лунь старик в длинном платье.

– У твоего соседа, – говорит старец, – есть палка, если ты ее приобретешь, у тебя непременно родится сын.

Обрадованный такими словами имеретин встает очень рано, отправляется к соседу и просит уступить ему палку. Тот сначала говорит, что у него нет никакой палки, но когда никак не мог отвязаться от просьбы пришедшего, то отыскивает где-то в углу палку и отдает ее просителю. Последний, возвратившись домой с палкой, прячет ее под постель. Через год после приобретения палки, по странному стечению обстоятельств, у имеретина рождается ребенок. И вот палка приобретает огромное значение среди жителей селения; никто не сомневается в чудотворном действии палки, и многие хотят приобрести ее, но напрасно: настоящий владелец скорее согласится отдать кому-нибудь все свое имущество, чем эту палку.

Спустя много времени у соседа, в углу хаты которого отыскалась палка, заболел сын и не было надежды на его выздоровление. Отчаивающийся отец вспоминает при этом свою палку, которую уступил бездетному имеретину, и приписывает этому болезнь своего сына. Бывший владелец палки бежит к настоящему ее хозяину и требует ее обратно. Тот не отдает, говоря, что если он возвратит палку, то, может быть, от этого умрет его сын. Дело доходит до сельских судей. Судьи до сих пор ничего не могут сделать и рассказывают, что дело о палке будет передано мировому судье.

Суеверие, вкоренившееся в народе, перешло и в обычай, которым, например, в Гурии сопровождается рождение ребенка.

Родильницу помещают в комнате, где нет пола, накидывают сено и на нем стелют постель. Над постелью прикрепляется к потолку веревка, так чтобы родильница могла ухватиться за нее при самом разрешении. В головах постели ставится образ Божией Матери. Священник читает Евангелие, до самого разрешения, а муж сидит в соседней комнате. Родится сын – радуются, веселятся и стреляют, а дочь – ничего не бывает. Кто первый скажет отцу «у тебя родился сын», тому делают подарок.

По окончании стрельбы родильницу переводят в другую убранную комнату, покрывают сетью, чтобы не упал на нее нечистый дух, и завешивают парчовым занавесом. Под подушки кладут раковины. До благополучного разрешения от бремени родственники плачут. Первую ночь семейство не спит до самого рассвета. Едва разнесется весть о рождении дитяти, как все знакомые спешат поздравить. Собравшиеся пьют, веселятся и тешатся.

В Мингрелии и Гурии существует также обычай усыновления взрослых лиц. Человек, питающий особое уважение к какой-либо женщине, может просить ее, чтобы она усыновила его. В Гурии как усыновляющая, так и усыновляемый перед совершением обряда несколько дней постятся, и затем усыновляемый сосет грудь у нареченной матери, в присутствии родственников и близких знакомых. В Мингрелии предварительный пост не составляет необходимости. Здесь усыновляющая и усыновляемый призывают священника и нескольких свидетелей. Усыновляемый становится на колена, усыновляющая раскрывает грудь, а священник читает над ними приличную этому случаю молитву. Затем усыновляемый берет в рот сосок нареченной матери, которая одну ногу ставит ему на спину, как бы для большего скрепления родства. Это родство высоко уважается мингрельцами и гурийцами, и никакие телесные связи не допускаются после этого ни между лицами, совершившими этот обряд, ни между детьми их. По окончании обряда они пируют, празднуя свое новое родство.

Впрочем, в настоящее время обычай этот ослабевает и заменяется родством, известным у нас под именем молочного. У туземцев еще и до сих пор существует обыкновение отдавать своих новорожденных детей на воспитание другим, без различия сословия, где питомец остается иногда до 10 лет. По окончании этого времени воспитатели привозят своего воспитанника с подарком к родителям, которые вознаграждают его вдвое и втрое большими подарками.

Молочное родство считается священнейшим, и воспитатели предпочитают воспитанника своим детям; нигде молочный брат или сестра не пользуются такими правами, как в Гурии.

Говоря об обычаях, нельзя пройти молчанием особенно характеристичного – оплакивания умершего и обряда погребения, одинаково соблюдаемых всеми поколениями картвельского или грузинского племени. Конечно, соблюдаемые при этом обычаи нельзя назвать тождественными в подробностях, но нижеследующий рассказ представляет свод всех тех особенностей, которые замечаются как у грузин и гурийцев, так у имеретин и мингрельцев – это, так сказать, общая картина похорон у всех народностей.

Со смертью одного из членов семейства в продолжение нескольких дней делаются приготовления к публичному его оплакиванию. Присутствующие ближайшие родственники, родители, братья, одним словом чирис-упали, рассылают во все концы письма к родственникам и друзьям покойного, с извещением о постигшем их несчастье и с приглашением на оплакивание, продолжающееся иногда несколько дней и даже целую неделю, смотря по достоинству и званию умершего лица, по числу оплакивающих лиц, близости или дальности их местожительства.

Пока не соберутся родственники или же не получится известие, что такие-то не могут приехать, покойник, несмотря на жару, остается в доме непохороненным, иногда очень долго, и в особенности это чаще всего случается в Гурии[50].

Кроме родных и друзей созываются также и соседи, которые, кроме оплакивания, исполняют при этой церемонии некоторые собственно для этого случая установленные должности.

Несколько человек из самых почетнейших соседей покойного выбираются в мимгебели, которых обязанность состоит в том, чтобы встретить каждое вновь приехавшее лицо, приветствовать его поклоном и проводить к гробу покойника. Другой сосед назначается для исполнения обязанности чихаули — наблюдателя за тем, чтобы всем оплакивающим лицам и посетителям во время угощений было подаваемо всего в достаточном количестве. Остальные принимают название мезаре — что-то вроде певчих – и разделяются на хоры от 8 до 15 человек, так, чтобы в каждом были: басы, тенора и даже альты. Два или несколько хоров, стоя в доме, где поставлен гроб, должны непрерывно тянуть зари — пение, выражающееся не в словах, а в громких, крикливых, нераздельных и диких звуках. Остальные хоры певчих остаются на дворе и с пением зари сопровождают к гробу приходящих соседей и прочих посторонних матирале, то есть плакальщиков, исключая родственников, которые сопровождаются их собственными хорами. Когда все приготовления окончены, должности распределены и хоры составлены, тогда начинается самая церемония.

Священник совершает литургию, по окончании которой он в полном облачении и в сопровождении других лиц духовного звания отправляется в дом, где лежит покойник, и остается там целый день для приема приезжающих на оплакивание.

Чирис-упали одеваются в траур, и все женщины становятся по одну сторону гроба, оставляя другую свободною, для доступа посторонних оплакивающих лиц (матирале)] мужчины становятся неподалеку от гроба, прислонившись спинами к стенам сакли. Громкое рыдание близких родственников и пронзительно-унылые звуки певчих дают знать, что церемония и оплакивание начинаются. Спустя некоторое время со двора слышны точно такие же резкие звуки других хоров певчих и громкое рыдание – то спешат на оплакивание новые родственники, сопровождаемые 20 или 30 спутниками обоего пола; они едут или идут с большой церемонией. Если умерший или умершая принадлежат к числу почетных лиц, то свита родственников или знакомых, едущих на оплакивание, доходит иногда до огромной цифры 200 человек и более. Подъезжая к дому, свита эта обыкновенно разделяется на эшелоны, которые посылаются один за другим на значительном расстоянии, с той целью, чтобы сделать приезд свой параднее и дольше протянуть обряд оплакивания.

Весьма часто едущие на оплакивание берут с собою хористов, которые все время поют монотонно: вай, вай, вай! Если в числе едущих на оплакивание бывает женщина, то она едет также верхом и одевается в черное платье, имея распущенные, но гладко причесанные волосы. У ворот дома приезжих встречают: протодиакон с кадилом и священник с крестом. Начиная от ворот и до самой галереи дома стоят без шапок улицей, в два ряда, крестьяне умершего, обязанные плакать при появлении каждого нового лица.

– Где ваш господин? – спрашивает крестьян прибывший посетитель. – Где ваш отец? Вы осиротели, бедные?..

– Господин NN! – отвечают крестьяне. – Сожалейте о нас бедных, несчастных! Забросайте нас каменьями!..

– Утешьтесь, друзья мои, вместе со мною, он будет за нас молиться, а мы за него помолимся.

– Помилуй нас NN, помилуй!.. Вай, вай наши головы! вай, вай, вай!..

У крыльца стоит лошадь покойного в трауре и оседланная обратно лукою к хвосту. Она отдается потом священнику или лучшему другу покойного. Подле лошади стоит кто-либо из прислуги, вооруженный оружием покойного, которое надето на нем вверх ногами.

– Что ты плачешь, бедное благородное животное? – говорит посетитель, обращаясь к лошади. – Ты лишилась друга! Того уж нет, с кем ты бросалась в стан неприятельский, попирала врагов и выходила с могучим и ловким седоком, цела и невредима. Да, мы с тобой осиротели! Никто тебя уже не потреплет по шее. Плачь со мною, бедный конь!..

Входя с галереи в комнату, вы встретите нескольких человек или родственников, или друзей, почетных лиц или соседей! Тут же стоит гроб умершего, окруженный духовными лицами и в стороне от которого помещается ближайшая и лучшая прислуга, одетая в черное платье. В комнате, где стоит тело покойника, все окна завешаны черною тканью, а посреди ее в полумраке, смешанном с облаками ладана, стоит катафалк, осеняющий гроб и тело. В одном из углов комнаты устроен навес из черной материи, под которой, поджав под себя ноги, сидят родственники умершего. Иногда же они сидят в особой и также полуосвещенной комнате. Все они одеты в самое лучшее платье, с распущенными волосами, с расстегнутыми рубашками и обнаженной грудью. Самый близкий из родственников сидит на голом полу и только чрез несколько дней соглашается пересесть на ковер. Наконец, в третьей комнате вы встретите нишнеби (знаки или куклы), изображающие собою мужа и жену, и одну куклу, если покойный был холост. Куклы также одеты в лучшие платья и бывают или в лежачем, или в сидячем положении, причем представляющая мужчину держит в руках книгу и перо, а женщину – орудия рукоделия. Из этой последней комнаты вы выходите снова на галерею, где на одной стороне разложены серебряные вещи и другие драгоценности умершего.

Такова картина дома, к которому подходят приезжие, встречаемые у галереи почетными лицами. В сопровождении последних посетитель входит в комнату, где находится покойник.

– О друг мой, – говорит он, ударяя себя в грудь, всхлипывая за каждым периодом речи, – что я вижу! Кого я потерял, кого лишился, кто же мне заменит тебя? Кто же теперь будет моим утешителем, моею славою? Зачем ты осиротил меня, жену и детей?.. Проснись! Встань! – кричит он, наклонившись к гробу покойника. – Внимай рыданиям стольких лиц! Скажи нам хоть слово!

Конечно, все его восклицания и просьбы остаются без ответа.

– Безжалостный ты! – кричит тогда пришедший, упрекая покойника. – Не хочешь нас слушать!.. Идешь на тот свет, куда ушел твой дед (и еще такие-то лица) и откуда никто не возвращался!.. Да даст тебе Бог счастливый путь!..

Затем посетитель просит покойника кланяться от него лицам, прежде умершим, и передать им то-то. Чем больше и красноречивее говорит оплакивающий, тем больше довольны родственники, видя в этом большую привязанность оплакивающего к умершему.

Выразив свою печаль с плачем и рыданием над гробом усопшего, посетитель переходит в следующую комнату и, становясь на колени перед ближайшим родственником, называет его по имени.

– Батоно (господин) NN, – говорит он, – как тоскует и изнывает сердце мое при твоем несчастий!

– Какими глазами, – отвечает тот, – я смотрю на себя, брат мой! Да как же ты не закидаешь меня каменьями?!

– Какую драгоценность потерял ты!

– Что он с нами сделал, осиротив нас; как же ты не сожалеешь обо мне?

– Где же наш возвеличитель, где наш утешитель? Куда вы его дели? о! о! о!

– Не лучше ли было мне умереть? – спрашивает родственник. – Что с нами будет?

– Крепись, брат мой! – отвечает посетитель. – Что ж делать! Такова была воля Господня! Мы должны повиноваться Ему.

– Ты ли говоришь мне это?.. Могу ли я жить после него?

– Довольно, брат мой, довольно!.. Ты должен жить для детей, для дома, чтобы не попрал их враг! Ты должен жить, чтобы молиться за покойного!..

Проговорив эти слова, посетитель встает и переходит в следующую комнату, где видит нишнеби (куклы).

– Вот где изволите обретаться! – говорит он, останавливаясь перед куклами. – А я думал, что вы оставили нас… я был обманут!., но нет! я обманываю себя, свои чувства! его уже нет здесь… нам осталось только тленное платье твое… действительно ты оставил нас…

С этим грустным убеждением посетитель выходит на галерею, где разложено оружие покойного.

– Где же тот, кто владел тобою геройски? – спрашивает он. – Кто страшил и попирал врагов? Где та сильная рука, которая разрубала тобою врага пополам? Где тот могучий Голиаф? Он умер, он уже прах! Не нужны уж вы нам! – говорит он, обращаясь к серебряным и другим драгоценным вещам. – Того уж нет, с кем мы веселились, распивая этими чашами вино, кто украшался вами; он хуже, чем вы: он земля!.. Нет! Он не хуже! Нисколько!.. Он – священная для меня земля.

Обойдя с подобными восклицаниями все комнаты дома и вещи покойного, посетитель идет к себе домой или возвращается во вторую комнату, в ту, где родственники, но непременно другим путем, отнюдь не входя в те комнаты, в которых уже был. Родственники также могут уходить домой, но обязаны каждый день утром и вечером приходить и поплакать вместе с ближайшим родственником покойного, почти с теми же причитаниями, как и в первый раз.

Изъявление сожаления зависит от красноречия плакальщика, которому присутствующие отвечают также пронзительным воем. От этого в комнате по мере накопления посетителей раздается раздирающий душу плач, невольно заставляющий расчувствоваться и самого бесчувственного человека. По окончании плача все выходят из комнат и прихлопывают три раза дверями. Но одна толпа родственников не окончила своего оплакивания, как на горе появляется другая, еще большая, оглашающая своим криком и рыданием всю окрестность. С увеличением числа оплакивающих увеличиваются крики и рыдания.

Когда все родственники окончили свой очередной плач, то прежде, чем приступят к выносу покойника из дому, начинается плач всеобщий. Каждый старается перекричать своего соседа и отличиться плачем: шум, крик и неистовые движения наполняют комнату. Родственники плачут и кричат, от чистого сердца от скорби, а соседи бьют себя в грудь и рвут волосы, бьют себя головою об стену, можно сказать, по обязанности, по исстари заведенному обычаю. Лица, которые при жизни покойного были в разладе с ним и даже ненавидели его, теперь до крови царапают себе лица и груди, рвутся, чтобы броситься в воду, показывают вид, что намерены убить себя каким-либо оружием, и мечутся так, что два человека едва в состоянии удержать их. Они бранятся, просят не держать, пустить их и умоляют, чтобы дозволили прекратить несносную для них жизнь. Они бросаются к гробу и не дозволяют поднять его, чтобы вынести из дому, – такова сила обычая.

С разного рода затруднениями удается вынести умершего из дому[51], и тогда у гурийцев перед гробом является человек, которому дают сулис-сагзали[52] (путевая провизия для души), состоящую из кувшина с вином и печеного хлеба. Провизию эту необходимо нести прямо на кладбище, не оглядываясь ни разу назад, иначе сулис-сагзали не достигнет своего назначения. Гурийцы убеждены, что душа человека, оставляя тело и отправляясь в дорогу, имеет нужду в провизии. По верованию туземца, после смерти душа человека остается на земле в течение 40 дней и нуждается в пище точно так же, как все живущее на земле; с переселением же, после этого срока, на небо она, забывая все земное, отвыкает мало-помалу и от пищи. От этого родственники умершего в течение 40 дней во время обеда и ужина оставляют для покойного особую порцию и, отдавая ее нищему, думают, что она чудесным образом достигает до умершего.

В Имеретин при выносе покойника из дома разбивают несколько стекол в овнах. Самые близкие родственники разуваются и идут за гробом босые, хотя бы в это время был снег или мороз.

Возвращаясь с кладбища, в воротах дома умывают руки вином с водою и потом садятся за стол, исключая близких родственников. За обедом подают постные кушанья, и это постничанье продолжается: для близких посторонних, приезжающих каждый день, семь дней, а для близких родственников 40 дней. Члены семейства умершего постятся обыкновенно круглый год; не едят в это время сладких блюд и фруктов, а иногда отказываются навсегда от тех блюд, которые любил покойный.

Начиная с пятнадцатого дня после похорон самые близкие родственники надевают траур и носят его в продолжение года, а иногда и более; дальние же родственники носят его 15 или 40 дней, или до первого торжественного храмового праздника.

Во время траура носят самое грубое черное платье, не бреют бороды, не стригут волос, избегают общества и развлечения; члены же семейства часто запираются в темную комнату на 40 дней и в течение целого года не входят в ту комнату, в которой скончался покойный.

В седьмой и сороковой день совершают гамотирили (выплакивание или последнее оплакивание). Родственники собираются на кладбище и около могилы ставят стол, расстилают на нем ковры, а на них кладут платье покойного, над которым снова плачут и рыдают. Спустя несколько времени совершаются агапи (поминки). Пригласив духовенство, родных, друзей и знакомых, закалывают нескольких быков или коров, овец и кур, причем в Гурии окрашивают куриные яйца в красный цвет. После панихиды духовенство благословляет приготовленные яства, и все принимаются за обед. «Священникам и особенно духовнику умершего подаются лучшие кушанья и по нескольку красных яиц. Порции эти, священникам поданные и называемые арчиви, довольно велики, так что они отсылают часть их к своим семействам. На агапи между прочим духовник покойника, с большим усилием, побуждает чирис-упал принимать скоромные яства».

Чтобы иметь лучшее понятие о поминках, я опишу те, которые были совершены 12 сентября 1846 года над прахом владетеля Мингрелии князя Левана Дадиани.

На равнине, под горою, собирались толпы пеших и конных мингрельцев. Они в беспорядке стремились к Мартвирской горе, на которой стоит древний монастырь Мартвири, где погребено тело Дадиани. Унылый похоронный благовест монастырских колоколов призывал молящихся в церковь. Перед церковною папертью стояли улицей дворяне и служителя в трауре и с открытыми головами. У входа в храм конюхи держали двух коней в траурных попонах; а у самых дверей храма два знамени: одно пожалованное императором Александром I, как знак власти Дадиани, другое Георгиевское, заслуженное мингрельскою милицией на поле брани.

Внутри храма, по правую сторону царских врат, виден помост, где покоился прах усопшего, покрытый парчовым покровом. В головах помоста, в серебряных подсвечниках, горели три восковых свечи, а кругом помоста причт и духовенство в погребальном облачении. Печальные стоны и рыдания слышались издали: двое князей вели под руки дряхлого старика, за ними следовала толпа народу босиком, с обнаженными головами и одетая вся в траур. Столетний старец, рыдая, рвал на себе волосы, бил по лицу и голове и стонал голосом, раздирающим душу. Толпа вторила его рыданиям. Он опустился на парчовый покров и предался неутешной скорби и сетованию, стучал головою о помост, и все предстоящие в храме отвечали ему громким рыданием, жалобным криком и ударами по различным частям тела.

– Беда! Беда постигла нас! – кричал старик. – Люди, кого мы лишились?

– Вай, вай, – отвечал народ, возгласы которого глухо отдавались под сводами церкви.

– За тем ли я жил столько времени, – продолжал тот же старец, – чтобы оплакивать твоего отца, плакать и над тобою?.. Пустите, я разобью себе голову об эту могилу! Мне жизнь не нужна, когда тот, который был отцом народа и моим, оставил нас…

– Вай, вай, – прерывали его несколько голосов.

– Зачем ты оставил нас? Или мы тебя мало любили, не слушались, не жертвовали последним своим достоянием и кровию?.. Сочти капли крови в жилах моих, сочти их в каждом из твоих подвластных, и ты увидишь, что много пролито ее в битве с врагами твоими и нашего царя. Зачем же ты оставил нас?..

– Вай, вай!..

– Кто же поведет сынов и внуков моих на толпы врагов, когда они сойдут с гор разорять наши жилища? Кто защитит нас; кто оправдает невинного, кто призрит нищего? Отец, зачем ты оставил нас сиротами? Возьми, возьми, призови меня к себе, несчастного твоего слугу!

Старец сильно стал бить себя головою о помост, народ, смотря на него, рыдал и вопил: вай! вай! Наконец его подняли, оторвали от могилы и повели прочь.

Он остановился против одного из родственников покойного.

– Николай, кого мы лишились? – спросил он.

– Не спрашивай! – отвечал тот. – Я выплакал глаза, солнце для меня погасло, очи превратились в камни, из которых беспрерывно текут два горьких ключа, а не могут выплакать горе души!..

– Какое несчастье постигло нас!..

И переговаривавшиеся, громко рыдая, обняли друг друга.

Народ стонал, смотря на эту сцену, и удары истязаний заглушали всеобщий плач.

– Беда, беда постигла нас, несчастных! – раздался среди плача жалобный голос рачинских старшин, повергшихся на парчовый покров.

– Я думал найти тебя только на одре болезни, – говорил один из них, – а ты уже в сырой земле, увлажненный слезами и кровию плачущих, осиротелых детей твоих!..

– Ты оставил нас! – произносил второй, вырывая клочья своих волос. – Ты закрыл глаза навеки, а кто же будет оберегать нас от хищных соседей, кто даст нам хлеб, когда не серп, а буря сожнет его? Теперь и вихри, и молнии, град и снег будут нищить нас, будут заживо погребать несчастных! Люди, чем вы прогневили, что сделали такое, что отец оставил вас, ушел с земли на небо и покинул нас всех сиротами?..

Последние слова его были прерваны оглушительным криком; больно, отчаянно и мучительно повторился под сводами крик женщины, которую вели под руки. Седые волосы ее были окровавлены, грудь истерзана и раскрыта, руки судорожно царапали тело.

– Пустите! – кричала она, бросаясь на покров. – Дайте мне вместе со слезами источить кровь на его могиле!.. Ты оставил меня, а мать одним молоком вскормила нас обоих, и я пережила тебя… А как я любила тебя, как молила: солнце, луну и звезды, небо, море и землю, пули и сабли – щадить тебя и миловать, любить, как сама любила, не похищать у детей отца любимого, но земля не послушала, и весь свет осиротел!.. Солнце, луна и звезды, на кого вы станете теперь любоваться, о чем теперь будете радоваться? Везде лишь плач и стон, все выплакали глаза, не увидят вашего сияния – вай, вай! кого мы отдали земле.

– Вай, вай, – отвечал ей народ.

– Земля, для кого же теперь будет цвести твоя красота, для кого созревают твои плоды! Кто станет преследовать хищных зверей, кто даст людям защиту, правду, любовь, кто изгладит мою печаль, осушит мои слезы? Лейтесь, лейтесь, пока всю душу не выплачу вами, пока от тоски не разорвется сердце, пока не разобью головы об твою могилу! Заройте меня живую в эту землю, не могу пережить, нас одна мать вскормила своим молоком, пусть и одна земля покроет!

Толпа за толпой входила в храм, и вопли одних сменялись плачем и возгласами других пришедших. Из церкви каждый отправлялся оплакать лошадь покойного, его седло, и затем в дом покойного. Там тот же обряд оплакивания производился над куклой, изображавшей покойного с его регалиями.

Не говоря уже о близких родных, обряд этот имеет потрясающее действие на каждого присутствующего в церкви, и надо иметь крепкие нервы, чтобы, смотря на эту печальную картину, не прослезиться.

Похороны стоят дорого семейству и облегчают расходы его только тем, что соседи и знакомые жертвуют деньги и живность. Пожертвования эти записываются в приходо-расходные списки, с той целью, чтобы иметь впоследствии основание, какому жертвователю сколько послать в случае подобного его несчастия.

Глава 4

Взаимные отношения членов семейства: уважение к старшим. Туземная вежливость. Управление, существовавшее в Имеретии, Мингрелии и Гурии. Образ жизни владетелей. Административные учреждения в Имеретии. Военное устройство. Сословия, существовавшие в Имеретии, Мингрелии и Гурии. Духовенство и его положение. Права и обязанности сословий

Уважение к старшим сохранилось в Имеретии, Мингрелии и Гурии во всей первобытной силе. Взрослый сын без особого разрешения не сядет перед отцом; точно так же молодой человек, находясь в обществе со стариком преклонных лет, не сядет, пока не получит приглашения. Дети хотя и обедают со своими родителями, но точно будто гости, участвующие в трапезе по особому приглашению; «ни одно громкое или нескромное слово не может быть произнесено детьми в присутствии отца или старших».

Старший брат, в особенности если он после смерти отца заступает место главы семейства, пользуется уважением не только братьев и сестер, но и матери, которая, покоряясь его воле и распоряжениям, сохраняет только за собою право на услуги и почтение старшего ее сына. В Гурии эта особенность доведена до такой тонкости, что младшие члены семейства «считают своей обязанностью не только повиноваться отцу или брату, но даже прислуживать им наравне со слугами».

Семейное начало, основанное на уважении старших, перешло и в общество, отразившись на отношениях владетеля к его подданным и крестьян к их владельцам.

Входить в комнаты владетеля без его приглашения никто не смел, но если царь или дадиан призывал к себе некоторых князей и дворян, то, войдя в приемную комнату, в полном вооружении, они стояли вытянувшись до тех пор, пока вышедший к ним владетель приветствовал их легким наклонением головы. Тогда все находившиеся в приемной опираясь одной рукой на ружье, преклоняли колено и приветствовали владетеля приложением к груди свободной руки. Если при этом владетель подзывал кого-нибудь к себе, тот нагибался, чтобы поцеловать полу его платья или колено.

Тот же самый обычай перешел из царских чертогов и к низшим слоям общества. Питая величайшую покорность к своему господину, крестьянин-гуриец кланяется ему в землю и по азиатскому обычаю целует полу его одежды. Если при этом у крестьянина в руках плоды, рыба или дичь, он подносит в подарок своему господину лучшую часть и тем показывает, что вся собственность его принадлежит владельцу. Отказаться в этом случае значит хотя и наружно, но оскорбить крестьянина.

В Мингрелии относительно приветствия существует совершенно обратный обычай. Там при встрече князя или дворянина с крестьянином последний до тех пор не поклонится, пока князь или дворянин не скажет ему здравствуй!

При встрече же двух равных лиц или, по крайней мере, таких, которые хотят высказать друг другу взаимную вежливость и учтивость, существует опять новый этикет: каждый старается уступить другому честь первого поклона. Встретившиеся просят друг друга, настаивают, взаимно умоляют кланяться первым, но учтивость и благопристойность требует, чтобы каждый не менее упорно отказывался от подобной чести.

– Ради бога, начните вы, – говорит один.

– Никогда! – отвечает другой. – Я не хочу быть невежей.

– Если вы меня любите…

– Не могу ни за что унизить вас.

После жарких споров, продолжающихся обыковенно несколько минут, спорящие одновременно кланяются друг другу и разъезжаются или расходятся спокойно.

Часто случается, что встретившиеся поспорят-поспорят между собою, да так и разойдутся не поклонившись, показывая этим, что в высшей степени воспитанны и обладают равной вежливостью.

Владелец, проезжающий по усадьбам своих крестьян, бывал всегда останавливаем ими. Из каждой сакли выходили отцы семейств и выносили на небольшом лотке все, что было лучшего в доме. Чтобы не обидеть хозяев, владельцу приходилось после сладкого винограда отведать кусочек соленого творога; после смоквы – сушеную рыбу или запеченную в тесте форель.

Точно в таком же положении были царь Имеретин и владетельные лица в Мингрелии и Гурии. В прежнее время правители проводили большую часть времени в разъездах и обозрении своих владений. Они ездили всегда в сопровождении значительного числа свиты, состоявшей из князей и дворян.

Посещая своих вассалов, имеретинский царь назначал обыкновенно день своего приезда и посылал гонцов с этим известием.

– Будь славен и полон радости, – говорил обыкновенно царский гонец хозяину, – царь, сын царя будет твоим гостем.

Осчастливленный и обрадованный такою вестью, владелец устраивал торжественный праздник, чтобы достойно принять знаменитого гостя. Хотя внутренне хозяин и не был рад подобному посещению, но наружно обычай исполнялся во всей строгости. Созывались окрестные дворяне, поэты, певцы, музыканты, и угощение следовало за угощением, вино лилось рекою… Из зеленых древесных ветвей строились длинные балаганы; посреди них возвышалась большая палатка, покрытая шелковой материей голубого или красного цвета, а на верху палатки развевалось царское знамя. Два дерева, ветви которых покрывались лаврами и цветами, представляли иногда триумфальную арку, красовавшуюся у наружной двери царской палатки.

Ведя жизнь кочующую, владетельные особы не брезговали и худшим помещением. Первая сакля, шалаш или густое дерево служили дворцом: разваренное или жареное мясо, а в пост пшенная каша, бобы и зелень – составляли их обед. Изысканность стола определялась не по качеству, а по количеству подаваемых блюд и кушаний.

Стол дворянина, князя и самого владельца ничем не различался. Владелец нередко видел за своим столом нищего, калеку изуродованного и часто отвратительными струпьями покрытого. Простота в жизни была доведена до того, что владетельный князь, кочуя по таким местам своих владений, где не было порядочной сакли, не гнушался жить с царицею в избе без пола, без потолка, греться около огонька, разведенного посреди избы, выкуривать себе глаза и «очень счастливым называться должен, если, ходя по своим чертогам, не тонет по колено в грязи».

Превосходный воздух и вода и обилие даров природы дозволяли вести такую кочевую жизнь и делали ее довольно сносною. Туземцы пользовались местными произведениями природы. О доставке их из отдаленных краев не хлопотали, довольствовались тем, что было под рукою, и следовали точно русской пословице: хлеб за брюхом не ходит. Дадиан мингрельский во время рыбной ловли жил обыкновенно у реки Рион; во время ловли фазанов, оленей, диких коз и кабанов – в Одиши, куда дичь собиралась на зиму; во время жары – в Лечгуме, где несколько раз в году менял свое местопребывание. Пшеничный хлеб он ел в Лечгуме, а просяную кашу или гоми вместо хлеба – в Одиши, где пшеницу не сеяли и где привозную не всегда было иметь можно.

Доходы владетелей были вообще незначительны, и их можно разделить на прямые, косвенные или, правильнее, негласные, правительственные и личные.

Под первыми следует разуметь доходы с недвижимых имений, принадлежавших собственно владетелю; под вторыми доходы со штрафов, за драки, воровство, с таможен и проч. Третий вид доходов получали с городов и местечек за право торговли, за ввоз и вывоз товаров и местных произведений. Наконец, под последними или личными доходами надо подразумевать подарки от жителей, когда владетель удостаивал кого-нибудь своим посещением, что исстари имело характер обычая, освященного временем.

Отсюда видно, что доходы соразмерялись с количеством крестьян, находившихся в населенных имениях. Они заключались преимущественно в сырых произведениях земли, в скоте, разного рода живности, количество и качество которых трудно определить даже и приблизительно.

Главнейший же доход их заключался в том, что владельцы, ведя постоянно кочующую жизнь, жили на счет тех селений, которые посещали. «Пока царь и окружающие его находят пищу, жителями с великим старанием скрываемую, до тех пор он с того места не выезжает. Голод и жалобы народа в насильстве и грабеже возвещают царю о необходимости выехать; простота сей жизни сливает самовластие с рабством. Царь, не смотря на лицо, лишающий без суда жизни своих подданных, в походах сих мало чем отличается: общий стол и общая постель со всеми; разность состоит только в том, что мужик прислуживает дворянину, дворянин – князю, а князь – царю».

До распадения грузинского царства Имеретия, Мингрелия и Гурия управлялись одними и теми же положениями и на основании тех же местных обычаев, какие существовали во всех остальных провинциях царства.

С распадением же Грузии на отдельные части власть в Имеретин сосредоточилась в лице царя, в Мингрелии – в лице дадиана, а в Гурии – в лице хеминпе, батони или гуриеля.

Гуриею управлял удельный наследственный владетель, именовавший себя иногда в грамотах и исходящих от него актах хеминпе или батоны, что в переводе означает: господин, властитель, государь. Впоследствии, когда Гурия подпала под власть Порты, владетели ее принимали иногда звание хана и управляли страною с утверждения султана. Более же популярным в это время наименованием владетелей Гурии было название гуриель, под которым знали его подданные, соседи, посторонние владетели, мы, русские, и даже сам владетель называл себя по большей части гуриелем.

Гуриель имел точно такое же значение, как дадиан и шамхал – исключительные достоинства владетелей Мингрелии и Тарков. «В грамотах, при начале, где упоминалось имя владетеля, неупустительно было при нем достоинство гуриеля, а хесмиципе, батони и хан были вроде прилагательных титулов, и эти последние часто пропускались. После поступления Гурии в подданство России, правительство признало за ними титул мтвари, то есть князь первенствующий, а по-русски титул этот переведен словом владетель или владетельный князь».

Жены владетелей Гурии именовались дедопали, что означает царица и государыня. Этим же именем назывались и жены царей грузинских, имеретинских и дадианов мингрельских. Слово дедопали грузинское и есть испорченное от дедаупали; последнее происходит от слов деда — мать, женщина и упали — господин или госпожа.

Дети и родственники как царей, так и владетелей именовались батоношвили, то есть государевы дети, а имения или уделы, им принадлежавшие, назывались сабатонишвило. Эти принцы крови составляли прежде во всех четырех ветвях грузинского народа особое сословие, нередко довольно многочисленное и пользующееся большим значением и влиянием среди народа. При вступлении этих владений в подданство России сословие это, как увидим, было главным источником, откуда исходили все подстрекания, волнения, заговоры и сопротивление русской власти.

Царь имеретинский, дадиан мингрельский и гуриель были деспотами над своими подданными. По одной прихоти они рубили нос, уши, выкалывали глаза и зверски поступали с теми князьями, которые были слабы и не могли им противиться, страшились же сами тех, которые, запершись в своих замках и пренебрегая властью владетеля, защищали себя от его нападений. По одному капризу, без суда и расправы, истязали подданных, точно так же, как и награждали их без видимых заслуг. Так однажды Соломон II, последний царь имеретинский, любуясь на джигитовку, происходившую перед его глазами, заметил в толпе неизвестного ему человека, обвешанного оружием.

– Ты кто такой? – спросил его царь.

– Ахалцихский торговец, государь, – отвечал тот, преклонив колено.

– А зачем у тебя так много оружия и такая отличная винтовка?

– Этот товар мне дороже всякого иного, – отвечал торговец. – Я не столько умею владеть аршином, сколько винтовкою.

– И хорошо стреляешь?

– Промахи даю редко.

– Ну, вон тебе цель. Если попадешь – награжу, а если промахнешься, будешь хвастун и не должен мне показываться на глаза.

Торговец выстрелил и попал в цель.

– Молодец, молодец, – сказал царь, – я за это жалую тебя дворянством.

Это был Мамаджан Тинтиков, последнее лицо, пожалованное царем в дворянское достоинство.

Любуясь играми, царь быстро переходил от пожалования дворянством к разбору жалоб, к постановлению решений, не обусловливавшихся никакими письменными постановлениями. Суд и расправа были коротки и просты до патриархальности. В Мингрелии и Гурии до вступления их в подданство России не было никаких административных учреждений, а следовательно, о письменном производстве при решении дел ни правители, ни народ не имели понятия. Тяжущиеся и обиженные шли прямо к самому владетелю и получали от него решение. Встречали ли просители своего владетеля на пути во время его переездов или на охоте, в гостях или дома, они излагали перед ним свою просьбу. Всюду он принимал их, рассматривал, творил суд и расправу, постановлял решения по своему разумению и, конечно, сообразно с расположением духа в данную минуту. Преимущественно же подобное разбирательство происходило на открытом воздухе, под тенью какого-нибудь развесистого дерева, вблизи резиденции владетеля. Обыкновенно обиженный, став на колена поодаль, рассказывал со всевозможными подробностями и иногда с историческою последовательностью сущность своего дела, начинал его с Адама, украшал разными прибаутками, а затем вставал на ноги и ожидал решения. Если ответчика при этом не было, то он призывался немедленно, становился также на колена и опровергал возводимые на него обвинения. Затем, по указанию жалобщика или ответчика, призывались свидетели, от которых точно так же отбирались показания. Все они начинали рассказ издалека, говорили долго и приводили такие подробности, которые, не относясь вовсе к делу, запутывали только истину. Высказав все, что только было можно, тяжущиеся удалялись, а почетные лица, окружавшие владетеля, после совещаний произносили приговор, а иногда произносил его один владетель. Решение это тут же приводилось в исполнение, и на него не было апелляции.

В таком положении был юридический быт Мингрелии и Гурии, когда они вступили в подданство России. Что же касается до Имеретин, то в ней существовали как административные должности, так и административные учреждения, из которых самою обширною была часть придворная, во главе которой стоял салт-ухуцес, или гофмаршал. С этим званием иногда соединялась должность вроде государственного министра, то есть что салт-ухуцес заведовал всеми делами Имеретин. Главная обязанность салт-ухуцеса заключалась в раскладке податей и сборов и в заведовании таможенными статьями и доходами.

Звание салт-ухуцеса давалось лицам по выбору царя, но случалось, что оно бывало наследственно в одной и той же фамилии, хотя и не в прямом поколении. Должности этой не было присвоено никакого определенного содержания, но в пользу салт-ухуцеса поступали: десятая часть с доходов по податям и сборам, подарки откупщиков, простиравшиеся от двух до трех кес, и одна пара платья, приличного его званию; при пожаловании царем кому-либо из своих подданных крестьян в пользу салт-ухуцеса поступало по одному быку с каждого подаренного двора.

Для управления царскими доходами салт-ухуцес имел нескольких помощников, из которых каждый исполнял различного рода специальные должности. Так, хабас-ухуцес, или начальник пекарей, обязан был собрать и хранить гоми и пшеницу, за что и получал десятую часть со всего сбора; мингвинет-ухуцес — виночерпий, или обер-шенк, собирал и сохранял вино, десятая часть которого поступала в его пользу, и, наконец, местумрет-ухуцес – царский дворецкий, прислуживавший всегда за царским столом, собиравший податной скот и получавший за то все шкуры и по батману мяса с каждой штуки скота.

При особе царя состояли: мордали — хранитель печати, при приложении которой он получал по пяти марчил с каждого пожалованного царем дома крестьян и по одной копейке с рубля таможенных доходов.

Молфет-ухуцес – казначей, хранитель всех царских денег, имущества, пользовавшийся десятой частью ценности тех вещей, которые царь давал кому-либо в подарок.

Парешт-ухуцес — начальник царской прислуги, заведовавший всеми припасами царского дома. Содержание его составляли: десятая часть с ценности платья, жалуемого царем различным лицам, и старые, пришедшие в негодность: ночное царское одеяние, постели, ковры, войлоки, рукомойники и тазы. Меджинебет-ухуцес — конюший, заведовавший царскими табунами и получавший: десятую часть с даримых царем лошадей, по одному в год жеребенку из царского табуна, всех лошадей с дурными глазами, царское платье, меняемое на охоте или войне, и старые седла.

Наконец, базиерт-ухуцес — сокольничий и медзаглет-ухуцес – заведовавший царскими собаками. Оба они довольствовались десятой частью с тех птиц и скота, которые собирались собственно для корма ястребов и собак.

Такое содержание было бы, конечно, весьма недостаточно, если бы каждый из должностных лиц не имел побочных доходов от своей должности и не собирал в свою пользу много лишнего.

«Те же чиновники, – говорит автор статьи о царе Соломоне II, – которые ничего не собирали (по своей должности), а, напротив того, передавали другим подарки царя, увеличивали для своей выгоды ценность оных. Например, царь дарил ружье, лошадь или иную вещь. Она стоила 50 р., а ее ценили в 200 р. И кто бы стал возражать против такой оценки? Во-первых, не смел уменьшать значения царского подарка, а во-вторых, тщеславие каждого требовало, чтобы подарок казался для других значительнее, нежели есть в самом деле. У меджинебет-ухуцеса часто оказывались лошади с худыми глазами; у постельничего чаще, нежели у других, портились ковры и линяли войлоки – и так далее, как водится не в одной Имеретин. Даже составители царских грамот на пожалование деревень и те находили возможность получать особенное вознаграждение. Изменить или отсрочить царского назначения они не смели, но для того, кто был скуп на вознаграждение, грамоты писались простым слогом и в конце оных прибавлялись обыкновенно фразы: А кто нарушит сию пожалованную моту, тот будет проклят. Для того же, от кого ожидали подарка хорошего, заключение состояло из подобных фраз: Нарушителя сей бумаги да постигнет гнев Божий мгновенно, и да падет дом его, как дом братоубийца Каина, и да свяжет его Матерь Божия и двенадцать верховных апостолов решимо, и да будет он затем ввергнут в бездну геенны, в огонь вечный диавола. Утверждающие же сию неизменную бумагу да будут благословенны и на земле и на небесах. А подобные фразы не были пустым щегольством: они показывали степень внимания царского и придавали большее значение грамоте».

Та же самая неопределенность содержания и скудость его проявлялась и относительно лиц, заведовавших различными частями гражданского управления.

В административном отношении Имеретия разделялась на шесть округов, не имевших, впрочем, никакого значения, а все управление страны сосредоточивалось в двадцати шести моуравствах с поставленными во главе их правителями – моуравами, которые заведовали и жили или в крепостях, или среди управляемых ими царских крестьян.

Моуравы разбирали споры и жалобы, возникавшие между поселянами их участка, приводили в исполнение царские указы и приказания, наблюдали за тишиною и спокойствием и, наконец, в крайних случаях выступали в поход вместе с жителями своего моуравства.

В имениях же, принадлежавших церквам и монастырям, моуравы назначались от духовного ведомства, а в помещичьих деревнях должность моуравов исполняли сами помещики. В своих решениях по тяжебным делам как помещики, так и моуравы были подчинены мдиван-бегам.

Должность моурава над известным участком переходила по большей части к лицам одной и той же фамилии, в которой можно считать ее наследственною, и случалось иногда, что делами участка заведовало одно лицо, а доходы с моуравства принадлежали не исключительно ему, а шли в раздел между несколькими лицами его фамилии. Моураву присвоены были некоторые источники доходов. Во время разъездов моурава он продовольствовался на счет жителей, приносивших ему, кроме того, на дом дзгвени — известное количество съестных припасов. Один из домов по выбору моурава вносил ему все те подати, которые подлежали уплате в казну. Моурав получал особую пошлину со вдов, выходящих вторично замуж; имел право наряжать жителей своего участка на полевые работы и брать к себе в услужение. Крестьяне обязаны были во время войны доставлять своему моураву провиант и с захваченной добычи выделять некоторую часть. Лица, которым царь жаловал крестьян или землю, вносили моураву самоураво — особую и определенную пошлину.

Самым важным из всех моуравов был моурав кутаисский, в подчинении у которого находились: мамасахлиси — градоначальник и мсудискари — таможенный комиссар.

Кутаисский моурав, пользуясь сравнительно с прочими моуравами значительно большими доходами с таможни, соли, рыбы, приводимого на продажу скота, с вьюков, проходивших через мосты, и проч., соединял, кроме того, в своем лице звание сардара и в решении дел не подчинялся мдиван-бегам, составлявшим диван — верховное судилище как по уголовным, так и гражданским делам.

Диван состоял из двух мдиван-бегов, часто неграмотных и имевших у себя помощниками мдиванов, или секретарей. Составляя диван, мдиван-беги не решали дела общим советом, а каждый отдельно, без определенного места и времени заседаний, а когда и где случится или, скорее, где поймают их тяжущиеся. Они жили то в деревне, то в городе, смотря по желанию, и случалось, что просители ожидали или искали их по нескольку дней.

Самый разбор дел производился или в доме мдиван-бегов, или на чистом воздухе, под тенью какого-нибудь дерева, во всякое время дня и ночи. Приняв просьбу или жалобу, судьи начинали с того, что прежде всего отбирали сабчо — плату за решение дела в пользу присутствия, величина которой сообразовалась с важностию дела. «Все дела гражданские решались присягою, которую принимал ответчик с известным числом соприсягателей равных по своему званию истцу. Обыкновенно же на каждые десять марчил спорного предмета требовался один соприсягатель, на двадцать марчил двое и т. д. За присягу платились деньги. Не имевший возможности уговорить или нанять положенного числа соприсягателей терял тяжбу; представивший их узаконенное число и принявший с ними присягу выигрывал дело. И тут же составлялось на небольшом клочке бумаги судебное определение и выдавалось на руки правой стороне. По уголовной части соприсягатели допускались только в маловажных случаях, а в делах по воровству, грабежам, пленнопродавству и смертоубийству мдиван-беги выслушивали жалобщиков и потом, смотря по обстоятельствам дела, спрашивали свидетелей: известных и почетных лиц обыкновенно без присяги, а простых людей под присягою».

В случае запутанности дела допускалось оправдание обвиняемого теми же средствами, которые существовали и в Грузии.

Основанием при определении меры взысканий или наказаний как в Имеретин, так и в Мингрелии служили законы царя Вахтанга, с некоторыми, впрочем, изменениями и установившимися обычаями.

Обвиненного в убийстве сжигали на костре, зарывали в землю или засыпали в котле известью, а с имения его взыскивали штраф в пользу семейства убитого. За пленнопродавство отсекали руки и ноги, а иногда сжигали на костре. За воровство взыскивалось в пять раз более украденного, а воровство, несколько раз повторенное, наказывалось отсечением членов. За присвоение чужой земли, леса и порубку его взыскивалось вдвое против цены в пользу обиженного и т. п.

Разборы дел производились всегда при открытых дверях, каждый мог их слышать, а некоторые приглашались даже и к участию в разбирательстве. Приговоры в Имеретии были всегда письменные, составлялись мдиванами, получавшими за то особую плату, известную под именем самдивно. В тех случаях, когда преступник подлежал смертной казни, тогда в заседание дивана приглашались духовные и почетнейшие гражданские лица, которые совокупно и постановляли приговор.

Для преследования всякого рода преступников в Имеретии было два хевистава, или начальника сыскной полиции, получавшие в свою пользу пятую часть штрафа. Исполнение всех решений суда, в которых с виновного взыскивался штраф, лежало на обязанности бокаулов, подчиненных бокаулт-ухуцесу — нечто вроде обер-полицеймейстера. Под ведением последнего находились сто человек конной гвардии царя, составленной из князей и дворян и сопровождавшей царя во всех его походах и поездках. Должности бокаулт-ухуцеса были присвоены следующие доходы: десятая часть ценности иска или штрафа с виновного и с денег, полученных присягателями; по одному абазу (20 коп.) с каждого свидетеля и известная часть с подати саури, которая делилась на две части, одна половина поступала бокаулт-ухуцесу, а другая шла в раздел между бокаулами. Последние сверх того пользовались содержанием от жителей и частью военной добычи.

Звания бокаулт-ухуцеса, бокаулов и мдиван-бегов были учреждены в последнее время и в Мингрелии, но организация их и обязанности были еще в худшем состоянии, чем в Имеретии. Сами владетели Мингрелии не следили за их действиями и имели отвращение к письменному производству дел. Мдиван-бегам был предоставлен полный произвол, пользуясь которым они решали дела вкривь и вкось, как находили для себя более выгодным. В самое ближайшее к нам время, когда владение перешло в руки князя Давида, администрация получила лучшее направление.

Были назначены новые мдиван-беги и к ним помощники с необходимым числом бокаулов. Эти лица составили низшую инстанцию суда, а высшею считалось верховное мингрельское управление, составленное из первоклассных мдиван-бегов и почетных членов от дворянства. Уголовные преступления судились в кутаисском областном суде, учрежденном русским правительством.

Недовольные решением дивана могли жаловаться царю или дадиану, который, разобрав дело, или рвал постановление мдиван-бегов, если был не согласен с их решением, и приказывал составить новое, или, в противном случае, прикладывал свою печать, и тогда постановление дивана принимало вид царской грамоты или указа.

Во всех случаях при решении дел существовал полнейший произвол, играло весьма большую роль минутное настроение судей, а иногда и преднамеренное искажение ими истины. Основанием для всех решений служила присяга или самого ответчика, или свидетелей. Ответчик мог быть совершенно прав, но, если раскаленное железо оставляло след на его руке, он признавался виновным, и никакие заявления с его стороны не могли служить к его оправданию. С другой стороны, оправдание или обвинение свидетелями было часто весьма несправедливо. Свидетели, не имея ни малейшего понятия о правильности или неправильности иска, верили на слово тому, за кого присягали и от кого получали плату в свою пользу.

«Таким образом, несмотря на энергичные действия правителей, на быстроту делопроизводства моуравов и мдиван-бегов, Имеретия тогдашнего времени, как видно изо всех оставшихся фактов, была в самом жалком, расстроенном и угнетенном состоянии, продолжения которого желал только тот, кто пользовался им для своих частных, своекорыстных целей и кто любил мутную воду для того, чтобы ловить в ней для себя рыбу».

В Имеретин не было регулярного и постоянного войска; его заменяли азнауры и особое сословие крестьян мса, что в переводе означает служивые. Они обязаны были всегда быть готовыми к войне и по первому призыву следовать на защиту отечества.

Мсахури содержали в крепостях постоянный гарнизон, известный под именем мецихевале и управляемый особыми моуравами или воинскими начальниками. Последние принимали все меры к защите крепости, распоряжались стоявшим там гарнизоном и, получая содержание от окрестных жителей, пользовались еще особою податью, известной под именем сацхо и состоявшей из разных припасов, необходимых для гарнизона.

Над всеми начальниками крепостей был поставлен сначала тави — начальник всех моуравов, а потом, с уничтожением этого звания, сардар, или начальник над всеми ополчениями. При последнем царе Соломоне II было три сардара, из которых каждый имел свое особое знамя, выставление которого на крепостях означало всеобщую тревогу. Тогда все жители Имеретии, обязанные военною повинностью и призываемые большими медными трубами (буки), находившимися при церквах и монастырях, спешили под знамена своего сардара. Собравшись вокруг храма, ратники получали от пастырей церкви напутственное благословение и нередко оставляли свои семейства в стенах монастырей, которые, будучи построены на высоких скалах, служили сильными и часто недоступными для неприятеля укреплениями. Князья, дворяне и мсахури выступали в поход, а остальное народонаселение занимало укрепления, горы, ущелья и составляло резерв, который, в случае надобности, также выходил в поле под начальством своих моуравов.

Каждый из следовавших на войну должен был сам позаботиться о продовольствии и взять его на несколько дней; для перевозки же провианта с места на место при отрядах существовали вьючные лошади. При продолжительных стоянках и при истощении продовольствия ополчение занималось реквизицией и мародерством у своих соотечественников в самых широких размерах. «Провиант забирался из ближайших селений, с кого ни попало, без всякого разбора и уравнительности. Дисциплины и подчиненности в тогдашнем ополчении было немного. Частных начальников никаких не назначалось, исключая моуравов, которые командовали мужиками своего округа, и сардаров, командовавших целым ополчением. А потому нередко в ополчении возникали беспорядки и самоуправство. Кто уклонялся от службы, тому для срама надевали на голову, вместо башлыка, женское покрывало, кто вовсе упорствовал идти на войну, у того царь отнимал крестьян, так как последние жаловались собственно для того, чтобы дворянин имел возможность нести военную службу и выступать в поход с порученными ему ратниками или мсахурами. Знаков отличия и установленных наград в Имеретин никаких не существовало, но оказавших особенные услуги или совершивших подвиги царь жаловал, по своему усмотрению: ружьем, шашкою, платьем, конем, деревнями или же приближал к своей особе и давал потом доходные должности. Но самой главной приманкой идти в поход была надежда на добычу, и, таким образом, пограничные жители Мингрелии, Гурии и Имеретин были постоянными жертвами чужих и своих ратников, которые забирали у них все, что только могли».

С окончанием военных действий все ополчение распускалось по домам за исключением гарнизонов крепостей и кишиков, или царской стражи. Состоя под начальством кишикт-ухуцеса, стража эта оберегала царский двор, а три человека находились постоянно при особе царя с заряженными ружьями. Кишики всюду следовали за царем, даже до дверей покоев царицы, а ночью стояли на часах в царской спальне. В кишики набирались преимущественно жители селения Баноджи, обязанные исключительно этою службою. Служить при царе считалось делом почетным одинаково как для князей и дворян, так и для всех сословий, виды которых в Имеретии, Мингрелии и Гурии были весьма разнообразны.

Непосредственно за владетелями следовало сословие тавади – главные, главнейшие, от слова тави – голова. Сословие это было названо нашим правительством князьями. В Грузии сословие князей разделялось на три степени, но в Гурии этого не было, хотя некоторые фамилии товадов пользовались большим уважением или значением в народе и даже большими гражданскими правами. Точно так же было это и в Имеретин. В Мингрелии же князья разделялись на два разряда: на князей, подвластных принцам крови, то есть потомкам бывших владетелей, которым они достались в удел. Князья этого разряда были обязаны личною службою своему принцу крови, и, кроме того, крестьяне таких князей были обязаны тем же принцам крови некоторыми податями и повинностями. Второй вид высшего сословия были князья, подвластные особе самого владетеля. Они-то собственно и составляли в Мингрелии высшее сословие, так сказать, первостепенных дворян, подчиненных одному правителю и обязанных тем же, чем обязан каждый русский дворянин своему государству и правительству.

Непосредственно за князьями следовало сословие сапатиокаци — почетные, от слова нативи — честь, почесть. Это сословие было средним между товадами и азнаурами и в позднейшее время присоединилось к сословию князей. Азнауры — люди свободные, вольные, пользовавшиеся всеми правами дворянского сословия. В Мингрелии сословие это было полусвободное и подвластное церквам, владетелю или князьям. Азнауры служили своим владельцам лично, а крестьяне их, в свою очередь, обязаны были главным помещикам некоторыми определенными податями и повинностями, известными под именем саудиеро.

В числе особых сословий Имеретии, Мингрелии и Гурии было духовенство, в состав которого поступали весьма часто лица зависимых сословий. Хотя в Гурии духовенство, и в особенности высшее, кроме духовных прав имело весьма важное гражданское значение, но если духовное лицо происходило из сословия крестьян, то как бы оно высоко ни было поставлено, ни сам священник, ни дети его не освобождались из крепостного состояния.

В Мингрелии же все духовенство образовалось преимущественно из крестьянского сословия. Здесь священник был не столько пастырь духовный и блюститель нравственности своих прихожан, сколько чернорабочий, обрабатывавший не только собственные земли, но и земли своих господ. Случалось также и то, что при переездах владельцев священники и пастыри церкви носили за своими владельцами разный скарб. Одним словом, большинство духовенства в Мингрелии были рабы со всеми их обязанностями и тягостным, безотрадным общественным положением. Будучи лишено всех средств к пропитанию, духовенство погрязло в невежестве и отличалось своею безнравственностию – обжорством и нетрезвой жизнью. При таких условиях оно не могло внушать уважение к себе народа, как сословие несамостоятельное и чуждое тех свойств, которые возлагаются на служителей церкви. Все это было сознано последним владетелем Мингрелии князем Давидом, который в 1846 году освободил духовенство от личной зависимости, за исключением детей священников, рожденных до издания указа, но которые, впрочем, в силу того же указа, получили право выкупа на волю за двадцать пять рублей с души.

Если сравнить это духовенство собственно с грузинским, то между ними найдем значительную разницу. В Грузии духовенство пользовалось большим почетом и влиянием, не только в делах веры, но и в политическом и гражданском отношении, что подтверждается указанием царевича Вахушта. Последний говорит, что с самого начала распространения христианства цари грузинские старались образовывать истинных пастырей церкви, которые пользовались уважением: епископы наравне с царем, а иереи – наравне с князьями. По свидетельству того же писателя, царь грузинский Вахтанг Горгаслан учредил звание католикоса и, поставив епископов во всей Грузии, приказал воздавать почесть католикосу наравне с царем, епископам наравне с эриставами, а священникам наравне с дворянами. Таким образом, видно, что в Грузии духовенство играло весьма видную роль и даже преобладало над самим дворянством, потому что в распоряжении архиереев состояли азнауры, обязанные по вызову и под предводительством их идти на войну. Ко всему этому надо прибавить и то, что грузинское духовенство было представителем тогдашнего образования и грамотности, и люди ученые были преимущественно из лиц духовного звания. В Мингрелии же и Гурии духовенство стояло на низкой степени развития, чему причиною было, конечно, его крепостное состояние и зависимость от различного рода покровителей. Несколько выше и ближе к грузинскому подходило духовенство имеретинское, но и здесь встречались священники из зависимых сословий.

Откуда и каким образом в древности произошло зависимое сословие – определить весьма трудно по отсутствию всяких письменных актов, из которых можно бы было проследить начало зависимости человека от человека. «Оно могло образоваться здесь, как и везде, на началах порабощения сильным слабого, обращения пленных в рабов и защиты слабого сильным, к покровительству которого тот должен был прибегнуть рано или поздно. С течением времени право это укреплялось жалованными грамотами в воздаяние заслуг того или другого владельца. Подобные грамоты, как факты, восходят не далее XVI столетия».

Во всяком случае, крепостное право представляется здесь в самых разнообразных формах. Но каким образом и чем выражалось это право в древности, чем именно обусловливалась зависимость крестьянина от помещика – на это пока нельзя дать положительного ответа. В позднейшее же время, а именно в прошедшем еще столетии, господин имел безусловное право на жизнь и смерть подвластного ему крестьянина: он продавал его с целым семейством или порознь, когда и куда бы ему ни вздумалось.

Несмотря на то что мингрельцы не имеют письмен, все эти факты глубоко врезались в память народа и до сих пор передаются от отца к сыну, как мрачная картина об их минувших бедствиях. Крестьяне не могут не помнить, что помещик всегда и во все времена составлял для них самую тяжкую обузу, что он всегда жил на их счет, что почти исключительно питался теми продуктами, какими природа и труд наделили крестьянина; плоды и усилия последнего в течение долгого времени уничтожались господином часто в один день, без остатка, так что у крестьянина нередко, за угощением помещика, не оставалось и куска насущного хлеба.

В силу народного обычая и радушного гостеприимства, крестьянин не решался восставать против своего господина, уничтожавшего его труд и жизненные запасы, но зато в податях и повинностях крестьяне отстаивали по возможности свои права, и в этом случае отношение их к владельцам было более точным и более определенным. Уклонение крестьян от выполнения излишних требований помещиков заставило последних утвердить правильность своих притязаний так называемыми отписными бумагами, и в этом случае, при неустойчивости помещика, крестьянин сделался малоуступчивым ввиду неправильных и постоянно возраставших домогательств своего патрона. Отсюда произошли и определились сословные права, и самые сословия по степени их зависимости разделялись на несколько степеней, известных, впрочем, под одним общим именем глехи-каци, то есть крестьянин.

Самый низший раздел зависимых сословий были моджалабе, происходящие от слова джалаби — семейство, то есть что они обязаны были помещику целым семейством и находились в его власти настолько, что он может с ними делать все, что угодно. В Гурии их иногда называли глехами, что означает крестьянин, а в Мингрелии, наоборот, всех крестьян вообще называли иногда моджалабами.

Моджалаб был раб в полном значении слова, обязанный самыми грубыми работами, выполнение которых помещик был не вправе возложить на других своих крестьян. Сословие это составляло домашнюю прислугу, ничем не обеспеченную и умиравшую часто в самой крайней нищете и бедности. В Мингрелии, например, по понятию всех и каждого, считалось самой грубой работой очищение гоми от шелухи, и эта работа лежала на обязанности моджалабов, хотя эта обязанность в действительности не была так трудна, как другие. Гораздо труднее было другим сословиям таскать на своей спине дрова или переносить разный скарб помещика при его переездах с одного места на другое. Последняя обязанность называлась твиртоба, что буквально означает тягот — слово, характеризующее самую повинность. Но очищение гоми в народе считалось низким занятием, и этого было совершенно достаточно, чтобы никто, кроме моджалабов, не взялся за эту работу.

Моджалаб со всем своим семейством жил большей частью при дворе или близ дома помещика. Он сам и его семья питались остатками от господского стола и пользовались только теми зернами гоми, которые оказывались забытыми в шелухе от очищения снопа. Они не имели собственных полей и посевов за исключением ничтожных огородов, и только в самых редких случаях им давался небольшой клочок или участок земли для засевания кукурузою. Одевались моджалабы в платье, пожалованное господином или домочадцами его со своего плеча, но не раньше того, как оно переслужило уже срок и готово было обратиться в лохмотья. Владелец весьма часто не называл слугу по имени, а давал ему какую-либо кличку нехристианскую и вымышленную.

Положение женщины этого сословия было еще тягостнее, чем положение мужчины. Последний мог жениться и иметь семейство потому, что это было выгодно для помещика, как увеличение хозяйственной силы в лице детей моджалабов, но женщина могла только тогда вступить в брак, когда находила себе мужа тоже из сословия моджалабов, и притом находившегося непременно среди дворни ее господина. Если у моджалаба было несколько дочерей, то он обязан был давать своему господину для женской прислуги старшую из них, с тем что если эта девушка найдет себе жениха и выйдет замуж, то взамен ее поступает к господину вторая дочь, за нею третья и т. д. При этом необходимо заметить, что кроме моджалабов, как увидим, были и другие сословия, которые также обязаны были давать женскую прислугу своему господину. Бывали случаи, когда моджалаб откупался от помещика, но никогда не получал полной свободы, а только ограниченную, и переходил в сословие мебегре, с исполнением всех обязанностей этого сословия, о которых будет сказано ниже.

Приближенная дворовая девка, составляющая необходимую принадлежность приданого каждой дочери владельца, носила название моахле, что в переводе с грузинского означает служанка. Она исполняла все обязанности, свойственные вообще этому положению. Господин мог ее продать, подарить, отдать в приданое и вообще отчуждать по разным актам, сделкам и условиям. Редко когда подобная девушка выдавалась замуж, а чаще всего обречена была на вечную, хотя и мнимую девственность, последствием которой бывало, однако же, значительное количество незаконнорожденных детей. Последние в прежнее время поступали в число церковных крестьян, но могли быть выкуплены помещиком за самую ничтожную цену и обращались им в домашнюю прислугу. Иногда сами помещики делали честь моахле и жили с нею до тех пор, пока она была молода и хороша собою; а потом, отвергнув ее, держали в старости в загоне и крайней нищете. Случалось и то, что помещик, прижив с моахле нескольких детей, продавал свою наложницу другому помещику, а детей оставлял у себя или распродавал мать и детей в разные руки своим соседям. В отношении моджалаба и моахле помещик имел только одну обязанность – кормить и одевать их, но все это давалось в самом скудном объеме. Был, впрочем, случай, когда моахле пользовалась уважением в семействе – это тогда, когда она нянчила детей своего господина. Получив звание гамдели (няни), она, по окончании воспитания, получала свободу.

Прислуга, взятая в дом помещика из семейства крестьянина, носила название пареши. В это же сословие поступали и лица, родившиеся в доме помещика и не имевшие, как говорится, ни роду ни племени, не имевшие семейства и крова, кроме господского. Дети крестьян, поступавшие во двор владельца, брались не моложе 12 лет, чтобы могли исполнять известные работы. «В этих работах есть своя наследственная специальность, которой он строго держится». Так, были пареши, которые подавали только умываться или одеваться, другие только носили и рубили дрова, третьи топили камины или подметали пол и проч. Лица, исполнявшие эти обязанности, носили общее название пирис-пареши, то есть личный слуга. Затем следовали другие виды пареши: те, которые обязаны были готовить кушанье, назывались мзареули, то есть повар; обязанные печь хлеб – хабази — хлебник; обязанные смотреть за мельницей – медцисквиле, то есть мельник; обязанные ходить за лошадьми – меджитбе, или конюх; обязанные хранить домашнее имущество – моларе, ключник; обязанные собирать подати – хелосапи, то есть сборщик податей.

Отправляя пареши в дом господина, его семейство обязано было одевать посланного и снабжать всем необходимым, за исключением пищи, которая давалась от помещика. Прослужив известное определенное время, пареши возвращался в семейство, а вместо него во двор помещика поступал из того же семейства или брат, или сестра.

Третий вид прислуги носил название шинакма и комплектовался из крестьян и тех азнауров, которые находились в поземельной зависимости от князей, церковного ведомства или от самого владетеля. Слово шинакма составное и происходит от слов шип — дом, двор и кма — крестьянин, то есть дворовый человек. По самому происхождению этих лиц видно, что они предназначались для исполнения более почетной службы во дворе владельца, чем все остальные. Шинакма были обязаны провожать князя или его семейство при переездах, подавать стремя, прислуживать за столом и развлекать своего патрона беседой. Они посылались владельцами к разным лицам и с такими поручениями, в которых требовалась дипломатическая тонкость, и вместе с тем исполняли при дворе помещика должности: салт-ухуцеса – управителя, моурава — приказчика, гамгебели – распорядителя и проч.

Из таких разнохарактерных должностей и лиц складывался весь домашний быт помещика. «Тут есть, – говорит К. Бороздин, – несколько различных слоев общества, не сходных один с другим и собранных вместе одною лишь зависимостью господину. Господин и его семейство смотрят на этих домочадцев как на свою принадлежность вещную, созданную для их благополучия; но вместе с тем никогда не выходят из тех рамок отношений, которые установились обычным правом: парешу нельзя никакими силами принудить к работе моджалаба, шинакму – к занятиям пареши. Только при условиях отправления каждым своей специальности сохраняется мир в доме и во дворе».

Все остальные виды зависимых сословий носили название мебегре, а в Гурии кма или глехи-каци, то есть крестьяне. Название мебегре происходит от слова бегара — известная натуральная повинность, состоявшая из свиньи, курицы, гоми и вина. Мебегре, в переводе с грузинского, значит отбыватель известных, определенных податей. Этот вид сословия обязан был чем-нибудь исключительно помещику или владетелю, например: тохать землю[53], пахать, платить разную подать, в натуре или деньгами, отбывать барщину и давать прислугу на барский двор. Обязанности мебегре бывали чрезвычайно разнообразны и к тому же зависели от того, был ли мебегре освобожден помещиком от некоторых соответственных податей, за известную единовременную плату, или не был. В сущности, главной особенностью его зависимости от своего господина было ежегодное приношение последнему свиньи, и если мебегре успевал откупаться от этого оригинального приношения, то переходил в сословие азатов.

Мебегре в Мингрелии разделялись на два разряда: глехов и мсахуров. Первые, иначе называемые казахи или маргали, обязаны были давать от семейства по одному пареши и освобождались от этого только тогда, когда в доме не было более одного работника; иногда же они поставляли и женскую прислугу, исполнявшую обязанность моджалаба. Обыкновенно помещик, выбрав себе девочку из семейства глеха, надевал ей на шею красный шелковый шнурок, и с этих пор она считалась взятою во двор. По требованию господина каждый дом выставлял на барщину одного работника, без определения числа рабочих дней в неделю; приносил подать бегара и, кроме того, другие продукты, которые были весьма разнообразны и различны в каждой деревне, но состояли преимущественно из хлеба, сыра, баранов, козлят и проч. Последние приношения образовались из дзгвени, или гостинцев, которые крестьяне приносили своим господам. Гостинцы эти, повторенные два года сряду, по установившемуся обычаю, превращались в дебулоба — обязанность или повинность. От этого помещики разными ласками и уловками старались заставить своих крестьян повторить какую-либо услугу, а крестьяне, напротив того, всеми мерами упирались, чтобы не сделать отступлений от тех обязанностей и приношений, которые исполнялись их отцами.

Обязанности крестьян к помещикам были основаны или на письменных сделках, или на преданиях, тщательно передаваемых из рода в род. Крестьяне так сильно стояли за свои исключительные повинности, что никакая сила, даже и при всевозможном самоуправстве помещиков, не могла заставить их согласиться на малейшее отступление. Кто обязан был тохать землю в известное время, тот не соглашался делать этого в другое время года, а тем более пахать ее, убирать хлеб или косить: для этого, говорили они, есть другие люди, обязанные этими повинностями.

Несмотря, однако же, на такое сопротивление, бедность и необходимость в защите сильного были причиною того, что в течение веков крестьяне приняли на себя столь разнообразные повинности, исчислить которые нет возможности. Так, они очищали три раза в год господские посевы, переносили на себе вещи помещика при его переездах из одной деревни в другую; кормили несколько дней в году помещичьих лошадей, вместе с конюхом, или взамен того давали от 100 до 200 пучков соломы; приносили подарки в торжественных случаях: на свадьбах, крестинах, похоронах и поминках. Иногда при несчастных случаях крестьяне помогали своему помещику, выкупали его от долгов и исполняли самую тягостную обязанность – кормления своего владельца, что обыкновенно приходилось на долю каждого по нескольку дней в году. Подобный наезд, с целым семейством и прислугою, был для крестьянина гораздо хуже налета саранчи, потому что, кроме уничтожения дотла жизненных запасов, у крестьянина исчезали самые лучшие и ценные вещи.

Сверх этих, так сказать, главнейших обязанностей было еще множество мелочных, странных и доходящих до смешного. Так, например, если к помещику приезжал гость, то известное семейство крестьянина обязано было для его угощения поймать форель. В местечке Хони был один крестьянский дом, обязанный к празднику Св. Пасхи, сделать мяч, составляющий в этот день предмет народной забавы. В Имеретин была одна деревня, состоявшая из двадцати трех домов, которая раз в год давала помещику по половине вареного яйца и т. п.

Те из крестьян, которые не давали помещику работника на барщину и женской прислуги в дом, носили название мсахури. В Гурии звание это давалось крестьянам или моджалабам по особым бумагам, вроде грамот, и притом за заслуги таким лицам, которые отличались расторопностью или какими-нибудь личными достоинствами, или, наконец, «по ходатайству служивших при владетеле особ, а часто даже за подарки, принимаемые вроде выкупа». Мсахури освобождены были от некоторых натуральных и денежных податей, от хлебопашества в пользу владельца, а вообще от трудных работ. Главнейшая обязанность их заключалась в угощении раз в год или в два года раз своего владельца. Звание мсахури в Гурии было самое почетное между крестьянами.

В Мингрелии второй вид крестьян, поселенных на землях помещиков, были азаты — название, которое может быть переведено словом освобожденный, но не вполне свободный человек, а скорее крестьянин, освобожденный от некоторой части податей и повинностей. Азаты обязаны были сопровождать господина в его поездках и давать в два года одну корову или же, зарезав ее, угостить своего владельца гомерическим обедом.

Переход из сословия мебегре в сословие азатов считался весьма важным, в том отношении, что последние освобождались от приношения помещику свиньи, что считалось постыдным, хотя повинности и взносы азатов большей частью обходились и дороже взносов мебегре.

Переход из сословия мебегре в азаты производился точно таким же образом, как в Гурии в сословие мсахури, то есть за заслуги и по письменным актам или грамотам.

Сверх исчисленных сословий крестьян были еще рабы, находившиеся в зависимости крестьян, или их крестьяне, которые приобретались для того, чтобы посылать вместо себя на господскую работу или службу. Бывали случаи, хотя, впрочем, очень редкие, что крестьянские моджалабы, в свою очередь, имели точно так же моджалабов и т. д. Участь таких лиц была еще безотраднее, чем всех остальных зависимых сословий.

В заключение необходимо сказать, что в Мингрелии, кроме всех этих видов крестьян, были еще свободные поселяне, образовавшиеся с 1860 года, по распоряжению нашего правительства, в тех видах, чтобы крестьяне, освобожденные из зависимости помещиков, не возвращались уже снова в крепостное состояние зачислением их в разряд собственных крестьян владетеля. Необходимо сказать и то, что среди зависимых сословий Имеретин, Мингрелии и Гурии заметно было всегда стремление перейти в сословие сравнительно более приличное по общественному положению в народе, а напоследок и совершенно освободиться от тех тяжких податей и повинностей, которые обременяли крестьянина и держали его в черном теле. Таким образом, задушевное желание моджалаба заключалось в том, чтобы сделаться мебегре, мебегре – азатом и т. д.

Взаимные отношения, существовавшие между зависимыми сословиями и их владельцами, представляли собою смесь семейного начала с начальническим господством.

Всмотревшись в эти отношения попристальнее, мы увидели бы, что крестьяне сидели зачастую за одним столом со своими господами, что вместе с ними они пили и ели, разделяли радость и горе, и нередко, к какому бы сословию человек ни принадлежал, хотя бы был и моджалаб, он плясал с княжною рука об руку, в хороводе местного туземного танца. Крестьянин оплакивал умерших членов семьи своего господина, точно так же и последний платил ему этот христианский долг и исполнял народный обычай безукоризненно и с сочувствием.

Между высшими сословиями существовали те же отношения, как и между низшими, но вместе с тем отношение это в дворянском сословном кругу, кроме того, имело на себе отпечаток чисто феодальный. Так, например, азнаур, по нашим понятиям точно такой же дворянин, как и князь, поддерживал стремя, когда последний садился на лошадь, или подавал ему трубку, снимал с его ног сапоги, ходил за княжеским ястребом, лошадью, возился с охотничьими собаками, не считая нисколько постыдным для себя нести подобную службу. Одновременно с этим тот же самый азнаур или князь сидели за одним столом с владетелем, беседовали, шутили, позволяли себе иногда разного рода выходки, которые не оскорбляли самолюбия даже и в том случае, когда лицо, к которому были обращены эти выходки, принадлежало к самому высшему сословию. Между тем старший вправе был послать кусок мяса или просто кость подвластному, и тот принимал ее с благодарностью, как знак внимания, и, в свою очередь, передавал обглоданные остатки низшему по сравнению с собой. Отказаться от чужих объедков считалось делом неприличным, и обсосанную кость низший считал необходимым обсосать с особым рачением.

В стране, где феодализм, с одной стороны, и рабство – с другой, находились в постоянной междоусобной вражде, где личности феодалов утратили много существенного, где материальные силы их раздробились на мелочь, между тем как потомки этих феодалов, не желая покинуть своих надменных привычек и выходок, вытягивали из подвластных последние соки, там нельзя было обойтись без слез, стонов и проклятий…

«Жалок крестьянин, – пишет Ад. П. Верже, – под властью господина, предки которого считали у себя рабов сотнями и которому осталось в наследие, быть может, не более десятка дворов. Жалок крошечный феодал при таком числе крестьян, когда он, нисколько не умерив своих прихотей и расходов, норовит изо всех сил, чтобы не отстать в этом отношении от своего предка, располагавшего несравненно большими средствами. Последний имел у себя конюхов, поваров, сокольничих, сапожников, портных и всякого подобного люда в большом числе; потомок же его корчит того же феодала и хочет иметь ту же обстановку, по крайней мере в миниатюре, и требует всех подобных услуг от доставшихся ему нескольких дворов крестьян. Эти, в свою очередь, упираются руками и ногами, ни за что не хотят исполнить сумасбродных требований, которые для них обременительны и даже вовсе неподходящи, отнекиваясь тем, что такой-то обязан печь хлеб, а не варить кушанье, ухаживать за лошадью, а не за соколом, что предок такого-то хотя шил на господина сапоги, но так как прямой потомок его умер, то другому не приходится выполнять означенную повинность в целости, а готов сшить один только сапог».

Прямым последствием притязания, с одной стороны, и упорства или сопротивления – с другой, было то, что владельцы прибегали иногда к насилию, вследствие которого бывало или бегство крестьянина, если это ему удавалось, или конечное разорение. Крестьяне не могли и не могут забыть, что члены семьи их продавались помещиками в плен; не могут забыть, что целые семьи их безжалостно разлучались, что их обирали чужие и свои помещики, что крестьянин не был уверен в своей собственности, что суд и расправа ими покупались дорого и все-таки без надежды на правосудие и, наконец, что их объедали сильные, объедали начальники и бесчисленные их рассыльные. Крестьянин не знал, что будет завтра с ним, с его скотом и имуществом. Поэтому он никогда не строился прочно, а как будто всегда готовился к перекочевке.

Тавади, сапатиокаци и азнауры были владельцами поземельной собственности и крестьян, на ней поселенных. Первые два сословия зависели только от владетелей, как вассалы, обязанные службою в войске, в гражданском управлении, при дворе и при особе владетеля, а иногда повинностью от земли и, частью, доходов от других источников, как, например, таможен и проч. Хотя большая часть азнауров имела одинаковые права с князьями, а подчинялась только одному владетелю, но были, как мы видели, и такие, которые находились в зависимости князей, церкви и помещиков из такого же сословия азнауров. Между зависимыми и независимыми азнаурами, в народном взгляде, не было никакой разницы. Только древность и знатность происхождения давала первенство азнаурским фамилиям, вне зависимости от того, были ли они вольными или зависимыми.

Владелец имел право передать другому власть над имением зависевшего от него азнаура, но не имел никакого влияния на благоприобретенное имение последнего. Выморочные имения зависимых азнауров поступали в собственность помещика. «С другой стороны, помещичьи азнауры не могли, без согласия своих владельцев или церкви, уступать и освобождать своих крестьян и продавать земли, зависевшие от их владельцев».

По уложению царя Вахтанга, применявшемуся во всех провинциях, населенных грузинским племенем, помещик, кто бы он ни был, имел полную власть над своим крестьянином, за исключением лишения жизни. Господин не имел права изувечить своего крестьянина; но в одном месте тех же законов сказано, что если господин нападает на своего слугу, то последней должен всеми мерами избегать того, чтобы защищаться. Помещик имел право продавать, отдавать взамен, заложить, дарить и освобождать на волю своих крестьян; мог наказывать за преступления, но не причиняя увечья. Владелец не признавал обязанности содержать своих крестьян в случае голода или другого общественного несчастья, точно так же он отказывался следить за нравственностью своих подвластных. Помещики имели полное право располагать недвижимым имением крестьянина, но на благоприобретенное им имение права не имели. В случае смерти крестьянина, не оставившего по себе прямых наследников мужского пола, имение поступало в пользу помещика, помимо дочерей и наследниц женского пола, которые не могли наследовать имение отца, но при выходе замуж при жизни своих родителей могли получить часть имения в приданое.

Крестьяне не могли продавать недвижимого имения без согласия помещика, не могли переселяться из одного селения в другое, но ассасшво (бегство или переселение помимо воли владельца) существовало и здесь точно в таких же размерах, как и в Абхазии.

Крестьянин имел право приобретать землю на свое имя и владеть ею на полных правах собственности. «Помещик может переводить своих поселян с одних земель на другие только при обоюдном с ними согласии, причем дается им полная льгота в течение двух лет, а затем подати и повинности установляются все те же, как и на прежних землях».

Крестьяне могли, с позволения помещика, заниматься торговлею, ремеслами и промышленностью и приобретенной через то собственностью, как движимой, так и недвижимой, распоряжаться по своей воле, без участия помещика, но с вознаграждением последнего условной платой при получении позволения.

Тушины, пшавы и хевсуры

Глава 1

Тушины у пшавы и хевсуры; их характеристика и место, ими занимаемое. Наружный вид, одежда и вооружение

Северный и южный скаты Главного Кавказского хребта, верховья рек Арагвы, Аргуна, Алазани, Иоры и Эрцойское ущелье населены тушинами, пшавами и хевсурами, составлявшими особый округ, простиравшийся до 3932 квадратных верст, с населением в 31 449 душ.

Округ этот граничит с севера с народами чеченского племени: вистами галгаевского общества, немирными кистами и землею горных чеченцев, населяющих верховья реки Аргун; с востока – дагестанскими обществами: Ункратль, Дидо, или Цунта, и частью Телавского уезда; с юга – Тифлисским уездом и гудомакарскими горцами.

Громадные скалы, весьма скудно обросшие по берегам рек соснами, пропасти и безвыходные ущелья, до которых весьма редко достигают солнечные лучи, шумные потоки, покрытые во многих местах обледенелыми обвалами, по которым часто приходится проезжать, как под сводами, едва проходимые тропинки и села, повисшие на уступах скал, – все это представляет величественную, хотя и дикую, картину местности, на которой поселились эти народы.

Земли удобной для хлебопашества весьма мало. Смотря на маленькие клочки пашни, разбросанные между скал и на вершинах гор, трудно поверить, чтобы человек мог забираться на такую высоту, – а хевсур идет туда с парою быков для посева только нескольких зерен ячменя. Лес на топливо добывается с большими еще затруднениями, и страшно смотреть на хевсурскую женщину, когда она спускается с крутизны с тяжелой ношей хвороста. Зато Хевсуретия изобилует отличными пастбищами и сенокосами.

Зима неприветлива в Хевсуретии: огромные сугробы снега заносят все ущелья, сообщение между деревнями прекращается, и несколько месяцев сряду слышен только вой ветра, глухое журчание полускованных льдинами водопадов да вой волков, не находящих, чем утолить свой голод. Обрушившиеся со страшной высоты отвесных скал завалы образуют местами крепкие своды над руслами рек; вместо деревень виднеются только верхушки сосен да закопченных башен.

С наступлением весны вся эта снежная масса начинает оседать, и ходьба по ней делается еще труднее. На каждом шагу путник погружается по пояс в снег и, не успев выкарабкаться из него, опять тонет. Глаза страдают от необыкновенного блеска солнечных лучей, играющих на беспредельном снежном море. Крутость подъемов и удивительная прозрачность редкого горного воздуха спирают дыхание…

Часто нет другого пути, как по заваленному огромными каменьями руслу реки, катящей с шумом целые массы пены. Тогда, держа друг друга за руки, опираясь на остроконечные палки, путники едва переступают и борются с сильным напором воды. Местами снег образует над реками своды, живые мосты, при проходе по которым треск дает знать о возможности провала и падения с высоты нескольких сажен прямо в поток, с глухим ревом пробивающий себе грудью дорогу сквозь глыбы снега.

Природа Пшавии не менее грозна и величественна. Повсюду горы и лес, лес и горы, кое-где разбросаны деревушки; дорога также пролегает по большей части вдоль рек, как, например, вдоль Арагвы, оглушающей своим шумом. Арагвское ущелье отличается своею живописностью, но крайне затруднительной дорогой. Часть ее еще сносна, но большей частью путешественник предается воле привычного коня, и если он сам первый раз в этом месте, то невольно закрывает глаза и творит молитву. Нужно пересечь быстрину реки, обдающей оглушительным ревом. «Волны кипят, все дно течет мимо ног коня, вот-вот вас уносит… голова идет кругом… река хлещет прибоем в берег… конь напрягает силы – и вы выбрались на сушу в виду пшавского селения Шуапхо. Поезжайте дальше, и вам предстоит то подъем до небес, то спуск в преисподнюю, по тропинке не более пол-аршина ширины, справа которой отвесная скала, а слева непроницаемая бездна, и тогда вы достигнете до Аргуна, который ревет и шумит еще более Арагвы. Путники должны кричать, чтобы передать что-нибудь друг другу. Брызги падают на лицо, и всего обдает водяною пылью».

Природа Тушетии представляет самую разнообразную картину. Там есть высокие горы, покрытые вечным снегом и пересекаемые в разных направлениях глубокими ущельями; есть ледники, неприступные скалы, живописные долины и непроходимые леса. Серебристые каскады вод, с шумом падающие с окрестных гор, образуют небольшие ручейки, которые, протекая по долинам, соединяются потом в большие потоки и образуют или самостоятельные реки, или их притоки. Недоступные горы, покрытые мрачным сосновым лесом, сдавливая бешеную реку в тесных и крутых берегах, и неожиданные изгибы ущелий и огромные камни, изверженные с вершин скал, еще более увеличивают ее ярость, и она, падая с камня на камень, мечет высоко мутные и пенистые свои волны и заглушает слабый говор человека, вой хищных зверей и крик пустынных орлов.

Основываясь на том, что в языке тушин, пшавов и хевсур слышится древний грузинский язык, сохранившийся даже в их книгах Священного Писания, многие считают их народом грузинского происхождения.

Другие, напротив того, полагают, что тушины выходцы из горной Тушетии, спустившиеся к берегам реки Алазань, где они, войдя в непосредственное сношение с грузинами, позабыв свой родной язык, усвоили себе грузинский, хотя и не в совершенной чистоте, а в смеси со своим первоначальным.

Во всяком случае, какого бы происхождения они ни были, достоверно то, что тушины, пшавы и хевсуры в отдаленнейшие времена населяли занимаемую ими теперь землю. В летописях грузинских все три поколения известны под именем пховелов, которые жили здесь в самые отдаленные времена и еще при ев. Дине обращены были в христианство. Соседство кистин, от которых они отделялись только Становым хребтом Кавказа, имело на них влияние настолько, что в языке этих народов слышится много кистинских слов. Так, хевсурские общества, Архотиони и Шатилиони, тушины двух обществ, Довского и Пирикительского, говорят кистинским наречием чеченского языка, а остальные два общества тушин – Гомецарское и Чаглинское – говорят древнегрузинским языком, тем языком, на котором написано Священное Писание грузин.

Тушины Цовского общества происходят от кистинского племени, общества Гилго, что доказывает сходство их языков и в особенности преданий, живо сохранившихся в народной памяти. По преданию, несколько кистинских семейств, оставив родной аул, искали себе приюта в дальних горах и нашли его между гор Цовата, в долине неплодородной, небольшой, но способной лишь удовлетворить их самой скудной пищей. Превосходный здоровый климат заставил переселенцев остановиться на этом месте и основать аул Ца — дом, от которого и сами переселенцы получили название цавиев.

По обычаю всех горцев, выстроив себе четырехугольные каменные дома с башнями, заменявшими им крепости, они в короткое время поставили себя в возможность отстаивать свою независимость от хищнических нападений своих соседей.

При присоединении Грузии к России хевсуры жили в тех же самых местах, где живут ныне, то есть в верховьях Арагвы и Аргуна и в Эрцойском ущелье.

Нынешняя Хевсуретия занимает «северную часть Кавказского хребта, примыкающего к Военно-Грузинской дороге, горным чеченским обществам и Тушетии». Главные селения ее находятся в ущельях Арагвы и по Аргуну; несколько деревень разбросано по ущельям боковых рек, вливающих свои воды в Арагву и Аргун; несколько лежат у истока реки Ассы, на границе с галгаевцами.

Селение Шатиль, лежащее на Аргуне, на самой границе с кистинами, служит воротами для входа в Хевсуретию. Поэтому жители этой деревни пользуются особым уважением своего племени. Их часто избирают посредниками и свято исполняют их решения, как лиц безукоризненной храбрости – лучшего и единственного достоинства по понятию хевсура.

В 1800 году насчитывалось тринадцать хевсурских фамилий, составлявших пять обществ, и все население их не превышало 400 домов. Несколько хевсур, сверх того, жили вместе с грузинами в селении Тионеты.

Народ этот был настолько дик, что никого не допускал в свои жилища, кроме царствующей в Грузии фамилии Багратионов и своего моурава, с незначительною, впрочем, свитою. Домашняя жизнь их не отличалась богатством и излишеством. За неимением мест, годных для земледелия, они ограничивались посевом проса и ячменя; хлебопашество их и до сих пор находится в первобытном состоянии.

Рогатый скот составлял главное их богатство, а приготовление довольно сносного сукна единственное фабричное производство.

Хевсур сложен непропорционально своему высокому росту. Смуглое лицо, длинный нос, серые или карие глаза, бритая голова, рыжеватые усы и борода составляют тип хевсура. Он груб, надменен, придирчив, горд и беспечен. Уважает только храбрых и считает себя выше всех народов. Низкая шапка его опушена бараньим мехом; на ней нашиты кресты из красной бязи (бумажная ткань), и иногда она обвязана куском полосатой материи или тряпки, концы которой висят набок вроде кокард; синяя или красная чёха, с короткими разрезными рукавами и сборками на них, с нашитыми также, на груди и плечах, красными крестами, составляет его костюм. Под чёхой надет архалук и рубашка; шаровары короткие и узкие, обшитые тесьмою; сапожки, вязанные из разноцветной шерсти, и, «кроме того, хунчи или бапдули, кожаные башмаки, с проплетенным низом».

До 16 лет хевсурские девушки очень милы и стройны, но изнурительные работы, неопрятность и грубая пища делают их в 25 лет уже старухами. Последние крайне безобразны и, по выражению очевидца, напоминают киевских ведьм.

Женщины моются коровьей уриною, которая, по их понятию, предохраняет от струпьев и коросты, а во-вторых, и потому, что способствует ращению волос.

Хевсурки носят довольно красивую одежду. Черная шаль охватывает их голову, не закрывая маковки, и оканчивается кисточкою над правым ухом; в ушах огромные серебряные или медные серьги. Заплетенные волосы, обогнув щеки и уши, дугой связываются на затылке.

Рубашка шалевая, с оборкою до колен черного цвета, а ниже колен пришивается кругом по одному вершку разноцветная шаль, пока длина не дойдет до икр; задняя же пола рубашки, с линии, противоположной коленям, должна быть со складками.

Кроме того, к рубашке, противоположно груди, пришивается еще кусок шали, а на ней мелкие монеты, бусы и разные мелочи и погремушки. Пояс шерстяной, концы его доходят до колен. Сверх рубашки надевается коротенькая чёха со складками. Вместо шаровар вязаные ноговицы, а на ногах вязаные сапожки.

Зимою как мужчины, так и женщины носят нагольные тулупы.

Почти все женщины курят из коротеньких трубочек, которые носят за головной повязкой.

Пшавы живут к востоку от хевсур, в вершинах рек Арагвы и Поры, разделяются на одиннадцать фамилий и имеют до 1 тысячи домов.

Территория их хотя также весьма гориста, но богаче, чем у хевсур. Главнейший промысел их составляет также скотоводство и преимущественно разведение овец. Скот свой они пригоняют на поля Кахетии, где и пасут. Многие из пшавов владели и ныне владеют в Телавском уезде виноградными и фруктовыми садами, с которых получают вино и водку.

Пшав среднего роста, крепкого телосложения; круглое лицо, карие глаза, каштановые волосы, голова и борода бритые; на голове оставляется чуб, похожий на тот, который носят малороссияне. Походка пшав важная, характер добродушный. Пшав чрезвычайно дик и, не стесняясь ничьим присутствием, делает все, что ему захочется, не имея никакого понятия о стыдливости. Пшавские женщины большею частью блондинки, миловидны, не так скоро стареют, как у хевсур, но зато скоро тучнеют.

Хевсуры называют пшавов жирными дойными коровами и притесняют их. Претензии хевсур на пшавов, предъявляемые в судах, бывают сколько смешны, столько же и нелепы.

В настоящем своем местопребывании, в соседстве тушин и хевсур, пшавы живут только весною и летом, потому что имеют там свои сенокосы и пастбища. Осенью и зимою они откочевывают на далекое расстояние от своих жилищ, туда, где находят более подножного корма для своих стад. Они кочуют на Аланском поле у рек Алазань и Иора. Пшавы подымаются на кочевья не одновременно, но несколько семейств, забрав весь свой скарб, тянутся небольшими партиями, вместе со своим скотом и лошаками, навьюченными багажом. Хижины свои они строят в долинах, на вершинах или по скатам гор и живут не более как двумя-тремя семействами.

Сравнительно со своими соседями пшавы оказываются более трудолюбивыми: они приготовляют сукна, бурки, переметные сумы, войлоки и разные принадлежности: посуду, чашки, ложки и проч. «Все это, вместе с дичью, которую бьют, и с лесными продуктами, они продают в грузинских селах, где также, при уборке винограда и в другое время, нанимаются в работники. Земледелие пшавам не по нутру, и многие из них вовсе им не занимаются, да и земель у них мало. У зажиточных есть сады и мельницы. Исключительный их промысел овцеводство, и некоторые пшавы меняют овец кахетинцам на хлеб и вино».

Многие пшавы сознают, что кочевая жизнь вредно сказывается на их благосостоянии, но изменить свой образ жизни они не решаются из одной приверженности к старине и примеру отцов.

– Вы пожалеете нас, – говорила одна пшавская женщина Дм. Бокрадзе, – если узнаете все неудобства нашей жизни. У другого масла, меда и дичи вдоволь, мы во всем этом нуждаемся. Очень редко бывает у нас за столом мясо, даже хлеба иногда нечем печь, потому что сухие дрова с большим трудом достаешь. Вот какова уединенная жизнь! Хорошо бы поселиться за этой горой в деревне; да что делать, привычка… Здесь мы должны бояться каждую ночь за свою жизнь, потому что кругом рыщут медведи, волки ходят стадами и поднимают такой страшный вой, что волосы становятся дыбом; на днях съели нашу корову у самых дверей. Мы привыкли к страшным ударам грома и присмотрелись к молнии, но каково нам, когда свирепствует ураган! На всех находит тогда ужасный страх, животные убегают в свои норы и долго не показываются. Вы видите, сколько деревьев покачнулось или же совсем свалилось: все это действие бури. Нас, впрочем, Бог милует от несчастий; хорошо, что наш дом в самой почти земле. Мы жили прежде в лощине, но там сырость и вонь от болот поражают человека болезнями. Но и на вершине горы нам не лучше, потому что болеем и здесь…

Пшав одевается в черную чёху с небольшими откидными рукавами, зеленый или синий архалук и широкие шаровары, из черного или бурого сукна собственного приготовления. На ногах носит каламяпы из сыромятной кожи. На голове круглая войлочная шапочка; на поясе кинжалы, а на большом пальце правой руки железное острое кольцо.

Женщины одеваются почти так же, как и грузинки. Белое покрывало на голове, красная рубаха и шальвары; обувь та же, что и у мужчин.

Тушины живут еще далее к востоку. Владения их граничат с Кахетиею, Пшавиею, Хевсуретиею, Кистетиею, Ункратлем и Дидойским обществом. По своему местоположению Тушетия разделяется: на горную, заключенную почти в самой глубине Кавказских гор, при истоках Тушинской Алазани, текущей по Дагестану под именем Андийского Койсу и Сулака, и на кахетинскую, состоящую из Алванской равнины, простирающейся до самого берега Кахетинской Алазани.

Почва земли в горной Тушетии вообще бесплодная и каменистая, и только несколько селений пользуются плодородной почвой. Самое Алванское поле, будучи одним из плодороднейших мест Западной Кахетии, совершенно не обработано и употребляется тушинами только для выпаса скота и огромных отар. На Алванском поле могут произрастать многие произведения Закавказского края, тогда как в горной Тушетии только те, что свойственны суровому климату. Воздух Тушетии преимущественно горный и здоровый. Пути сообщения, по неразработке дорог, неудобны во время лета, а зимою и совсем прекращаются.

Хотя постоянное место жительства тушин есть горная Тушетия, но со времени приобретения ими Алванского поля, нескольких ущелий и Ширахской степи они стали спускаться с гор на зиму в Кахетию, сначала только со стадами, а потом и с семействами, так что теперь на Алванском поле «видно порядочное население и постройки, куда на зиму спускается с гор почти половина тушин. С наступлением же лета, в июне месяце тушины, как народ, занимающийся исключительно скотоводством, отправляются опять в горы».

В конце мая они собираются, а в начале июня отправляются в путь. Навьюченные лошади их едва переступают под тяжестью ноши; за ними следуют женщины пешком, а дети сидят в перекидных сумах; кругом каравана идут вооруженные мужчины, ожидающие поминутно нападения неприятеля. С шумом, говором, ржанием коней, блеянием овец и стрельбою приближаются они к своим летним жилищам.

Двухэтажные каменные домики их разбросаны там на живописных местах, покрытых соснами. Виды оттуда один другого величественнее. Над вами высятся горы, вечно покрытые снегом, блестящим от падающих лучей солнца разноцветными, радужными цветами; внизу глубокие пропасти и ущелья, по которым пробиваются шумящие ручейки, покрытые кое-где маленькими мельницами; кругом сосновый лес, венчающий вершины, растущий по скатам гор и долин, оглашается шумом падающих водопадов, криком орлов, воем шакалов – все это делает природу Тушетии дико-величественной. Здесь они остаются до сентября, а на зиму опять спускаются на равнины Кахетии.

«Впрочем, – говорит И. Дискаров, – Цовское общество тушин с некоторого времени отчасти переступило это заветное обыкновение. Одна деревня из этого общества, Сагирта, была разорена потоком, набежавшим с гор; большая часть жителей ее погибла; уцелевшие же от сего разорения, долгое время проживая в разных местах гор, наконец решились просить правительство о дозволении им поселиться на горе Тбатани за Панклесским ущельем, на пути в горную Тушетию. Просьба их была исполнена, и вслед за тем жители остальных трех деревень этого общества не замедлили присоединиться к ним по причине тесной связи со своими братьями и особенно по удобству близкого сообщения с Кахетией. Таким образом, летний кочевой табор этого общества теперь находится на горе Тбатани. И редко кто, сначала недовольный таковою переменой и забвеньем могил праотцов, придет, бывало, в Цовато, в родной аул, зажечь очаг в заглохшей своей сакле, кроме тех, которым по жребию досталась обязанность охранять священные жертвенники и исполнять постановленные при них обряды».

Такие люди назывались аборбады, выбирались по одному из каждой деревни и в продолжение года оставались при жертвенниках безотлучно. Несколько бедных кистинских семейств, с дозволения хозяев, переселились в Цоват и жили в оставленных саклях, а потом и сами цовцы стали переселяться опять в Цова-то и обновляли свои прежние жилища.

В 1801 году у тушин считалось 22 селения, которые составляли четыре общества; и все вместе могли выставить до 500 человек войска.

Считаясь подданными Грузии, тушины в то же время платили дань дагестанцам. Дань эта состояла из 600 овец, из коих каждая ценилась в 80 копеек на наши деньги. В свою очередь, владея хорошими пастбищами, тушины за плату дозволяли им пасти свой скот на их полях. От этого соседние к ним дагестанцы считались самыми спокойнейшими.

Грузинскому царю тушины вносили ежегодно одну определенную дань, не признавая кроме нее никакой другой. Дань эта состояла из 400 баранов и 200 барашков и известна была под именем сабалахо. Все три рода этих народов считались подданными Грузии. Они управлялись лицами, назначенными от царей преимущественно из грузинских князей. Тушины имели особого правителя от пшавов и хевсур, которые управлялись одним лицом. Власть правителей простиралась только до того, чтобы держать их в зависимости грузинского царя и, в случае военной надобности, иметь от них вспомоществование. Испытанная храбрость этих народов заставляла грузинских царей дорожить подданством их. Тушины, пшавы и хевсуры всегда составляли лучшие отряды в войсках грузинских. В старину каждое общество, по обычаю, охраняло не только известный пункт своей родины, но, в случае тревоги из конца в конец, каждое общество подавало другому весьма скорую помощь. Тушины были редко побеждаемы, и почти всегда нападавший на них неприятель претерпевал сильный урон. Народ этот издревле, и даже во время русского правления, составлял самый лучший оплот для Грузии, от вторжения в ее пределы хищных горцев.

В 1846 году жители нескольких деревень Чаглипского общества, которые могли выставить не более 60 защитников, отразили напавшее на них врасплох скопище более 3000 лезгин и дидойцев. В этом отражении принимали участие мальчики моложе 15 лет. Они, по местному обыкновению, с торжеством несли кисти рук убитых ими неприятелей. Не считая множества раненых и погибших без вести, урон неприятеля простирался до ста тел, доставшихся в трофей победителям, не имеющим обыкновения брать пленных.

О храбрости тушин рассказывают во всех углах Кавказа. Горцы редко хвалят и воспевают храбрость – считая ее делом весьма обыкновенным, – но про тушин в центре самого Дагестана, в Аварии и других местах сложены и поются песни. Тушин решится лучше умереть, чем попасться в плен, но если бы это случилось каким-нибудь образом, по не зависящим от него обстоятельствам, то он умрет в тяжкой неволе, как говорится со славою, но не согласится быть выменянным на неприятельскую пленную девушку.

– Изрублю семерых в куски, – говорит тушинская песня, – не то променяйте меня на девушку татарскую, – это верх стыда, какой только может быть для храброго тушина.

До сих пор еще существует опасная тушинская тропа, проложенная по хребтам гор в Джары и Белаканы. Пробраться по этой тропе и отогнать у лезгин скот было для тушин делом обыкновенным. Близ селения Буно, в Дагестане, и до сих пор существует камень, о котором рассказывают, что тушины, отправляясь в поход в глубь Дагестана, останавливались здесь для перековки лошадей, отчего самый камень называют камнем, где тушины ковали, нередко навыворот, чтобы сделать след свой незаметным.

«Тушины, пшавы и хевсуры, – говорит одна грузинская песня, обращаясь к царю, – все обступят твою голову (т. е. защитят всеми силами); грянем на врагов соколами, обратим в бегство их Хаджиев. Но если Бог попустит разорить твою добрую столицу, то направься к нам (арагвцам) – мы, горцы, постоим за тебя. Тушины, пшавы и хевсуры положат голову за тебя, послужат тебе вконец, посмотрим, кто будет после тебя Ираклием…»

С таким уверением в своей верности мтиулетинцы (горные грузины) отправили, как гласит предание, одного гонца, и для того, чтобы он прибыл поспешнее, его вверили быстрой Арагве и, бросив просто в реку, пропели ему экспромтом песню.

«Иди так, – пели они, – до Мцхета, от Мцхета начинается гладкая равнина[54]. Береги бумаги, не замочи их, а то прогневается батони (царь). Сыр да хлеб с тобою – в воде также не будет недостатка; гребень у тебя за пазухой – борода твоя не обрастет мхом. Как придешь к царскому дворцу, тебя встретит назир (царедворец). Тогда пригладь рукою бороду, чтобы не была она растрепана, чтоб расстилалась на груди… Назир тебя хорошо знает, в дарбаз (комнату) тебя он проведет. Палку не бери с собою – осрамишь себя и нас. Как увидишь батони, приветствуй его с победою, скажи ему гамарджоба\ Обними его колена; он улыбнется улыбкою царскою, которою дорожит весь народ. Как начнешь говорить, не кашляй – это будет неприятно батони.

Изложи ему, как умеешь, все, что показали мы тебе. Скажи, что арагвцы, дескать, имеют к тебе, государь, просьбу; да не устрашит тебя старость; не бери на себя поношения людского; простри еще меч свой, ты это можешь и в старости».

Верность этих народов была причиною того, что грузинский царь всегда имел при себе телохранителей из тушин, пшавов и хевсур. По востребованию его они шли на войну под предводительством своих духовных пастырей.

Собираясь в дело, хевсур весь замыкается в железо. На голову надевает чачкапи (шишак с сеткой, покрывающей шею), рубаху, плетенную из железной проволоки, рукавицы, вооружается прямым палашом и дагиной — короткой саблей, употребляемой вместо кинжала. Обыкновенное ружье в чехле из медвежьей шкуры и щит, в защиту от неприятельских выстрелов, дополняют его вооружение[55]. Пика, как оружие, есть принадлежность стариков, точно так же, как и стрелы.

Пшавы и тушины не столько заботятся о средствах защиты, сколько хевсуры. Хорошая винтовка и сабля составляют все их оружие. Все три рода дрались всегда храбро, и получить рану в тылу своего тела считалось весьма постыдным.

У этих племен существовало обыкновение меняться пулями, и тогда поменявшиеся скорее выстрелят в отца, чем друг в друга.

Соблюдение товарищества, так называемого диб-алар (выражение клятвы – обречение), при действии против неприятеля считается у тушин первою и главною обязанностью. Товарищи не покидают друг друга, даже если бы стоило им жизни. Для доказательства братской любви и верности товарищи в самую решительную и горячую минуту сражения связывают друг другу полы платья или, взявшись за руки, бросаются вместе на врага. Нарушивший этот обычай подвергается всеобщему презрению. Тушины никогда не оставляют трупа своего соотечественника в руках неприятеля, – у них считается это точно таким же бесчестьем, как покинуть живого. Убитого в бегстве от неприятеля не оплакивают и не изъявляют своего сожаления его родным.

Глава 2

Религия, обряды, капища и юридическое устройство тушин, пшавов и хевсур

Трудно уверить хевсура в том, что Бог один. По его понятию, есть Бог востока и Бог запада; есть Бог душ, Христос Бог, большой Бог и маленький Бог. Народ более всего уважает Бога войны и Сына Божия, но никто не может объяснить истинных догматов своей религии. Постороннему человеку определить религию этих народов еще труднее. Уважая крест Господень, поклоняясь ев. Георгию, апостолам Петру и Павлу и другим святым христианской церкви, они в то же время почитают своих собственных, ими изобретенных богов.

Тушины исповедуют христианскую веру греко-восточной церкви. Водворение здесь христианской религии надо отнести к незапамятным временам царствования первых христианских царей Грузии. Впоследствии учение Магомеда имело сильное влияние и на судьбу веры в Тушетии. Для защиты христианства тушины должны были вести беспрестанную борьбу с мусульманскими горцами, и хотя с твердостью и успехом отстаивали свою независимость, но воинственный звук оружия стал заглушать голос проповедников Евангелия. Духовенство грузинское не в состоянии было поддержать падающее христианство, и в особенности когда прекратилось сообщение с Тушетией, окруженной врагами. В Тушетии не стало священников, богослужение прекратилось, церкви обветшали и рушились, а сами тушины представляли собою осиротевших христиан, без наставников религии, как стадо, лишенное пастыря.

Народ, потеряв истинную нить религии, создавал свою собственную. Взамен развалившихся церквей тушины строили на развалинах их жертвенники в честь тех же святых, которым были воздвигнуты храмы. Но для такого нового жертвенника необходимо было, по мнению народа, принести какой-нибудь знак – ниши – образ, крест или камень от церкви, находящейся в Грузии, в Пшавии или Хевсуретии и воздвигнутой в честь того святого, которому сооружался жертвенник. Кроме образов, крестов, церковных сосудов и множества других подобных вещей, сохранившихся при жертвенниках, в честь каждого святого приготовлялись священные знамена, состоявшие по большей части из пики, обвешанной разноцветными лоскутами материи, а иногда и колокольчиками.

Хевсур, пшавов и тушин нельзя назвать язычниками, потому что они веруют в истинного Бога и его святых; но их нельзя назвать и христианами, потому что они слишком далеки от догматов христианской церкви. Сами себя они называют христианами, а всех иноверцев считают басурманами и обижаются, если назвать их нехристями.

У них есть Великий пост, но его соблюдают в основном только одни мужчины; женщины едят в это время масло и сыр.

Рождественский пост соблюдают в течение двух недель, и так строго, что ничего не едят, кроме хлеба.

В веровании этого народа видны одновременно оттенки христианства, магометанства, талмудизма и язычества. Народ создал себе ангелов-покровителей, которых также почитает. Так, у хевсур существует мать земли (адгилис-деда), ангел дуба (мухис-ангелози), ангел горы (горис-ангелози), ангел имущества (унджис-ангелози), большая гора (дид-гори), белый Георгий (тетри Георгий), сосед дверей (карие-мезобели) и проч.

В Хевсуретии был древний дуб, известный под именем Багратиона. Народ считал его священным, и если кто из рода Багратионов уходил к ним и, обняв дуб, произносил: «Предок мой, защити своего потомка», то народ всеми силами обязан был защищать его.

Пшавы точно так же поклонялись нередко деревьям, имели священную рощу и другие места, считаемые ими святыми. Увековечив древний дуб, к которому никто не смел прикасаться, и назвав его ангельским дубом, пшавы были уверены, что в нем живет их ангел-хранитель.

Питая весьма мало уважения к ангелам-хранителям, созданным хевсурами, пшавы имели своих собственных богов.

Крест грузинского царя Георгия Лаша и Томар мепе (царица Тамара) почитались ими за святых, которым пшавы приносили жертвы.

Такая смесь верований не мешала, однако же, тушинам, пшавам и хевсурам, самим по себе, быть уверенными, что исповедуют христианскую религию и принадлежат к греческой церкви. Из грузинских церквей в прежнее время им посылался ежегодно, под видом мира, обыкновенный елей, который они употребляли, по обрядам своим, при крещении. Младенца, умершего до крещения, поливали в гробе елеем и окропляли святой водой. Все три поколения верили в существование рая и ада и держали несколько постов в году.

Вообще верования их были весьма неопределенны и шатки. Так, в тридцатых годах настоящего столетия у тушин явился какой-то бродяга и уверил их, что он выходец с того света; рассказывал о житье-бытье их умерших родственников и утверждал, что кто в здешнем свете постился, тот и на том свете лишен права есть скоромное. Это послужило поводом к тому, что многие тушины перестали почитать посты.

Царь грузинский Ираклий II желал восстановить у этих народов православную веру, но желания и усилия его остались напрасными.

Собранные в совет по этому вопросу, представители всех трех родов отклонили намерение грузинского царя.

– Если мы, – говорили они, – при теперешнем богослужении тверды в повиновении и верности царю, то чего желать тебе более?

В 1801 году у тушин было три священника из их же рода и греческого закона. Священники эти, по приказанию Ираклия II, были с детства воспитаны в правилах христианской религии, потом посвящены в иереи и отправлены в Тушетию, но они не имели никакого успеха между своими соотечественниками.

Пшавы, как мы сказали, признавали за высшую святыню единственный крест, подаренный им царем Георгием Лашей[56]. Крест этот, называемый Лашарис-Джвари (т. е. Лашев крест), состоял из дерева. «Время, – говорит Бутков, – изгладило бывшее на нем изображение, но он как пшавами, так равно хевсурами и тушинами весьма уважается». Прикасаться к нему никто не мог, кроме фамилии Багратионов, которая, по народному преданию, происходила по прямой линии от библейского царя Давида.

В известный день, обыкновенно в июне месяце, все три рода собирались к развалинам церкви, построенной тем же царем Георгием Лашей (около 1200 г., как говорит предание) и находящейся неподалеку от Тионет, за селением Джавлеби, у подножия горы Ахади.

В память Лаши приносили в жертву баранов. Заколовши баранов, сжигали на огне их внутренности, изрезывали мясо их в куски и раздавали народу. Потом точно так же закалывали козла, в память борзой собаки того же царя, по преданиям, в их земле зарытой.

Так созданные у каждого народа верования отражаются на его обрядностях. Все три поколения не едят заячьего мяса, точно так же как не едят его армяне. Подобно евреям, празднуют субботу и, сверх того, пятницу, воскресенье и понедельник. Подражая магометанам, не едят свинины, бреют голову и придерживаются многоженства, но магометан ненавидят и презирают.

Смешанность верований, неопределенность религии требовала создания особых служителей веры, которые, как у всякого младенствующего народа, пользуясь властью духовной, присвоили себе и светскую. Тринадцать хевсурских родов имели (в 1800 г.) четырех деканозов (протопопов), то есть служителей веры и предводителей народа в его войнах. Пшавы имели также четырех деканозов.

Деканоз собственно значит монах ущелья, жрец и служитель капища. Он закалывает приводимый на жертву скот и исполняет обряд венчания; он же смотрит и за священными знаменами.

Каждый желающий носить это звание притворяется больным и затем говорит, что видел во сне святого, который объявил ему, что может выздороветь только тогда, когда посвятит себя в деканозы такого-то капища. Собрав к этому капищу нескольких деканозов, он приводит туда же корову, закалывает ее и, угощая своих будущих товарищей, дает клятву соблюдать строго обряды религии и употреблять в пищу только одно мясо рогатого скота. После клятвы он вступает в звание деканоза, чего, впрочем, достигнуть можно и без всякого притворства, простым подкупом других деканозов. У тушин звание деканоза сделалось впоследствии наследственным.

Соблюдая строгую жизнь, деканозы держат себя в почтительном отдалении от народа, стараются казаться святыми и тем поддержать свое значение и силу, которой в действительности и пользуются неограниченно. Они должны соблюдать чистоту и целомудрие, не прикасаться к трупам умерших, к новорожденному в продолжение известного времени, не есть свинины и никакого другого мяса, кроме как от рогатой скотины, не употреблять в пищу кур, яиц и проч.

Деканозы уверяют народ, что в них обитает Св. Дух, не дозволяющий им прикасаться ни к чему нечистому. В доказательство присутствия божественной благодати они, при стечении народа, во время жертвоприношений выпускали прежде скрытых у себя голубей, для убеждения легковерных, что божество присутствует в них в образе голубином.

Пророчество и предсказания придают им еще большее значение и силу в народе.

Народ часто просит деканоза вопросить святого, какие могут случиться в течение года происшествия. Деканоз отказывается, говоря, что боится беспокоить святого. Неотступные просьбы толпы заставляют его приготовиться к предсказанию. Деканоз подходит к иконе, молится и приносит в жертву преимущественно овец. Затем начинает бесноваться, вертится, бьет себя камнем в грудь и, придя в изнеможение, падает на землю, притворяясь бесчувственным. С пеною на губах, он вещает волю святого, в таких общих выражениях, которые могут быть легко применяемы к каждому действительному происшествию.

Способность предсказывать будущее не принадлежит, впрочем, исключительно одним деканозам. У хевсур, пшавов и тушин есть, подобно грузинам, так называемые кадаги — проповедники, как мужского, так и женского пола. Последние отличаются наибольшим фанатическим ожесточением. Народ считает их если не совершенно святыми, то праведными. Перед пророчеством они употребляют точно такие приемы, но, не отличаясь сметливостью деканозов, кадаги в своих пророчествах произносят пустые бессвязные слова.

– Телесные! – кричит кадаги. – Исполните все мои приказания, иначе отступлюсь от вас… Слушайте – или уничтожу… Где мой золотой меч… сокрушу вас!., жертвы! жертвы!..

Кадаги падает затем без чувств, оставляя народ в недоумении, чем он мог прогневать святого.

Деканозы, впрочем, настолько умны, что считают своей обязанностью поддерживать кадаги в глазах народа и уверять его в их святости. Легковерный, полудикий народ находится всецело в руках своих деканозов. Старший между деканозами принимал прежде название хевисбера и был начальником одного или нескольких селений. Избрание в эту должность происходило без особых затейливых обрядностей.

В минуту кончины хевисбера тот, кто заранее решил наследовать его должность, – обыкновенно из числа лиц наиболее уважаемых обществом – бежал к иконе, падал перед нею ниц и пророчествовал перед собравшейся и изумленной толпой.

Предсказания продолжались до тех пор, пока народ не поверит в его вдохновение свыше, и тогда пророчествующий признавался в звании хевисбера, звании, носимом им до смерти.

У всех вообще хевсур, из числа хевисберов, выбирался еще один верховный деканоз, обязанный следовать всегда с ними на войну, тогда как прочие деканозы только чередовались. Попечению этого главного хевисбера вверено было охранение главной священной иконы всего рода. Икона эта была Св. победоносец Георгий, которую они, все без исключения, боготворили и которой поклонялись.

Каждый хевисбер был судья в своем селении и, как увидим ниже, определял наказание за всякую обиду и оскорбление. За неимением в селении хевисбера обязанность судей исполняли деканозы, или старики, выбранные тяжущимися и пользующиеся уважением народа.

Кроме деканозов, у пшавов и хевсур есть хуцесы, также духовные особы, не имеющие, однако же, права венчать и закалывать животных, приносимых в жертву.

Они могут только хоронить покойников, отчего деканозы себя устранили. Прежде поступления в это звание хуцес должен выучить все молитвы, употребляемые при похоронах. Будучи безграмотны, они, по необходимости, заучивают молитвы наизусть от других, и хотя все молитвы взяты были первоначально из обрядов православной церкви, но до того искажены, что теперь их трудно узнать.

При капищах состоят: образной (мехате), считающийся главным и первым служителем; хоругвеносец (медроше) и хранитель всякого имущества (мезандури).

Дастури у хевсур и мулта у пшавов – нечто вроде старост, которые обязаны прийти, за неделю до праздника, к капищу и приготовить луду (пиво). У пшавов они постоянные сторожа капища, выбираемые на год, поочередно, из жителей селения.

В течение этого времени они не только не могут возвратиться домой и иметь сношения с женами, но и не смеют говорить с посторонними, ни с кем, кроме деканоза. Пища их состоит из черного хлеба и воды. Для приготовления хлеба они получают пшеницу из общественного магазина, мелют ее на мельнице, принадлежащей капищу, и затем пекут лепешки, называемые хмиади. Обязанные самым тщательным образом соблюдать чистоту и опрятность, они должны «отправляться раз в неделю к речке, по особой тропе, по которой никто не смеет ходить, и купаться в ней, какое бы время года ни было, какая бы погода ни стояла».

При особенности и смешанности верований очень естественно должны были, для исполнения религиозных обрядов, установиться особые правила, праздники и места для богослужений, или капища.

Капища строятся из плитняка не на извести, в местах, заросших лесом, и преимущественно на горе.

Четырехугольная большая комната, называемая криви или хати (образ), без окон, составляет главный храм, в котором часто нет ни одного образа. Хотя в ней хранятся только серебряные кувшины и другая посуда, из которой пьют в торжественные праздники, тем не менее комната эта священна, и никто, кроме деканоза, не может входить в нее. В ней находится только одна святыня и страх народа – дрота — значок, нечто вроде хоругви, состоящей из простой палки, оправленной в серебро, с баракчи наверху, то есть серебряным мечом, оканчивающимся пикою.

На дроша наматывается платок, называемый сакадриси (т. е. достойный), и часто дроша бывает с колокольчиками. При появлении дроши народ оказывает ей глубочайшее благоговение: наклоняется до земли, делает движение рукою вдоль груди, как бы творя крест, и даже снимает свои шапки, чего в остальное время он никогда не делает.

Вокруг главного капища построено несколько других помещений: одно для хранения общественной луды (род пива) и водки, употребляемых во время праздников. Эта комната доступна также одним только деканозам. Вторая пристройка к капищу назначается собственно для варения пива и водки; третья – для помещения деканозов, на все время праздников; четвертая для народа. Все эти строения украшены прибитыми к стенам рогами диких животных и обнесены каменной оградой, за которую женщины не имеют права входить. В черте ограды строится иногда беиели — амбар, где хранится пшеница и ячмень, доставляемые жителями за год вперед, для приготовления к празднику пива. Повинность эта известна под именем садцесо.

У хевсур считается четыре главных капища, у пшавов два, а у тушин три. Впрочем, независимо от этих главных капищ почти каждое селение имеет особое капище. Главные капища обладают значительными богатствами. Для приобретения их деканозы делают раскладку на жителей, объявляя, что святой, виденный ими во сне, требует такой-то посуды.

Народ свято исполняет приказание своих деканозов[57].

При некоторых капищах хранятся серебряные сосуды, которых общая ценность достигает от одной до двух тысяч рублей; они тщательно скрываются деканозами по ямам и скрытым местам. По словам П.Г. Буткова, в начале нынешнего столетия у хевсур богатство, принадлежащее образам, доходило до 200 000. Такое накопление произошло частью от приношения по обетам, а более из добычи, приобретенной на войне, которая, по обычаю, делилась на три части: одна поступала в пользу капища, вторая моураву, а третья шла в раздел тем, кто отбил ее.

Наиболее богатые по сокровищам жертвенники ныне находятся в Тушетии, куда, во время праздников, стекается множество поклонников. Капище Тамар-Мепе у пшавов имело стада овец, к которым пастухи назначались, по указанию святого, четырьмя монашенками, жившими отдельно при деревне Хатхеви. Пастух, которому вверено было это стадо, во все время исполнения своей обязанности не мог возвратиться домой и иметь свидания с женами.

В Кахетии были земли и виноградные сады, принадлежащие хевсурским и пшавским капищам[58]. Собираемая с них дань носила название калухи. За сбором ее ездили с дрота и по возвращении каждого встречного на дороге потчевали вином, приговаривая при этом «Милости господина» и ожидая такого же ответа от проходящего.

За несколько дней до праздника дастури гонят водку и варят пиво в огромных котлах, стоящих от 100 до 200 рублей и вмещающих в себе несколько десятков, а иногда и сотню ведер. Между тем собираются и остальные служители капища, приводя с собою по одному барану для жертвоприношения. Еще ближе к празднику – и приходит деканоз. Осмотрев кадушки с напитками, зажигают свечи, и деканоз произносит молитву. Превознося святого, он просит новых милостей молящимся, затем подходит к чану, черпает ковшом пиво и, отпив немного, передает его товарищам.

Праздник открыт. Жители обоего пола со всех сторон стремятся к капищу, ведя с собою скот для жертвоприношения. Каждый подносит деканозу восковую свечу, сдобный хлеб, кувшин пива или водки и подводит скотину.

– Милости господина!

– Милости его да предшествуют тебе, – произносит деканоз.

– Милости вам, вашей особе, вашему семейству, – отвечает народ.

Старший деканоз берет в одну руку пук зажженных свечей, а в другую священную хоругвь или дрошу и, подойдя к образу, начинает обряд дамцколобнеба. Причетники разбирают остальные хоругви, сколько их есть при капище, а богомольцы с благоговением становятся на колени в почтительном отдалении от духовенства. Перед ними стоят приношения в пользу деканоза: коду – сдобный слоеный хлеб, сыр или что-либо из съестного. Деканоз просит благословения Божия на приведшего жертву и на улучшение его хозяйства.

Обратившись лицом к востоку, деканоз читает при всех случаях одну и ту же молитву.

– Боже Великий! – произносит он. – Прежде всего да восхвалится и прославится достойно имя Твое, ибо небо и земля суть царствие Твое! И Пресвятая Дева Мария, Матерь Божья! Слава и благодарение Тебе. Прослави, Боже, Твоих святых, покровителей наших, через которых изливается на нас Твоя милость. Св. Георгий Цоватиставский, св. Феодор, имена которых славны перед Богом! Вам приносятся сии малые и скудные дары. Примите их достойно и свято! Требуйте их от нас и не лишайте нас своего покровительства и ходатайства у Бога! Услышьте воззвания и призрите на предстоящих со смирением – готовых исполнить свои обеты! Умножьте потомство, пошлите обилие и богатство на скот и земные плоды наши; возрастите родителям детей; не имеющим – даруйте их. Удостоивайте нас встречать лето благополучно и с победою над врагами! Богом прославленный и победоносный св. Георгий Лашарский, царица Тамара, образ Хахмадский, образ Копала Каратионского, Пицело Дочуставский, Цораул Дадикуртский, св. Лазарь, Иоанн Креститель Алавердский, св. архангел и все святые горные и дольные, молим вас со смиренным и чистым сердцем – простите согрешения наши, избавьте нас от вечной погибели и наказания; не предавайте в руки мусульманские, сопутствуйте нам вашей помощью при переходе из долин в горы и обратно! Врагов и злонамеренных людей, идущих на стада наши, совращайте с пагубного пути их. Призовем ли вас против врагов, не отказывайте в прославлении имен ваших. Пошлите успех в набегах и на охоте. Преследуем ли врагов – помогайте в погоне. Убегаем ли от них – посылайте защиту. Даруйте избавление от всяких бед, зараз, проклятий, наводнения, усилившегося врага, разрушения гор, завалов, огня, с коленопреклонением молящих вас, мужскому и женскому полу. Аминь!

– Аминь твоей благодати, аминь!.. – произносит толпа за каждым словом деканоза.

Младшие деканозы или причетники звонят в это время в колокольчик, а старший потряхивает дрошею.

По окончании молитвы деканоз делает несколько глотков пива из принесенного ему кувшина и передает его затем же другим деканозам, которые остаток выливают в приготовленный чан, а пустой кувшин возвращают хозяину. По окончании молитвы народ прикладывается к священным знаменам и вещам.

Деканоз сжигает свечой клочок шерсти на лбу животных, обреченных жертве, закалывает и сбрасывает их с горы или же отрезает голову и, оставив ее у себя, остальное передает хозяину.

– Бери с собою милости, милости этого господина, – говорят служители хозяину, уходящему с жертвою.

– Желаю вам того же, – отвечает тот.

При заклании жертвы кровь выпускается в корыто, в котором деканоз умывает руки, подходит к богомольцу, делает ему знамение креста, а остальною кровью окропляет стены капища.

«Молельщик, взяв с собою убитую скотину, должен снять с нее шкуру и принести обратно к деканозу, который производит такого рода дележ: отрезав от скотины заднее звено, отдает хозяину, а остальное мясо оставляет для себя».

Пока главный деканоз закалывает жертвы прочих посетителей, обращая капище и место праздника в обширную бойню, тем временем прочие деканозы занимаются варением мяса.

Усадив народ кружками, по селениям, отделив мужчин от женщин, начинается раздача вареного мяса, пива, вина и прочих припасов. Пир продолжается до тех пор, пока не иссякнут приготовленная луда, все принесенные съестные припасы и вино.

У хевсур бывает один важный праздник в ноябре. Отсчитав от него тринадцать недель вперед, они заговляются и признают начало Великого поста. Тогда в каждом доме вешают боболо – яблоко или редьку с воткнутыми семью перышками, которые и выдергивают по одному через каждые семь дней. С последним пером оканчивается Великий пост, и тогда они празднуют Пасху.

Тушины-христиане греческого исповедания на другой день Светлого Христова Воскресения справляют храмовый праздник церкви во имя ев. Иоанна Крестителя, построенной на небольшой горе Санагаро, у подошвы Кавказского хребта, неподалеку от Алванского поля. Довольно значительное пространство около церкви наполняется богомольцами, и преимущественно богомолками, одетыми вечно в черное шерстяное платье. До начала обедни у дверей церкви тушины режут баранов, в виде жертвоприношения святому. После же обедни располагаются в церковной ограде, обросшей мхом, и принимаются за трапезу, мужчины отдельно от женщин.

Составив большие круги, они потчуют друг друга мясом, яйцами и сдобным хлебом – када, наполненным с лицевой стороны, как на ватрушках, мукой, поджаренной на масле. Матара — кожаный сосуд для напитков – неутомимо ходит по кругу, и кахетинское выпивается в огромном количестве.

Наевшись, напившись, поссорившись, а иногда и подравшись, под хмельную руку, хотя их и нельзя назвать пьяницами, тушины расходятся по домам.

Пение, пляски, джигитовка и стреляние в цель часто сопровождают праздники. Тут же деканозы разбирают жалобы и решают их по своим обычаям.

Важнейшие дела, касающиеся всего общества, решаются в собраниях всех почетных старшин (у тушин хевисберы), известных своим умом, нравственностью и опытностью. Место собрания – саапджмое, назначается или около жертвенников, близ могильных курганов, памятников, или просто под открытым небом.

Основания суда бывают чрезвычайно странны и запутанны.

Прежде всего, соблюдается наружная форма.

Спорящие выбирают двух судей – пче, из числа деканозов или стариков, пользующихся уважением в народе. У тушин судьи называются хелхой и судят по собственному их адату – хел, который основан на древних обычаях и постановлениях, получивших силу закона. Противники приходят к судьям и просят назначить день и место разбирательства. Решение их признается неизменным, и удовлетворение обиженного должно последовать тотчас же.

Истец становится перед судьями на колени и снимает шапку.

– Господи, помоги Грузии, – произносит он, – помоги правдивому судье, правому истцу. Покриви пристрастному судье и тому, кто жалуется ложно.

Затем он рассказывает обстоятельства своего дела. Ответчик повторяет то же. На сравнении показаний обоих составляется решение судей. У тушин, в случае иска, истец уводит у своего должника корову или барана и потом объявляет ему о том в присутствии посторонних. Оба тяжущихся выбирают затем посредников по одному или по два (теш) и обращаются к суду старшин числом не менее трех. Старшины разбирают и решают дело, а посредники через три дня объявляют его решение. Дело может перерешаться не более семи раз. В случае затруднения или запутанности дела судьи прибегают к присяге, которая, вообще, у всех трех родов бывает двух видов: с церемонией и без церемонии, смотря по важности дела.

В случаях не особенно важных у пшавов и хевсур присяга состоит в произнесении спорящими нескольких фраз.

– Я клянусь ев. Георгием, – произносит присягающий, – клянусь таким-то великим капищем и его дрошей, что слова мои истинны; в противном случае пусть они поразят меня, мой дом, семью, скот и не даруют никогда победы над врагом.

Если дело, подлежащее решению судей, очень важно, тогда прибегают к присяге с церемонией. У пшавов и хевсур выбирается двенадцать человек посторонних свидетелей. При свидетелях менее этого числа присяга считается недействительной. Присягающий и свидетели обязаны, до окончания обряда, содержать себя в особой чистоте: не спать с женами, а в день присяги не пить и не есть.

В назначенный для присяги день все участвующие в церемонии отправляются в ограду капища. Присягающий берет в руки дрошу и серебряную чашу, а свидетели кладут руки на его плечи. Присягающий клянется в том, что говорит истину, а свидетели за каждым его словом произносят амин.

У тушин присяга и клятва бывает также двух видов. Присягающий произносит ее или обойдя три раза вокруг жертвенника со знаменем, или же ставят его на колени близ могил своих предков, кладут перед ним ослиное седло и сосуд, из которого ели собаки, и, указывая на присягающего, присутствующие обращаются к душам покойников.

– Усопшие наши! – говорят они. – Приводим к вам этого человека на суд; предоставляем вам полное право над ним: отдайте его кому хотите в жертву и услужение и делайте с ним что хотите, если он не скажет истину.

После этого присягающий произносит клятву.

Судья при решениях своих налагает взыскание из имения виновного, однажды навсегда определенной суммой. С вора взыскивается цена украденной вещи всемеро. За побои, смотря по силе и оружию, которым они причинены, от 5 до 25 коров. За увечье глаза – 30 коров; ноги – 24; правой руки – 25; левой руки – 22; большого пальца на руке – 5, указательного – 4, среднего – 3, четвертого – 2 и мизинца – 1 корова[59]. Рану на лице измеряют палочкой, накладывают на нее пшеничные зерна, одно вдоль, другое поперек[60], и, по числу поместившихся зерен, взыскивают с виновного столько же коров. За каждый выбитый зуб взыскивается по одной корове; за побои, причиненные женщине, одиннадцать баранов. Ранивший обязан послать раненому одного барана за бесчестье и заплатить лекарю. Если же последнему заплатит сам раненый, тогда он взыскивает с ранившего ту сумму вдвое.

Таким образом, мера взыскания определяется числом коров. За неимением их виновный может уплатить другими животными или вещами. Для этого установлена раз навсегда сравнительная стоимость между скотом и вещами. Так, жеребец стоит 7 коров, кобыла – 4 или 20 рублей; бык – 7 баранов, корова – 4 барана или 5 рублей; баран – от 1 рубля 20 копеек до 2 рублей; овца – 1 рубль 40 копеек; козел – 80 копеек; козленок – 40 копеек; масла литр (9 фунтов) – 1 рубль; куничий мех – 1 рубль 20 копеек; пахотное поле, дающее 60 снопов, или одну коду (2 пуда 9 фунтов) пшеницы, стоит 5 коров. Ружье стоит 20 коров или 100 рублей, лошадь – 10 коров, 2 барана, 1 овцу или 55 рублей 40 копеек.

Бывали случаи, когда судьи, по запутанности дела или его важности, не решались произносить приговора, тогда они переносили его на решение царского моурава. Деканозы, судьи, свидетели и тяжущиеся – все шли к начальнику, у которого собиралась таким образом толпа до 60 человек. Собрания эти, впрочем, имели место тогда только, когда моурав находился среди этих народов. Отсюда следовали к главной иконе, и здесь, под предводительством главного деканоза и в присутствии моурава, окончательно и словесно решали дело, которое уже не могло быть переносимо на решение грузинского царя. Судьи никогда казни не исполняли. Виновные в убийствах нередко выдавались головою на произвол обиженного. Случалось, хотя и редко, соглашение и примирение тяжущихся. В этом последнем случае спорившие дарили друг другу по ковшу и ковш виноватого отдавался к образам.

По установившимся местным законам туземцев важнейшими уголовными преступлениями считаются: смертоубийство, прелюбодеяние и воровство. Все три вида этого рода преступлений почти всегда сопровождаются кровомщением. Оскорбление чести женщины у тушин всегда вело за собою кровопролитие.

В случае неверности жены или бегства ее муж имеет право отрезать ей нос, отрубить руку и в таком виде отправить к родителям. Если этого не желает делать, то налагает кветилу — известный срок, до истечения которого никто не может жениться на ней. Обольстивший девушку должен на ней жениться, в противном случае платит ей 60 коров, или 300 рублей, но такие девушки редко потом выходят замуж.

За оклеветание в неверности жены у другого обиженный режет корову у обидчика, отсылает свою жену к ее родителям, а те требуют обидчика к суду и взыскивают с него 60 коров; если обидчик публично сознается в своей клевете, то муж берет жену обратно, а обидчика удовлетворяет за убитую корову.

Кровомщение существует у всех трех поколений этих народов. У хевсур и тушин, как бы ни было совершено убийство, то есть нечаянно или с намерением, убийца подлежит кровомщению. Родственники убитого хевсура предают огню все имущество убийцы, скрывающегося со всем своим семейством в соседнюю деревню, которая принимает его под свое покровительство. Если убийца тушин, то он, во все время пребывания своего у соседей, не носит обуви и отпускает волосы, как бы в знак раскаяния в своем преступлении. Спустя некоторое время убийца, при согласии родственников убитого, может возвратиться на родину и, вместе со своей родней, предложить плату за кровь – цейг, состоящую за убитого мужчину в 120 коровах или 600 рублей, а за женщину половину. Повесив на оседланную лошадь лучшую шашку и ружье, все родственники убийцы идут к дому убитого, плачут по усопшему и просят прощения. Обиженные родственники, в знак примирения, задают пирушку и никогда почти не берут платы за кровь, считая это оскорблением для души покойного. Таким образом вражда прекращается.

У пшавов и хевсур каждый месяц, в течение трех лет, убийца присылает семейству убитого по одному барану. На четвертый год, через своих родственников, он просит принять в плату за кровь 280 баранов и 70 коров. Если плата принята, то он может возвратиться в свою деревню, но не избавляется от мщения. Дядя убитого по матери может, например, требовать себе 220 баранов. «По удовлетворении и этого лица, – говорит князь Р. Эристов, – жизнь убийцы все еще в опасности. Его могут убить на том же основании, и кровомщение не прекращается, потому что родственники убитого вновь начинают мстить, и тогда повторяется та же самая история, с той только разницей, что в последнем случае за кровь платится только 120 баранов и взыскание это называется у них саукан-момкврдо — за обратную смерть».

Пшавы не сжигают, подобно хевсурам, имущества убийцы. У них общество, к которому принадлежит убийца, посылает обществу убитого трех быков, трех баранов и одну саблю – за бесчестье. Сам убийца должен заплатить 180 баранов родственникам и столько же обществу, к которому принадлежал убитый.

Не меньшему штрафу и взысканию подлежали прежде и те, которые, по призыву деканоза, не являлись на войну. Перед походом деканоз выносил дрошу, и все стекались под его знамена. По обыкновению, с каждого двора шло по одному человеку. Кто не явится, на того накладывалось запрещение. Деканоз вешал на дереве, перед домом неявившегося, серебряную чашу из капища, и, пока она висела, ни один из соседей не смел с ним говорить, не мог одолжить его ничем. Наказанный не мог бывать на праздниках и общественных сходках, пока не заплатит огромного штрафа в пользу убитых и раненных в походе. Народ особенно боялся этого рода наказания, влекущего, кроме материального разорения, еще оскорбление чести и достоинства. Понесшего это наказание считали трусом; он находился в презрении общества, каждый член которого считал для себя неприличным и низким иметь с ним какое бы то ни было дело. Пшавы имели свое главное знамя Георгия (Лашарис-Джвари), пожалованное им, по преданию, царицей Тамарой и хранящееся близ деревни Наквалесави. По одному известию, что дроша ушла вперед в поход, все спешили без всякого приказания. Когда деканоз проносил знамя мимо собранных жителей, то все снимали шапки и крестились, приговаривая: «Честь нашему защитнику царю».

Глава 3

Дом хевсура, пшава и тушина; их семейный быт и гостеприимство. Суеверие и обычаи при свадьбах, рождении и похоронах

На уступах скал едва доступных, по узким тропинкам, как орлиные гнезда, повисли хевсурские деревни, выстроенные из дерева или плитняка без извести и в несколько ярусов с бойницами. Башни, построенные на извести, очень редки в Хевсуретии, а те, которые есть, составляют особую надежду на их защиту.

– Ты наша большая надежда, – говорит одна хевсурская песня, – башня, на извести строенная.

Селения пшавов, разбросанные в долинах и по скатам гор, немноголюдны. «Мы видели, – говорит Дм. Боврэдзе, – только одну деревню из двадцати пяти или тридцати семейств, между тем как все прочие состояли из двух-трех домов».

Дома пшавов сколочены на скорую руку, а землянки едва виднеются над поверхностью земли.

Между кустарниками и на зеленых лужайках ходит все богатство пшава: лошади, рогатый скот, куры и индейки.

Небольшое и низкое отверстие, нечто вроде двери, ведет в дом хевсура или пшава, построенный у жителей низменных мест в один ярус, из бревен, крытых соломой, а у горных – из плитняка, и настолько низкий, что крыша его доходит почти до самой поверхности земли. Дверь служит единственным отверстием для входа света и выхода дыма.

Внутренность дома незатейлива и состоит из одной, часто обширной, комнаты. Она темна, стены ее покрыты копотью и облеплены паутиною. Посреди комнаты виден очаг или, скорее, костер, выстланный плитняком, в котором разведен огонь. Вокруг него собралась вся семья, «немытая и нечесаная».

В одном углу комнаты стоят корова, лошадь и телята; в другом плетеные носилки с соломою. Растянувшись на них, спит глава семейства, прикрывшись буркою или нагольным тулупом. Прочие члены семьи спят у огня, по одну сторону мужской пол, по другую женский.

На столбе, поддерживающем крышу, висит оружие, корзины и несколько пар носков. Два-три медных котла, из которых один повешен над очагом, несколько глиняных кувшинов, немного деревянной посуды, выдолбленной из одного куска дерева, составляют всю домашнюю утварь поселянина.

Главнейшее богатство заключается в оружии и медной посуде; деньги весьма редки.

Богатым считается тот, кто имеет от 14 до 15 коров; от 4 до 5 быков, от 2–3 лошадей.

Жители горных деревень, не владея большим богатством домашнего хозяйства, но ощущая иногда недостаток в лесе, строят себе дома из плитняка: пшавы в три этажа, хевсуры в два. У пшавов в верхнем этаже помещаются мужчины, сено, солома и разная рухлядь; во втором – семья; в нижнем скот. У хевсур верхний этаж, или черхо, разделен на две половины: одна для главы семейства, а другая для домашнего хозяйства; в нижнем этаже, или босели, помещается вся семья.

Мужчине, а в особенности главе семейства неприлично входить в двери нижнего этажа; он спускается туда с верхнего, в отверстие, по сделанной лестнице. Роды эти редко живут большими семействами; женившись, каждый обзаводится собственным домом и хозяйством. Отец – глава семейства, которое повинуется ему беспрекословно. У пшавов и хевсур в 20 лет, а у тушин в 27 лет сына женят. Тушины не вступают в супружество до двенадцатого мужского и шестого женского колена. Жители одной деревни, хотя бы и не были родственники между собою, не вступают в браки. Тушинская девушка выходит замуж не ранее 23 лет, а у хевсур и пшавов не ранее 20 лет от роду. Женившийся горец тотчас же разделяется с семьей. При разделе отец отдает все свое имение сыновьям поровну, а старшему, кроме того, какую-нибудь вещь за старшинство. Не оставляя при разделе для себя ничего, он живет потом у сыновей по очереди. Вдова не получает никакой части из имения мужа, если не имеет сыновей. Она может, впрочем, остаться в доме мужа, и тогда наследники должны ее содержать. Дочерей умершего у тушин родственники должны воспитать и выдать замуж с приличным семкауры, состоящим из серебряных нагрудных ожерелий и разных украшений. Если из братьев умрет кто-нибудь бездетным, то имение его делится между остальными братьями.

Богатство не имеет, однако же, влияния на благосостояние жителей. Как бедный, так и богатый довольствуются одинаковыми удобствами жизни. Во всем доме, тех и других, видна грязь, нечистота и неопрятность. Дым, наполняющий комнату, режет глаза; вонь, распространяемая вокруг коптящейся дохлятиной, которую туземцы предпочитают в пище свежей говядине, запах от навоза, миллионы блох, мыши, постоянно бегающие по потолку и обсыпающие сажей, – все это такие вещи, которые лишают возможности человека непривычного оставаться долгое время в комнате и заставляют обратиться в бегство.

Пшавы очень нечистоплотны. Дома их не более как хлевы, никогда не выметаемые и служащие жилищем одновременно и для людей, и для скота. Пшав валяется на пыльных войлоках, разостланных на навозе. Платье на пшаве нечисто, сально, и рубашка снимается только тогда, когда, обратившись в клочки, сама свалится с плеч. Пшав не разбирает пищи и ест всякую мерзость.

Несмотря на эти неудобства, туземец доволен своим помещением. Исполняя из полевых работ только пахоту и покос, мужчина возложил все остальное хозяйство на попечение женщин, а сам все свободное время проводит дома или в гостях у соседа.

Мужчины любят бывать в обществе и посещать друг друга. Гостеприимство у этих народов развито до высшей степени, и гость, кто бы он ни был, считается священной особой. Гостя встречают обыкновенно у дверей, берут лошадь и оружие и приглашают в покой. «Там заученными фразами расспрашивают о состоянии здоровья его, семьи, скота, положении оружия и нет ли несчастья, побудившего к приезду». Когда гость входит, тогда все встают.

– Садитесь, – говорит он, – вставайте только пред врагами.

В честь гостя созываются соседи, и открывается пир. Приезжий кушает, а хозяин стоит перед ним на коленях или играет на пандуре. Наевшись досыта, гость встает и, посадив хозяина, угощает его, а сам прислуживает. Без согласия хозяина гость не может уйти, хотя бы первый не отпускал его целую неделю. Между этими народами существует обычай братовства. Для того чтобы побрататься, необходимо совершить обряд среброкушания, то есть наскоблить в вино серебряную монету и потом обоим по очереди выпить по три глотка. После этого обряда выпившие делаются более чем братьями. Каждый входит в дом другого, как в собственный; сестры хозяина делаются его сестрами. Новый брат будет защищать вас даже и тогда, если бы пришлось пожертвовать жизнью.

Туземец проводит время среди рассказов о геройских подвигах предков, беспрерывного курения и бряцания на пандуре, сопровождаемого дикими песнями. В таком положении отец поучает семью или рассказывает ей случаи из житейского опыта. Он рассказывает о народных поверьях, о приметах, которые должен знать каждый, чтобы избежать многих невзгод в жизни.

– Весною, когда начинают появляться перелетные птицы, – говорит старик, – необходимо их побеждать. Удода надо стараться видеть причесанным, и тогда, победив его, избавишься на целый год от головной боли. Кукушку можно победить только тогда, когда услышишь ее с сытым желудком. Прежде чем увидишь ласточку, старайся выпить глоток вина; слушай крик совы стоя – иначе целый год будешь спать. Услыхавши гром, хватай скорее камень и ударь им себя несколько раз по спине.

– Крепись, крепись, спина! – говорит горец, ударяя себя камнем, и этим средством избавляется на целый год от боли в пояснице.

– Прежде чем увидишь молнию, – говорят люди опытные, – старайся схватить зубами кусок железа, и тогда молния побеждена, а ты спасен от зубной боли.

Тушины верят в существование злых духов; бред приписывают нечистой силе и для изгнания ее обносят вокруг головы больного черного козленка, а иногда курицу и восковую свечу. Козленка и курицу потом закалывают и зарывают на перепутье, а свечу зажигают при жертвенниках, и иногда прибегают с ней в кадагам. Затмение луны приписывают злым духам мегой, не дающим ей ходу, и для разогнания их стреляют.

Верят в то, что люди, а особенно женщины, могут быть оборотнями и принимать вид различных животных.

В Великий пост, в известный вечер, собираются в дом недавно умершего, приносят туда самотхай — кутью из вареного пшена с медом, для совершения хачи-кхеуйлае — райских жертвоприношений, и, с благословения деканоза, едят приготовленную кутью. В это время некоторые из молодых женщин и девушек отправляются подслушивать эшмилердар — чертей. Они садятся где-нибудь около реки и подкладывают под пятку правой ноги горсть золы. Караульщицы без шуток уверяют, что слышат плач или смех в таком-то доме. Первое предвещает смерть хозяевам, а второе – радость и здоровье.

В субботу, на Масленице, тушины празднуют сошествие ангелов на землю и уверены, что в течение двух дней у каждого свой ангел-хранитель сидит на плече. Поэтому в это время они стараются не махать в правую сторону, чтобы не вышибить ангелу глаз.

В этот день в честь каждого из живых и умерших членов семьи пекут по одному пирогу и рассылают их соседям.

Карканье вороны, крик сороки предвещают у тушин приезд гостей; вой собаки, лисицы, падение ночью домашних птиц с насеста предвещают беду хозяевам, и рассказы об этих приметах переходят от родителей к детям.

Во время бесед и вообще в семействе женщина не имеет никакого значения. Считается за стыд быть с женою при других. До глубокой старости муж и жена сохраняют между собою некоторый род стыдливости: избегают фамильярного обращения, разговора при посторонних и никогда не употребляют нежных выражений. Супружеские свидания делаются тайком, с особой осторожностью, как бы запрещенное свидание…

Глухая полночь; все спят давно, и глубокая тишина царствует во всем доме… Прокравшись украдкою к отверстию, ведущему в нижний этаж, муж тихо окликает жену и спрашивает согласия. Внизу молчат – значит, согласны. Оставив свою одежду наверху, он тихо спускается по лестнице… подходит к жене… он близок к своей цели…

– Дехсен медзинебис (оставь, мне хочется спать), – отвечает жена на ласки мужа, и тот, не возразив ни слова, молча подымается опять наверх.

Всякая просьба и ласка в этом случае роняет мужчину в глазах женщины.

Рассвело; наступил день, и все шло бы обычным порядком, если бы в саклю горца не ворвалось силою несколько человек: это сваты, посланные от жениха, – одна женщина и два добросовестных с четырьмя баранами.

Насильный вход гостей не новость для хозяина – таков народный обычай.

Его дочь достигла такого возраста, когда может выйти замуж. Сватовство совершается только между родителями жениха и невесты и по большей части без согласия последних. Весьма часто жених и невеста не знают друг друга лично. Видеть лицо невесты не дозволяется ни в каком случае; подойти мужчине к женщине, а девице в присутствии молодого человека не скромничать и не закрываться считается преступлением, которое мало того что порождает дурное мнение о девушке, но может довести даже и до кровавой ссоры. О достоинстве своей будущей супруги можно судить только по рассказам знакомых, которые ее видели и знают. Несмотря, однако же, на такую изолированность женщины, молодые люди находят средство выбирать для себя невест. В зимний вечер, тайком, они прокрадываются к окну или дверной щели, когда девушки на вечерних посиделках, в кругу своих подруг, не замечая постороннего глаза, не скрывают лица. Тогда не только можно посмотреть лицо, но и подслушать разговоры и даже оценить работу.

Похищение невест не редкость у этих народов.

Тот не молодец, кто не сумеет похитить своей невесты, несмотря на то что поступки эти часто влекут за собою ужасные споры, убийства и кровомщение…

Невеста выбрана. В знак обручения у хевсур посылается родителям невесты 20 копеек (абаз); у пшавов – 1 рубль 20 копеек (пишапи — знак обручения), а у тушин – хлеб-соль, который и преломляется родителями невесты в знак согласия.

Приняв подарок, родители не имеют права выдать свою дочь за другого; в противном случае обязаны уплатить жениху несколько коров – штраф за бесчестье. При сватовстве обращают внимание на происхождение, доблестные качества, а не на наружность жениха и невесты. О приданом заботятся весьма мало. У хевсур жених дает родителям невесты известное число коров, а у пшавов жених присылает невесте подвенечное платье и 30 баранов, составляющих сатавно — капитал жены.

Засватанной невесте родители жениха посылают, обыкновенно в день Нового года, цип – треугольный пирог, собственно для этого случая испеченный, а родители невесты обязаны за этот подарок угостить и отдарить посланного. У пшавов за неделю до свадьбы посылают 5 чап вина (чапа вмещает 20 бутылок) и одного барана, по выражению их, для осмотра дома.

Вообще родители невесты, несмотря на загон женщины у этих народов, пользуются большими преимуществами, чем родители жениха. Они притворяются и показывают вид, что не желают впустить сватов.

Те, напротив того, стараются ворваться силой и, ворвавшись, сообщают о цели своего прибытия. Родители невесты отказывают им, говоря, что жених не достоин их дочери. Посланные, выставляя его достоинства, режут баранов, не спрашивая на то позволения. Такой поступок побеждает родителей невесты: они созывают родственников и пируют за счет жениха. В день свадьбы у хевсур невесту отправляют прямо в дом жениха, куда следуют за ней все односельцы, по одному человеку с дома. Туда же приводят и жениха, который, отправив сватов, сам, по обычаю, должен скрыться из дома и найти приют у кого-либо из соседей. Пшавы накануне свадьбы посылают невесте вина и двух баранов. Посланный остается ночевать в доме невесты и на другой день приводит ее в церковь. У тушин жених сам едет за невестой, при сопровождении толпы всадников и ружейных выстрелах, и сам ведет ее в церковь.

У огня, разведенного посреди комнаты, хевсуры сажают жениха и невесту непременно с той стороны, «где бы дым веял им прямо в лицо». Деканоз ставит перед ними кушанье и вино и дает по восковой свечке. Новобрачные встают, а деканоз прокалывает им иглой концы платья. Шафера подносят деканозу ковш с пивом или водкой. Приняв его и произнося молитву, просящую о размножении их семейства, деканоз выпивает ковш и поздравляет молодых с бракосочетанием. У хевсур этим и кончается. У тушин и пшавов венчаются в церкви. При выходе из церкви жених производит выстрел и переступает через лезвие шашки; при переправе через реку также стреляют. Из церкви возвращаются домой верхами, причем у пшавов молодая следует пешком, окутанная чадрою, и, по обычаю, очень некстати вяжет чулок. К приезду молодых у тушин в доме жениха зажигают на длинном шесте факел, который искусные стрелки должны или свалить, или потушить стрельбою.

Отец или мать жениха при входе молодых преломляют палку и подносят невесте какое-нибудь лакомство. В доме молодые должны обойти три раза сакидели — железную цепь, на которой висит котел, опущенный над огнем. Шафера, следуя за ними, рубят кинжалами вешалку. Молодых сажают на тахте, устланной разноцветными коврами, причем невеста остается под покрывалом. Все гости садятся подле них: мужчины со стороны жениха, а женщины со стороны невесты.

Перед молодыми ставится деревянный крест, обвешанный фруктами и разными подарками.

Стол этих племен слишком незатейлив. Они пекут в золе пресные хлебы, хмиади, нечто вроде лепешек, и лаваши — овальный и чрезвычайно толстый хлеб. Любимое блюдо их хинкали — род галушек, а вонючее копченое мясо считается ими большим лакомством. Ежедневную пищу их составляет сыр, масло и молоко. «Хевсуры предпочитают вонючее мясо свежему, а когда режут скотину, кровь ее напускают в посуду, чтобы она сгустилась, и потом уже варят и едят». Кроме всех этих кушаний в торжественные дни, как, например, в день свадьбы, пекут на той же золе када, род пирога, начиненного салом и кусками копченого мяса.

Обряд венчания окончен; все уселись, и веселый пир загорается. Пенистое вино не перестает литься; кутилы стараются блеснуть своим искусством пить. «Стук огромных турьих рогов, выпиваемых за многолетие новобрачных, звук музыкальных инструментов, танцы и песни сливаются в один общий веселый гул пирующих. Даже черноокие молодые девушки и те, забыв застенчивость, пленяют зрителей грациозностью своих танцев и унылым напевом горских песен. Жениху и невесте на первый вечер свадьбы не только неприлично петь или танцевать, но не позволено пить и есть, ни разговаривать с кем-нибудь, кроме того, что невеста не должна показывать своего лица. Они оба должны казаться какими-то невольными жертвами, ведомыми будто на заклание. Но так как это свадебное веселье продолжается до самого утра, то новобрачных не заставляют ждать его конца».

Первые три дня сряду после бракосочетания молодые должны лежать вместе, не разлучаясь, но считается большим стыдом, если молодая сделается беременной ранее чем через три года после свадьбы.

По обычаю, молодые две недели чуждаются друг друга и не говорят между собою при посторонних. Следующие две недели молодая проводит в доме своих родителей, и только через месяц после свадьбы начинается семейная жизнь сочетавшихся.

Браки вообще не имеют прочного основания.

Женщина считается рабою, с нею обходятся чрезвычайно грубо, без всякой нежности и привязанности. Муж может прогнать жену во всякое время, хотя бы через неделю после свадьбы, и без всяких поводов со стороны последней. Муж говорит просто, что она ему не нравится или что дурная хозяйка. Поступок этот не порочит женщины: она отправляется в дом родительский и скоро выходит замуж за другого.

У пшавов прогнанной и забракованной жене выдается самт-цунебро, то есть пять коров, а забракованному жениху родители невесты должны выдать за бесчестье 16 коров, если только перед отказом дочь их была с ним обручена.

У тушин муж за нарушение супружеской верности может обрезать жене руку и нос и в таком виде отправить ее к родителям или же, прогнав просто, налагает срок, ранее которого она не может выйти замуж за другого.

Часто женщина и сама уходит от мужа, и тогда, по обычаю хев-сур, родители ее должны уплатить оставленному мужу 80 рублей, иначе дочь их не может вторично выйти замуж. Прогнавший жену выбирает себе новую невесту и тотчас же женится. Он может прогнать и эту, может прогнать десять жен и жениться на одиннадцатой, которая также ничем не обеспечена от такого же поступка.

При разводе у тушин жена не получает никакой части из имения мужа. Вдова, если у нее нет детей мужского пола, также не получает ничего из имения покойного мужа, но она может оставаться в доме мужа, и родственники его должны содержать ее. Дочерей же умершего и его сестер родственники, как мы сказали выше, обязаны воспитать и выдать замуж с приличным семкауры — приданым, состоящим из серебряных нагрудных ожерелий и разных украшений одежды. После смерти женщины, не оставившей детей, семкауры возвращается ее родителям или родственникам.

Пшавец, женившись на вдове, дает ее родителям три коровы. Хевсуры считают постыдным, если вдова, имеющая сына, выйдет вторично замуж.

Вообще в семейном быту отец предпочитает сына дочери. К сыновьям он более привязан, хотя при рождении сына стыдится изъявить свою радость, даже между родственниками и друзьями, а напротив того, по обычаю, должен казаться серьезнее обыкновенного. Рождение не сопровождается у них никакими особенными торжествами. Напротив того, беременная женщина считается нечистою. От нее убегают, сторонятся даже и от тех, кто был с нею и коснулся ее рукою. Муж беременной женщины не имеет права бывать на праздниках и принимать участие в их пиршествах. С трудом и долго скрывает женщина свое интересное положение. Когда же приближается время к родам, то, несмотря ни на какую погоду, ни на время года, ни на болезнь, ее выгоняют из дому, из селения, в какую-нибудь пещеру или хижину, где она и остается в течение нескольких недель.

Чувствуя приближение родов, беременная женщина обыкновенно просит своих подруг построить ей сачехи — шалаш, воздвигаемый в одной версте от деревни. Переселившись в этот шалаш, родильница остается там все время, пока не разрешится от бремени, что весьма часто сопровождается ужасными мучениями. Если больная мучится родами и крики ее слышны в селении, то жители подкрадываются к шалашу и производят залп из ружей, чтобы испугом облегчить страдание больной.

На другой день после родов больной приносят хлеба и, боясь всякого с нею сообщения, кладут его вдали от шалаша. Больная живет в шалаше у хевсур месяц, у пшавов 40 дней, а у тушин шесть недель.

Для окончательного очищения себя от всякой скверны родильница должна прожить с ребенком две недели в особой лачужке, называемой самревло.

С этим переходом сачехи у хевсур сжигается, а у пшавов оставляется с той целью, чтобы злой дух не поселился у матери.

Выдержав этот карантин, женщина возвращается к своему семейству. Родственники и соседи поздравляют друг друга с рождением ребенка и приносят разные подарки. Новорожденному ребенку, если он мужского пола, дают самые грубые имена, а женского, напротив, самые нежные названия. Мальчиков называют: мчела (волк), датвия (медведь), вепхия (барс) и проч.; девочек именуют: мзия (солнышко), вардуа (роза), маргалита (жемчужина) и проч.

Существующее между горцами суеверное обыкновение не прикасаться к беременным женщинам и к родильницам перешло и на покойников. Поэтому избегают того, чтобы больной скончался в самом доме. Заметив приближение кончины, родственники больного выносят его тотчас же или в сенцы, или просто на двор, где он и умирает. Покойника бреют, моют и одевают в новое платье и лучшее оружие. В таком положении он остается в течение четырех дней. Хуцес читает над ним молитвы.

Жители деревни, узнав о несчастье, постигшем их соседа, стекаются отвсюду, чтобы совершить обряды: чирис-дцкена (горе от потери) и митиреба (оплакивание).

Небритый, с надвинутой на глаза шапкой, с распущенной рубашкой и обнаженной грудью, сидит в сакле ближайший родственник умершего. Посетитель входит, становится перед ним на колени, и оба вместе начинают плакать, перечисляя достоинства умершего.

– Отчего не я умер, – говорит посетитель, – прежде чем увидел тебя в таком положении.

– Твоему врагу и злодею это, – отвечает хозяин.

– Великий грех! Большое несчастье!.. Ты лишился человека, он должен укрыться землею, а подобный мне ходит под солнцем и говорит с тобою.

– Ради твоей победы! Минует ли нас хорошее, к добру ли мы живем?.. Для несчастий и стыда. Умрем – успокоимся, избавимся от бедствий, освободимся от горести сердечной… Скрыть бы нашу жизнь.

– Кто же лучше вас?.. Мужчины достойны быть господами, женщины – царицами. Вам-то – иметь большой дом, табуны, оружие… быть во главе войска и предводительствовать хевсурами.

– Да наградит тебя Господь за сожаление о нас, несчастных. Нас минует солнце, мы не достойны ваших утешений.

– Да постигнет это несчастье того, кто радуется твоему бедствию и не сожалеет об этом. Да постигнет тебя спокойствие и устранишься от нового удара…

– Да не пошлет Бог зла на вашу голову…

Посетитель встает для того, чтобы уступить свою роль и место новому лицу.

На дворе или в сенцах происходит другая, наиболее раздирающая сцена. Вокруг покойника сидят мужчины, женщины и наемные плакальщицы. Невдалеке от плачущих стоит скамья, облепленная кругом маленькими зажженными восковыми свечами. На скамье лежит несколько хлебов и стоит чаша с растопленным маслом. Все присутствующие и окружающие покойника преданы скорби.

Мужчины плачут недолго и закрывают при этом лицо шапкой; напротив того, женщины «отличаются весьма искусными панегириками об усопшем, в которых они большей частью любят придавать оплакиваемым все доблестные качества героя, падшего на поле брани».

Выбирается парадная плакальщица; она выходит на средину, и если умерший мужчина, то опирается на его саблю, если же женщина – то на палку, на конце которой привязан кусок красной бязи (бумажная ткань).

– Встань, герой, – начинает плакальщица протяжным голосом, – войска ждут тебя… Не идти же им без предводителя.

– Вай, вай! – общим хором, протяжно, отвечают на это все присутствующие мужчины и женщины, причем последние бьют себя по коленям.

– Что же, герой, ты не отвечаешь? – продолжает плакальщица. – Неужели не отдашь никакого приказания? Конь твой ржет, не чуя всадника. Встань же, герой, встань!.. Встань, а то щит твой заржавеет, сабля потускнеет на радость врагам! Дай услышать еще твой голос, потрясающий горы и наводящий страх на кистин… Встань и развей пеплом дома их. Увы! Он нас не слышит, он нам не отвечает!

Всеобщий плач, гвалт и завывание служат ответом на последние слова плакальщицы.

На четвертый день после кончины является деканоз. По окончании последнего обряда оплакивания он берет в руки зажженную свечу и произносит над усопшим молитвы «без всякого смысла». С покойника снимают оружие и относят на фамильное кладбище, где, выложив могилу досками или плитняком, опускают в нее тело без гроба, воздвигнув на нем насыпь без крестов и надписей. «По окончании всех этих обрядов гости должны выкурить за упокой души усопшего трубки, набитые махоркой. Потом их угощают вареной бараниной, слоеными лепешками, пивом и водкой».

В день похорон назначается скачка и хабахи — стрельба в цель на призы. Родственник умершего назначает приз, который состоит из нескольких пар носков, привязанных ниткой к длинному шесту. Кто пулей с расстояния 40 шагов перервет нитку, тому и достается приз.

В течение года по умершему совершается весьма много поминок, так что они часто ведут семью к совершенному разорению. Родственники в это время носят траур, который надевается на несколько дней, на год, а иногда и на три года, смотря по желанию. Мужчины отпускают себе бороду, избегают публичных и увеселительных собраний, не носят без нужды оружия и не скачут верхом – одно из лучших наслаждений горца. Женщины привешивают к платью черные шерстяные кисточки и небольшие лоскутки.

Годичная и последняя пирушка по усопшему совершается с особенными обрядностями, скачкой и ружейной пальбой.

На площадь, в толпу званых и незваных гостей выносят одежду усопшего для последнего оплакивания. Подле одежды лежит ковер, и на нем насыпано несколько ячменя. Вокруг расставлены огромные ушаты с пивом; подле ушатов разложено до 25 хлебов, с воткнутыми в них значками из красной и белой материи; на хлебы положены бараньи ножки, кусочки сыра и проч.

Лошадей, выбранных для скачки, поочередно подводят к ковру и дают им съесть немного ячменя, а одна из плачущих женщин обливает молоком колена каждой лошади. Всадники садятся верхом и подъезжают к одежде, имея в руках точно такие же хлебы со значками. Зрители обступают их. На лошади покойника въезжает в круг известный певец и начинает петь трогательное похвальное слово усопшему, сопровождаемое припевом: далай, Залай, который повторяется всеми всадниками, за каждым куплетом импровизатора.

– Провозгласим, – начинает певец, – удалые наездники, печальную песнь: далай падшему герою. Чье сердце не тронется жалостью при виде боевых его доспехов и лихой лошади, покинутых хозяином и осужденных на вечное забвение?.. Его родных и друзей, облеченных в траурные одежды?.. Несчастной матери, оплакивающей смерть единственного сына – последнее свое утешение?.. Его нежных сестер, сраженных злой судьбой, подобно полевым цветам под хладною рукой осени?.. Неутешной жены, тающей в горючих слезах, как воск от лучей солнечных?.. Погибший друг! Ужели бранная одежда и прекрасные усы твои не будут более красою нашего общества?.. Нет! Мы не разгласим о твоей смерти и не порадуем этим врагов наших!.. Спросят ли о тебе в Лезгистане лезгины – мы скажем: в Кистетии, у дичинского владетеля… Спросят ли кистины – скажем: в Кахетии, при грузинском царе… Спросят ли самые грузины – скажем: он там… у Господа! Проснись, храбрый! Или ты не слышишь звука военной тревоги?.. Или ты отказываешь просьбе тушинских наездников, предлагающих тебе предводительство в предстоящем набеге?.. Или ты не в силах более принять начальство, или не можешь управиться с конем и извлечь из ножен смертоносную шашку? Гроза и кара кичливых врагов!.. Не ты ли один отразил когда-то сильный натиск погони со своим знаменитым сиято (особый род винтовки)? Слава предков, ярче просиявшая в потомке! Ты был законом, ты был властителем Тушетии!.. Блаженна твоя будущность, преобразившаяся в голубя, облегченного веселием невинности?.. Воззри же и на приношение твоей блаженной памяти: полные коды (бочонки с пивом), пышная трапеза и гости всех сословий и званий; воззри на гласящих тебе за серебряной чашей: вечная память!

– Вечная память, – повторяют громко всадники и произносит шепотом народ.

Затем всадники скорой рысью посещают все деревни, в которых живут родственники умершего, хотя бы деревни эти и были разбросаны на расстоянии 30 верст. Побывав в этих деревнях и отведав наскоро приготовленного для них угощения, они торопятся к той деревне, где совершаются поминки. За семь верст от деревни они пускают лошадей вскачь, для выиграния призов. У тушин назначается один приз первому прискакавшему: аламь — знамя, обвешанное подарками женской работы. У хевсур и пшавов призы выигрываются в следующем порядке: сперва прискакавшей лошади достается одна корова; второй пришедшей лошади – три барана, третьей – два барана; четвертой – один баран и пятой – один козленок. При подобных скачках всадники не обращают внимания на опасность; через скалы, крутизны, рытвины и по обрывам гор они скачут в надежде заслужить крики удивления, поздравления и похвалу лошади.

По окончании скачки является деканоз, читает молитву и благословляет приготовленную трапезу. Все пьют за упокой души усопшего и, по грузинскому обычаю, проливают несколько капель на скатерть. Лошадь покойника или дарится лучшему его другу, или отдается кому-либо из бедных; в раздел бедным же поступает и платье умершего.

Родственники во время поминок стараются угостить на славу; гости объедаются бараниной и пивом, а многие выпивают всю теплую кровь зарезанного барана.

Напившись и наевшись, народ расходится по домам с веселым шумом.

Родственники умершего стараются во время поминок наготовить как можно более кушаний, вполне уверенные в том, что делают угодное покойнику. Народ верит в бессмертие души, но имеет весьма темное и сбивчивое понятие о будущей жизни.

По его понятию, люди на том свете живут такой же материальной жизнью; что там существуют богатство и бедность и чем более умершему приношений от живых, тем душе его легче. Они верят в то, что чем более будут закалывать животных на поминках, тем и у него их будет больше. Они думают, что душа лишившегося жизни от чужих рук должна находиться в вечном рабстве у своего убийцы. От этого явилось обыкновение мстить за кровь убитого. Этим действием, по мнению их, не только освобождается страждущая в рабстве душа их родственника, но и порабощает себе душу убитого.

Эта пластичность и материальность представления будущей жизни породила особый класс людей месултане — лиц, которым известна жизнь и похождения усопших. Родственники часто с подарками приходят к ним для того, чтобы спросить об участи покойника. У этих народов существуют также мкитхави (вопроситель) – лица, к которым приходят родные больного спросить: не прогневал ли он чем-нибудь святого.

Наматыванием на досочку ниток и разными гаданиями мкитхави определяет, что больного следует отнести к такому-то капищу, помолиться там и принести жертву. Если обязанность мкитхави исполняет деканоз, то вместе с больным приводят к нему овцу. Деканоз, заколов животное, омывает его кровью руки и плечи больного. После этого обряда, называемого хелмхрис-габо-на, больной должен непременно выздороветь.

Мусульманские провинции Закавказья

Несколько слов о существовавших прежде ханствах и их населении

При присоединении в начале нынешнего столетия Грузии к России страна эта была окружена с востока и юга различными ханствами, признававшими до того власть Персии.

Самым ближайшим соседом и, можно сказать, самым беспокойным для Грузии был хан Ганжинский. Южная часть Сигнахского округа (впоследствии уезда) только рекою Курою отделялась от северной части ханства, по присоединении к России переименованного в Елисаветпольский округ.

Северная граница Ганжинского ханства от пункта, где река Джагир сливает свои воды с рекою Курою, шла по правому берегу последней реки, отделявшей его от владений Грузии; далее та же река Кура служила разделом между Ганжинским и Шекинским ханством, составлявшим северо-восточную границу Ганжинского ханства. Последнее на юго-востоке прилегало к Карабаху, составлявшему также и часть южной его границы, вместе с Эриванскою областью. На западе река Джагир отделяла Ганжинское ханство от Шамшадильской татарской дистанции, входившей в состав Грузии.

Ганжинское ханство заключало в себе часть той обширной равнины, которая, начинаясь в Казахской дистанции, пролегает по течению реки Куры, и, по мере отдаления от последней реки, по направлению к Ганжинским горам, она постепенно возвышается. Оканчиваясь на юго-востоке углом, равнина эта разделяется небольшим отрогом гор на две части, которые известны жителям под именами двух различных равнин: Аджибулахской и Джагирской.

Будучи безлесны и подвержены чрезвычайной жаре, обе равнины представляют собой самую бесплодную часть ханства, где травы истребляются палящими лучами солнца. Удушливый зной как этих равнин, так и многих других низменностей Ганжинского ханства способствовал развитию многих болезней, из которых господствующими считались желчная горячка, лихорадки и поносы, сопровождаемые воспалением желудка и кишечного канала. Цинга, обыкновенно появлявшаяся весною, свирепствовала здесь часто с необыкновенной жестокостью.

Вообще, по топографическому очертанию местность бывшего ханства представляет собою три характерные части, отличные по своему положению: одна из них гориста, другая перерезана лишь небольшими возвышениями и, наконец, третья совершенно ровная. Песок и глина составляют преимущественно тот грунт земли, которым покрыты горы, причем толщина его в некоторых местах довольно значительна, а в других не превышает четверти аршина. По ущельям гор и оврагам почва земли состоит преимущественно из чернозема и только в некоторых местах из глины; большая же часть равнины имеет также глинистый грунт, но плотный и свободный от камней.

Несмотря на то что большая часть земель бывшего Ганжинского ханства при орошении весьма пригодны для земледелия, они были весьма мало обработаны. Две трети Ганжинской равнины, вся Аджибулахская, значительное пространство в горах и по берегу реки Куры оставались невозделанными, по недостатку орошающих каналов и малой населенности ханства.

Берега рек и многие места ханства покрыты лесом, который можно разделить на строевой, фруктовый и кустовый или кустарники. Дуб и тополь достигают здесь до семи с половиной аршин в окружности и растут преимущественно по берегу реки Куры; в горах растет бук, на равнине чинар, доставляющий туземцу отрадную тень во время летнего зноя; ясень, ива, яблонные, грушевые, миндальные и абрикосовые деревья, колючка, барбарис, камыш, черемша, спаржа, употребляемая жителями в пищу, и марена, растущая в изобилии, составляют естественные произведения природы.

Из камыша жители приготовляют циновки, строят дома, сараи для шелковичных червей, употребляют на подпорки для винограда и прочее. Обилие леса и разнообразие его пород не делали, однако же, его дешевым по отсутствию путей сообщения и трудности доставки; почти все тяжести здесь, не исключая леса, перевозились на вьюках.

В прежние времена торговля и мануфактура были главнейшими источниками богатства ганжинцев, но с падением ханства Ганжа (Елисаветполь) утратила свое торговое значение, и жители, по необходимости, должны были обратить свою деятельность на земледелие, скотоводство, шелководство и другие сельские занятия, и настоящий труд их не пропадает даром: урожай пшеницы доходит здесь до сам-двадцать.

К северо-востоку от Ганжинского ханства и непосредственно примыкая к нему, находилось ханство Шекинское (переименованное потом в Текинскую провинцию), ограниченное с севера Главным хребтом Кавказа от Салавата до Баба-Дага и частью Кубинского ханства, с востока Ширванским ханством, от которого в северной части отделялось рекой Гок-Чай, с юга рекой Курою, отделявшею его от Карабаха; на юго-западе той же рекой, служившею разделом между Шекинским и Ганжинским ханствами, и, наконец, на западе Шекинское прилегало к Грузии и владениям султана Элисуйского.

Ветви Главного Кавказского хребта, пролегающие по Шекинскому ханству, состоят преимущественно из бесплодных скал, только в некоторых местах покрытых землею и служащих пастбищами. Передовые отроги гор, прилегающие к равнинам, будучи наносного свойства, состоят из желтой или красноватой глины, смешанной нередко с камнями; почва долин черноземна.

Земли здесь не так плодородны, как в Ганжинском ханстве, но все-таки с избытком вознаграждают труд земледельца, и пшеница родится здесь до сам-десят. Зато ущелья гор и их покатости представляют здесь тучные пастбища, весьма пригодные для прокормления многочисленных стад.

Территория бывшего Шекинского ханства весьма богата лесом, который состоит преимущественно из дуба, вяза, тополя, клена и липы. Из плодовых деревьев здесь встречаются грецкий орех и каштаны, а нухинские груши славятся своим вкусом.

Произрастающий в большом изобилии крупный камыш идет на стены и крыши строений. Главный источник благосостояния шекинцев заключался в хлебопашестве, шелководстве, разведении фруктовых садов и хлопчатой бумаги. Скотоводством занимались преимущественно жители кочующие, которых было весьма немного.

Впрочем, и люди оседлые, занимавшиеся земледелием, имели рогатый скот, и преимущественно быков, употребляемых в работу. Лошадей держали только для езды, и притом верховой, потому что, по отсутствию удобных путей сообщения, шекинцы редко употребляли арбы, ездили верхом и перевозили все тяжести на вьюках.

Климат Шекинского ханства с октября по июль благоприятен для здоровья; летом же бывает сильная жара, и во многих местах испарения болот и чалтычных нив делают климат зловредным. Действие его отражается на туземцах бледностью и истощением, а чужестранцы совсем не могут выдержать его влияния. Горячки и лихорадки повсеместны здесь, за исключением ущелий Главного хребта, где климат вообще благоприятен для здоровья. На равнине жители подвергаются особому заразительному кашлю (ятаглых) и опухолям, иногда смертельным. В тех местах, где растет камыш, в особенности по берегам реки Куры, летом бывает такое обилие мошек, что люди спасаются от них, закрываясь сетками, намазанными нефтью, а животные часто теряют зрение и задыхаются.

Восточная часть Шекинского ханства составляла западную границу Ширванского, или Шемахинского, ханства, ограниченного с севера Кубинским ханством, с востока Бакинским ханством и Каспийским морем; с юга Кизил-Аагачским заливом того же моря, частью Талышенского ханства и рекой Курою, отделявшей Ширван от Карабаха.

Следуя в юго-восточном направлении, Главный хребет Кавказских гор своими отрогами делит весь Ширван на две части: верхнюю и нижнюю. Первая весьма гориста, а вторая составляет часть обширной Курской равнины, которая заключается между Главным Кавказским хребтом, Малым Кавказом и Каспийским морем.

Равнина эта, простираясь по обоим берегам реки Куры, составляет северную окраину Карабаха, наполняет собою часть пространства бывшего Бакинского ханства, остров Сальян, всю Муганскую степь и даже часть территории Талышенского ханства.

Почва земли Ширвана состоит преимущественно или из чернозема с большим или меньшим количеством глины и песка, или из чистой глины, весьма пригодной для земледелия; только немногие горные пространства не способны к возделыванию и хлебопашеству.

Богатая природа Ширвана предоставляет все средства к благосостоянию ее жителей, но тамошние обитатели, отчасти от неуменья, а больше от лени и беспечности, не хотели ею пользоваться. Каждый старался только обеспечить себя и свое семейство годовым содержанием, а о дальнейших выгодах и приобретениях не хлопотал. Поэтому хлебопашество было развито настолько, что лишь удовлетворяло внутренней потребности. Кроме лени, присущей жителям, недостаток воды для орошения полей препятствовал земледелию. Корыстолюбие ханов и других лиц, которые, по собственному усмотрению, наделяли поселян водою, сделало из этого постыдный торг и охладило в поселянах охоту к возделыванию своих полей.

В целом своем объеме Ширван беден лесом, и только одна северо-западная его часть, находящаяся в горах, изобилует им; во многих же местах леса не хватает и на топливо.

Садоводство в Ширване составляет весьма важный предмет промышленности, а шелководством своим Ширванское ханство считалось богатейшим в Закавказье и славилось своими заведениями для тканья шелковых материй.

Шелк был и главным предметом торговли.

Оседлые жители, занимаясь преимущественно сельскими работами, содержали только необходимое в домашнем быту количество скота. Многие места Закавказья изобилуют более обширными пастбищами, чем Ширван, но нигде, по разнообразию климата, не представляется таких удобств для кочевников, как здесь, и оттого нигде не было столько кочующего поселения, сколько было его в Ширване.

Этому последнему способствовала еще и та разительная разница в климате, которая существует в Ширване.

На острове Сальян и в Муганской степи зима бывает весьма кратковременна и часто бесснежна; конец осени и начало весны считаются лучшими временами года, но зато с первых чисел мая и до половины сентября стоит невыносимая жара. Берега реки Куры имеют точно такую же температуру, и только с приближением к горам климат становится умереннее и здоровее. Остров Сальян принадлежит к числу самых пагубных мест для здоровья, и господствующие там болезни составляют лихорадки и горячки. Туземцы как этой, так и многих других местностей в предохранение себя от болезней, в самый сильный зной надевают шубу, а, напротив того, в холодное время носят сравнительно легкое платье; с наступлением жары не едят мясной пищи и вообще всего жирного, а довольствуются овощами и зеленью.

Главный хребет Кавказских гор, следуя в юго-восточном направлении, отделял Шекинское и Ширванское, или Шемахинское, ханство от Кубинского.

Река Самур составляла тогда северную границу Кубинского ханства и отделяла его от обществ Дагестана; восточную границу ханства составляло Каспийское море; южную – ханства Бакинское и Шемахинское, а западную – Шекинское ханство и различные дагестанские общества.

Большая часть Кубинского ханства представляет равнину (около 80 верст длины и до 50 верст ширины), ограниченную рекой Самур, горами и морем. Грунт земли на равнине состоит из чернозема, а покатости гор из глины; но как те, так и другие земли весьма плодородны. Из всех восточных владений России в Закавказье только один Талыш превосходит Кубинское ханство богатством природы.

Лес составляет весьма важное богатство этой местности. Вся нижняя часть равнины и передовые хребты гор покрыты лесом, состоящим из дуба, клена, вяза, ивы, дикой яблони, бука, липы, чинара, айвы и гранатовых и тутовых деревьев. Яблок так много, что Кубинское ханство снабжало ими соседей.

В отношении температуры и климата Кубинское ханство разделяется на три полосы: на верхнюю, с холодным и здоровым климатом, на среднюю, с умеренным, и южную, с жарким климатом, где жители подвергаются лихорадкам и горячкам, происходящим, впрочем, не столько от влияния климата, сколько от недостатка в летнее время свежей и чистой воды.

Вообще же температура на большей части ханства невысока, и дожди идут весьма часто. Такое естественное состояние представляет все выгоды для скотоводства, составлявшего главное богатство жителей; зимою стада овец и рогатого скота спускаются на равнину, а на лето уходят в горы, так что в течение целого года питаются подножным кормом. Хотя между кубинцами не было кочующих в полном смысле слова, но зато почти все жители вели жизнь полукочевую. Торговля была только внутренняя и незначительная. Хлебопашеством жители занимались только для собственного потребления, и лишь немногие возделывали свои сады, разводили хлопчатую бумагу и занимались рыбными промыслами. Ремесленная промышленность ограничивалась тканьем ковров и паласов, да и то она была развита только в двух-трех магалах (участках) и между жителями Старой Кубы.

Полуостров Апшеронский, совершенно вдавшийся в Каспийское море, составлял большую часть Бакинского ханства, которое, с востока, частью с севера и с юга, омывалось Каспийским морем; к западу и юго-западу прилегало к Ширвану, а на севере к Кубинскому ханству.

Бакинское ханство есть безжизненная и голая равнина, на которой попеременно встречаются смесь песчаных, глинистых и каменистых мест. Природа уныла, однообразна и оставляет самое грустное впечатление. Откуда бы ни вступил путешественник в ханство, он внезапно переходит от живой природы к мертвой, от шелковичных и фруктовых садов, полных зелени, к совершенно голой местности, ни одним деревом, ни кустарником не разнообразящейся природы. Только в северной части ханства, у самого взморья, встречалось несколько виноградных садов.

Жаркий климат и редкие дожди, сухость воздуха и частые удушливые ветры есть принадлежность этой местности.

Бой тюленей, добывание нефти, соли и в особенности разведение шафрана составляло главное богатство Бакинского ханства. Овцеводство и скотоводство были незначительны. Тканье ковров, паласов, разных шерстяных материй и бумажной бязи составляло все заводское, но незначительное производство. Зато город Баку был всегда самым торговым городом и главным персидским рынком, в котором производилась торговля Закавказья с Персией.

На юге теперешних наших владений и на границе с Персией расположено было Талышенское ханство, заключенное в пространстве, ограниченном Каспийским морем и Талышенскими или Ленкоранскими горами. К северной части ханства прилегала бесплодная Муганская степь; на восток – южное устье реки Куры, Кизил-Ачагский залив и Каспийское море, а на юге и западе – владения Персии.

Природа некоторых мест Талыша очаровательна. «Все пространство, – пишет П.Ф. Рис, – от персидской границы почти до города Ленкорана покрыто бесконечным дремучим лесом; почва вообще сырая и болотистая, но пересеченная холмами и речками: к западу и юго-западу эти горы становятся выше и, наконец, в Себидажском участке принимают величественные размеры. Растительность везде роскошная; гигантские деревья, обвитые плющом, диким виноградом и множеством вьющихся растений, принимают самые чудные, самые необыкновенные формы; растительная сила так велика, что иногда ветви разнородных дерев, находясь в соприкосновении, срастаются и образуют натуральную прививку. Берега бесчисленных речек необычайно живописны; они по большей части каменисты, обрывисты; с обеих сторон деревья, растущие на самом краю, наклоняются над водою и, сцепляясь ветвями с одного берега на другой, составляют красивые аркады. Фруктовые деревья растут почти без всякого ухода за ними. Кроме того, леса изобилуют дикими ягодами, особенно так называемыми у русских шишками, из которых делают очень вкусный квас. Это же дерево разводится в садах и дает хорошие плоды. Вдоль морского берега тянется почти беспрерывной полосой высокий камыш».

В лесах много дичи и зверей, между которыми попадаются, хотя и редко, тигры и барсы.

Почва земли Талышенского ханства чрезвычайно плодородна и способна к произведению самых нежнейших растений; но деревья, будучи нетверды по составу, подвергаются весьма скоро порче и гнилости. Сверх домашнего употребления талышенцы снабжают лесом Баку и Сальян в довольно значительном количестве и несмотря на неудобство перевозки.

Виноград и разные лекарственные травы составляют также принадлежность этой местности, но главное занятие и богатство талышенцев составляло земледелие, преимущественно посевы чалтыка (сарачинское пшено), и пчеловодство; торговля здесь была весьма незначительна.

В отношении климата Талыш можно разделить на две части; гористые места отличаются хорошим климатом, не испытывая ни сильного жара, ни значительного холода, а на равнине климат жаркий и нездоровый.

Зимою морозы здесь почти никогда не переходят за 5°; снег показывается редко и тотчас же исчезает; дожди идут часто, в особенности осенью и зимой.

Приморское положение Талыша и испарения, отделяющиеся от болот, спертые густой сенью деревьев, причиной тому, что воздух большей частью так влажен, что по вечерам одежда бывает почти всегда мокрой. Эта постоянная сырость делает климат не совсем здоровым. Сверх того, огромные посевы чалтыка, для которого вода должна быть проведена в таком количестве, чтобы затопляла все засеянное пространство, также усиливают злокачественность климата. Застаивающаяся на полях вода при жаркой температуре портится и, производя гнилые испарения, заражает воздух. Сильные лихорадки летом, тиф и чесотка осенью и зимой составляют здесь обыкновенные болезни.

Муганская степь, пролегающая вдоль северной части Талыша, отделяет ее от Карабаха, расположенного на юг от Ганжинского ханства, в углу, образуемом слиянием рек Кура и Араке.

Карабахское ханство ограничено: с севера Ганжею, Шекою и Ширваном; с востока Муганскою степью; с юга и юго-востока рекой Араке; с запада Нахичеванским ханством и частию Эриванской области.

Изобилуя лесами, Карабах получил от них и свое название, означающее на татарском языке черный сад. Все горы, которыми изрезано ханство, покрыты большей частью крупным строевым лесом и густой травой. Лес состоит преимущественно из дуба, чинара, ореха, тополя, кипариса, вяза, березы и других пород.

Грунт земли в Карабахе весьма разнообразен: гористые места покрыты черноземом, равнины – глинисты.

В гористых местах Карабаха климат во всякое время здоровый и прохладный, снег выпадает здесь в начале октября; морозы достигают не более 10°. В конце апреля начинается весна и сопровождается почти непрерывными дождями. Лето умеренно, осень большей частью дождливая. На равнинах зима настает в конце декабря или в начале января, но выпавший снег не остается более недели, весна и осень превосходны, но лето жарко до чрезвычайности. Чрезвычайно жаркий климат равнин Карабаха причиняет горячки и лихорадки. Вообще на обширных равнинах Шушинских, Ганжинских и Казахских, богатых условиями развития различного рода миазмов, летом климат весьма нездоров.

В горах Карабаха, по причине умеренного климата, растет только пшеница, ячмень, лен и частью просо; равнина же способна к воспроизведению всех видов растений, свойственных жаркому климату, но только там, где достаточно воды для орошения полей.

Шелководство здесь было незначительно; виноделие в самом младенческом состоянии, а фруктовых садов весьма мало. Скотоводством занимались преимущественно кочующие жители. Лошади карабахские хотя и до сих пор славятся в Закавказье, но заводов было очень немного. Фабричной промышленности не существовало вовсе, точно так же как и торговлей поселяне не занимались.

Даралагезские горы отделяют Карабах от так называемой Армянской области, составленной из ханства Нахичеванского и Эриванской провинции.

Нахичеванское ханство ограничено было с северо-востока Даралагезскими горами; с юга и юго-востока рекой Араке, отделяющей ханство от персидских владений; с северо-запада – Эриванской провинцией.

За исключением трех четвертей пространства, покрытого горами, остальная часть ханства – волнистая равнина, склоняющаяся к левому берегу реки Араке. Глинистая почва делает землю плодородной только при хорошей вспашке и поливке, а потому плодородные пашни находились там поблизости от рек, горных потоков, родников и на некоторых скатах гор.

Нахичеванцы небогаты лесом, растущим преимущественно по склонам и близ Даралагезских гор. Ханство не имело ни особого вида промышленности и никакой торговли.

Треугольное пространство, заключенное между Даралагезскими горами, Дар-Дагским их отрогом и рекой Араке, по присоединении к России составившее Ордубадский округ, по своему климату и плодородию получило название от нахичеванцев земного рая. И действительно: здесь нет эпидемических болезней, страна пользуется прекрасным воздухом, роскошной природой, обильно орошена реками и чрезвычайно плодородна.

Жители занимались преимущественно разведением фруктовых и отчасти тутовых и виноградных садов; потом хлебопашеством, посевом хлопчатой бумаги, чалтыка и льна. Шелководство было здесь, однако же, незначительно.

Непосредственно к Нахичеванскому ханству прилегала Эриванская провинция, ограниченная с севера Ганжинским ханством, Шамшадыльскою, Казахскою, Бамбакскою и Шурагельскою дистанциями, принадлежавшими Грузии; с востока Карабахом и Нахичеванским ханством; с юга и запада персидскими и турецкими владениями.

Отроги Арарата и обширная равнина, орошаемая рекой Араке, составляли территорию Эриванской провинции. Почва земли черноземна, но с примесью глины; устья рек Южного и Северного Карасу топки и болотисты; пространство между Араксом и Араратом солонцевато, а южные отлогости гор покрыты известковым камнем, смешанным с песчаником.

Лесом провинция бедна; он растет лишь в северной ее части, да и то такого сорта, что годен только для дров. Главное богатство составляла кошениль и соляной промысел. Затем следовало хлебопашество, садоводство и виноделие. Вся торговля находилась в руках сардара и состояла в продаже хлопчатой бумаги, сарачинского пшена, пшеницы, ячменя и соли.

Равнинам эриванским и нахичеванским свойствен самый удушливый зной.

В марте месяце, когда небольшие горы только начинают освобождаться от снега и по ущельям показывается первая зелень, на равнине персики, абрикосы, груши и сливы находятся в полном цвету, а нивы близятся к жатве.

В конце мая трава уже выгорает, в июне сохнут листья на деревьях, луга представляют собой бесплодные степи, и воздух становится удушливым. Желчные горячки и лихорадки свирепствуют повсюду; плантации чалтыка, засорившиеся канавы своими испарениями заражают воздух, и жители спешат перекочевать в горы, где воздух чист и летний зной не так ощутителен; множество горных потоков охлаждают жар в горах и доставляют чистую, здоровую воду для потребления жителей.

Таково было, в кратких чертах, экономическое положение ханств перед разновременным присоединением их к Российской империи.

Касаясь этнографии, мы должны сказать, что все население ханств принадлежит, главнейшим образом, к двум племенам: татарскому и армянскому.

Татары составляют господствующее население во всех ханствах, а армяне, да и то только теперь, в бывшей Армянской области. Татары исповедуют магометанскую религию и принадлежат к двум сектам: Али (шииты) и Омара (сунниты). Обе секты по большей части живут смешанно, и в одном ханстве преобладают шииты, в другом сунниты. Остров же Сальян, Бакинское ханство и большая часть Талышенского были населены исключительно одними шиитами.

В Бакинском ханстве армяне жили только в самом городе Баку; в Кубинском ханстве они жили в двух селениях: Кальвар и Хачмаз.

Кубинцы сами разделяли свое ханство на две части: одну, заключенную между реками Самур и Кудиял, они называли Лезгистаном, а другую, от Кудияла далее в горы, – Туркистаном. Из этого видно, что часть населения принадлежит к выходцам из Дагестана, а другая к татарскому племени. Кроме того, в ханстве поселилось много потомков монголов.

Почти все безлесные равнины Ленкоранского уезда, бывшего Талышенского ханства, заняты татарским населением; в астаринском же и зувандском магалах и в юго-восточной половине Себидажского участка поселились талышенцы, составляющие отрасль персидского племени и называющие сами себя толыш.

Близ города Кубы и селения Набрань жило несколько семейств евреев, поселившихся также в незначительном числе в Шекинском и Ширванском ханствах. В селении Карачи, Кубинского ханства, в Ширване, Карабахе и Эриванской провинции жило несколько цыган. В Шекинском ханстве жили удины; в Эриванской провинции – курды, турки и иезиды, а в Нахичеванском ханстве – кенгерлы (выходцы из Диярбекира) и караджаларские куртины.

Все эти племена были немногочисленны и жили разбросанно между господствующими народностями татар и армян.

Татары разделялись на оседлых и кочевых, и хотя, в строгом смысле, кочующих татар было не так много, но зато большая часть из них вела жизнь полукочевую.

Татары

Глава 1

Религия татар. Разделение их на две секты: суннитов и шиитов. Особенности каждой секты. Праздники. Шах-Хусейн, или Праздник шиитов в память убиения имама Хусейна. Суеверие и легенды татар

Нерешимость Магомеда назначить себе наследника послужила к разделению мусульман на две враждебные партии: суннитов и шиитов. Не оставив после себя детей мужского пола и не указавши на преемника себе, Магомед подал тем повод к спорам при избрании халифа или наместника. Вскоре после смерти пророка Али, двоюродный брат и зять Магомеда, и Абу-Бекр, его отчим, стараясь сделаться преемниками пророка, стали различно толковать его учение. От этого с самого начала произошло несогласие. Со смертию Абу-Бекра Омар, а за ним Осман продолжали эти споры с Али.

В этом разномыслии главных последователей Магомеда и заключается причина разделения мусульман на две главные секты: сунни и шии, из которых первые признают Абу-Бекра, Омара и Османа истинными наследниками Магомеда, а последние – Али.

Сверх вышеназванных лиц сунниты признают еще четырех имамов: Ганифа, Малик, Шаффей и Ганбал – как главных толкователей Корана, и в честь их назвали четыре столба главной мечети в Мекке, где их считают четырьмя подпорами веры.

Шииты же остаются при твердом убеждении, что законным наследником Магомеда был зять его Али. Права его на наследство они объясняют тем, что он первый принял магометанство, что был двоюродный брат пророка, женат на его единственной дочери и, наконец, что сам Магомед, желая оставить его наследником, неоднократно и перед народом объявлял его своим преемником. Шииты уверяют, что Магомед говорил о том в доме своей жены и что, умирая, хотел изложить свою последнюю волю письменно, но что Омар не дал чернил и бумаги, уверяя всех, что пророк в бреду.

Шииты признают двенадцать имамов, из коих последний, Мегти, по их верованию, еще жив и из уединенного, неизвестного людям места управляет правоверными. Они верят, что при конце мира Мегти явится для борьбы с Антихристом.

Последователи одной секты не имеют никакого доверия к книгам другой. Шииты отвергают все постановления и толкования Корана суннитами и ненавидят последних более, чем каждого человека посторонней веры.

Между тем разница в обрядах той и другой секты незначительна и заключается в разном положении рук во время молитвы, поклонах и обрядах омовения. Сунниты украшают верхушки обеих мечетей полумесяцем, а шииты по большей части делают руку, звезду или яблоко и почти никогда полумесяц. Шииты допускают временные женитьбы, на год, месяц и неделю, лишь бы только был соблюден обряд настоящей женитьбы; сунниты отвергают это с негодованием. Сунниты считают шиитов отверженными Богом, обреченными истреблению в этой и вечному осуждению в будущей жизни.

Собственно, закавказские сунниты более знакомы с догматами религии, чем шииты; честность не чужда им, и они более преданы русскому правительству по самому толкованию ими Корана. В книге Магомеда, между прочим, сказано: «Повинуйся Богу, пророку и царю». Сунниты слово «повинуйся царю» объясняют так, что они должны повиноваться всякому государю, будет ли он христианин, магометанин или другой какой веры, лишь бы только не нарушал шариата, потому что в толковании Корана сказано: «Мусульманин, беги с той стороны, где закон твой будет преследуем».

Шииты же, напротив, слова «повинуйся царю» объясняют иначе: они говорят, что в этом случае разумеется царь магометанской веры, а не какой-либо другой и что мусульмане могут безгрешно повиноваться только царю магометанскому.

Отличаясь наибольшим фанатизмом, шииты отличаются и наибольшей испорченностью нравов; грабеж, разбой и обман, и в особенности последний, считаются похвальными качествами.

Затруднение, с которым шииты допускаются в Мекку и Медину, заставило их прибегнуть к предосудительному поступку, вкравшемуся в их характер. Шииты говорят, что в случае нужды можно скрыть свою веру и притворно исполнять обряды другой. От этого клятва для них ничего не значит и при следствиях они всегда готовы присягнуть согласно желанию следователя или сильнейшей стороны.

Обе секты имеют, однако же, одно основание и некоторые общие правила религии. Правила эти двух родов: ваджин — те, которые каждый магометанин должен исполнять непременно, и сюннет — правила, которые можно и не исполнять. Ваджин одинаков для обеих сект и состоит из пяти пунктов: маарифитулла – учение о познании Бога; адалетулла — верование в правосудие Божие; небюввет — верование в пророчество; меад — в воскресение и имамэт — в последование двенадцати имамов или наместников.

Кроме того, каждому мусульманину предписывается соблюдение чистоты телесной, отправления установленных молитв, раздача милостыни, соблюдение постов и поклонение святому месту в Мекке.

Основанием магометанской религии служат следующие слова Корана – нет Бога, кроме Бога, и Магомед пророк Бога. Кто признает только первую половину этого изречения, тот не может считаться истинным мусульманином.

Учение Магомеда разделяется на веру собственно и на исполнение обрядов веры, заключающихся в отправлении молитв или совершении намаза в установленное для того время; в отправлении джумы, то есть празднование пятницы, которую правоверные обязаны посвящать Богу и собираться в этот день в мечети; они обязаны соблюдать Рамазан, или праздник поста, эиди-азга – праздник жертв, в воспоминание жертвоприношения Авраама; путешествие в Мекку на поклонение и, наконец, пожертвование духовных податей: зякат, хумс и проч. Исполнение этих обрядов признается одинаково необходимым как для суннитов, так и для шиитов. Точно так же для обеих сект необходимо исполнение тех требований Корана, которыми воспрещается каждому предаваться азартной игре, употреблять спиртные напитки, а в пищу свинину, кровь вообще и мясо нечистых животных.

Для совершения молитв назначено: утро до восхождения солнца, полдень; вечер, при захождении солнца и, наконец, при наступлении ночи. Пред наступлением времени для совершения намаза муэдзины с минаретов или крыш домов, обратившись лицом к Мекке, приглашают правоверных к молитве: у суннитов пять раз, а у шиитов только три раза, и притом с прибавлением у последних особой фразы, не употребляемой суннитами.

Омовение в глазах истинного мусульманина играет весьма важную роль по их понятию, прикосновение человека, не совершившего законного омовения, оскверняет физически и нравственно; молитва такого человека не может быть услышана; посуда, из которой он пил, должна быть разбита, «как будто какая-нибудь собака ела из нее». На этом-то основании омовение перед молитвой считается необходимой у мусульман.

Посты установлены применяясь к образу жизни и припасам, которые легче получить в известное время года. Особенно строго соблюдается пост в течение целого девятого месяца года – рамазан, когда ниспослан был Богом Коран Магомеду. Этот пост состоит не только в том, чтобы удерживаться от какой-либо пищи, дозволенной Кораном в другие времена года, но истинный мусульманин обязан не пить, не есть, не курить, не нюхать и не иметь сообщения с женщинами. Все эти действия воспрещаются от утренней до вечерней зари, или, говоря словами Корана, во весь промежуток времени, когда глаз отличает белую нитку от черной. Строгость этого поста доходит до того, что истинный мусульманин не глотает слюны и, проходя во время Рамазана по улице в сильный ветер, зажимает себе рот платком, боясь, чтобы пыль не попала в горло, – иначе считает пост нарушенным. Замужняя женщина или вдова во время поста Рамазана не должна входить в воду выше колен. Путешествующие и больные не исключаются из общего правила и обязаны соблюдать пост. В случае невозможности поститься в установленное время они должны исполнить это по миновании препятствия.

За дневную воздержанность во время поста пророк дозволил своим последователям с избытком вознаграждать свои желудки утром до восхождения и вечером после захождения солнца.

Духовная подать считается обязательной для каждого мусульманина; она состоит из зяката и хумса. В зякат поступают: десятая часть от произведений земли, хлеба, а в некоторых местах с фиников и винограда; сороковая часть с дорогих металлов, остающихся без обращения; особо определенные доли от всякого рода скота, кроме рабочего, и, наконец, в конце месяца рамазана взимается с каждого по десяти халваров хлеба или, по расчету, деньгами. Подать эта, называемая фитре, рассчитывается с каждой души обоего пола, не исключая и прислуги. Зякат установлен для раздачи нищим, на жалованье и вообще содержание сборщиков этих податей; для раздачи тем из неверных, которые, покровительствуя магометанской религии, воюют за нее; на выкуп угнетаемого невольника; людям, обремененным долгами, если долги сделаны на употребления, не противные религии; на общественные нужды, устройство мечетей, мостов и проч., и, наконец, на содержание иностранцев, которые, прибыв в землю магометанскую, не имеют средств к содержанию.

Хуме у суннитов составляется только из пятой части добычи, приобретенной на войне, а у шиитов составляется из пятой части доходов, оставшихся от годовых издержек. Относительно хумса шииты, толкователи Корана, постановили различные правила: одни говорят, что хумс дается однажды в жизни и пятая часть капитала с одного лишь приращения; другие, напротив того, установили хумс с лошадей, товаров и хлеба, остающегося от родового употребления.

Из каких бы источников хумс ни был составлен, он делится на две половины: одна отдается в распоряжение главного духовного лица для употребления по его усмотрению, а другая идет в раздел между потомками Магомеда, происходящими от Али и дочери Магомеда, Фатьмы. Потомки эти известны в мусульманском мире под различными именами: сеидов, Хусейнов, мюсавов и проч.

Эти последние лица пользуются особым уважением магометан и принадлежат, можно сказать, к числу тунеядцев, которым, по происхождению их, предоставлены многие права. Сеиды по закону не платят никаких податей, а, напротив того, пользуются половиною хумса; они не отбывают никаких повинностей, и если бы кому-нибудь из верховных владетелей вздумалось обложить их податью, то правоверные обязаны платить за них. Каждый мусульманин, увидевший сеида в нищете, обязан взять к себе в дом и считать за своего господина. Отличительную особенность сеида составляет чалма зеленого цвета, какую прочие мусульмане не могут носить, потому что зеленый цвет составлял принадлежность к одежде Магомеда.

Население закавказских мусульманских провинций в прежнее время, с появлением магометанства, принадлежало к учению Омара, но впоследствии, когда персидский шах Исмаил Софи в XVI столетии овладел Ганжею, Карабахом, южной частью Шеки, Ширваном, Баку и Дербентом, то стал распространять в этих провинциях учение Али. В северной части Шеки, Ширване, а также во всем Дагестане долгое время остались исключительно последователи Омара, но с течением времени последователи обеих сект, переселяясь по разным случаям из одного ханства в другое, перемешались между собою, так что в одном и том же ханстве есть последователи того и другого учения.

Антагонизм и взаимная ненависть, существовавшие между обоими сектами, усиливались еще и от тех гонений, которым подвергалась слабейшая секта от господствующей. Гонение это не простиралось, однако же, до воспрещения молиться, и как сунниты, так и шииты имели свое духовенство и свои собственные и отдельные мечети. Последние строились или самими прихожанами, или на счет зяката. Многие лица жертвовали на постройку мечетей свои движимые и недвижимые имения. В селениях мечети редко отличались своей постройкой от обыкновенных домов жителей, и лишь только богатые имели минареты. В селениях незначительных часто не было вовсе мечетей, и правоверные собирались в дом, где мулла отправлял богослужение, а в некоторых местах молились и на открытом воздухе; последнее допускается и уставами магометанской религии.

Между многими религиозными обрядами магометан особенно замечателен праздник Курбан-Байрам, в день которого каждый истинный мусульманин должен раздавать милостыню нищим и угощать своих соседей. Расходы на это должны быть сделаны из правильно и честно нажитых денег, иначе милостыня и угощение ближних не будут считаться угодными Богу. Для соблюдения этого правила в день праздника многие суеверные мусульмане бегают с деньгами и признаются, «что они неправильно приобретены; просят променять неправильный их прибыток на честный и дают десять неправильных, называемых иолам (запрещенных), за пять правильных, именуемых гелал (позволительных)».

Шииты, сверх праздников общих всем мусульманам, празднуют Навруз-Байрам — открытие весны в начале марта, когда солнце вступит в знак Овна, и первые десять дней месяца мухаррама посвящают оплакиванию Хусейна, сына Али.

Наступление Навруза возвещается обыкновенно во всех концах города или селения ракетами или выстрелами. Мальчики и взрослые молодые люди, собираясь на главных улицах, приносят огнестрельное оружие. Вместе со стрельбою открывается взаимное угощение конфетками, приготовляемыми из плодов, муки, сахару и коровьего масла.

Праздник же, установленный в память имама Хусейна, совершается с особым торжеством во многих местах Закавказья: в Шуше, Шемахе, Кубе, Эривани, Дербенте – словом, там, где господствующее население составляют шииты.

Закавказские шииты отличаются даже большим фанатизмом при исполнении этого религиозного праздника, чем персияне. Этот фанатизм придает им большой вес среди заграничных их собратьев, и многие персияне спешат в Закавказье, чтобы провести там важнейший свой праздник – обряд оплакивания имама Хусейна, или, как говорит народ, Шах-Хусейна, считающегося основателем шиитской секты.

В продолжение всего праздника ни один правоверный не вступает в супружество, а проводит время в слезах, потому что, по сказанию народа, одна капля слез, пролитая в это время, смывает пятно греховное величиною с гору Синай. В этот праздник творить милостыню есть непременная обязанность каждого последователя шиитской секты.

Предание говорит, что Хусейн родился в четвертом году хиджры от Али и Фатьмы, дочери Магомеда, после шестимесячной ее беременности.

Такое раннее рождение его персияне провозгласили чудом и обяснили тем, что Хусейн своим появлением на свет должен был предупредить всех детей, долженствовавших родиться в один день с ним.

Татары рассказывают, что будто бы, когда родился внук Магомеда, Гассан, то Моавия, владелец Дамаска, пришел с женою поздравить Магомеда.

– Я очень рад, – отвечал пророк, – что дочь моя родила сына; у ней и еще родится сын, и у тебя, Моавия, будет также сын, который истребит весь мой род.

– Лучше я ныне же сделаю себя евнухом, – отвечал на эти слова Моавия, – нежели соглашусь иметь такого сына.

– Нет, – отвечал пророк, – Богу угодно избрать твоего сына убийцей моих детей, и да будет его воля.

Через несколько месяцев жена Моавия родила сына Иезида, а у Фатьмы после того родился имам Хусейн[61].

Когда скончался Магомед, Хусейну было восемь лет, а когда умер отец его Али, тогда он имел 37 лет от роду. Халиф Сирии и Дамаска, Иезид, сын Моавии, объявил себя противником Магомеда и, видя в Хусейне соперника на халифство, стал преследовать его, заставил бежать в Мекку, где тот и поселился. Спустя некоторое время жители города Куфы пригласили к себе Хусейна, обещая сделать его своим халифом. С 72 спутниками, состоявшими из детей и родственников, Хусейн отправился тайно в Куфу, но, при деревне Кербе-Лаэ, был окружен 4000-м войском Иезида, узнавшего о его переселении.

Отрезанные войсками Иезида от Евфрата, Хусейн и все его спутники страдали жаждою. Имам послал к реке брата своего с тридцатью всадниками, который должен был брать воду с бою. Вступив в переговоры с неприятелем, Хусейн просил позволения ехать в Дамаск к Иезиду для личных с ним переговоров, или возвратиться в Аравию, или удалиться за пределы Хорасана. В ответ на это от него требовали присяги Иезиду, но Хусейн отказался исполнить это требование. Тогда губернатор Куфы предписал Омару, начальнику отряда, окружившего Хусейна и его семейство, если Хусейн не покорится Иезиду, убить его и истоптать копытами лошадей своих. Омар объявил имаму решение губернатора и дал ему отсрочку до утра обдумать свое положение.

Хусейн решился умереть. Задумчивый, он долго сидел у входа в свою палатку. Облокотившись на меч, он предался размышлениям о предстоящем дне, долженствующем решить его судьбу. В таком настроении он обратился к своим друзьям и приверженцам.

– Вы знаете, – говорил он им, – что войско неприятельское окружает нас с тем, чтобы предать меня смерти, и что им нужна только моя жизнь. Зачем вам медлить здесь и дожидаться гибели? Разойдитесь и предоставьте меня моей судьбе.

– Боже сохрани, – отвечал Аль-Аббас, – чтобы мы пережили тебя, – и все повторили в один голос эти слова.

Тогда начались приготовления к сопротивлению. Хусейн и его спутники поставили палатки в два ряда и переплели веревки, прикреплявшие их так, что обе стороны лагеря образовали преграды, труднодоступные для кавалерии. Позади палаток вырыли глубокий ров и наполнили дровами, чтобы в случае атаки этого пункта противопоставить неприятелю огненный оплот. Словом, старались сделать свою позицию доступной только с фронта.

Приготовления эти не спасли, однако же, Хусейна. Проведя остальную ночь в молитве, Хусейн и его спутники наутро увидели перед собой неприятеля, стремительно их атаковавшего. Жестокий и продолжительный бой был прерван на время обеими сторонами по необходимости совершить намаз. Тогда-то имам Хусейн прочел ту молитву, которую его последователи шииты читают в случае крайней опасности.

По окончании намаза битва закипела с большим еще ожесточением. Неприятель подошел почти к самым палаткам, и сподвижники Хусейна падали один за другим, поражаемые неприятельскими стрелами. На руках Хусейна были пронзены стрелами сначала его сын, а потом племянник; он видел, как убита была сестра его, и, наконец, пораженный стрелами в затылок и грудь, сам имам пал на месте сражения. Хусейну отрубили сначала левую руку и сорвали с него платье. На теле имама оказалось 30 ран и 34 синих пятна от ударов. Затем на глазах семейства ему отрубили голову и отправили ее как кровавый трофей к губернатору в Куфу.

Таковы подробности предания, к которому шииты прибавляют еще, что когда Хусейн был обезглавлен, то два голубя, спустившись на землю, отгоняли насекомых и не позволяли им дотрагиваться до крови имама, обагрившей землю. По рассказу тех же мусульман, голова Хусейна после долгих странствований похоронена в Каире в мечети Мамеха-Хусейп, то есть гробнице Хусейна. По сказанию других, она похоронена в Кербелаэ.

Избиение Хусейна и его семейства произошло в десятый день мухаррама 63 года хиджры (680 г. по Р. X.).

Семейство Хусейна было представлено Иезиду, который даровал им жизнь только по ходатайству какого-то случившегося тут францисканского посланника.

Свидетельство истории, смешанной с преданиями, и служит основанием при отправлении обряда оплакивания.

Предания о гибели Хусейна в различных местах Закавказья видоизменяются в подробностях, и в Шемахе или Дербенте расскажут вам не то, что, например, в Шуше. Так, карабахские татары рассказывают, что Хусейн, имевший много последователей, был тайно приглашен для проповеди в халифат Багдадский, куда и отправился он со всем своим семейством и имуществом в пустыню. Они говорят, что, будучи окружен войсками Иезида и видя себя в опасности, Хусейн успел известить о своем отчаянном положении преданные ему народы, а чтобы выиграть время и дождаться их прибытия, он предложил главнокомандующему Иезидовыми войсками решить участь сражения единоборством, на которое должны были выступить по очереди сын и племянники Хусейна. «Сын Хусейна, Аббас, вызван был на поединок в ту минуту, когда он ехал с подарками к своей невесте, и был убит. За ним пали племянники Хусейна, потом сам Хусейн, неожиданно пораженный кинжалом во время молитвы, и, наконец, все остальное семейство».

Подобные рассказы о судьбе основателя шиитской секты служат содержанием для мистерий, разыгрываемых в первые десять дней месяца мухаррама.

Не касаясь исключительно ни одной местности или города, где совершается этот обряд, мы постараемся изобразить общую картину деятельности в эти дни мусульман-шиитов.

За несколько дней до наступления праздника все население деревни, местечка или города по ночам приходит в движение. На площадях и перекрестках главных улиц устраиваются троны, украшаемые коврами, мишурою, сахарными головами на полках, расположенных амфитеатром, зеркалами, блюдечками, тарелками, покрытыми шалями, и увенчиваемые изображением руки, приготовляемой из жести. Балконы домов украшаются изящно драпированными киосками, где хозяева их угощают прохожих шербетом. В городах, около четырех часов пополудни, запираются все лавки, мастерские, и жители спешат или к мечетям, или к караван-сараям, убранным на этот раз богатыми шалями и коврами, где и происходит представление.

Внутренность караван-сараев, построенных обыкновенно четырехугольником, с лавками, выходящими во двор, представляет все удобства для подобного представления. Посреди внутреннего двора каждого караван-сарая почти всегда существует бассейн, который на время праздника закрывается досками и служит готовыми подмостками для сцены. Два или три этажа лавок, опоясанных открытыми галереями, представляют собою готовые ложи для помещения зрителей.

Религиозная церемония открывается обыкновенно пожертвованиями. Несколько мулл входят на возвышение, устроенное над бассейном, и собирают деньги, передаваемые присутствующими на празднике один через другого, вроде того, как, при тесноте, передаются у нас в церкви свечи. Один из мулл, принимая деньги, считает их и громко произносит: «Столько-то и за здравие такого-то», а другой читает молитву и затем произносит слово «аминь!», повторяемое всеми присутствующими.

По окончании приношений и молебствия на сцене появляется Хусейн, в сопровождении своего семейства и главнокомандующего Иезидовыми войсками. Изображающие этих лиц актеры декламируют и поют песни, соответствующие этому случаю. «Даже и на постороннего зрителя, – говорит очевидец, – совершенно незнакомого с языком, содержание мистерии, ее унылые напевы и восторженная декламация производили грустное впечатление. Что же касается до шиитов, то чем дальше шло представление, тем сильнее они рыдали, а когда сестра Хусейна стала перед ним на колени, умоляя принять кровную жертву ее сыновей и допустить их к единоборству, стенание народа огласило весь театр».

С окончанием подобной мистерии и в ожидании вечера все присутствующие расходятся по домам.

С наступлением вечера троны освещаются люстрами, уставленными свечами стеариновыми или сальными, смотря по богатству жителей квартала, за счет которых воздвигнут самый трон. Площади, где стоят троны, также освещаются мангалами, а иногда и кострами. Между тем в разных местах, преимущественно близ мечетей, около десяти часов вечера по барабанному бою или другому сигналу собирается кучками молодежь около выставленного значка: она изображает собою те толпы народа, которые спешили на выручку Хусейна.

Зарево пылающих факелов, сосредоточенных группами в десяти или одиннадцати местах, стук барабанов, треск ракет, голоса молельщиков, беспрерывные выстрелы и говор снующей по разным направлениям толпы – все сливается в один общий гул и стон, стоящий в воздухе. Группы факелов означают места, где происходят пляски в память Хусейна.

Собравшаяся у мечети группа открывает свое шествие. Окруженные факелами и под звуки музыки, с разных сторон и непрерывной цепью тянутся от 50 до 100 человек правоверных, левой рукой придерживающих друг друга за пояс, а в правой, приподнятой вверх, держащих длинный, загнутый кверху посох, обнаженный кинжал, пистолет или шашку, которыми и размахивают в воздухе. Мерными прыжками, шаг вперед и шаг назад, в два такта, совершается это движение, причем с каждым прыжком поворачивают голову то направо, то налево. Литаврщики и барабанщики сопровождают партии; крайние в цепи несут мушалы – род сквозных железных фонарей, надетых на длинные жерди и заключающих в себе разное тряпье, пропитанное нефтью; мушалы горят ярко, но распространяют ужасный запах.

В средине партии, кроме двух тулумбасистов, мечется как полоумный из стороны в сторону шиит, с надетой на голове четырехгранной призмой.

Призма эта, составленная из нескольких зеркал и оканчивающаяся сверху пирамидой, увешана ярких цветов шелковыми платками и шалями, но значение ее в этой церемонии неизвестно. Тулумбасисты учащают удары в турецкие барабаны, и все, под такт их и медных тарелок, учащают подпрыгивание. Толпа постепенно разгорячается и приходит в исступление.

– Шах Хусейн, вай Гассан! – кричат одни.

– Ага имам, ага имам! – произносят другие.

– Али джап, Али джап! – кричат третьи.

Между рядами прыгающих снуют мальчики, взрослые и старики, бьющие себя в грудь немилосердно. Три-четыре человека, одетые арлекинами, своими комичными движениями потешают публику, а музыканты неистово колотят в турецкие барабаны, медные тарелки и другие инструменты туземной музыки.

Каждая из таких партий должна обойти весь город или селение и побывать непременно в тех местах, где живут почетные лица. Если случится, что одна партия встретится с другою, то движения в обоих учащаются, прыжки увеличиваются, все потрясают своим оружием и еще более воспламеняются.

– Сейдар-гейдар (государь идет)! – кричит толпа, как бы готовая на защиту своего имама.

Пляшущие впадают в страшную экзальтацию и увлекаются до того, что не сознают своего положения и не чувствуют своей усталости; пот течет с них градом, они захлебываются, и самое дыхание их превращается в свист и шипение.

«Кроме того, – говорит очевидец, – они отдают друг другу честь; этот салют выражается уменьем ловко, не прерывая цепи, свернуться в круг и пропустить вперед гостей или партию другого околотка. Все партии посещают непременно те дома, где в течение года был покойник. Дом, которому сделана эта честь, высылает, по состоянию, деньги и сахар».

Среди самого разгара беснования раздается где-нибудь голос муллы, остававшегося до сих пор праздным зрителем людского развлечения. Сохраняя до времени глубокое молчание, мулла держит в руках большое черное знамя с жестяным наконечником, изображающим кисть руки – то изображение руки, отрубленной у Хусейна. С первым воззванием и звуками его песни все смолкает и все останавливаются как вкопанные. Заунывная священная песнь муллы одна лишь оглашает тихий ночной воздух. Последние слова муллы вся толпа повторяет в один голос и снова принимается за беснование.

– Вай Хусейн! Шах Хусейн! – слышатся повсюду возгласы, от частого и скорого повторения сливаемые в два слова: – Вах-сей! Шахсей!

Без рубах, в одних шароварах, с открытыми бритыми головами, украшенными клочками волос на висках, шииты доходят здесь до такой степени самозабвения и фанатизма, что бьют себя изо всей силы кулаками в грудь, палками, а иногда и кинжалами по голове. Дикое выражение лиц, освещаемых довольно ярким светом мангалов и факелов, представляет поражающее действие для глаза непривычного к таким картинам.

Дня за два до окончания праздника устраивается несколько гробов в воспоминание убиения Хусейна, брата его Гассана и детей. В день смерти Хусейна гробы эти убирают, самым затейливым образом, дорогими шалями, парчами, золотом и даже зеркалами, и носят их по улицам с приличным торжеством и пением. По краям гроба становится по одному певцу, которые поют стихи из Корана, и заунывная песнь их, как далекое эхо, жалобно носится в беснующейся толпе.

В Кубе и Шуше это исполняется несколько иначе. В Кубе, посреди улицы, во главе каждой партии, старики и пожилые шииты, рыдая, несут на своих плечах и головах носилки, на которых положена одежда Али, а возле нее посажен живой ворон, изображающий собою того ворона, который, по преданию, слетел на останки Али, но не дотронулся до них. За носилками несут тяжеловесный и больших размеров тах-тараван — крытые носилки. Он раззолочен и украшен разноцветной фольгой, парчой, бархатом, мишурою, зеркалами и унизан червонцами, которых иногда бывает на паланкине тысячи на четыре. В тах-тараване сидит девочка в одном из отделений и два мальчика в другом. Девочка, рыдая, рвет на себе волосы, а мальчики, в чалме и плаще, какой носят муллы, читают Коран. Перед паланкином идет толпа, повторяющая слова одного грамотея, читающего какой-то исписанный лоскут бумаги, а позади него молодой шиит ведет под уздцы богато убранного коня, на котором лежит кто-то, не шевелясь, в продолжение всей церемонии. Лежащий изображает собою одного из убитых родственников Хусейна. Ноги его в стременах богатого азиатского седла, а сам он лежит на лошади, ухватившись за гриву; на нем надета хорошая черная чуха, за поясом пара пистолетов с серебряной отделкой, а с боку шашка.

Такое шествие направляется к соседнему обществу, и потом, обойдя несколько магалов, возвращается на свое место. Вечером по городу опять носятся паланкины, но уже не блестящие, а траурные, и сопровождающие их правоверные не истязают себя, а следуют за ними со свечами и поют стихи из Корана.

В Шуше носят несколько тах-тараванов. Обыкновенно за передним, белого цвета, ведут белую лошадь, а за нею несут зеленый тах-тараван, в котором сидит женщина над телом убитого имама Хусейна; она рыдает и рвет на себе волосы. За зеленым тах-тараваном несут на носилках льва, которого изображает мальчик, одетый в телячью шкуру. Он все время стонет, стоя на коленях и беспрестанно отбивая поклоны. Лев – олицетворение того предания, по которому зверь этот, бросившийся на тело Али, отступил, начал плакать и молиться. В 1864 году в Шушу была привезена на праздник из Персии настоящая львица, которая, участвуя в процессии без цепей, сохранила спокойствие, соответствующее торжеству, и тем дала повод муллам толковать правоверным, что причиною тому святость изображения одежд пророка. Перед львом иногда лежит сабля имама Хусейна, а на ней сидит пара голубей, защищавших его кровь от насекомых. За львом следует гробница Хусейна, убранная червонцами, парчой и шалями. Потом несут тело сына Хусейна; подарки его невесте на блестящих подносах; в тах-тараване несут группу девиц, посланных навстречу молодой жене сына Хусейна. Девушки поют молитвы и рвут на себе волосы.

В некоторых городах подобная процессия бывает очень длинна, и участвующие в ней олицетворяют различные исторические личности. Так, часто за девушками едет главнокомандующий Иезидовыми войсками, одетый в красную чуху, с седой подвязанной бородой, в стальном шлеме с забралом. Позади его служитель ведет двух пленных, привязанных за шею веревкой, – это два родственника Хусейна. Далее едет в арбе Иезид и посланник, одетый в обыкновенное татарское платье, но с круглой шляпой, сшитой из ситца; его волосы заплетены в мелкие косы и распущены по лицу.

Перед Иезидом и поланником стоит блюдо с пловом. За Иезидом арба везет виселицу, едут верхами жены, дети и служители имама, и, наконец, верблюды, которые везут имущество Хусейна.

Шествие замыкают горнисты, барабанщики, а иногда и полный хор военной музыки, наигрывающий то сигналы, то тревогу, то похоронный марш.

Смотря на эту процессию, каждый шиит еще больше увлекается и доходит до самоистязания. Женщины также принимают участие в процессии и, следуя по обеим сторонам ее, ударяют себя в обнаженную грудь, царапают лицо, рвут свои волосы, и в самоистязании редко уступают мужчинам. Последние, обнаженные до пояса, рубят себя кинжалом или шашкой по телу и голове. Кровь струится по лицу, а на голове их в живые раны бывают воткнуты стрелы из тонкого, заостренного камыша. Еще более ужасное зрелище готовится впереди. «Две тысячи человек, – говорит очевидец, – с бритыми и израненными головами, в белых длинных саванах, густо запятнанных, или скорее залитых кровью, проходили мимо нас в две линии, обращенные лицом к лицу. Взявшись левой рукой за пояс соседа, в правой держа обнаженную шашку, они подпрыгивали с ноги на ногу, как в ночных плясках, но тише и плавнее, при криках: «Шахсей! Вахсей!»

«Блестящие шашки часто с размаха опускались на головы, и кровь лилась струями, заливая белый новый коленкор. Многие, не пройдя и половины пути, изнемогали, но позади них шли туземные доктора, которые клали им в рот лед, а иных сажали на лошадей и довозили до места. Если доктора заметят, что кто-нибудь уже чересчур порезался, то к ранам прикладывают свежий навоз – весьма полезное и сподручное лекарство, потом крепко стягивают голову платком».

Эти добровольные мученики спешат на городскую площадь или за город, чтобы принять участие в последнем действии мистерии.

На обширной равнине или площади, усыпанной зрителями, стоит возвышение вроде ложи; в ней сидит актер, принявший на себя вполне неблагодарную роль – осуществлять в лице своем Иезида. В зеленой чалме и куртке красного цвета и окруженный свитою, он ожидает известий о Хусейне. Против грозного халифа, посреди площади, сидят полунагие и окровавленные лица, фанатически верующие в святость этого обряда.

«На сих лицах, – пишет очевидец, – руках, коленах виднелись струи крови, запекшейся от раскаленных лучей солнца. У одних из добровольных мучеников по обеим сторонам шеи прикреплены были по три или четыре кинжала, воткнутые остриями в кожу около грудей, оттянутых от своих мест; у других висели замки от локтей до плеч, продетые в тело; третьи страшно бичевали себя железными цепями и наводили ужас… И что же? На иссохших бледных лицах изуверов трудно было уловить выносимое ими мучение. И дети, и старики равно выдерживали эти пытки с варварским хладнокровием.

Я уже не говорю о целых рядах шиитов, сидевших чинно, поджав ноги, вокруг площади, с надрезанными лбами, носами и щеками, из которых просачивалась кровь, вытираемая ими кусками белого коленкора. Раны их казались легкими царапинами, в сравнении с сидевшими посреди площади; истязания последних превосходили, кажется, человеческие силы».

«Вид всех этих истязаний, – пишет женщина, присутствовавшая на празднике, – поразил меня; я выразила мой ужас бывшему со мною беку, но он уверял меня, что от этого не умирают, и указал на одного старика, бывшего в группе фанатиков, который уже третий раз, по обещанию, исполнял свою роль. Тут же находился мальчик лет четырнадцати, который самоистязался по обету матери; эта женщина, по временам, подходила к нему, поправляла кинжалы, всаживала их глубже в тело, а из-под кинжалов брызгала при этом струя крови».

Таков бывает вид площади и правоверных, собравшихся на обряд оплакивания. Несмотря на огромное стечение народа, тишина ничем не нарушается; все присутствующие ожидают начала мистерии.

В это время на площадь, представляющую на этот раз пустыню, въезжает на белом коне сам Хусейн. Он в чалме, одет в белый балахон и весьма печален. За ним следует брат его Гассан, а там дальше, позади, его жены, дети, родственники и все имущество, нагруженное на верблюдов. С первым появлением Хусейна толпа волнуется; глухой шум пробегает по полю; все следят за движениями Хусейна: еще одна минута – и все готовы броситься к нему навстречу, пасть перед ним и путь его омочить своими слезами. Но дело в том, что Хусейн находится в пустыне; он там один со своей семьей, изнемогающей от жажды, и, вспоминая это, толпа делается еще тише. По всей окрестности громко раздаются слова Хусейна, прославляющего пророка, завещавшего ему умереть в пустыне. Его растерзанной душе нет ответа, его окружает пустыня и четыре тысячи воинов Иезида.

Проходит несколько времени в глубоком молчании. Хусейн подъезжает к одному из окрестных поселян, как будто нечаянно встретившемуся с имамом.

– Как называется земля, – спрашивает Хусейн у крестьянина, – на которой я теперь нахожусь?

Крестьянин называет ее тремя именами: Арзитаф, Нейпава и Тешт-Мар. Не довольствуясь этим ответом, Хусейн умоляет поселянина сказать настоящее, действительное ее название.

– Кербелаэ, – говорит тогда поселянин.

– Кербелаэ! – восклицает со слезами Хусейн; и видит в этом исполнение предсказания – свой смертный приговор. – Да, ты говоришь правду, – продолжает Хусейн, – земля эта называется Кербелаэ – это место предназначено мне пророком; здесь должна пролиться моя кровь!

При этих восклицаниях Хусейна воздух оглашается стоном правоверных мусульман.

– Шах Хусейн! Вай Хусейн! – слышны отовсюду возгласы народа, возгласы, сливающиеся с печальной песнью Хусейна.

Последний находится в самом критическом положении: семейство имама обступает брата его и просит воды, чтобы утолить жажду; в пустыне нет воды, и все знают, что они окружены многочисленным неприятелем. Видя вопли детей, Гассан вырывается от них и клянется, что или принесет воду, или не возвратится к ним. Гассан скачет по степи, вдали видит уже воду, но натыкается на воинов Иезида. Он умоляет их дать воды, чтобы утолить жажду маленьких детей.

– Если вся вселенная превратится в воду, – отвечают ему, – то и тогда не дадим тебе капли ее.

Гассан вступает в неравный бой и падает жертвой своей храбрости.

Враги нападают на Хусейна. Толпа видит, как под ударами их падают один за другим сыновья Хусейна и как, наконец, ему самому отрубают голову. После каждого убийства, для большего действия на воображение присутствующих, выбегают на сцену несколько растрепанных девочек с криками Шах Хусейн, вай Хусейн!

Жены и родственники убитого Хусейна бросаются на его труп оплакивать, но воины Иезида не только отталкивают, а отбрасывают несчастных, тащат к Иезиду, которому приносят на блюде и голову Хусейна.

– Вот участь всех, кто мне противится, – говорит гордо халиф, обращаясь к посланнику, и, сброшенная его ногою, голова катится по ступенькам трона. – Человек этот, – продолжает Иезид, – был родственником Магомеда, хотел быть халифом; многие звали его пророком, заступником молитвы, имамом: и что теперь он? Прах!

Европейский посол выражает удивление, что так обошлись с пророком.

– С лжепророком, – обясняет ему с гневом Иезид.

– В таком случае легко можно убедиться, – говорит посол, – ложный был он или настоящий пророк… Голова Хусейна! – произносит он, обращаясь к голове, уже воткнутой на копье. – Если ты истинно пользовалась откровением Бога мусульман и если вера, тобой проповеданная, не обман, скажи мне символ ее, и я, христианин, клянусь – обращусь в мусульманство.

Голова отверзает уста и произносит: «Нет Бога, кроме Бога, и Магомед пророк его».

– Я мусульманин, – вскрикивает посол, – я шиит!

Фанатический крик толпы правоверных заглушает слова европейского посла.

Иезид приходит в бешенство и отдает приказание истребить всех родственников Хусейна, но заступником несчастных является тот же посол в европейском костюме. То мольбами, то угрозами Иезиду он спасает несчастных…

Этим оканчивается в последний день праздника обряд оплакивания, производящий самое глубокое впечатление на присутствующих мусульман шиитской секты. Они расходятся по домам, напевая стихи в честь Хусейнова побоища:

Неджа кань агламассын, даш бугюн!

Кеселибты етмиш-еки, баш бугюн!

Как сегодня не прослезиться тебе, камень, кровью?

Сегодня отрублено семьдесят две головы!

По окончании представления все участники спешат в баню, где прикладывают к ранам целебные мази, по уверению туземцев весьма быстро залечивающие язвы. Считая от последнего дня праздника, все шииты надевают на сорок дней траурные одежды, которые, по окончании срока, раздаются бедным и нищим.

Быть убитым или умереть в этот день считается делом завидным и большим счастьем.

В этом отношении мусульмане чрезвычайно суеверны и убеждены, что такой счастливец достигает до обещанного им Магомедом рая и пользуется вечным блаженством.

Кроме праздника мухаррама мусульмане-шииты празднуют ежегодно 29 ноября – день кончины халифа Омара. Праздник этот известен под именем Баба-Шуджаэль-Дин.

О происхождении этого праздника сохранилось следующее сказание. Некто персиянин Абу-Левлу, живший в городе Медине, известен был как отличный технолог своего времени. Однажды Омару понадобилось построить мельницу, и, по совету своих придворных, он пригласил к себе для этого Абу-Левлу. Последний был искренним приверженцем Али, зятя Магомеда, и потому ненавидел Омара за различие его исповедания, но признал в этом случае нужным притвориться и оказать Омару все наружные знаки почести. Он явился с благоговением к халифу, и, когда получил приказание, мастер, ударив челом, поцеловал землю и объявил, что он – вернейший раб – сочтет себя весьма счастливым, если может оказать пользу благополучнейшему повелителю правоверных.

Мельница построена – и Абу-Левлу отправился к халифу, чтобы пригласить его осмотреть постройку. Дорогой ему пришла преступная мысль обессмертить свое имя и вместе с тем угодить Али посягательством на жизнь Омара, когда он останется с ним на мельнице один на один. Хотя Левлу и твердо решился на этот поступок, но сознание его ужаса нагнало на него страх, и сильная дрожь пробежала по всему его телу. Он не выдержал характера и вернулся домой. Однако же мысль, что за подвиг этот его осыплют благами в будущем, ободрила его, и он на другой день пошел опять к халифу. Омар по приглашению отправился обозревать мельницу. День склонялся к вечеру. Мастер, показывая халифу свою новую постройку, приподнял шестом верхний жернов и просил повелителя правоверных благословить мельницу протиранием плоской поверхности жернова своими руками, «напитанными запахом священности и благополучия». Ничего не подозревавший Омар сунул обе руки под жернов; Левлу опустил верхний камень, поддерживаемый шестом, и, ранив Омара, сам бежал. Напрасно потом искали Левлу: он успел благополучно добраться до Али, который был в восторге от этого поступка, а чтобы лучше скрыть Левлу, отправил его с письмом в Персию к одному знатному вельможе, прося последнего оказать посланному защиту.

От полученного ушиба Омар сильно заболел и вскоре после того, по сказанию шиитов, скончался. Абу-Левлу благополучно достиг Персии и был принят там под покровительство. Персидский вельможа, для предупреждения всякого дальнейшего подозрения, назвал его Баба-Шуджаэль-Дин – что означает ревнитель процветания религии, «намекая этим на то, что, после смерти Омара, власть его наследовал Али и учение последнего стало распространяться…».

В день праздника каждый шиит, по обычаю, старается как бы нечаянно облить другого водою. Избавиться от этого можно только платой денег. Обливание же призывает, по верованию туземцев, на обливаемого счастье и великое благополучие. Будучи убежден в пользе обряда, шиит окатывает водою своего друга, не обращая внимания на то, в каком бы платье тот ни был; облитый не сердится, потому что он сам также суеверен и считает это счастьем для себя.

Суеверие магометан лежит в основании их религии.

Признавая Бога в едином лице, магометанская религия учит верить в существование меляйне — бесплотных ангелов, сотворенных из света, из коих два ангела пребывают у каждого человека и записывают один добрые его дела, другой – все дурные.

По учению мусульман, архангел Джибраил (Гавриил) со слов самого Творца Вселенной диктовал Магомеду Коран и обязан разносить все приказания Всевышнего. Кроме того, существуют и другие ангелы, имеющие каждый определенное назначение: Азраил – ангел смерти, Михаил управляет достоянием мира, а Исрафаил будет трубить в день Страшного суда.

По представлению магометан, шайтан (Сатана, черт) был прежде старший из всех ангелов, но изгнан из рая за ослушание приказания Бога – поклониться Адаму.

Народ верит в существование добрых и злых духов (джинны), сотворенных из огня и питающихся костями, остатками человеческой трапезы.

Существование их обусловлено тем же, чем и человеческое: они пьют, едят, плодятся и умирают, подвергаясь точно так же в будущей жизни наградам и наказаниям.

Магометане признают Страшный суд и воскресение мертвых. По их понятию, когда тело опущено в могилу, то являются туда два грозных ангела, Накир и Мюнкяр.

– Веришь ли ты в единого Бога и пророка его? – спрашивают они покойника. – И какие в продолжение земной жизни делал ты похвальные и предосудительные поступки?

Если покойник окажется верующим и не очень грешным, то тело его оставляется в покое, а в противном случае предается мучениям (чистилища). Только одни души пророков поступают в рай тотчас после смерти, все же остальные поступают в чистилище, где или наслаждаются, или мучаются, смотря по заслугам умерших. Там же остаются навсегда и души кяфиров (неверных), которые хотя и отличались праведными делами, но, не будучи мусульманами, не могут поступить в джапнат (Магомедов рай).

По учению ислама, после Страшного суда праведные поступят в рай, а грешники в ад, где кяфиры (неверные) будут страдать вечно, а мусульмане будут отправлены туда на срок, по истечении которого поступят в рай. Над адом находится пули-серат – такой мост, который тоньше волоса и лезвия сабли; по нему пройдет весь род человеческий: праведники легко и свободно, а грешники слетят с него в бездонную пропасть ада.

По сказанию мусульман, рай Магомеда находится на седьмом небе, и воображение человека не может нарисовать картину тех наслаждений, которые в нем уготованы. У самого входа рая находится озеро чистой воды, столь обширное, что надо месяц пути, чтобы обойти его окружность; одна капля этого чистейшего водоема утоляет жажду навсегда. Шафран и мускус составляют почву рая; жемчуг и изумруд – обыкновенные камни; стены домов украшены золотом и серебром, а деревья золотые и среди их туба – дерево счастья, огромных размеров, и стоит оно в самом дворце Магомеда. Дерево это так необъятно, что по одной ветви его, «отягченной вкусными плодами, входит в жилище каждого правоверного. Стоит только пожелать какой-либо особый плод, и аппетит желающего тотчас же удовлетворяется; для предпочитающих мясную пищу жареные птицы являются на его ветвях, а плоды его доставляют верующим даже верховых лошадей, выходящих из плодов в полной сбруе».

По всему раю протекает множество источников молочных, винных и медовых, доставляющих средство насладиться ими, но безо всякого опьянения и лишения рассудка.

Из всех этих источников каусар есть главный источник жизни.

Он течет по песку, составленному из яхонтов и изумрудов, ложе его из янтаря и мускуса, а берега шафранные.

Таково внешнее представление рая, в котором самому ничтожному мусульманину обещано не менее двенадцати гурий, сверх законных жен этого света, если только они удостоятся рая, а великие праведники вкусят с ними такое блаженство, которое нет никакой возможности выразить словами.

Основываясь на изречении Корана: «мы (т. е. Бог) привязали дела всякого человека вокруг его шеи», – мусульмане верят в предопределение, говоря: что должно совершиться, того не избегнешь. Хотя магометанская религия и отрицает фактическое поклонение святым, но у татар есть несколько таких лиц, к которым они питают глубокое уважение.

По левую сторону дороги из Тифлиса в Кубу, не доезжая до Хидырзандинской почтовой станции, тянется длинная цепь гор, покрытых пожелтелой выгоревшей травой. На вершине одной из них, почти у самой почтовой станции, как страж всей Кубинской долины, стоит громадная отвесная скала, издали совершенно похожая на башню, а правее почтовой дороги, из-за песчаных бугров, выглядывает Каспийское море.

Существует предание, что на том месте, где стоит в настоящее время скала, прежде давно, очень давно, спасались три брата-та-тарина. Отшельники ничего не ели и не пили. Однажды жажда мучила старшего брата до такой степени, что он не мог вытерпеть и отправил младшего из братьев за водой в море. Ждать-пождать – брат не возвращается, а жажда мучит еще более. Тогда он отправил за тем же среднего брата, но и тот долго не возвращался[62]. Не дождавшись воды, он проклял обоих своих братьев, купавшихся в море, и они обратились в два утеса, коих черные головы и до сих пор виднеются над поверхностью моря довольно далеко от берега.

Здесь предание о старшем брате двоится: одни говорят, что после смерти он обратился в скалу, а другие – что он похоронен на ней, но оба предания единогласно утверждают, что скала эта приняла имя святого и называется Хыдыр-Зынде. Многие рассказывают при этом, что по средам и пятницам на самом верху скалы показывается вода, сначала каплями, а потом обильной струей, и татары уверяют, что это плачет их святой. Остальные два брата назывались: один Хыдыр-Илиас, а другой Хыдыр-Набе. Некоторые татары говорят, что Хыдыр-Набе не обращен в скалу в море, а находится в Тифлисе. Во всяком же случае, татары признают всех трех братьев своими святыми: Хыдыр-Зынде считается покровителем и обладателем земли; Хыдыр-Илиас – всех вод, а Хыдыр-Набе – ветра и воздуха. Рассказывают, что и персияне, в случае кораблекрушения, обращаются с просьбой к Хыдыр-Илиасу, прося его спасения и помощи. Прежде стекалось сюда множество богомольцев, что видно по сохранившимся в скале отпечаткам рук и ног.

По дороге из селения Аргаджи, лежащего при подошве каменистых скал, отделившихся от Арарата, к развалинам древнего города Оргова находится огромный камень, в котором высечена пещера, а возле нее лежит другой камень, несколько меньших размеров, на котором всегда можно встретить кучу турьих рогов. Предание о камне напоминает библейское сказание о жертвоприношении Авраама.

По рассказу, сохранившемуся у татар, в древние времена жил здесь правоверный Ибрагим, человек бедный, но добродетельный. Однажды, во время Курбан-Байрама, он, не имея барана, решился принести в жертву Богу собственного сына, и, когда возложил его на этот камень и готовился заколоть сына, в это время из Агридага (Арарата) пришел тур и добровольно отдал принести себя в жертву Богу вместо сына Ибрагимова. В воспоминание этого чуда жители окрестных селений и до сих пор кладут на этот камень рога туров, которых им удается застрелить.

В деревянном пороге самой пещеры, при ее входе, вколочено много гвоздей, на стенах навешены лоскутки одежды и сделанные из палочек луки со стрелами; на надгробном камне, находящемся в пещере, поставлено множество глиняных плошек, служащих лампадами, – все это приношения окрестных жителей, приходящих в пещеру или из религиозной набожности, или из суеверия. Так, гвозди вколачивались татарками в знак просьбы к погребенному в пещере об избавлении их от неплодия и зубной боли; лоскутки одежды означают просьбу о даровании хорошего мужа, богатства, счастья и проч. Лук со стрелами – желание иметь храбрых сыновей; глиняные плошки, наполненные маслом, зажигаются ночью по четвергам, в благодарность погребенному под камнем за получение просимого.

У татар есть много так называемых священных лесов, получивших это название, потому что, по преданию, посреди них похоронены святые и богоугодные люди, пиры. Леса эти состоят из массивных деревьев, занимают довольно большие участки и, обнесенные кругом оградой, образуют непроходимые чащи, потому что туземцы считают за великий грех срубить в таком лесу хоть одну ветку.

Во всем почти Закавказье, как у татар, так и у армян, существует поверье, что в Персии, в Ширазе и близ монастыря

Св. Иакова в Эриванском уезде есть источники, из которых если человек безукоризненной нравственности возьмет воды и принесет на поля, опустошаемые саранчой, то вслед за нею появляется водящаяся при тех источниках птица, известная под именем мурадь-куши (розовогрудые скворцы), пожирающая саранчу во множестве. В случае народного бедствия и истребления хлеба саранчою мусульмане прибегают к источнику, находящемуся в Ширазе, а армяне – к находящемуся близ монастыря Св. Иакова. Вот что говорит по этому поводу корреспондент: «В прошедшем году (1845-м) саранча, опустошив значительно поля в Карабахском уезде и оставив семена свои, грозила жителям тем же бедствием и нынешним летом. Побуждаясь общим поверьем, а также желая успокоить жителей и показать им, что начальство не пренебрегает никакими мерами к предотвращению угрожающего им бедствия, карабахский уездный начальник, в январе месяце настоящего года, отправил, по желанию жителей, избранного ими поселянина Кеберлинского участка, мирзу Джалал-бека-Навруз-бек-Оглы в Шираз, за этой водой; издержки путешествия были покрыты добровольными приношениями одних беков. Ныне мирза Джалал-бек возвратился с водой, а за ним, 6 мая утром, мурад-куши (розовогрудые скворцы) в бесчисленном множестве покрыли все поля от реки Аракса верст на пятнадцать, и с такою жадностью истребляют саранчу, что через несколько дней не останется и следов ее».

Через два года после того, в 1847 году, была в Тифлисе торжественная встреча армянами воды, принесенной с той же целью из источника Св. Иакова.

По преданию армян, неподалеку от Арарата, близ селения Ахуры, мыцпинский архиепископ св. Иаков построил, около 1300 года, монастырь, на том самом месте, где праотец Ной, сошедши с Арарата, посадил первую виноградную лозу. Вознамерясь достигнуть вершины Арарата, чтобы увидеть ковчег, св. Иаков просил Господа сподобить его этого блага и отправился в путь. Но когда, утомленный долгим восхождением, св. Иаков ложился отдыхать, то каждый раз находил себя на том месте, с которого он начинал свой путь. Таким образом он трудился семь лет, пока не явился к нему во сне св. ангел, который вручил ему кусочек от Ноева ковчега, сказав, что Господь, видя его труды и моление, послал ему часть дерева ковчега для удовлетворения его любопытства. Св. Иаков, проснувшись, нашел подле себя часть ковчега, которая и доныне хранится в Эчмиадзинском монастыре. Св. Иаков просил Вседержителя запечатлеть то место, где была послана ему часть ковчега, каким-либо чудом – и вскоре за тем открылся ключ, никуда не стекающий и вода которого имеет ту дивную силу, что за нею следуют стаи птиц, истребляющих всяких червей и саранчу.

По верованию армян, для спасения полей их от истребления саранчой необходимо, чтобы целомудренный юноша сходил один босиком к этому источнику и принес кувшин святой воды. Тогда за юношей, неизвестно откуда, следуют целые стаи спасительных птиц.

В И часов утра 27 апреля 1847 года армянское духовенство, в полном облачении, с хоругвями и крестами встречало воду, принесенную из источника Св. Иакова в двух серебряных кувшинах. С пением гимнов вода внесена была в церковь Сурп-Саркиса, а потом, после двукратного молебствия – на татарской площади и майдане – и после окропления соседственных полей, вода отнесена была в Ванкский собор и поставлена на престоле.

Татары уважают аиста на том основании, что будто бы птицы эти со всех сторон стекаются в Мекку, отчего они называются, на татарском языке, хаджи-леглек[63]. Ни один мусульманин не только не трогает аиста, но, напротив того, ухаживает за ним; все деревья увиты их гнездами, и аисты здесь проживают целыми семействами. Мальчики приносят им пищу, и если аист околеет, то его хоронят точно так же, как человека, как правоверного мусульманина.

У дербентских татар есть обычай накануне нашего Светлого Христова Воскресения выбрасывать кур из своих домов, чтобы с этого дня призвать к себе теплоту весеннего солнышка. Татары с нетерпением ожидают дня праздника Св. Пасхи, который называют рам (праздник золотых яиц).

В случае продолжительной засухи те же дербентцы прибегают к языческим обрядам, с целью испросить себе у неба дождя. На всех перекрестках мальчики расстилают свои платки и собирают с проходящих деньги на воск и розовую воду. Собрав достаточное количество добровольных приношений, они обвязывают одного из мальчиков ветвями, обвешивают и разукрашивают этот пук цветами и лентами и в таком виде бегут вместе с ним по улицам, напевая в честь Гудуля — вероятно, бога дождей – особую песню со следующим припевом:

Гудуль, Гудуль, добро пожаловать!

Вослед тебе дождик идет!

Встань, красавица, на ноги,

Поди наполнить свой ковш.

Во время затмения луны жители Нухинского уезда стреляют вверх из ружей, а в прочих мусульманских провинциях, как, например, в Карабахе, бьют с криком и визгом в тазы, тарелки, бубны и проч. Туземцы твердо верят, что затмение луны происходит оттого, что на нее забирается шайтан (черт) и своим присутствием производит затмение; они говорят, что шайтан боится шума, и потому его можно прогнать криками и выстрелами.

Глава 2

Татарское селение и дом. Быт татарина. Кочевка. Характер татар. Татарская женщина. Одежда мужчин и женщин. Положение женщины в семействе. Деспотизм мужа и стремление женщины выйти из рабского положения

По обеим сторонам дороги тянутся, иногда на несколько верст, покрытые зеленью бугорки, похожие на логовища зверей: это татарские сакли, из которых, как из нор, выходят туземцы и собираются в кучки, избирая для этого или возвышенное место, или зеленеющий лужок.

Татары, в отношении устройства домов своих, следуют правилам восточной архитектуры, и, несмотря на то что многие селения находятся по соседству со снежными хребтами, где морозы зимою доходят иногда до 25° по Реомюру, они строят свои жилища точно так же, как и т. п. их соплеменников, которые никогда не испытывают морозов.

Дом каждого достаточного жителя разделяется почти всегда на два отделения, из коих одно предназначается для гарема. Жилище татарина строится или из камня, или из глины. В первом случае оно складывается из нежженого кирпича или голышового камня, взятого из реки; во втором случае глина, смешанная с саманом (солома), составляет главнейший материал, а ненастное время, производящее готовую грязь на улице, считается самым удобным временем для постройки и лепной работы. Несмотря на первобытность такого зодчества, подобные жилища существуют иногда по нескольку сот лет.

Татарские кочевники располагаются обыкновенно на местах более возвышенных и лесистых. Они устраиваются из тростника или из нескольких жердей или тычинок гибких деревьев, согнутых в дугу и воткнутых обоими концами в землю. Эти жерди переплетаются другими в горизонтальном направлении, так что внутренность такого помещения представляет вид купола или, скорее, изображает копну сена, которую накрывают войлоком, лохмотьями из войлоков или камышовой рогожей, оставляя только для входа одно отверстие, которое завешивается также войлоком. Чтобы войлоки не очень тяготили жерди, для этого посреди палатки становится шест, который и поддерживает все здание. Наверху вырезывают круглое или четвероугольное отверстие для выхода дыма, а иногда оно же служит и для освещения внутреннего помещения. Такая кибитка, известная под именем алачуги, заключает в себе все имущество татарина. Против входа в алачугу, у стены, сложены подушки, одеяла, платье, оружие, конская сбруя и проч. По одну сторону, за перегородкой, хранится масло, молоко и сыр, а по другую сторону, также за перегородкой, мука, сарачинское пшено и все съестное.

У богатого татарина подобное помещение еще довольно сносно и удобно, но у бедного алачуга не предохраняет обитателей ее ни от ветра, ни от дождя. Каждая палатка разделяется тростниковыми перегородками на несколько комнат, имеющих каждая свое назначение. В хорошую погоду края палатки приподнимаются, и ветер освежает жар палящего солнца; в дурную же она закрывается вся войлоком, и если хорошо устроена, то, сохраняя внутреннюю теплоту, может выдержать непогоду и дождь не хуже другого дома. Иногда кочевые татары вместо алачуги устраивают и живут в карачадрах — четырехугольных палатках, сделанных из шерстяной материи черного цвета. Карачадры составляют, впрочем, по преимуществу жилище кочевых курдов, и татары устраивают их очень редко.

На пространной и плоской горе, покрытой густой зеленью, там и сям разбросаны эти алачуги. Кругом кибиток пасутся около десятка волов «не то под попонами, не то под седлами, прикрепленными подпругами».

Между скотом бегают полунагие, а чаще и совершенно нагие дети, играя с собаками. Возле кибиток лежат, растянувшись, оборванные и грязные татары; другие сидят и стругают палочки; не менее оборванные татарки таскают воду из балок, переносят разные снадобья – словом, копошатся в шалашах и возле них.

В алачуге грязно и нечисто, точно так же, как нечистоплотны ее обитатели, одетые в лохмотья.

Оседлые татары живут или в деревнях, или в обах. Селения их раскинуты где-нибудь у речки или у овражка, окружены часто густым лесом или группою пирамидальных тополей, плакучих ив, огромных ореховых деревьев и чинар.

Аулы расположены большей частью безо всякого порядка, а иногда образуют род кривых улиц и неправильных площадок. Многие селения пользуются превосходной местностью, счастливым климатом, утопают в обширных шелковичных плантациях, почти всегда окружены лесом и тянутся на весьма значительное расстояние.

Если большинство зданий прочны, если они каменные, двухэтажные, то такое селение носит название деревни, и часто в ней можно встретить и мечеть. Напротив того, дома, построенные на скорую руку и состоящие преимущественно из турлучных землянок, разбросанных как попало, безо всякого порядка, составляют в совокупности то, что называется обами. Окна в таких землянках не имеют стекол и закрываются камышовыми рогожами. Обу обыкновенно населяют жители нагорных деревень, спускающиеся в долину только весной для возделывания полей, а осенью удаляющиеся в свои горы.

В некоторых местах татары свои избы называют сарай.

Жители татарских дистанций, входивших некогда в состав Грузии, помещаются в хижинах, вырытых в земле и называемых по-татарски дам или ев, покрытых деревом и сверху засыпанных землей. Для поддержания потолка такого дома укрепляют внутри четыре деревянных столба; крышу делают большей частью круглую. В Ширване дом камышовый, обмазанный изнутри и снаружи глиною. Для постройки домов в горах вырывают обыкновенно яму в полтора или два кубических аршина, и в ней устанавливают стены, одна половина которых находится в яме, а другая выходит на поверхность. Такие дома состоят преимущественно из одной небольшой комнаты, где помещается очень часто огромное семейство и все имущество. Нахичеванцы строят свои дома на равнине, из глины, смешанной с рубленой соломою и мелким булыжником, а в горах из камня. Дома их все одноэтажные и обносятся вокруг каменной стеной. У богатых главный фасад обращен к северу в сад или на небольшой двор с бассейном проточной воды.

Каждый зажиточный татарин имеет отдельные жилища для жен, летнее помещение независимо от зимнего и часто, сверх того, особое помещение для приема гостей.

Летний дом почти всюду имеет стены только с трех сторон, а четвертая, оставаясь открытой, во время непогоды завешивается войлоком.

Собственно комната для приема гостей устраивается преимущественно в конюшне: это только угол последней, в котором насыпана земля на аршин выше пола и который отделен перилами. Гости, в особенности зимой, предпочитают это место, потому что оно теплее всего остального помещения татарина, и в особенности в местах безлесных, где топливо составляет роскошь. С двух сторон возвышения устраиваются нары, или длинные скамейки, на них наложены войлоки, тюфяки, которые, с прибытием гостя, покрываются коврами. В углу такой комнаты можно встретить и камин. В редких случаях гостиная, составляя часть жилого помещения, состоит из двух капитальных стен, а с двух других сторон ограничивается перилами, но и в этом случае за перилами почти всегда помещается семейство хозяина, а иногда и домашний скот. У нахичеванцев иногда вместо перил, отделяющих гостиную от прочего жилья, устраивается во всю стену решетчатое окно, украшенное разноцветными стеклами. Перед входом в такую гостиную устраивается нечто вроде сеней.

В горах всех провинций татары складывают свои жилища из камня, как из материала наиболее дешевого и находящегося под рукой.

Каменные постройки дома издали похожи на русские, но всегда с плоской крышей. Жители строят свои дома из алыза, или нетесаного камня, связываемоего между собой глиной и деревянными перекладинами; плоская крыша туземца засыпается землей.

При каждом почти доме имеется нечто вроде балкона, который состоит из комнаты о трех стенах с нишами, а четвертая, обращенная на двор, не строится. В этой комнате все хозяйство татарина: котелки, чувалы, кувшины, шерсть, масло в бурдюках и грубый станок для выделки ковров. Многие дома двухэтажные: в верхнем живут хозяин и его семейство, а в нижнем – скот, лошади, и одна комната предназначается для исполнения обязанности кладовой. У кого дом одноэтажный, тот, для всего помещающегося в нижнем этаже, строит особый сарай. На каждом дворе построено несколько вышек, где ночуют хозяева, так как в комнатах мухи и комары не дают заснуть, несмотря ни на какую усталость. Вышки эти бывают часто в два и три этажа, смотря по числу членов семейства. У богатых бельэтаж делается наподобие беседки с тесовой крышей и весь малюется яркими красками.

В богатых татарских домах вместо печей устраивают камины, а над ними широкую и прямую трубу; чаще же в сакле не бывает ни печи, ни камина, ни трубы и огонь раскладывается на полу посреди хижины, в небольшом углублении, обложенном камнями. Дым от горящего костра стелется по потолку, коптит всю внутренность сакли и выходит в двери; если же в потолке сакли туземец сделает небольшое отверстие для выхода дыма, то считает свое помещение роскошным.

Случается, что недостаток дров и топлива во многих местах лишает хозяев возможности пользоваться и этого рода прихотью, тогда, с наступлением холода, туземцы устраивают в одной из комнат что-то вроде стола на весьма коротких ножках, который и носит название курсы и, в общежитии, часто называется братским диваном. Под курси ставится мангал (жаровня) с раскаленными углями, то есть глиняный или медный сосуд, наподобие небольшого котла. Курси накрывают толстым длинным и широким одеялом, под которым и прячется до самой груди все семейство, располагающееся вокруг курси. Пользуясь жаром от мангала, удерживаемым одеялом, жители согревают таким образом нижние части своего тела. «Такой неудобный и вредный способ согревания себя составляет одно из любимейших наслаждений татарина, тем более что этим способом удовлетворяется его наклонность к бездействию и ленивой неподвижности».

Для печения хлебов складывают печи следующим образом: вырывают неглубокую яму и вмазывают в нее круглый глиняный сосуд; чтобы испечь хлеб, раскаляют этот сосуд и, сделав из теста лепешки, прилепляют их к стенкам сосуда.

Пол комнат устилается паласами или коврами и цветными хорасанскими войлоками. Два-три окна, с узорчатой решеткой[64]или с рамами и стеклами, а иногда только одно круглое отверстие в потолке[65], освещают комнату, в стенах которой поделаны ниши, наполненные домашними вещами. Там стоят огромные сундуки, а на них положена постель и завешена бумажной или клеенчатой шелковой материей, которая впоследствии пойдет на чадру невесте-татарке, молодой дочери хозяев. Нередко против входа в саклю, возле стены, ставится низкая скамья, на которую кладут шерстяные чемоданы с одеждою и другими пожитками. По стенам иногда развешивается оружие хозяина, а в свободных нишах или на полках расставляются пузатые кувшины, узкогорлые, кривые бутылки, чашки и всякая домашняя утварь. Часто можно встретить, что к высокому, раскрашенному потолку у богатых привешены фруктовые гирлянды винограда, груш, слив и персиков, предназначенных для сушения.

Посреди стоит огромный четырехугольный ящик, слепленный из глины и выбеленный, а над ним другой такой же ящик, в виде трубы до самого потолка. Эти ящики, с виду похожие на русскую печь, предназначаются для склада муки (закрома). У богатых ящики эти устраиваются не в комнате, а в особых кладовых.

Одно или два зеркала в простых рамах, окрашенных голубой краской, дополняют убранство комнаты.

Вечером в камине под трубой привешивается чрах — небольшой, наполненный нефтью кувшинчик, ко дну которого приделана горизонтальная трубочка с пылающим пламенем концом. Этот кувшин есть туземная лампа, освещающая комнату весьма удовлетворительно.

На чистоту своего семейного и обыденного помещения татары не обращают особенного внимания; люди зажиточные и те нередко в сакле, как в конюшне, помещают на целую зиму одну из самых любимых лошадей. Бедные же, по необходимости, должны помещать в сакле на зиму весь свой скот, кроме овец, для которых стараются всеми мерами построить отдельное помещение.

Конечно, лучшие постройки домов принадлежат жителям городов. Фасад городского дома обращается всегда к стороне двора, а на улицу выводится глухая стена, без окон и дверей. Причиной такого безобразия постройки было, в прежнее время, желание скрыть от посторонних взоров свое имущество и семейную жизнь. Каждый татарин знал и имел случай убедиться, что если хан или кто-либо из его приближенных увидит зажиточность обывателя и чистоту его помещения, то, при общественных раскладках повинностей, на него будет наложена такая часть податей, что он, по необходимости, сравняется со своими бедными и грязными соседями. Если же случалось, что хану бросалось в глаза, что у такого-то красивая жена или что она одевается нарядно, то он всеми мерами старался добровольно или насильно отнять жену у мужа, дочь у отца или брата и перевести ее в свой гарем, а когда это не удавалось, то мщение всеми способами сыпалось на сопротивлявшегося.

Обороняясь всеми средствами от такого рода невзгод, татарин сосредоточивал всю свою жизнь внутри двора, как в месте, скрытом от посторонних взоров. Каждый хозяин старался вымостить свой двор камнем и содержать его в опрятности.

В средине двора почти всегда устраивался гоуз (бассейн) с водометом. За двором – сад без аллей и без дорожек; «вода везде проведена канавами; все внимание хозяина обращено на доход, и ничего решительно не придумано для симметрии, комфорта и удобности гуляющих».

«Вход в дом устраивается в середине фасада; восемь или десять ступеней ведут в прихожую, занимающую всю ширину дома и имеющую обыкновенно две двери направо, две двери налево и одну дверь прямо, насупротив входа.

Первые двери, направо и налево, вводят в лучшие комнаты дома, отлично отштукатуренные гипсом и украшенные лепными и резными узорами вокруг окошек, дверей, ниш, и в особенности вокруг камина; эти комнаты достойны любопытства даже утонченного европейца. В стенах комнаты оставлены два ряда ниш, между которыми в иных домах нарисованы яркими красками на гипсе цветы, гирлянды, птицы и т. п.; но все искусство штукатурщика и живописца обращается на отделку карнизов».

Вторые двери направо и налево ведут, с одной стороны, в кухню, с другой – в кладовую, которые обе не отделаны и темны. Дверь, расположенная прямо против входа в прихожую, ведет в верхний этаж, в так называемую балахано, или детскую. Это род балкона или мезонина, расположенного над прихожей.

В парадных комнатах вместо наружной стены дома, обращенной на двор, устраивается огромное, с разноцветными стеклами окно, разделенное на отделения, которые опускаются и подымаются каждый особо и независимо друг от друга. Окна эти весьма красивы летом, но зимою, допуская во внутренность жилища холод, теряют свою прелесть для полузамерзших его обитателей.

Главное украшение комнат составляют целые кипы подушек, одеял, множество мелкой посуды и ковры, которыми убирают полы, а иногда и стены.

Жилища талышинцев отличаются от обыкновенных татарских построек. Селения их разбросаны по лесам и тянутся обыкновенно на несколько верст; каждое семейство имеет один или два дома, окруженные или низким забором, или вовсе без всякой ограды. Талышинцы любят жить в лесу и не вырубают его даже вокруг своих жилищ. Дома строятся из бревен, часто неровных и кривых, которые на углах кладутся крест-накрест, как в русских избах; снаружи и изнутри дом обмазывается глиной и имеет высокую камышовую крышу.

Внутренность домов характеризуется особого устройства камином, имеющим вид выдолбленной сахарной головы в продольном разрезе; он расположен всегда у передней стены, недалеко от наружных дверей. По неимению трубы, дым, поднимаясь кверху и окоптивши потолок и верхнюю часть стен, выходит в дверь, которая делается очень высокой и, так же как в наших курных избах, остается растворенной во время топки.

«Окно, – пишет П.Ф. Рисе, – не есть необходимая принадлежность талышинского жилища; в некоторых только домах делается квадратное отверстие между камином и боковой стеной у самого пола; оно затворяется деревянным ставнем; употребление же стекол совершенно неизвестно в этом первобытном уголке земли. Талышинские дома имеют ту замечательную особенность, что вдоль стены, от двери до камина, делается обыкновенно глиняная, довольно узкая лавка для сидения; кроме того, задняя часть комнаты по крайней мере на пол-аршина выше передней; возвышение идет также по боковым стенам, с одной стороны до двери, а с другой почти до камина; пол земляной, но это возвышение обкладывается толстыми бревнами; потолок же дощатый».

На чистоту улиц в селении и даже в городе туземцы не обращают никакого внимания; там и сям навален огромными кучами скотский помет; прислонившись к стенам домов или вышек, стоят огромные арбяные колеса, кошелки для муки, плетенки для самана. На площадках, образующих у каждого дома род балкона, валяется домашняя посуда, горшки с маслом, шерсть, разная мелочь, а на некоторых размещены и станки с начатыми коврами.

У одного станка сидит женщина и работает; другая размоченной глиной замазывает растрескавшийся пол своего балкона или площадки. За обеими ими следят ревнивые, ничего не делающие мужья, которые, развалившись на солнце в толстой овчинной шубе, поглаживают, зевая во весь рот, свою бороду или выпускают клубы дыма из маленькой трубочки с длинным и тоненьким чубуком. Они погружены в апатию и созерцательное состояние. По деревне снуют взад и вперед телята, в навозной куче копаются куры, а там, среди грязной лужи, полощутся утки или возятся оборванные запачканные дети.

«У мостиков, перекинутых через садовую канаву, или просто там, где канава, вследствие частых переездов через нее в арбах, разлилась и образовала род небольшого болота, торчат загрязненные рогатые головы буйволов, предающихся по-своему кейфу». Туземное население так свыклось с неопрятностью, что двор и улица без грязи, навоза и мусора, по-видимому, производят на него неприятное впечатление.

Таков общий вид татарской деревни.

Богатая и плодородная почва, жаркий климат и обилие природы сделали из татар всего Закавказья народ крайне ленивый.

Туземцы более всего склонны к торговле, не требующей особенной деятельности, и часто татарин проводит всю свою жизнь в стругании палочки, в совершении омовения и намаза.

Весной у редкого татарина есть пища, чтобы накормить себя и семейство.

Зимой, сидя в своей норе праздно, он все съел, кроме пары волов да десятка овец. Парою тощих волов в марте месяце татарин взроет крючком как попало и где попало землю, бросит в нее несколько четвериков проса да чалтыка (сарачинского пшена) и тем заканчивает свои полевые работы, которые, при всем том, хорошо окупают его труд.

Кочующие татары, называемые таракяма, по образу жизни, не претерпевают ни жестокости холода, ни несносной жары, потому что, переменяя место часто и по произволу, они отыскивают и хорошо знают места с одинаковой температурой. Для этого, с наступлением жары, они отправляются в горы, на возвышенные места, а в холод спускаются в долины, находя там новую траву и тучные пастбища. Такой образ жизни весьма пригоден татарину: удовлетворяя прежде всего свою лень, он вместе с тем без всякого труда может содержать значительные стада рогатого скота, составляющего источник его средств, жизни и богатства.

С наступлением осени, в ноябре и до начала весны в конце марта или начала апреля, кочевой татарин сидит в кишлагах – зимних помещениях, одинаково ничего не делая, предаваясь азиатской лени, и ожидает, когда настанет время его скитаний. С наступлением весны, когда на возвышенных местах покажется трава, что бывает обыкновенно в апреле, а в долине жара сделается чувствительной, кочевники вместе со своими стадами медленно поднимаются вверх, так что только в начале мая достигают до яздагов, или весенних пастбищных мест.

В небольшом лесу располагают они свои кочевики. Под тенью развесистых дерев стоит несколько раскинутых кибиток; татары и татарки занимаются каждый своим делом: женщины работают, мужчины, беспечно развалившись на сухих листьях или на зеленой траве, покуривают трубки; полунагие ребятишки обоих полов и разных возрастов играют и бегают среди кустов, по зеленым лужайкам; там и сям по кустам и камышам бродит распущенная скотина; собаки с лаем бросаются на прохожего; татары криком и швырками разгоняют их… Такая жизнь привольна, беспечна и заманчива.

Здесь кочевник проводит весь май месяц и затем, когда корм для скота иссякнет, он, подымаясь еще выше в горы, достигает до эйлагов — летних мест кочевки. Оставаясь там до сентября, он с половины этого месяца начинает точно таким же образом спускаться и только в ноябре приходит опять в свои кишлаги.

Переселение кочующих, кажущееся с первого взгляда беспорядочным, как видно, подчинено строгой системе и находится в прямой зависимости от подножного корма, обеспечивающего содержание скота. Сознавая, что последний составляет его единственный источник богатства, каждый из кочевых татар особенно заботится о сохранении своего стада. Он не требует для себя никаких выгод, никаких удобств и готов жертвовать ими, лишь бы только стадо его было в довольстве. Эта забота о последнем подала повод самим туземцам называть своих кочующих собратьев коино-нукер — слуги баранов.

С нетерпением ожидает татарин назначения дня, когда можно подняться на кочевку. Назначение такого дня зависит от решения совета старшин. За неделю или за несколько дней кочевники отправляют в назначенное место свой скот, оставляя в кишлагах только несколько лошадей, волов и ослов. Наконец в назначенный и радостный для татарина день, все снимают свои алачуги, связывают жерди и укладывают весь дом на одного быка, а имущество на другого. «Мужчины идут пешком, а женщины и дети едут верхом, на быках, на буйволах, на ослах и лошадях; в перекидных корзинах рассаживаются маленькие дети. Часто случается, что вместе с ними следуют и многочисленные стада баранов, рогатого скота, лошадей. Крик, шум, пестрота одежд, разнообразие положений, все это дышит какою-то дикостью, но чрезвычайно занимательно. С приходом на место дома их устраиваются в полчаса: все получает прежний порядок и тот же самый вид. Алачуги бедных и богатых не имеют отличия; разница бывает иногда в том, что алачуга богатого обширнее, наполнена лучшими подушками, устлана коврами».

Кочуя, татарин не имеет никакого уважения к чужой собственности; он ворует, грабит и топчет посевы оседлых жителей, травит их сенокосы и, таким образом, живет за чужой счет. Днем и ночью снуют по разным направлениям татары-кочевники по пастбищам, не разделенным между обществами, а часто и по земле, принадлежащей оседлым жителям. Запасшись летом, во время кочевки, чужим добром, татарин возвращается осенью в свое зимнее логовище и проводит зиму точно так же, как проводил предыдущую.

Татары, знатные и простые, богатые и бедные, одинаково сохранили азиатский быт, в котором удовольствия гарема сменяются тем состоянием полнейшего покоя, о котором европеец не может составить себе ясного понятия. Фигура татарина, просиживающего по целым дням с кальяном в руках, с поджатыми ногами, с неопределенно устремленным взглядом, с выражением апатии на лице, есть одна из наиболее знакомых всякому жителю…

Относительно своих единоплеменников и русских начальников татары весьма гостеприимны; для всех же остальных лиц, говорит один из путешественников, у них существует прекрасное правило, не резать дома. С приездом гостя татарин встречает его очень приветливыми словами.

– Добро пожаловать, – говорит он, – милости просим, мою душу, детей и все имение дарю вам.

Говоря это, он вполне убежден, что вы не воспользуетесь его предложением, но если, почему-либо, вам необходим приют в татарской сакле, он не откажет в нем, угостит, но за порогом своей сакли не сочтет грехом ограбить и даже убить.

Принимая гостя, хозяин сажает его близ камина, по правую сторону входа. Одним из первых угощений подают трубку, а иногда и кальян, который и обходит по очереди всех присутствующих; затем следует насыщение желудков.

Как все вообще жители жарких стран, татары едят мало и хлеба почти вовсе не употребляют в пищу. Последняя состоит преимущественно из зелени, молока, сыра, плодов и особенно любимого всеми плова.

Из мяса они приготовляют кебаб или шашлык – баранина, жаренная на вертеле. При плове у богатых подают варенные в меду коренья и мелкие фрукты. Хлеб пекут только из пшеничной муки и в виде тонких лепешек. Бульон никогда не употребляется в пищу, и он действует на татарский желудок как отрава. «От супа его рвет, слабит, делаются колики в желудке, головокружение, одним словом, чуть-чуть не все болезни открываются у него в организме».

Туземцы употребляют пищу по два, а иногда по три раза в день: утром, в полдень и вечером, когда начинает смеркаться. Кушанья подаются все вдруг, на больших жестяных подносах, на которых помещаются одновременно огурцы, яйца с разными травами, чашки с молоком в разных видах: кислым, со снятыми сливочными пенками, с сахаром и т. п. Угощение происходит на полу; каждый берет с подноса руками то, что ему нравится. Для питья употребляют воду, а в жаркое время айран — кислое молоко, разведенное водой; зажиточные же пьют шербет и лимонад.

После еды обыкновенно курят кальян или трубку, причем первый подносится прежде всего почетному гостю.

Наибольшим гостеприимством отличаются татары, поселившиеся поблизости дагестанских горцев. Так, кубинские татары отличаются своею предупредительностью, и в особенности если гость принадлежит к числу начальников или почетных и влиятельных лиц. С приездом такого гостя хозяин, даже если бы он был старшина селения, предлагает ему снять сапоги в знак особого уважения. Несмотря на отказ приезжего, он неотступно надоедает своею излишней вежливостью и, став на колени, снимает обувь. Потом становится в почтительном отдалении, сложа накрест руки и опустив их на рукоять кинжала. На просьбу сесть он безмолвно отвесит поклон, не забывая приличия, опустится тут же на ковер, но не сидит, а скорее стоит черед посетителем на коленях.

Гостеприимство татар есть следствие праздной жизни, жажды к новостям, рассказам, хотя бы и вымышленным. Не зная, как убить время, татары часто посещают друг друга и толпами стекаются отовсюду на всякого рода увеселения и зрелища.

Конская скачка, джигитовка и пляски составляют любимейшее занятие народа.

В дни праздников, богатых свадеб туземцы выезжают попарно на лучших конях на ближайший луг или на площадь и тут развертывают всю свою молодецкую удаль. При звуках азиатской музыки они мчатся вскачь, ловко бросая в противника джирид (небольшая палка), и каждый удачный удар вызывает одобрение толпы. Ловкость татар доходит иногда до невероятия. Часто на всем скаку наездник, держа в зубах кинжал, заряжает ружье, ловко и быстро вертит его над головою, и едва произведен выстрел, как ружье уже за плечами, а в руках наездника блестит кривое лезвие персидской сабли. На всем скаку наездник поднимает шапки, джириды и даже самые мелкие монеты.

Татарин выше чем среднего роста, имеет преимущественно смуглое и продолговатое лицо и темные глаза; он хорошо сложен, и, несмотря на классическую лень, во всех его движениях проглядывает живость, ловкость и сила.

В характере туземца нет ничего постоянного и определенного.

Татары вообще словоохотливы, ловки в обращении, пронырливы, льстивы и, по наружности, всегда преданные друзья, несмотря на недавнее знакомство. При врожденной словоохотливости все население татар говорит медленно, и лицо их имеет вид задумчивости, ясно свидетельствующей о свойственной им скрытности. Если туземец говорит, то всегда соображается с обстоятельствами, местом и теми лицами, с которыми он ведет разговор; он говорит так, как будто не имеет собственной воли в суждениях, даже о самых обыкновенных вещах, не имеет желаний и старается не обнаруживать своих, даже и самых сильных движений души. Татары ловко скрывают истину, имеют особую способность говорить много и не высказывать ничего, особенно если этого требует расчет и собственная выгода говорящего. Сохраняя до некоторой степени гордость, татарин, в случае нужды, искателен и низок перед высшими, но при малейшем возвышении становится гордым и надменным с равными себе. Почти все они принадлежат к числу таких людей, которые прежде всего соображают свои поступки и поведение с характером и взглядом тех лиц, которые стоят во главе управления ими, и при строгом начальнике татарин далеко не позволит себе того, что позволит при слабом, нерешительном или непостоянном. Татарин хитер, но не тонок, склонен к обманам и интригам. Он храбр, когда находится в сообществе других, но в одиночку, к сожалению, часто свою храбрость заменяет хитростью, вероломством и незнанием законов чести. Корыстолюбие побуждает их к делам предосудительным всякого рода. Татарин может быть трудолюбив и деятелен, но он всегда предпочтет такой промысел, который доставит ему скорейшее обогащение без усиленных трудов, хотя бы для этого потребовались и предосудительные поступки. Имея пристрастие к грабежу, он готов для того перенести всевозможные лишения. Будучи в обыкновенное время страшно ленив, он в то же время неутомим в бродяжничестве и кочевке.

Кочующие народы, будучи вспыльчивого характера, готовы на смертоубийство, лживы, легкомысленны, невоздержны в пище и напитках и весьма склонны к воровству, грабежам и разбоям.

Чуть ли не с колыбели и со дня рождения молодой татарин всасывает с молоком матери всю язву разврата и затем воспитывается в одних правилах бесчестия.

«Есть кочевые общества, – пишет Прушановский, – между коими умирающий дома на постели не от насильственной смерти, вместо того чтобы видеть в окружающих сострадание к себе, слышит одни упреки, что он осрамил род свой, умирая не от кинжала и пули, что для него нет рая в будущей жизни и мулла неохотно пойдет на его могилу. Напротив, труп павшего на разбое и грабительстве сопровождается рыданиями родственников, друзей и целого общества».

Для юноши, который приобретает насущный хлеб и самое состояние трудолюбием, а не воровством и разбоем, для того преграждается даже путь к любви красавицы.

Похитить девушку и, при сопротивлении этому, убить брата и даже родителей ее, а потом жениться на похищенной составляло еще не так давно похвальное молодечество. Преступник тщеславился таким поступком и становился предметом удивления и зависти для всего юношества.

Татарин, как на кочевке, так и у себя дома, проводит все почти время в бездействии и занимается только тем, что украдет у соседа лошадь или уведет быка. Укрывательство вора и клятвопреступление среди татар развито в высшей степени. Сами татары хорошо сознают это, и, терпя от сильного, многие от души желали бы искоренения этого зла.

– У нас нет, – говорят сами туземцы, – ни простого татарина, ни агалара, ни даже хаджия, который бы сам не воровал или не держал партии воров из соседних деревень или уездов. Чтобы производить следствия по всем воровствам, надо одну половину уезда сделать судьями для того, чтобы судить другую половину; затем, по окончании подобного суда, я уже не знаю, кто будет судить самих судей, которые ничем не лучше тех, которых они осудили.

Татарин признает присягу перед Кораном непременно с омовением, с жертвами, и тогда он не станет думать одно, а говорить другое. Присягу же по нашим законам они ставят ни во что, считая ее не клятвою, а простым свидетельством перед русскими чиновниками.

Татары весьма большие охотники до всякого рода тяжебных и кляузных дел. Редкий из жителей, и в особенности горожан, из какого бы сословия он ни был, не имеет нескольких дел в суде или не состоит, по крайней мере, свидетелем или ходатаем по какому-нибудь делу. Даже и в настоящее время «из дружбы, родства, вражды, а из бедного класса весьма часто за рубль и дешевле редкий татарин не явится заочным свидетелем происшествия, о котором он часто мельком только слышал на базаре, и не примет ложной присяги в суде. Случалось, что присягали в несуществовавшем факте целые деревни, а при разборе пустого дела в здешнем мировом суде, по легкости приобретения свидетелей, каждая сторона запасается, по возможности, большим количеством, и при разборе дел в суде нередко приходится допрашивать по 60 и более свидетелей».

Вообще в характере татар встречается странное сочетание хороших и дурных начал. У них нет той строгости, которая бы делала их разборчивыми в выборе средств для достижения предположенной цели; любовь к корысти руководит поступками, и часто они готовы рассыпаться в уверении в преданности и вредить тайно. Татарин кровожаден и вместе с тем удивительно покорен начальству, уважает строгость и тщательно скрывает преступника. Склонные к проискам и интригам, они лесть считают должною учтивостью, а хитрость и уменье обмануть – умом; покорные и раболепные в необходимости – они мстительны; лицемерные и скрытные – они втайне способны питать ненависть и злобу.

Столь мрачная характеристика татар явилась и может быть несколько оправдана следствием того гнета, которому они подвергались от разного рода правителей. Дурные пороки туземца есть следствие обстоятельств его жизни; они навязаны ему посторонним влиянием. Сами татары сознают свою настоящую испорченность и готовы перейти к лучшему. В народе очень много хороших начал, которые заглушались веками.

«Хорошее в характере татар, – пишет г. И. Ш., – имеет перевес над дурным, и полагать должно, что они очень близки были бы слиться с русскими, если бы посредничество между двумя народами, чувствующими симпатию один к другому, не приняли на себя армяне, которые извлекают из этой роли важные выгоды, получая, с одной стороны, деньги за мнимое покровительство, а с другой – награды и почести; убытка же они ни в каком случае иметь не могут, так как в распрях кровь льется не армянская, а между тем нужны поставки хлеба, лазутчики и т. п. Врожденная привязанность русских к татарам обнаруживается и в том, что, по прибытии в мусульманские провинции, мы очень скоро изучаем звучный их язык, между тем как армяне, поставленные ближе по вере, не могут научить нас двух слов их неудобопроизносимого языка, но служат более факторами».

Там, где не было этого факторства, где татарин не имел нужды прибегать к разным изворотам, обману, лжи, где труд его и собственность были более обеспечены и не зависели от большого произвола, и, наконец, там, где он не скитался, не кочевал, а, имея недвижимую собственность, вел жизнь оседлую, – там и характер его, имеющий хорошие нравственные начала, развивался в совершенно обратную сторону. В подтверждение последнего можно указать на шекинцев, и в особенности на их простой народ. Они тихи, трудолюбивы и храбры; чуждаются воровства и вообще далеко не склонны к преступлениям обдуманным и умышленным. Будучи весьма покорны приказаниям начальства, они, даже в случае воровства, явно производимого лезгинами, не решались на самоуправство. Что же касается до талышенцев, то они очень смирного нрава, далеко не храбры, гостеприимны, бескорыстны и склонны к лености.

Татарки живы, но осторожны, охотницы поговорить, любят веселье и наряды. По характеру и «в физиологическом отношении их можно сравнить с польками». В отсутствие мужчин они снимают с себя покрывала и ходят в самом легком костюме.

При посторонних мужчинах женщина обязана ходить постоянно под покрывалом, и если она, в присутствии одного или нескольких мужчин, раскроет свое лицо, то следствием этого бывает непременный развод с мужем. Некоторые из жен пользуются этим, чтобы развязаться с нелюбимым человеком, который, по обычаю, считает невозможным жить с подобной, бесстыдной женщиной. Те же, которые не желают подобных последствий, все-таки, по врожденной своей натуре, не прочь пококетничать. Заметив, что последнее можно дозволить себе сделать безопасно, женщина, как будто нечаянно, оступится, опустит край покрывала и как бы невзначай покажет свои огненные глаза, розовые щечки, алый рот, черные локоны и пухлую ручку. Женщина – везде женщина, и между азиатскими племенами кокетливые движения их делаются так же грациозно, мило, ловко, обдуманно, проворно и натурально, как и нашими барынями.

Одежда татарок состоит из широких шальвар, называемых туманами и теряющихся вверху под разрезным коротеньким архалуком, сквозь прорезы которого, служащие вместо рукавов, проходят рукава рубашки. Под архалуками некоторые носят род наших корсетов. На голове небрежно повязан платок в виде чалмы, с оставленными позади длинными концами, а на шее ожерелье из бус или нанизанных монет. Вместо чулок татарки носят узорчатые шерстяные носки и почти всегда самых ярких цветов.

Татары одеваются вообще весьма неопрятно, почти никогда не меняют белья, отговариваясь тем, что его некому мыть, и говорят, что лучше надеть новое, чем мыть старое. Вообще они нечистоплотны и грязны; у редкого жителя две перемены белья, а больше по одной рубашке, да и та дырявая, пропитанная потом и салом. Оттого и запах от них бывает весьма характеристичен, как от овец или других животных. Несмотря, однако же, на то, что одежда женщин часто состоит из лохмотьев, но чрезвычайно оригинальна, а лица их, несмотря на всклокоченные и нечесаные волосы, красивы и замечательны по строгой правильности овала, тонкости и художественности черт. Смуглый цвет лица, окрашенный полуденным жгучим солнцем, оживляется черными как уголь глазами.

Татарин одевается в черную шерстяную чуху с золотыми галунами и длинными рукавами, разрезанными сзади от плеча до кисти рук. Эти рукава обыкновенно висят, но в дурную погоду и холод их плотно застегивают от кисти руки и почти до локтя. Под чуху надевается черный шелковый архалук, из-под которого виднеется красная канаусовая сорочка с золотыми шнурками. Несмотря на стужу, грудь туземца всегда раскрыта, шея голая, подпоясан он красивым серебряным поясом или шерстяным персидским кушаком, на котором висит длинный дагестанский кинжал; широкие зеленые шаровары его или подняты выше колен, или обтянуты ниже их черными бинтами, называемыми толаг-алты. Пестрые персидские чулки его прикрывают ступни ног, а кожаные зеленые коши, с загнутыми кверху носками, довершают обувь. На сельских работах или в дурную погоду мужчины обертывают ноги толстыми тканями и надевают башмаки без каблуков. При верховой езде употребляются длинные сапоги с острыми, загнутыми вверх концами.

Высокая меховая папаха из бараньей шкуры, несколько загнутой назад, составляет головной убор. Имея вид усеченного конуса, папаха у бедных бывает или белой, или рыжей, а у богатых – черной.

Впрочем, в летнее время и богатые, в защиту от солнечных лучей, носят также белые папахи, которых туземцы никогда не снимают[66]. На плечах зимою татарин носит внакидку нагольный, дубленый тулуп темно-шафранного цвета, с узкими и предлинными рукавами.

В прежнее время татары были отличными наездниками; все дышало в них воинственным духом. Отправляясь за несколько верст, они были всегда отлично вооружены: ружье повешено через плечо, за поясом сзади заткнут пистолет, а спереди кинжал, сбоку – шашка. Татары и до сих пор страстно любят хорошее оружие, но оно, как и богатство в конской сбруе, встречается редко.

Татарин, когда только сыт, предается лени и по целым дням лежит где-нибудь под тенью дерева, погрузившись в блаженство кейфа. До хозяйственных работ ему нет дела – это забота жен или жены, на которую возложен весь труд. Жена у татарина – мать семьи, хозяйка, работница и раба мужа. Сохрани Бог, если она понимает не буквально значение этих слов: удары плети, сыплющиеся с избытком на ее спину, скоро убеждают ее в истинном значении этих слов. Она делается тогда бессловесным животным, над которым муж вполне тешится, а подчас если благоверный супруг слишком вышел из терпения, то считает не лишним, сверх побоев и отвратительных грубых ругательств, кольнуть свою жену острием кинжала на вечную память своего негодования.

Относительно своих чувств татарин не обязан давать отчета своей жене: он знает, что она его собственность, его рабыня, и потому делиться с нею чувствами считает совершенно лишним. Чувство любви мало известно татарину.

– Ласкай женщин, – говорит татарская мудрость, – но не люби их, если не хочешь из властелина сделаться рабом. Любовь сладка только в песнях, на деле же начало ее – страх, средина – грех, а конец – раскаяние. Не заглядывайся на чужих жен и не слушай свою собственную.

Что такое жена в понятии татарина? Женщина… следовательно, в ней нет ни души, ни сердца, она создана для того только, чтобы быть терпеливым животным. Жена не смеет высказывать чувства ревности – это дело мужа, но спаси ее Аллах, если последний заметит что-нибудь и станет подозревать жену в неверности. Тогда расправа бывает коротка: кинжал наказывает преступницу. Женщина, какого бы возраста или сословия ни была, не имеет права говорить с мужчиной. Мужчина-соблазнитель подвергается кровавой мести, которая только одна может снять пятно бесчестия с оскорбленного мужа. «Никакой закон, никакая сила, никакие угрозы не могут заглушить голоса мести в обесчещенном татарине. Пока преступление не отомщено, до тех пор татарин-муж не может говорить с открытым челом ни с каким мужчиной».

Бедные редко имеют более одной жены; но едва татарин начинает богатеть, едва стада его увеличиваются, обороты делаются обширнее, как часто муж получает намек от жены о необходимости взять другую. Это понятно потому, что у них нет обыкновения нанимать прислугу. Вторая жена делается верною работницею, от которой, впрочем, муж прячет ключи, запирающие деньги и лакомства. Многие, однако же, считают многоженство делом безумным потому, что в доме не бывает много спокойствия: беспрестанные сплетни, споры, драка требуют разбирательства мужа. Часто последний предпринимает путешествие в Мекку, чтобы только отдохнуть от прекрасных подруг его жизни.

Уважение к старшим составляет основу семейного быта татар. Старший в семействе пользуется большим уважением от всех прочих членов. В случае смерти отца старший сын заступает его место, и сколько бы ни было братьев, они большей частью живут нераздельно в одном семействе, признавая старшего своим главою. Женщины никогда не показываются посторонним мужчинам и даже закрывают часто свое лицо от живущих в одном доме родственников мужского пола. Занимаемые женщинами комнаты недоступны для постороннего глаза.

Угнетение женщины, затворническая жизнь и крайне деспотическое обращение с нею мужчины очень естественно породило в первой желание выйти из столь стеснительного состояния и приобрести себе права в обществе и семействе. Злоупотребление мужей, праздная гаремная жизнь были двигателями к тому, что женщина стремилась сравнять свои права с мужчинами. По складу взаимных отношений мусульманского семейства женщина должна была прежде всего считать своими личными врагами всю родню мужа, с которою она с давних пор ведет вражду самую упорную и неутомимую; невестка непременно сделает противное тому, что желает и говорит свекровь.

Действуя скрытно и ввиду оппозиции мужчинам, явились женщины-законодательницы, которые, стараясь улучшить свое положение, составили свои собственные правила и назвали их женским Кораном, который стал скоро известен всем последовательницам шиитской секты, если не весь, то все-таки каждая из женщин знает многие места его. Понятно, что женский Коран должен быть совершенно противен законам Магомеда, как главного виновника унижения женщины и того рабского положения, в котором она находится до настоящего времени в мусульманском мире. С другой стороны, подобный Коран должен быть далеко не по вкусу мужчине, и действительно, по словам издателя Корана, мужья с ужасом узнали «целый мир адских коварств и самых демонических происков наших дражайших половин – этого гнусного отродья»!..

Женщины-законодательницы пустили в ход те невидимые силы, которые составляют их особенность и против которых мужчина, при всем его умственном и физическом превосходстве, почти не в состоянии бороться.

Женский Коран отвергает омовение нередко в течение трех дней для тех из женщин, которые только что нарумянились и выкрасили себе брови и ресницы. Женщина, которой главное назначение нравиться мужчинам, не соблюдшая этого правила, должна считаться беззаконницей. Омовения не следует делать, если муж, отправившись надолго из дому, не оставил жене денег на баню и когда обещал жене подарок, то до тех пор, пока он не исполнит своего обещания.

Женщина может не совершать намаза, то есть не молиться, когда услышит музыку; в день обручения кого-нибудь из знакомых; когда муж возвращается из путешествия; если есть гости; когда женщина одета в платье, убранное галунами, и проч.

В Коране мусульманок установлены свои особые посты, которые составляют смесь настоящей религии с законами древних времен. Женщины соблюдают пост девы солнца. Пропостившись целое утро 17-го числа реджаба месяца, они должны, по своему Корану, разговеться сахаром с несколькими зернышками риса, купленным на деньги, добытые непременно милостыней. Во время поста али не едят до самого вечера, и потом, достав воды из разных источников, перемешав ее и выпив, постившаяся делает намаз двумя коленопреклонениями и затем разговляется.

Самый трудный пост для женщины есть пост молчания. От восхода и до заката солнца она не должна говорить, а в час разговенья взять деревянную ложку и идти просить милостыню. Постучав семь раз в двери первых встречных домов, она просит подаяния и на собранные деньги покупает молоко, рис и финики для начинки пирога, которым и обязана разговеться.

Если у мужа одна жена, то, конечно, он более ласкает и тешит ее подарками, и тогда женский Коран, считая такого мужа достойным, предписывает жене платить ему верностью и любовью. Муж, разгорающийся страстью для своей жены, по словам женщин, угождает Богу и будет наслаждаться вечным счастием на том свете в раю. Муж не может или, по крайней мере, не должен запрещать жене посещать четыре места: бани, представления во время мухаррама, ее родных и гулянья. Если же он запрещает это, то жена вправе ослушаться его.

С нелюбимым мужем следует развестись, а для этого Коран советует обходиться грубо с детьми, бить чаще служанок, ломать мебель, а если и при этом не достигнешь цели, то, говорит он, «прокляни и заколдуй тирана».

Женщина должна тщательно закрываться и бежать как чумы от всех мужчин, украшенных чалмами, мулл, учителей – одним словом, от всех тех, кто связан с мечетью и школой. Но ежели, учит женский Коран, у отца есть молодой прекрасный сын, вы можете оказать особое внимание отцу – подняв перед ним конец вашего покрывала и показав ему хоть один ваш глаз. «Не закрывайтесь перед красивым юношей, пока он еще без бороды; не закрывайтесь перед молодым мужем, перед жидом – а в особенности перед музыкантом. Ежели хотите, можете также не закрываться перед цирульниками, перед сторожами бань, перед фиглярами, перед лавочниками и, наконец, перед золотых дел мастерами – это в вашей воле»…

Вообще бани и музыканты пользуются особою благосклонностью женщин. В бане мусульманки предаются полному веселью, кейфу и слушанию музыки; музыканты приглашаются в гаремы, и женщины перед ними не закрывают своих лиц.

По своему характеру мусульманка чрезвычайно добра, попечительна о бедных, гостеприимна и, как видно из только что приведенного, охотница пококетничать. При посещении мужа молодым и красивым мужчиною жена из-за двери старается сказать ему несколько ласковых слов и даже взглянуть на него приветливо. Хотя все эти ухищрения, употребляемые женщинами против мужчин, и не составляют исключительной принадлежности татарок, но они известны и общи им, как и всякой мусульманской женщине. Про женщину же татарку можно сказать только то, что если они не поступают совершенно противоположно, то, во всяком случае, не придерживаются во всей строгости закона пророка, в котором сказано: «И поведай правоверным женам, да потупляют очи свои и да хранят целомудрие, да не обнажают прелестей своих; да скрывают перси свои под фатою, и да не узрит их никто, кроме мужа».

Напротив того, одежда мусульманских женщин по большей части открыта спереди, так что груди просвечивают сквозь тончайшую фату…

Глава 3

Свадебные обряды татар и их увеселения. Татарские песни, танцы и музыкальные инструменты. Борьба силачей. Расторжение браков. Рождение. Болезни и способы туземного лечения. Погребение умерших

Женщины-мусульманки убеждены, что для мужчины на этом свете не может быть ничего лучше, как красивая жена. Мнение свое они основывают на разрешении и страсти самого Магомеда к многоженству. Действительно, безбрачие считается у мусульман преступлением. Каждый находит себя тем более счастливым, чем многочисленнее его потомство. Дети – это благо, ниспосланное свыше и достойное зависти каждого правоверного. Плодовитая жена пользуется большим почтением и уважением мужа, редко решающегося развестись с такою женою или продать невольницу, от которой имел детей.

Отец обязан отыскать для сына невесту, для дочери – жениха; обязан сочетать их браком и исполнить это не позже того времени, когда сын или дочь достигнут совершеннолетия, иначе проступки, в которых они будут виновны и которые неразлучны с безбрачием, лежат на ответственности отца.

– Я воспитал тебя, – говорит отец сыну, взяв его за руку, – обучил, женил и не отвечаю теперь более за твое поведение ни в этом мире, ни в другом.

Такая обязанность, возлагаемая на отца, часто заставляет последнего торопиться скорейшим бракосочетанием своих детей и прибегать нередко к преждевременным союзам. Преждевременная женитьба детей мужского пола влечет за собою множество злоупотреблений в семейной жизни. Мать и жены, если их несколько у татарина, твердят мальчику, достигшему только четырнадцатилетнего возраста, что ему пора жениться; мать особенно хлопочет об этом. Женившись, он, на первых порах, предается с излишеством чувственным наслаждениям, ум его притупляется, сердце черствеет, и он, конечно, забывает при этом, что надо учиться. «На Востоке зрелый возраст никогда не оправдывает надежд, подаваемых в детстве и юности».

Татарская девушка предпочитает выйти замуж за человека, который прославил себя воровством; она убеждена, что вор легче может содержать свою семью и жить безбеднее, чем всякий другой. Девушки презирают тех молодых людей, которые не отличились ни в каком разбое, оттого у туземцев ограбить на дороге путешественника не считается делом постыдным: не жажда корысти, а удальство ведет его иногда на разбой и грабеж.

Браки зависят от воли родителей и только в некоторых случаях от согласия жениха. Мусульманский закон, воспрещающий всякое сношение с прекрасным полом, делает то, что жениху приходится выбирать невесту наобум или по слухам, не видев ее лично. Мужчины женятся редко моложе 25 лет, потому что для совершения этого акта необходимо иметь достаточное состояние, чтобы сделать невесте подарки и уплатить кебин, или вено.

При заключении брачного договора родители условливаются о величине вносимого женихом кебина. Величина эта бывает различна и зависит от состояния жениха, важности его происхождения и красоты невесты. Так, у казахских татар бедный вносил прежде за невесту от 20 до 40 рублей серебром, а богатый до 500 рублей; у кубинцев кебин был не менее 20 червонцев, а беки платили от 50 до 100 червонцев; у текинцев кебин вовсе не платился, а в акте бракосочетания обозначалась только та сумма, которая должна быть уплачена мужем в случае развода с женою. Кроме кебина, во многих местах жених делает подарки родителям невесты, состоящие из известной суммы денег, рогатого скота, лошади, ружья, кинжала и проч. Затем жених делает подарки невесте, и весьма часто, как, например, у бакинцев, в течение нескольких лет до самой свадьбы. Кебин, вносимый в брачный акт, составляет собственность невесты, точно так же как и те вещи, которые подарены женихом до свадьбы. Невеста, в свою очередь, приносит в дом мужа приданое, состоящее по большей части из медной посуды, разных женских украшений ее собственной работы, ковров, паласов и других вещей, необходимых в хозяйстве.

После изъявления согласия на брак бывает обручение – ширини, собственно означающее сласти, но употребляемое и в смысле обручения. Жених посылает в дом невесты сласти и часто несколько пудов сахару. Туда приглашается мулла, родственники и друзья с обеих сторон. Мулла читает молитву, утверждает взаимное желание брачующихся на вступление в брак, а присутствующие поздравляют родителей жениха и невесты. Гостям раздаются угощения, и они, пожелав молодым всякого счастья, отправляются домой, захватив с собою и угощение.

Во время обручения молодых если посторонняя девушка желает найти себе мужа, то, по укоренившемуся суеверию, должна вдеть в иглу зеленую шелковинку и, вмешавшись в толпу, окружающую невесту, стараться продеть иглу вместе с шелковинкою в покрывало невесты. Затем тотчас же, вынув обратно иглу, носить ее постоянно на груди. Тогда, говорит женский Коран, «как бы вы ни были стары и дурны, крикливы и сварливы, не бойтесь ничего: иголка с шелковинкою не пробудет у вас и более месяца, как какой-нибудь богатый и красивый мужчина пришлет сватать вас».

Духовная сторона обряда бракосочетания у татар одинакова со всем остальным мусульманским миром. Перед совершением свадебного акта, в котором излагаются условия брака и количество кебина, мулла, или другое духовное лицо, обращается прежде всего к жениху.

– Хочешь ли ты взять такую-то женою? – спрашивает он жениха. – Она (невеста) может сделаться ленивою, сварливою, будет мотать нервы и т. п.

Жених отвечает на это, что он готов все перенести.

– Хочешь ли иметь такого-то своим мужем? – спрашивает мулла невесту. – Он будет тебя бить, принуждать к работе, дурно одевать и дурно кормить.

– Все перенесу, – отвечает невеста.

Тогда мулла читает сигу (молитву) и заключает кебин. По магометанским законам, если женщина, помолвленная замуж, произнесет при свидетелях слово радде (что значит – отступаюсь и отрекаюсь от клятвы), добровольно, без принуждения и до брачного ложа, то она освобождается от брачных уз и, по очищении себя молитвою, может выйти за другого.

После заключения кебина начинается свадебный пир. Наполнив свои желудки свадебным обедом, гости расходятся по домам, а молодой, в сопровождении шафера и близких людей, отправляется в баню, при шуме азиатской музыки, сопровождающей его туда и обратно.

У талышенцев, с наступлением вечера, пир возобновляется. Собираются гости, и, усевшись на коврах и поджав под себя ноги, присутствующие пьют чай и наслаждаются туземной музыкой, пением и танцами.

Ни одна свадьба не обходится без музыкантов, певчих и танцовщиц. Последние, заинтересовав публику своим искусством, вдруг останавливаются, с умыслом получить вознаграждение. Зрители бросают им мелкие монеты – столько, сколько кто может; собранные деньги обращаются частью в пользу музыкантов и частью в пользу самого хозяина. Получив подаяние, труппа продолжает увеселять гостей, которые в очаровании и упоении покуривают кальян. Иногда на арену выходит сказочник или певец и своим рассказом занимает праздное воображение присутствующих.

Татары поют большей частью арабские или персидские песни, хором, в один или два тона, по строфам и непременно с аккомпанементом чопгури или сазы — туземная балалайка с металлическими струнами, по которым перебирают тростинкой. Для подобных случаев употребляются также бубны и небольшие скрипки особой формы, на которых играют смычком. Музыка татар оглушительна и состоит преимущественно из барабанов и разнотонных гобоев. Песни их редко выражают любовь, но чаще воспевают красоту женщины, подвиги богатырей, деяния шахов и ханов; напев их монотонный, протяжный, унылый, рассыпающийся в какие-то гортанные трели.

Одновременно с этими увеселениями мужчин в небольшой комнате женского отделения сидит невеста. Она одета так хорошо, как позволяют только средства. Голова ее повязана красным шелковым платком, к которому сзади прикреплен кисейный вуаль розового же цвета с разными узорами; на ней надета нимтане — курточка из малинового бархата с большими золотыми пуговицами по рукавам и бортам; швы и края нимтане обшиты золотым шнурком; широкие шелковые шальвары, светло-голубого цвета, обложены внизу узким серебряным галуном, а рубашка из желтого канауса. На шее висят, как ожерелье, нанизанные в два ряда червонцы; на груди к сорочке пристегнута большая золотая брошка, осыпанная мелкими алмазами; на руках браслеты, а в ушах тяжелые серьги с драгоценными камнями.

Невеста окружена женщинами и подругами; она старается быть задумчивой и показывает вид, что не совсем довольна своим положением. Перед нею стоит серебряный поднос, наполненный сухими фруктами, а по краям подноса горят прилепленные восковые свечи, разукрашенные разными красками. Все присутствующие поют общим хором, по временам играют на бубне и танцуют. Так тянется время до ужина, после которого, около 12 часов ночи, гости расходятся. Шафера и другие близкие знакомые отправляются к невесте и с торжеством и музыкой отвозят ее в дом жениха.

Невесту, покрытую с головы до ног чадрою (покрывалом), сажают верхом на лошадь и, поместив позади ее, на ту же лошадь, одну из родственниц, отводят шагом в дом мужа. Толпа окружает проводника, ведущего в поводу лошадь; крики неистовой радости, бросание вверх шапок, стрельба из ружей, музыка – все это сливается в один общий гул. Тут же, во главе процессии, следуют обыкновенно плясуны, которые останавливаются перед домом каждого знатного человека и отдают ему честь ногами, часто в продолжение получаса.

Насколько приятно смотреть на танцующую татарку, настолько же в танце мужчины-татарина нет ничего привлекательного.

Татарки пляшут обыкновенно вдвоем и имеют в руках кастаньеты, которыми пощелкивают то часто, то медленно, то вдруг удары кастаньет вовсе умолкают, и пляшущие остаются как бы неподвижны, а затем, с судорожным движением тела, с ускоренным дребезжанием кастаньетов и будто в исступлении, танцующая бросается вперед, но один шаг – и она опять идет тихо, плавно, выражая своими легкими и стройными движениями томление и страстную негу. При каждом подобном движении красная шелковая рубашка татарки, с большим разрезом впереди и с застежкою на шее, обнаруживает стройные формы бронзового тела, татуированного в разные узоры; густые черные волосы ее, кудрями рассыпанные по плечам, влажные и огненные глаза свидетельствуют, что в самый разгар танца самая душа женщины как будто изнемогает в томлении и пылком наслаждении.

«Другой род пляски, – говорит И. Шопен, – называемый гюванк, вероятно, изобретен олицетворенною ленью, потому что исполняется сидя. При начале пляски две пары, поджав ноги под себя, садятся одна против другой в довольно дальнем расстоянии и, под такт музыки, придают своему стану разные положения, прищелкивая пальцами и в руку; вместе с этим все пары, не вставая, подвигаются вперед и сходятся вместе, так что колена их дотрагиваются; тут они придают движениям своим более страсти и живости и, выказывая всю красоту стана, танцующие, то перегибая голову назад, так чтобы распущенными волосами касаться пола, то забрасывая ее вперед, скрывают свои пламенные взгляды под густым покрывалом волос.

Вообще в пляске татарок все движения дышат роскошью, негою. Конечно, такие пляски не совсем благопристойны, но так как они совершаются в тайне гаремов, перед людьми, ищущими сильных побуждений страсти, то восторг и рукоплескания служат наградою искуснейшей плясунье».

Татары пляшут лезгинку и танец весьма похожий на русскую, но только более ленивую. «Та же плавность, те же pas, иногда присядка; те же приемы, только нет одушевления русской пляски, нет чувств в жестах и в физиономии. Пляска выражает одну только ловкость, силу, мужество и отвагу».

Собравшись вместе по нескольку человек и взявшись за руки, татары-мужчины составляют полукружие. При медленных звуках музыки цепь танцоров раскачивается медленно, как бы желая расшевелить свои заснувшие члены; с ускорением такта музыки и движения танцующих становятся более порывистыми. Перестанавливая одну ногу за другую, танцующие принимают в сторону, переваливаясь в ту же сторону и всем корпусом; затем следует обратное движение, так что цепь двигается то вправо, то влево. Такт музыки постепенно ускоряется, а с нею ускоряются и все движения танцующих и доходят до неистовства; но сильный удар в барабан и быстрые движения прекращаются – танец по-прежнему принимает ленивый характер.

В прежнее время у татар был еще особый род пляски, имевший в себе что-то мистическое и религиозное. При ханах в Нухе была целая труппа особых плясунов, состоявшая из двенадцати человек погливанов — борцов или силачей. Люди эти, находясь под непосредственным покровительством хана, освобождались от всяких податей и повинностей. С уничтожением ханской власти и труппа эта рассеялась, но в 1846 году в Нухе жило еще семь человек таких погливанов. Люди эти в самом деле обладали и значительною силою, и геркулесовскими мускулами. Выступая на сцену боя, они снимали с себя лишнее платье, засучивали рукава и преклонялись долу во все время чтения молитвы, призывающей на них божественное благословение, и затем, по окончании ее, прикладывали руку к земле и челу.

При тихих и мерных ударах музыки погливаны брали огромные палицы, вроде больших кеглей, фунтов в двадцать каждая, и становились вокруг главного погливана, вооруженного луком, на тетиве которого насаживались серебряные бляхи и погремушки. «Потрясая гремящим луком, погливан-дирижер подает сигнал, и дубины, поднявшись над головами геркулесов, начинают вертеться в такт, сначала медленно, потом чаще, образуя разные условные фигуры; потом силачи, не переставая вертеть палицами, пляшут на малом пространстве с какою-то систематической точностью; дирижер-погливан, своими знаками и гремящей тетивою, ободряет усталых; они становятся на колена, такт переходит из половинного в четвертной, и, наконец, погливаны, дойдя до совершенного изнеможения, прекращают пляску».

После небольшого отдыха погливаны начинали борьбу. Двое из них выходили на состязание и, как бы пробуя силы, ударялись обеими ладонями, и потом оба, склонившись головою, сталкивались затылками. Один из присутствующих читал над выступившими борцами молитву.

– Царь Али, пособи! – произносит он. – Достойнейшему рая пособи! Когда раздастся крик раба твоего, пособи!..

По окончании молитвы читавший ее ударял по спине каждого из борцов, стоявших преклоненными к земле. Удары эти производились в знак благословения на предстоящий бой. «Противники расходятся при звуках музыки, в позиции гладиаторов, крадутся друг к другу, дразнят, испытывают знание, осторожность, и вдруг, с быстротою, один прядает к другому, старается захватить за какую-нибудь часть тела – но осторожный противник удаляет от его рук весь корпус назад, пропуская голову к плечу врага и позволяя ему сделать то же. Тогда руки обоих борцов бороздят одни только напряженные мускулы голой спины; но если удалось кому-либо ухватить противника за ногу или за пояс, то борьба скоро прекращается в пользу первого, и тогда противники целуются, чтобы вражда не оставалась между ними. Иногда бои эти сопровождаются несчастием. В заключение погливаны делают разные гимнастические упражнения, выказывающие необыкновенную силу и ловкость. Один становится посредине боком, немного наклонившись, а прочие, на бегу, касаясь одною только рукою головы его, перевертываются на воздухе и становятся на ноги, а после и без всякой опоры делают эти воздушные обороты».

Подобные лица весьма часто являлись на свадьбы, и иногда без всякого приглашения. Потешая публику, они не ждали себе вознаграждения от хозяина, но надеялись на добровольное приношение присутствующих.

За хозяина расплачивались обыкновенно присутствующие зрители, добровольно бросая деньги или покрывая плечи победителей кусками какой-нибудь материи, аршин в шесть.

Так как невесту большей частью отвозят ночью, то картина, представляемая пляшущими при ярком красноватом свете нефтяных факелов, темной южной ночи и густой зелени огромных каштановых деревьев, представляет очаровательную картину. Не любуется ею только одна невеста, все время представления сидящая верхом под чадрой и сеткой на лице.

Во время путешествия к мужу, неспокойной духом, невесте надоедает несколько часов сряду смотреть на одно и то же, а мало ли бывает подобных остановок!..

Когда молодая введена первый раз в спальню своего мужа и оставлена с ним наедине, то опытные наставницы советуют ей не соглашаться ни за что снимать покрывала со своего лица без хорошего подарка, точно так же как за труд пошевелить губами должен быть получен еще больший подарок, для достижения которого молодой необходимо сидеть на ковре как приклеенной, неподвижной и немой, не слушать мужа и обращаться с ним по возможности сурово.

– Мужчина коварен, – говорят магометанки, – и более или менее скуп: ежели, например, он так богат, что может подарить тебе деревню, то уж верно начнет с какого-нибудь пустого подарка.

Закон дозволяет каждому мусульманину иметь четырех законных жен и столько наложниц, сколько он пожелает. «Берите в супружество, – говорит Коран, – из жен, которые вам нравятся, двух, трех или четырех; если же боитесь, что это нехорошо, то берите одну или тех, кого приобрела десница ваша, то есть ваших рабынь». Пользуясь последним разрешением пророка, каждый мусульманин, вместе с законною женою, обзаводится несколькими наложницами.

Мужья редко имеют более одной законной жены, потому что последние редко уживаются между собою и требуют от мужа, чтобы для каждой было отведено особое хозяйство, а это возможно только для людей богатых.

– У нас редко бывает более одной жены, – говорят правоверные, – мы только имеем право прогонять наших жен, когда ими недовольны, и брать на их место других.

Неудобства, встречаемые во многоженстве, весьма легко обходятся мусульманами тем, что они меняют одну жену на другую. Есть мужья, которые на своем веку переменили до 30 жен, и есть женщины, которые перебывали у дюжины мужчин. Бесплодие женщины законный и основательный предлог к разводу, и мусульманину стоит только сказать своей жене при свидетелях: ты отвергнута — и брак расторгнут.

Точно так же как брак, так и развод есть простая сделка, называемая талаг. Хотя магометанский закон и определяет случаи, когда муж и жена могут требовать развода, но последователи ислама допустили множество дополнений и изменений и расторгают браки большей частью без особенно уважительных причин. В этом отношении мусульманское право предоставило в пользу мужчины значительно большие права, чем в пользу женщины, поставленной в этом случае в весьма незавидное положение.

Отверженная жена может выйти замуж за другого через три месяца после развода, а если она беременна, то через 40 дней после родов. Прогнанную жену муж обязан обеспечить только на условленное время.

Каждый правоверный может два раза развестись со своей женой и столько же раз взять ее обратно. В последнем случае он имеет право поступить помимо воли своей жены, но с соблюдением только назначенного законом срока: для беременной женщины после ее разрешения, а для небеременной через три месяца после ее развода. В продолжение времени беременности муж обязан содержать жену. В третий раз он может взять разведенную жену только с ее согласия и должен снова жениться на ней.

Для вторичного соединения с женщиной последняя должна разделить брачное ложе с посторонним мужчиною или, другими словами, быть замужем за другим и получить новый развод. Но это правило легко обходится мусульманами: они покупают раба, который и женится на такой женщине. На другой день владелец раба дарит его жене и тем расторгает ее брак, потому что женщина не может быть женою своего раба, хотя, впрочем, она может тотчас же отпустить его на волю и остаться его женою. При многоженстве первая жена пользуется преимуществами перед остальными и называется главною женою.

Прижив ребенка с рабынею, владелец лишается права продавать или дарить ее, а после его смерти она делается свободною. Он может отпустить ее на волю и при жизни, но если и после того захочет продолжать с нею сожитие, то обязан взять ее в жены.

Невольницу он не может прогнать, а обязан заботиться о ней и выдать замуж, оттого участь невольниц у мусульман бывает часто лучше законных жен.

Признанный отцом ребенок невольницы свободен, а непризнанный обращается в рабство.

Владелец может выдать рабыню или женить раба на ком угодно, но расторгнуть их брак права не имеет.

Чтобы иметь первенца сына, необходимо, чтобы в то время, когда молодая в первый раз переступит порог своего мужа, он приказал бы принести ей на блюде розовой воды и леденцового сахару.

Во время родов, во все время болезни, днем и ночью, около больной должен быть непременно кто-нибудь бодрствующий, чтобы предохранить мать и новорожденного от кровожадности Аюли — демона, питающегося печенью новорожденного. По представлению народа, Аюли дряхлая и худая старуха, имеющая способность делаться невидимкою. Ноги ее крючками и навыворот, лицо багровое, волосы рыжие. Она употребляет ужасные средства для того, чтобы усыпить бодрствующих, находящихся у постели больной; но если ей это не удастся в течение шести суток, то больная и новорожденный вне опасности. Но если бы, по несчастию, Аюли успела завладеть своею жертвою, то и тогда еще есть средство помочь горю. Если больная станет заметно худеть и чахнуть, то следует купить черную овцу и обвести ее три раза вокруг постели больной, а потом угостить ею нищих; если это средство не поможет, то надо привести гнедую лошадь и дать ей ячменю в поле одежды больной.

Магометанский закон предписывает матери непременно самой кормить своих детей, и притом два года. «Для дитяти всего полезнее молоко матери», – говорит Коран, но допускает, в случае согласия мужа, передать ребенка кормилице, точно так же как и отнять от груди прежде двух лет. Если ребенок, отнятый от груди матери, возьмет грудь чужой женщины – такой, по верованию мусульман, не может быть хорошим человеком.

Первая забота родителей, как только станут подрастать дети, – предохранение их от дурного глаза. Выпуская со двора, их одевают как можно хуже и грязнее; иногда нарочно пачкают лицо, надевают на голову шапку странной формы, навешивают на нее несколько монет, перо, кисточку или какой-нибудь талисман – словом, стараются сделать их непривлекательными и тем отвратить порчу сглаза. Похвалить хорошенькое дитя – значит нагнать на родителей ужасный страх и заставить их прибегнуть к какому-нибудь суеверному обряду, для того чтобы избавить своих детей от завистливого глаза хвалившего.

Народное суеверие советует, например, окуриться дымом от сожжения в мангале (жаровни) 140 зерен растения руто.

Для этого женщины и девушки становятся кружком вокруг мангала, и так как при этом необходимо полное веселье, то призывают музыку и под звуки ее танцуют, резвятся, смеются, целуются, причем каждая старается захватить платьем своим как можно больше дыму – он должен окурить все члены тела и складки платья. Женщина, которая успела окуриться вся этим дымом, совершенно обезопасена от сглаза.

Во избежание неприятностей от дурного глаза родители держат детей дома как можно дольше и никуда не выпускают.

Но если ребенок заболеет, то, какого бы рода болезнь эта ни была и от чего бы ни происходила, каждая татарка скажет непременно, что болезнь эта произошла от сглазу. Она испытает сначала все средства отвратить порчу, и если они не помогут, тогда только обратится с просьбой о помощи к туземному лекарю или лекарке.

Туземные медики все свои познания основывают на Галлене и Гиппократе, которых называют Джалинус и Бократ. Все существующие болезни они разделяют на четыре рода, происходящие, по мнению их, от холода, от жара, от сырости и от сухости. Согласно с этим они распределяют и свои медикаменты таким образом, чтобы каждую болезнь лечить противоположными средствами.

«Мусульмане, – пишет Д. Ильин, – очень трусливы в болезни. Как только заболел, тотчас же обращается к одному из персидских медиков, которые большей частью бывают из евреев. Персидский медик не разбирает – бедный ли его пациент или богатый: он с ним заключает условие, что на лекарство надо столько-то червонцев, за пользование в течение нескольких дней, в виде опыта, столько-то, и потом, если лечение будет успешное, то за окончательное излечение столько-то. Больной дает ему деньги на медикаменты, и шарлатан-медик покупает на базаре различные грошовые травы и начинает угощать лошадиными приемами своего пациента. Проходит условленное число дней, в продолжение которых пациент выпил чуть ли не целую лоханку всяких гадостей; медик видит, что дело плохо, – пациент не поправляется: он начинает заговаривать болезнь, но и этот метод лечения не приносит никакой пользы. Тогда поневоле больному приходится прибегнуть к помощи русского врача. Ради этого на сцену выступает мулла, который на Коране гадает, в который день можно пригласить русского медика, то есть находит по Корану тот счастливый день, когда прописанное русским медиком лекарство принесет действительную пользу»[67].

«Если же в городе два русских медика, то гадают, которого нужно пригласить. Пройдет, без сомнения, несколько бесполезных дней в гаданиях, пока по Корану доберутся до счастливого дня, и часто случается, что в этот счастливый-то день и умирает больной, так что русский медик не успеет даже прописать лекарства».

Народная медицина татар очень бедна средствами лечения. Туземцы очень уважают медицину и русских медиков, но прибегают к последним только в случае крайности и предпочитают своих доморощенных, которые искусно лечат лишь ушибы и раны. Все же остальные виды лечения состоят преимущественно из кровопусканий, производимых пиявками и рожками, из потогонных и слабительных средств, даваемых в огромных приемах. Ревень употребляется одинаково как для очищения желудка, так и для прекращения поноса; в первом случае дают чистый, в виде порошка; а во втором его поджаривают вместе с сахаром. Как прохладительное питье дают выжатый арбузный сок, одинаково и летом и зимою. Ртуть, сарсапарель принадлежат к числу наиболее употребительных медикаментов, а очень дорогие пилюли из жемчуга и яхонта употребляются как укрепляющее средство. При хроническом ревматизме и ломоте завертывают больного в кожи собак, шакалов и ослов. При геморрое сажают больного в свинью, распарывая ее пополам, а от чесотки многие вовсе не лечатся из убеждения, что она предохраняет от геморроя.

От лихорадки спасаются ношением на груди амулета, заключающего в себе молитву из Корана. Если болезнь прекратится, то талисман, как сокровище, сохраняется, а в случае смерти больного его кладут вместе с ним в могилу.

Почитая многие места святыми (пир), татары приводят к ним больных, поят разведенной в воде землей и приносят в жертву баранов. В случае падежа скота татарин отправляется со своим стадом к тому же священному месту и гоняет его несколько раз вокруг могилы. В некоторых местах, как, например, в Шекинском ханстве, против всякого рода болезней дают пить одну и ту же траву, которая производит рвоту. В Нухе больного лихорадкой сажают в холодную ванну, дают ему в руки тяжесть и заставляют производить движения до тех пор, пока он не почувствует испарину.

В Ширване есть очень много могил и мест, которые считаются священными и получили свое название по именам погребенных там людей, прославившихся в исламизме. Татары считают, что трава и земля с могилы таких людей излечивают от разного рода болезней. Так, трава с могилы Агенпира, находящейся в средней части Ширвана, полезна от ломоты и ран. Для этого берут траву, окуривают больного, а размоченную землю с могилы прикладывают к больному месту. На могилу Дадагната приводят сумасшедших, кладут их там на целую ночь и дают пить воду, смешанную с землей, взятой с могилы. Земля, взятая с могил: Софгямида – предохраняет от укушения змей; Ших-Тосур – помогает в болезнях рогатому скоту; Пир-Денар — лошадям и проч. Татары верят в талисманы и убеждены, что влияние их распространяется одинаково как на людей, так и на животных.

Но если все средства лечения не помогают и больной скончается, тогда туземец говорит, что так Богу угодно, а что употребленные средства лечения все-таки хороши и целительны.

Как только скончается кто-нибудь в ауле, жена, сестра или мать умершего взбирается тотчас же на крышу и пронзительным криком возвещает всему селению о постигшем ее несчастий. Крича и рыдая, она тут же перечисляет разные добродетели умершего: и что он был храбр, не любил спиртных напитков и, после четвертой жены, одну только ее и любил крепко, кунаков всегда угощал свежими чуреками, сыром и бараниной, не воровал чужих вещей, хорошо пахал и унавоживал землю, которая теперь без хозяина заглохнет, и что не только она безутешная, но лошадь и ишак станут оплакивать своего доброго господина, а она друга, пока Аллах не соединит их. Праздные односельцы спешат на крик несчастной, разделить с нею горе.

Там встречают они плач и стоны, в особенности женщин, находящихся в той половине, где стоит покойник.

Вот как описывает похоронную церемонию мусульман один из присутствовавших на похоронах, бывших в Тифлисе. По маленькому двору, где стоял табуд — гроб, или скорее ящик на носилках, – то и дело сновали взад и вперед мужчины, женщины и дети. В доме покойного собирались родные и знакомые: мужчины в одних комнатах, женщины – в других; в чухах и папахах сидели на коврах правоверные, поджав под себя ноги, сохраняя глубокое молчание и перебирая свои четки. Сохраняя вид крайне печальный, они по временам глубоко вздыхали, а у некоторых даже блистали слезы. Прислоняясь к стене, на первом месте сидел хаджи, родной дядя покойного, еще свежий и крепкий старик. Он часто подымал взор к небу, и крупные слезы катились по бледному его лицу.

– Аллах! Аллах! – произносил он из глубины души и крепко ударял себя кулаком в грудь.

Подле хаджи сидел ахунд, сохранявший также глубокое молчание. Налево, в углу, приютился бедный молодой сеид, потомок Магомеда, имеющий исключительное право носить зеленую чалму, – и безутешно плакал о покойнике, так ласкавшем, любившем и часто помогавшем ему в нужде.

После довольно продолжительного молчания ахунд открыл свою назидательную речь, длившуюся полчаса. Правоверные мусульмане, вздыхая и благоговея, слушали красноречивое слово своей духовной особы. Духовная беседа кончилась тем, что ахун-ду подали кальян и трубку. Мулла принес кяфян, белую материю, которою укутывают покойника, и халят — широкую белую материю, всю исписанную стихами из Корана. Халяты приносятся из Мекки, стоят дорого и потому редки. В них погребают только богатых, и тогда халят употребляют сверху кяфяна. Пустив густую струю дыма и передав кальян хаджи, ахунд принялся сам размерять и раздирать кяфян на части для более удобного пеленания тела. С приближением времени последнего прощания крики в женской половине увеличивались.

До сотни женщин, плача и рыдая, голосили: ай вай, ай вай! Сестры, племянницы и жена покойного, с распущенными волосами, били себя ладонями по лицу, кулаками в грудь и в голову, рвали на себе волосы, царапали лицо, шеи и груди. Родственницы были тоже в исступлении.

«Но мать, бедная мать его, была всех жальче, всех поразительнее: растрепанная, окровавленная, с исступленными глазами, как сумасшедшая, сидя над телом сына, тряслась она всем телом и, обращаясь к присутствующим, как будто защищая бездыханный труп, махала руками и громко, отрывисто кричала: ай! ай! ай вай! ай вай! – между тем как родственники беспрерывно целовали руки, ноги, лицо и голову покойного».

Так продолжалось прощание до тех пор, пока в женскую комнату вошли все присутствующие мужчины. Мулла с некоторыми родственниками, в присутствии ахунда, подняли покойного, вместе с тюфяком, на котором тот скончался, вынесли его на двор и опустили в табуд, вместе с тюфяком. Табуд покрыли желтым шелковым покрывалом и понесли на кладбище.

Впереди процессии вели коня в серебряной уздечке, с седлом и дорогим чепраком. На седле, тихо бряцая, висели красная дорогая чуха, богатый кинжал, ружье, шашка и пистолет, принадлежавшие покойнику, а черная папаха надета была на высокую узорчатую луку седла. За конем несли пять алям (знамен или значков). Значки бывают шелковые, разных цветов, на верхнем конце древка которых делаются у одних черные железные руки с распростертыми пальцами, у других просто железные черные шары. Алямы не составляют необходимой принадлежности похорон; их употребляют при похоронах богатых и при больших церемониях.

За значками следовало несколько человек с подносами, на которых была положена ханча (кутья). По ханче можно узнать, кого хоронят: если ханча состоит из одних фиников, то покойник молодой человек; алва — старик, а сухие фрукты, миндаль, финики и изюм составляют принадлежность детей.

Позади ханчи несут гроб, окруженный со всех сторон толпой мужчин; женщины следуют позади, в почтительном отдалении, а с половины пути возвращаются домой. По обычаю, женщины не имеют права присутствовать при погребении. На кладбище покойника вносят в хапа, омывальню или чистильню, небольшое каменное здание, устроенное на кладбище. Здесь покойника моют и пеленают в кяфян и халаты. Мулла, хаджи, самые близкие родственники и мюрдашюр, запершись в комнате, совершают омовение, а остальные размещаются вокруг здания и курят в ожидании окончания церемонии. Мюрдашюр, обязанный омывать тела покойников, приносит сытыф-кяфяр — воду с мылом и камфорою или с какими-нибудь другими духами и мастиками. Женщин омывают женщины, и тогда, во время омывания, Коран читает не мулла, а женщина. Часа полтора продолжается омовение и пеленание покойного.

После этого его выносят на могилу и ставят табуд на землю так, чтобы лицо покойного приходилось на юг. Ахунд читает молитву; присутствующие молятся. По окончании чтения гроб подносят к самой могиле, вынимают покойника из гроба и передают его на руки ближайшим родственникам, стоящим в могиле, которые, приняв труп, кладут его к левой стороне могилы, на правый бок, лицом на юг; раскрывают немного рот покойника и правою щекою прикладывают к земле. К могиле подходит служитель при мечети.

– Мамед-ага, сын Сакине-Ханум! – кричит он громко, обращаясь к покойнику и упоминая, по обычаю, имя отца и матери его. – Нынче последний день твой в здешней жизни и первый день твой в будущей. Сегодня придут к тебе два ангела, Накир и Мюнкяр, присланные от Бога; ты не бойся их. Они без воли Божией ничего не могут сделать тебе; они будут тебя спрашивать, ты смело отвечай им; спросят: что есть Бог? Отвечай: Бог есть един, он сотворил меня и весь свет. Спросят: кто был Магомед? Отвечай: Магомед был пророк его. Спросят: что есть Коран? Отвечай: Коран – книга, в которой написан Закон Божий.

После окончания такого напутствия ахунд читает молитву; покойника прикрывают короткими досками, поверх которых кладут слой сена, чтобы земля не сыпалась на тело сквозь щели досок, и засыпают покойника, но немного, землею. Стоя в могиле, родственники уравнивают и утаптывают землю и затем вылезают; тогда в несколько минут могила заваливается и прикрывается сверху кучей камней. Затем все присутствующие, с душевным прискорбием, принимаются за ханчу и уничтожают ее до последней крупинки.

На третий день, и никак не ранее, знакомые и родные приглашаются на поминальный ужин, а через неделю после погребения жена и все родные женщины покойного должны сходить в баню для очищения и уже после нее принимать посторонних женщин, пришедших навестить осиротевших, и вместе с ними поплакать, на что мусульманки большие мастерицы. «Не в состоянии будучи иногда выжать ни одной слезинки, они отвратительными стенаниями и возгласами стараются уверить хозяев в своем участии к их утрате».

До сорокового дня со времени кончины каждую пятницу собираются ко вдове женщины оплакивать покойного. В сороковой день все идут для той же цели на могилу, где плачут, читают Коран, потом идут домой обедать, а после отправляются опять в баню для окончательного очищения.

С окончанием года устраивается намаз-дых. Мужчины и женщины ходят в этот день на могилу покойного и читают Коран, но ходят так, что до обеда посещают кладбище женщины, а после обеда мужчины.

Глава 4

Сословия, существовавшие в ханствах. Мусульманское духовенство и его значение. Несколько слов о ханском управлении

Среди татарского населения Закавказья существовали следующие сословия: беки, аги или агалары, дарги, моафы, моафы-нукеры, поселяне, речбиры и купечество, к которому принадлежали и всякого рода мастеровые, ремесленники, фабриканты и промышленники. К числу свободных сословий надо отнести и духовенство, составлявшее отдельное целое и разделившееся на несколько степеней и званий.

Представителями мусульманского духовенства в ханствах были: шейх-уль-ислам — что значит глава, или, буквально, старшина веры. В звания шейх-уль-исламов поступали люди самые богатые, уважаемые по своим связям и познаниям потому, что лица эти предназначались для сохранения во вверенной им провинции равновесия между властями исполнительною и духовною. Одною ступенью ниже стоят муджтеиды у шиитов и муфти у суннитов – первенствующие духовные лица. Эта степень духовного звания приобретается только строгой жизнью и богословским образованием.

Каждый желающий посвятить себя духовному поприщу избирает опытного наставника и под его руководством проходит курс богословских наук в каком-либо училище (медресе). Когда учащийся достигнет такого уровня образования, что может вести прения и выдержать диспуты по всем предметам, относящимся до религии и магометанских законов, и может удовлетворительно изложить свою мысль письменно, тогда он получает звание иджтихада — нечто вроде наших магистров права и богословия. В доказательство приобретения этой степени каждый получает диплом, известный под именем иджтихад-нам.

Совершенствуясь далее в тех же самых познаниях и исполняя безукоризненно звание иджтихада, каждый может достигнуть звания, соответствующего нашим докторам богословия и составляющего высшую степень духовной иерархии.

У всех мусульман духовенство сосредоточило в своих руках, вместе с духовной частью, и части гражданскую, уголовную и народного просвещения. Поэтому если муджтеид желает принять участие в делах управления, то должен удовлетворять следующим главным условиям: 1) быть совершеннолетним; 2) в здравом уме и памяти; 3) пользоваться репутацией человека честного и правдивого; 4) быть твердым в догматах религии и иметь безукоризненную нравственность. В этом случае он получает название муджтеида совокупных условий у шиитов и муфти у суннитов и имеет право постановлять решения по всем духовным и юридическим вопросам.

Муджтеид, желающий быть кади, должен, сверх условий, указанных выше, удовлетворять еще следующим четырем: 1) происходить из свободного состояния, 2) родиться от законной жены отца, а не от наложницы, 3) быть посвященным во все таинства иджтихадства и 4) принадлежать к мужскому полу.

«Это последнее условие, – говорит И. Шопен, – ведет к заключению, что некогда у магометан это звание могло достаться в руки и женщины».

Кади не есть собственно духовное лицо, но принадлежит к этому званию как член шариата; в наших закавказских провинциях, при ханах, кади иногда исполняли обязанности полицеймейстеров.

За этим, так сказать первенствующим, духовенством следуют различные степени духовенства, из коего самую низшую ступень составляют дервиши и факиры. Они представляют собою кочующее духовенство, живут подаянием и милостыней, колдуют, гадают, заговаривают, пишут талисманы и амулеты против различного рода болезней и иногда воруют, что плохо лежит. Несмотря на насмешки, которым они подвергаются со стороны народа, дервиши имеют значительное влияние среди мусульманского населения и часто своими кривляньями и возгласами увлекают толпу по своему произволу.

За дервишами и факирами следуют марсиаханы, рассказывающие народу в дни мухаррама трагические происшествия на полях кербелайских; муэдзины – призывающие с минаретов правоверных на молитву; имам-джума — обязанные во время джума-намаза (пятничной молитвы) отправлять богослужение; имам-пенж-намазы — люди, отличившие себя святостию жизни, отправляющие богослужение и читающие ежедневно вместе с народом установленные пять молитв; ваизы – проповедники. Произнося поучительные речи, с высоты кафедры, устроенной в каждой мечети, и часто увлекаясь, ваизы «касаются предметов, выходящих из круга духовного, и в этом случае прямо от кафедры отводятся к местному хану, где пятами своими расплачиваются за излишнее красноречие».

Среди народа духовные лица называются: муэдзины, пенж-намазы и прочие низшие степени просто муллами, а имам-джумы, кадии и шейх-уль-исламы ахундами у шиитов и эфенди у суннитов.

Муллы суть низшие степени духовенства; чтение, письмо и толкование Корана составляют все те знания, которые должен иметь мулла. Эфенди или ахунд уже должен быть человек более образованный, должен знать применение правил Корана к разным случаям, встречающимся в гражданской жизни, знать все толкования и вести строгий образ жизни, сообразный с духом и требованиями магометанской религии. Ахундом может сделаться каждый, если только прочие муллы признают его умственное превосходство. Для приобретения звания эфенди или ахунда точно так же нет никакой надобности ни в испытании, ни в утверждении. Даже и высшие должности предоставлялись различным лицам без всякого фактического удостоверения в их познаниях. Так, несколько эфенди или ахундов, собравшись вместе, избирали из себя или из посторонних лиц человека, отличающегося красноречием, и облекали его в звание; на него и возлагали обязанность, в праздники, говорить народу проповеди. Ваизом, впрочем, может быть каждый, даже и не принадлежащий к сословию духовенства. В имам-пенж-намазы не производил никто, а сам народ давал это звание тому из духовных, кто святостью своей жизни того заслуживал. В звание кади назначались лица по произволу ханов, а муджтеидом назывался тот, кого народ признавал достойным этого звания. Даже в звание шейх-уль-ислама назначались преимущественно любимцы ханов.

Из обязанностей, лежавших на каждом из духовных лиц, видно, что магометанское духовенство разделялось на две категории: высшую и низшую. К первой принадлежали те, которые вместе с духовною властью соединяли и светскую, а ко второй – служители веры, не имевшие права вмешиваться в светские дела.

Духовные лица первой категории разбирали тяжбы, всякого рода иски и определяли наказания за различные преступления, основываясь в своих решениях на правилах шариата. Суждению шариата подлежали одинаково все сословия народа, в том числе и духовенство, и как бы духовное лицо высоко поставлено ни было, оно не избавлялось от телесного наказания; даже пятки у шейх-уль-исламов не были ничем защищены от палочных ударов. По точному смыслу шариата, суждению его подлежали и ханы. Последние, с приобретением самостоятельности и силы, присвоили себе право сменять лиц, занимающих высшие духовные должности, и тем подчинили суд по шариату своей власти. Ханы присвоили себе право решать по своему произволу все уголовные преступления, установили правилом, чтобы при разборе важнейших дел по шариату решение суда подносилось им на утверждение, и, наконец, совершенно произвольно сделали некоторые из должностей духовных лиц наследственными, хотя по правилам религии каждая из должностей должна приобретаться только личными достоинствами.

Сознавая, однако же, что духовенство имеет значительное влияние на народ, что оно сильно привязанностью к нему жителей, ханы оказывали видимое уважение к духовенству и не нарушали его привилегий. Духовенство составляло особый класс народа, освобожденный от всех податей и повинностей, но не избавленный от телесного наказания, как и все остальные сословия народа.

Духовенство имело, при ханах, свое особое управление, которое было не одинаково в различных ханствах, но везде порядок управления зависел от ханов.

В Кубинском ханстве был главный кади, заведовавший духовными лицами, но подчиненный хану, от которого зависело его назначение и отрешение. В Шекинском и Ширванском ханствах главы духовенства не было, и ханы назначали в каждый магал (участок) по одному или по два кади, которые и производили там суд по шариату.

Там, где кади обременены были судопроизводством, ханы определяли к ним помощников, которые наблюдали за духовенством, мечетями, исполнением обрядов и проч. «Жалобы на решения кади приносимы были самому хану, который, в таком случае, назначал нескольких эфенди или ахундов, для рассмотрения дела и решения кади; определение их было окончательное. Назначение приходов и определение к ним духовных лиц зависели также от хана. В тех магалах, которые населены были представителями одной секты, было и духовное начальство той секты; а там, где жители были различных сект, первенствующее духовенство было всегда из секты господствующей».

В достоинство кади и их помощников ханы возводили эфенди и ахундов, известных своей ученостью, ревностью к религии и заслуживших уважение народа.

В ханствах, населенных преимущественно последователями секты ити, управление духовенством зависело от шейх-уль-исламов и от муджтеидов; они возводили духовных в степени, лишали духовного звания и даже могли наказывать их телесно; последнее право распространялось и на жителей, если кто оказывался виновным против религии. «Шейх-уль-исламы, приобретшие народную доверенность, а особливо муджтеиды, присваивали иногда себе власти более, нежели ханы того желали».

Содержание духовенство получало из заката, хумса и добровольных пожертвований. Кроме того, оно получало вознаграждение за исполнение духовных треб, обрядов и за обучение детей грамоте. Ханы, определяя духовных к должностям, давали почетнейшим из них жалованье, иногда земли и даже деревни, с которых они пользовались доходами. Дети духовных лиц могли переходить в светское сословие, причем дети высшего духовенства получали иногда достоинство беков.

Бекское звание, составляя высший класс населения, принадлежало ханским детям, родственникам, их потомкам и другим лицам, возводимым в это звание из низших сословий, за заслуги и достоинства. Звание бека, однажды пожалованное, если не было отнято за проступки, переходило к детям и вообще к нисходящему потомству. При ханах пользовались преимуществами, подобными тем, какими пользовались у нас дворяне, с тою только небольшой разницей, что хан имел право провинившегося бека, без всяких постановлений суда, наказывать телесно и лишать имущества, а в некоторых случаях и жизни. Беки были двух степеней: одни – получившие это достоинство от персидских шахов, а другие – возведенные в это звание самими ханами, за различного рода личные заслуги. Люди, приближенные к хану, часто исполнявшие самые низкие обязанности, получали, по его расположению, звание беков. Бывали, впрочем, примеры и такого рода, что ханы признавали в бекском достоинстве и тех из своих подданных, которые по разбоям, силе или значению были опасными для самих ханов.

Права обеих степеней беков, в сущности, были одинаковы, но лица, признанные в бекском достоинстве персидскими шахами, пользовались большим уважением среди народа и, сознавая свою силу, основанную на таком уважении, чаще других сословий оказывали сопротивление самим ханам. Права, точно так же, как и обязанности беков, не имели ничего положительного и были только определены с точностью относительно недвижимых имуществ и управления деревнями. Последние, находившиеся во владении беков, делились на два разряда: на пожалованные и на собственные деревни, принадлежавшие бекам. Имея собственную землю, бек переманивал на нее различных лиц из других провинций или ханств, поселял их на известных условиях, которые впоследствии сделались для потомства переселенцев обязанностью и повинностью. Образовавшиеся таким образом поселения составили собственность беков.

В вознаграждение за заслуги ханы предоставляли иногда в управление беков деревни с определенными доходами. Пожалование этих имений производилось в виде аренд, на время, и очень редко давались они в потомственное владение. Большей частью бек управлял пожалованными деревнями и пользовался с них доходами до тех пор, пока был в милости хана, а в противном случае сразу лишался всего.

Бек не имел права продавать крестьян, но мог располагать по своему произволу собственной землей и всеми заведениями и постройками, на ней возведенными. В прочих же селениях, находившихся в его управлении, он не мог продавать землю, так как она не принадлежала ему, а составляла собственность всего общества, из которой выделялась часть на долю самого бека, которая и обрабатывалась авразом, или мирскою сходкою. В этом и заключалась главная обязанность крестьян относительно бека. Впрочем, степень зависимости поселян всегда соразмерялась со знатностью и политическим значением бека; но, во всяком случае, обязанность крестьян ограничивалась возделыванием для бека земли, уборкою хлеба, исполнением некоторых домашних работ, доставлением съестных припасов, а иногда и взносом определенной подати.

Не отличаясь от простого народа ни образованием, ни образом жизни, беки располагали только значительно большими средствами. Они имели отличное оружие, но одевались так же грязно, как простолюдины, имели отличную лошадь, саклю с разноцветными стеклами, но в ней был такой же беспорядок и нечистота. Бек должен был иметь ястреба, гончих собак, за столом плов и множество нукеров (слуг) – вот и все его отличие от простолюдина.

Прежде нередко можно было видеть всадника, преследуемого одним или несколькими пешеходами. Вам покажется, что пешеходы ловят едущего, а на самом деле это бек, окруженный своими служителями, которые обыкновенно бегали за ним при всяком выезде его из дома, для того чтобы исполнять на пути или в гостях различные прихоти своего господина: принять лошадь, подать кальян или трубку, подержать стремя, когда он будет садиться, и т. п. Поселившись там, где считали более привольным, беки приезжали в свои имения за сбором предоставленных им доходов; об улучшении же сельского хозяйства они никогда не заботились и довольствовались тем, что родит земля, возделанная и засеянная руками подвластных им земледельцев. Даже и в настоящее время самое большое занятие беков заключается в разведении табунов лошадей. Живут они по-азиатски, в полном смысле слова: едят сытно, спят вдоволь и принимают гостей. У каждого бека есть приемная или гостиная комната; она разукрашена, раззолочена, с нишами и карнизами, с огромным окном, подъемными рамами и разноцветными стеклами. Беки любят часто посещать друг друга, провести время среди равных себе, поговорить о том о сем, вставляя в свою речь множество массалов (поговорок); любят покутить, а главное – ничего не делать. Так жизнь их текла мирно и спокойно, пока в наши дни они, с освобождением зависимых сословий, должны были расстаться с крестьянами, большей частью неправильно ими закабаленными.

Мы видели, что беки управляли деревнями и пользовались их доходами временно. Так было при ханах, но, при разновременном уничтожении ханской власти, все права и привилегии беков оставлены были в том виде, в каком застала их русская власть. Таким образом, все бывшие в то время беки были признаны в этом звании, а деревни, которыми они заведовали временно, укреплены за ними и с тех пор стали считаться их неотъемлемою собственностью. Беки никогда не имели особенного влияния на народ, и только весьма немногие, личными своими качествами, приобрели себе общее уважение и расположение.

Лица, происшедшие от ханских поколений, носили иногда звание аги, или агалара, и, в существе своем, ничем не отличались от беков, пользуясь одинаковыми с ними правами и преимуществами.

Те лица, которые, при ханском управлении, избавлены были от податей и повинностей, получили название моафов. Слово моаф означает человека, свободного от податей, не обращая внимания, из какого бы сословия он ни происходил, но вместе с тем обязанного исполнять все лично возложенные на него поручения, сообразные с его званием и происхождением. Звание это жаловалось или навсегда, или на время и, в последнем случае, сохранялось до тех пор, пока продолжалась милость хана. Право на моафство приобреталось, при ханах, или за особые личные заслуги, или по ходатайству беков, вступивших в родство с простолюдинами, или, наконец, покупалось у ханов за достаточные подарки и плату.

В Шекинском ханстве моафы составляли земское войско, избавленное, при ханах, от податей и повинностей, но за то обязанное по первому требованию выступать в поход против неприятеля на своих конях и со своим оружием. В Ширване же, для исполнения военной повинности, существовало особое сословие моафов-нукеров.

Моафы-нукеры в Ширване и тюфеничи в Нахичеванском ханстве составляли, при ханах, лучшее войско и охранную стражу; они же исполняли разные поручения и посылки, не платили не только податей и повинностей, но получали содержание и подарки от самих ханов. Подарки эти заключались в лошадях, оружии и разных вещах. Ширванский хан употреблял своих моафов-нукеров в тех случаях, когда нужно было, в каком-либо пункте его владений, назначить военную экзекуцию, или смирить противящегося вассала, или, наконец, защитить свое ханство от неприятельского вторжения.

Этот класс людей, при введении в крае русского управления и при уничтожении ханской власти, оказался не только бесполезным, но даже вредным, как толпа вольницы, не имеющей определенных занятий. До 1828 года русское правительство, с целью дать какое-либо занятие людям этого сорта, употребляло их для содержания пограничных караулов, а в 1829 году из моафов-нукеров по преимуществу был сформирован ширванский мусульманский полк.

Тюфеничи были охранной милицией, собираемой по мере надобности и составлявшей вначале единственную военную силу Нахичеванского ханства. Впоследствии, по распоряжению персидского правительства, был сформирован сербазский полк. Сербазы, или рядовые пехотинцы, были жители ханства, собиравшиеся в случае надобности по сделанной раскладке. Сербазы не платили ни податей, ни повинностей и подчинялись сергенги – военачальнику, назначаемому преимущественно из ханских родственников. Сергенги подчинялись: один явер — его помощник, восемь султанов, шестнадцать наибов и несколько шабашей. В мирное время сербазы жили по своим домам, занимались хлебопашеством и другими сельскими работами и только иногда созывались на ученье в город. Во время ученья сербазы получали жалованье, в месяц по 2 рубля 50 копеек и по 2½ батмана хлеба, но амуницию делали им в счет жалованья. Конницу составляли исключительно кенгерлинцы[68], которые освобождались зато от личных податей. Они имели главного начальника, двух султанов и четырех наибов. В военное время они получали жалованье и хлебную порцию. Все число конницы доходило до 200 человек, из которых 30 состояли по очереди при хане и составляли, под управлением особого начальника, куллар-агаси — почетную стражу.

Телохранители ханов носили название нукеров и принадлежали к числу лиц, не плативших податей и отбывавших впоследствии одну почтовую повинность.

Зависимое сословие в ханствах составляли поселяне, которые разделялись на казенных, или рантов, и на принадлежавших бекам. По своим правам и обязанностям поселяне мало чем отличались от наших крестьян. Они обязаны были двумя родами податей: определенных и неопределенных, или случайных. При ханском правлении повинности поселян были до чрезвычайности разнообразны и многосложны.

Казенные крестьяне в Талыше разделялись на два разряда: на собственно раятов, плативших подати, и на акер — обрабатывавших для казны земли, под посевы пшеницы, ячменя, сарачинского пшена и проч.

Все раяты были поселены на казенных землях и вносили подати ханам, а с уничтожением последних платили в казну. Подати и повинности их были чрезвычайно разнообразны, и сами поселяне имели множество подразделений, проистекавших от духа ханского правления. При ханах подати платились редко деньгами, преимущественно произведениями природы, шедшими на содержание хана и его свиты. Повинности эти разлагались на магалы (участки) по мере того, в какой зависимости находились они от хана. Случалось, что те магалы, которые находились на границах ханств, не только были освобождены от податей и повинностей, но даже пользовались подарками от самих ханов, потому что составляли опору последних при враждебных столкновениях их с соседями. Кроме того, множество людей за различные заслуги, оставаясь в том же звании поселян, освобождались или лично, или с потомством от податей и повинностей; некоторые платили только подати, другие, кроме того, вносили известное количество с произведений земли.

Вообще же повинности были весьма разнообразны, и главнейшие из них были следующие: 1) содержание пограничных караулов; 2) лов рыбы на реке Куре за известную плату, но с тем, чтобы сама рыба была предоставлена в пользу откупщика рыбных промыслов; 3) сбор соли в соляных озерах, также предоставленных откупщику; 4) ежегодная расчистка старых и устройство новых водопроводных канав, служащих для орошения казенных садов и посевов или для приведения в действие казенных мукомольных мельниц; 5) работы на казенных землях, заключающиеся в жатве и уборке хлеба, сборе хлопчатой бумаги, унавоживании шелковичных садов, расчистке окопов и огораживании фруктовых садов, устройстве дорог и починке мостов. При введении русского управления в ханствах на обязанность раятов, кроме выше приведенных обязанностей, было возложено отбывание воинских повинностей, которые заключались: в безденежной поставке подвод для проходящих команд, больных для отправления их в лазареты и, за незначительную сумму, транспортировке провианта по реке Куре, выгрузке и нагрузке его, расчистке берегов Куры и очистке русла ее.

Поселяне, принадлежавшие бекам, вносили также в казну подати и повинности и, кроме того, обязаны были службою своим бекам. У каждого из последних было свое особое положение и установленные размеры повинностей, так что, по разнообразию, нет возможности определить их с точностью. Во всяком же случае можно сказать, что поселяне были обязаны для своих беков распахивать землю, жать хлеб, косить сено, вывозить для постройки лес, доставлять дрова, уголья, мякину, масло, сыр, кур, яйца, фрукты, овощи и во время свадьбы владельца делать подарки, известные под именем той-пай. Кроме всего этого, некоторые из поселян были обязаны относительно своих беков денежной и хлебной податью.

Так, в Кубинском ханстве существовало обыкновение, по которому бек от урожая всякого хлеба получал в свою пользу десятую часть; с каждого двора по две арбы дров; с каждых двух дворов по одной арбе мякины или сена; с десяти дворов по одному работнику; при постройке для бека дома все жители обязаны были работать на него шесть дней; в случае отправления бека в поход или по какому-либо поручению жители деревни давали ему вьючную лошадь, которую он обязан был потом возвратить. Каждый двор обрабатывал для бека по три руби[69] чалтыка в чистое сарачинское пшено; жители обязаны были перевозить бекский хлеб из селения в город. Каждый бек имел право взять из своей деревни к себе в дом одного прислужника, одного земледельца, одного конюха и проч.

Из этого видно, что главнейшею податью была часть урожаев из сельских произведений.

Для вернейшего наблюдения за точностью сбора определенных частей каждый хан или бек имел особых смотрителей, которые следили за крестьянами на их полях, гумнах и даже в домах. Способы наблюдений были различны. Так, в некоторых местах, по приказанию смотрителей, хлеб всех поселян свозился в одно назначенное место, и каждый хозяин складывал свой хлеб отдельно. Тогда смотритель разрешал начать молотьбу, а сам, взобравшись на высокую и нарочно для того устроенную каланчу, наблюдал за работой поселян. Вечером обыкновенно отделялась в пользу владельца та часть зерна, которая ему принадлежала из всего того, что успевал вымолотить в этот день земледелец. Если же смотритель не успевал отделить податной хлеб, то весь вымолоченный крестьянином хлеб, например пшеница, ячмень и проч., оставались до следующего дня в общей куче под надзором и ответственностью хозяина за их целость; а чтобы хозяин не мог похитить часть своей собственности, то смотритель «на гладкой поверхности жита, посредством прикосновения, оставлял особые знаки, и беда хозяину, если ветер, домашний скот, звери или птицы – словом, какая бы ни была невинная случайность, хотя несколько изменяла вид серкерских (смотрительских) впечатлений! Тогда бедный поселянин неизбежно терял весь свой хлеб и, сверх того, подвергался еще строгому взысканию».

Те поселяне, которые не платили никаких податей и не несли никаких повинностей, кроме участия в содержании почтовых станций, подвод и квартирной повинности, носили название речбиров. На обязанности их лежало, однако же, обрабатывать земли под казенные посевы и смотреть за шелковичными и фруктовыми садами на особом основании.

Казна должна была снабдить речбира рабочим скотом, земледельческими и садовыми орудиями и выдавать ежегодно на посев семена; починка и исправление орудий лежало также на обязанности казны. Все полученное от урожая делилось пополам: одну часть получал речбир, а другая поступала в казну; с фруктовых садов речбиры получали четвертую часть урожая; а с чалтычных полей, смотря по местности, одни получали половину, другие – треть, а третьи – из пяти частей две и т. д.

Речбир означает собственно работника, и случалось, что целый дом или семейство отделялось в речбирство. Речбиры были казенные и принадлежавшие частным лицам. Они принадлежали ханам, бекам, духовным, частным и должностным лицам. В Нухинском ханстве речбиры принадлежали даже гражданам, которые, пользуясь от них доходами, обязаны были платить за речбиров подати.

Ханские речбиры занимались преимущественно садоводством, шелководством и обрабатыванием чалтычных полей. Выходцы из разных соседних владений и ханств, искавшие покровительства или приюта у другого хана, принимались последним и водворялись на принадлежавшей хану земле. Поселения эти в разное время пополнялись потом людьми, набранными из разных кочевьев и деревень. Ханы заставили этих поселенцев развести сады, иметь за ними надзор и предоставили им за то часть доходов; в некоторых же деревнях ханы приобрели покупкою сады и принудили всех жителей быть речбирами за известную долю дохода, предоставленного в их пользу.

Речбиры частных лиц разделялись на три разряда: к первому принадлежали выходцы и беглецы из других ханств, которые, поселившись на чьей-нибудь земле, должны были исполнять некоторые требования владельцев, которые обыкновенно за обрабатывание земель и садов предоставляли им часть из урожая. Второй вид речбиров составляли те семейства, которые, не имея оседлости, были подарены ханами своим любимцам для поселения на своих землях. Получая от владельцев земли наравне с выходцами, они несли точно такие же повинности. Наконец, третий род речбиров были т. п. раятов, которые, по каким-либо обстоятельствам, принуждены были продать свою недвижимую собственность какому-нибудь постороннему лицу, а сами сделаться его речбирами.

С присоединением ханств к Российской империи многие источники ханских доходов первое время были оставлены в том положении, в котором они находились при ханах и разных правителях. Оттого в распоряжение казны поступили разные хозяйственные заведения: сады, мельницы и т. п. Правительство заметило вскоре, что заведения эти далеко не приносят пользы сравнительно с тем обременением, которое лежало на поселянах по содержанию водопроводов, обработке садов и проч. Действительно, для подобных работ, по требованию комисаров, заведовавших этими заведениями, высылались в город целые сотни поселян, отвлекавшихся от сельских занятий, тогда как, по соображению цены трудов каждого рабочего с доходами от садов, результат оказывался совершенно ничтожный. На этом основании император Николай Павлович во время высочайшего своего путешествия по Закавказью приказал немедленно продать казенные сады и освободить поселян от подобных работ.

«Когда получено было из Тифлиса это благодетельное повеление, – пишет г. Нефедьев, – я находился в Эривани и был свидетелем того живого восторга, с которым монаршая милость принята сотнями людей, производивших по садам работы. Сначала они едва верили, что с них снято вековое иго; но данное им позволение убедило их в истине счастливого события».

Если поселянин бывал юс-башою, кевхою, кетхудою или даргою, тогда он в большей части случаев освобождался от податей[70]. Юс-баши, кетхуды и кевхи почти одно и то же, и были не что иное, как старшины селений, не пользовавшиеся никакими особыми правами, кроме избавления от податей, от которых иногда за особые заслуги они избавлялись и после юс-башества. Поселяне обязаны были давать своему старшине от одного до трех речбиров, что зависело от числа дворов в селении.

Речбиры, во все время служения юс-баше, не платили никаких податей и не несли таких повинностей, какие несло все остальное общество речбиров. Должности юс-башей исполняли иногда и беки, и при ханском управлении вообще юс-башество давалось за заслуги и иногда было наследственным. Русское правительство предоставило самим поселянам избирать и сменять своих старшин с той целью, чтобы избавить их от тех притеснений правителей, которые существовали при ханах.

Особые любимцы ханов, которых они желали вознаградить, получали название дарги. Сделав даргою над селением или кочевьем, хан предоставлял в пользование его все доходы от поселян в течение некоторого определенного срока, и преимущественно в течение трех лет.

Были еще дарги и другого рода: это те лица, которые наблюдали за посевами и садами, прежде принадлежавшими ханам, а потом поступившими в казну. Эти дарги не получали никакого определенного содержания и дохода, а выделялась им часть за труды, смотря по урожаю; одни только речбиры обязаны были давать им десятину со своих полей.

В некоторых ханствах дарги исполняли в городах обязанность полицеймейстеров и должны были днем наблюдать за порядком, особенно на базаре, выставлять цены на съестные припасы и в некоторых случаях разбирать незначительные ссоры.

К числу зависимых сословий надо отнести и рабов. Рабами мог владеть каждый, имеющий средство купить их из числа невольников или захваченных в плен, и такие лица назывались мужчины хулами, а женщины – каравашами. Права, обязанности и самая участь рабов были совершенно одинаковы с теми, которые составляли принадлежность рабов в Дагестане, и личность их не была ничем обеспечена.

Все гражданские и уголовные дела разбирались по шариату, установленными для того лицами.

Собственно суд шариата составлялся под председательством ислама (главы веры), кади и нескольких первоклассных духовных лиц, имеющих совещательное право или право голоса. Суду шариата подлежали все споры и тяжбы, брак и развод, опека, покупка и укрепление всякого рода имущества и заключение всякого рода договоров.

Собравшиеся на решение дела члены шариата производили, прежде всего, следствие, заключавшееся в словесных показаниях истца, ответчика и затем во взаимных их прениях. Потом допрашивались свидетели, сначала со стороны ответчика, а потом со стороны истца. При недостатке свидетелей предлагалась той или другой стороне присяга, причем ответчик имел преимущество.

Как только дело достаточно разъяснялось, тяжущиеся удалялись, и члены шариата, после предварительного совещания, отыскивали соответствующий закон, и если разбираемый случай был приведен в Коране, то дело решалось без всякого затруднения. В противном же случае обращались к хадису, или преданию, образовавшемуся из бесчисленных и многотомных толкований. Если же и в хадисе не встречалось удовлетворительного разрешения, то приговор произносился на основании местных обычаев, примеров, а иногда и по произволу судей.

Решение писалось на ярлыке, к которому прикладывались печати всех членов шариата. Ярлык этот получала оправданная сторона и, при требовании удовлетворения, имела право на содействие исполнительной власти. Постановленное решение нигде не записывалось, и бывали примеры, что по одному и тому же делу выходило два совершенно противоположных решения, и обе стороны оказывались оправданными. «Само собою разумеется, – говорит И. Шопен, – что злоупотребления часто вкрадывались в эти решения: иногда сардар или кто-либо из приближенных его, под рукою, давал знать шариату, что покровительствует такой-то стороне, и тогда правый челобитчик, на основании послушного Корана и хадиса, кругом обвинялся…»[71]

Зато и на злоупотребление своих чиновников хан смотрел сквозь пальцы и ему нечего было опасаться: чиновники его грабили, но, по общему духу алчности, свойственной большей части азиатов, никогда не тратили награбленных денег: тотчас являлись у них деревни, дома, сады и проч. Когда сардар замечал, что мера снисхождения переполнилась, тяжкая опала постигала лихоимца: все имущество его отправлялось в сундуки сардарские, а имения делались казенными, то есть сардарскими; год или другой осужденный бродил около порога сардарского, бил челом его любимцам, и, наконец, по доведении его в первобытное положение, возвращалась на него милость; ему доставляли случай нажиться вновь, чтоб опять, впоследствии, сделать его нищим в пользу властелина.

«Сколько этот порядок ни покажется странным для европейца, однако же азиаты находят его превосходным»…

Все сословия мусульманских провинций подчинялись единой воле хана. Произвол и ничем не обузданные страсти составляли характеристику ханского управления. Хан был единственное лицо, в котором сосредоточивались все законы, все права жителей, бывших для правителя не более как рабами, над которыми он имел полную власть жизни и смерти. Для ханов не существовало никаких сословий среди подданных: по личному их произволу сегодняшний раб делался завтра беком, точно так же как первейший из сановников, в силу того же произвола, наказывался телесно за самую ничтожную вину, и весьма исправным количеством ударов.

По одному знаку хана выскакивали фараши[72], и в одно мгновение провинившийся лежал уже на спине; ноги его, прикрученные к фалам, подымались наверх и наказывались по пятам жидкими жасминовыми тростями. Точно такой же знак хана – и виновному резали руку, ногу, одно или оба уха, язык, выкалывали один или оба глаза.

Людским страстям нет пределов, и видоизменения их бесчисленны, а потому и нет возможности перечислить всех случаев, в которых выражался ханский гнет и деспотизм, не ограниченные ни постановлениями, ни письменными законами.

Ни один из ханов не имел никакого понятия о тех обязанностях, возлагаемых на него как на правителя, от которого зависело благосостояние управляемого им народа; ни один из ханов не признавал ничего выше того, чтобы поборами извлекать из народа богатство всеми возможными средствами. Сборы эти шли не на общественную пользу, не на улучшение быта народа, но единственно на прихоти ханов, на удовлетворение их азиатской роскоши.

Все законы заменялись двумя словами – воля хана, одни они обеспечивали до времени личность и имущество каждого из подвластных. Это был один кодекс, шаткий, переменчивый, гибкий как дышло, но считавшийся для народа священным. Не нужно много воображения, чтобы представить себе, как тяжело было сносить подвластным личный произвол и оскорбления человека грубого, необразованного, жестокого, а часто и безнравственного.

Ханы, присвоив себе верховное наблюдение над всем, руководились, при разборе дел, личными страстями, не придерживались и не следовали шариату. Произволу их в этом случае не было пределов, и полнейшее неуважение к личности своих подвластных составляло исключительную характеристику их правления. Еще не так давно в Ширване рассказывали об одном из образчиков ханского правосудия.

Шла в город (Шемаху) бедная поселянка и несла на продажу кувшин молока. Ее встретил какой-то горожанин, отнял кувшин и выпил молоко. Женщина пришла жаловаться хану. Сыскали горожанина, но тот запирался и говорил, что не пил молока.

– Согласна ли ты, – сказал тогда хан женщине, – чтобы я приказал распороть живот этому человеку? Если в нем окажется молоко, я заплачу тебе цену его; если же молока не будет, то велю сбросить тебя со скалы.

Женщина согласилась; обвиняемому тут же распороли живот, в нем оказалось молоко, и женщина получила от хана две копейки – тогдашнюю стоимость кувшина молока.

Армяне

Глава 1

Природа Армении и занятия ее жителей. Рассеяние армянского населения и разнохарактерность его: армавирцы и тумбульцы. Жилища армян, их пища и характер. Одежда мужчин и женщин. Характер женщины. Религия армян. Особенности некоторых праздников. Суеверие

В настоящее время число армян, живущих в России, полагают крайне различно: одни доводят их численность до 500 000, а другие до 1 000 000.

Армяне рассеяны по всей империи, но главное число населения их, конечно, находится в Закавказье, и преимущественно группируется около Арарата и у истоков Аракса, то есть в местности, занимаемой некогда Великою Арменией, которой часть принадлежит в настоящее время России, а часть Турции.

Армения представляет собой возвышенную плоскость, окруженную со всех сторон горами. Посредине этой плоскости стоят покрытые вечными снегами Большой и Малый Арарат. Горы Чалдыр и Джаник, находящиеся на севере, отделяют Армению от Черного моря; цепь Таврских гор, врезавшись в Армению близ Евфратских водопадов, тянется к западу высокими горными грядами.

Русская Армения, составляя часть древней Верхней Армении, входит в состав различных провинций Закавказья и граничит на юге рекою Араке до Арарата, на западе прикасается к владениям Турции, а на востоке к Карабахскому ханству.

Река Араке орошает ее на всем протяжении от запада к востоку. В топографическом отношении бывшая армянская область разделяется на три полосы: горную, среднюю и плоскую, подразделяющиеся, в свою очередь, на множество террас и уступов.

«Вообще, – пишет г. И. Шопен, – впечатление, производимое на приезжающего в первый раз в Армянскую область весною, летом и осенью, приятно: между вершинами гор, через которые необходимо проехать, чтобы вступить в область, открываются равнины, покрытые тучной зеленью и орошаемые частыми ручейками, которые, образуясь из многочисленных родников, текут излучисто и безмолвно в глинистых берегах. Со всех сторон, куда бы ни обратилось зрение, горизонт заслоняется живописными холмами, между которыми пестреют обширные, четвероугольные карачадры курдов или круглые черные алачуги кочующих племен татарского происхождения, а между ними кое-где мелькают белые как снег палатки султанов или беков, более приблизившихся к комфортабельности.

Пейзаж оживляется бесчисленными стадами овец и рогатого скота, бродящих по скатам гор, а между ними, на каком-либо возвышении пастухи, неподвижные, издали походят на каменные истуканы, встречаемые в киргизских степях; там и сям, над свежей зеленью стелется в лощине или на горном шпиле широкая снежная скатерть, которая в конце лета несколько темнеет, но обыкновенно возобновляется в исходе августа. Три великана, Арарат, Алагёз и Агманган, заслоняя горизонт, господствуют над всей страной и, поднимая седые главы свои над прочими второстепенными горами, будто также стерегут их».

Спустившись ниже, можно встретить больше ручейков, травы тучнее; на ребрах гор появляются леса и кустарники, а самая почва становится более каменистой, чем ниже спускаешься. Вместе со спуском тропинки делаются едва проходимыми от множества камней, повсюду видны глубокие ущелья и крутые подъемы, реки текут между отвесными скалами, преграждающими сообщение с одного берега на другой. Почва равнины плодородна только при обильном орошении; воздух летом делается весьма удушливым, солнце жжет немилосердно, и лучи его, как раскаленные иглы, «проницают до мозга», дыхание спирается, и мириады мошек еще более затрудняют его: они лезут в глаза, рот, нос и уши.

За всем тем повсюду видны возделанные поля, обильно орошаемые канавами, являющимися здесь живительными источниками, без которых все выжигается палящими лучами солнца. В этой, впрочем очень тесной, полосе скучилось почти все население; верхняя терраса мало обитаема, «а пространство, разделяющее среднюю полосу от низменной, слишком каменисто. Но полоса, простирающаяся между верхней и средней, отлично хлебородна, довольно населена и хорошо возделывается».

С наступлением зимы вершины гор и вообще вся нагорная полоса заваливается сугробами снега, и сообщение между селениями иногда вовсе прекращается.

На главных хребтах гор и высочайших их вершинах снег остается в течение целого года; вьюги и метели делают эти места похожими на ледяные полярные страны. При спуске вниз сначала встречается терраса, не имеющая ни весны, ни осени и очень короткое лето, которое, по мере спуска, делается все более и более активным. Наконец, на равнине близ Аракса лето становится невыносимым до такой степени, что под влиянием солнечных лучей изменяется цвет лица у жителей.

Несмотря на то что Армения находится на одной географической широте с Неаполем и Южной Испанией, климат ее резко отличается от этих стран. Он свойствен одновременно всем широтам Европы, от полярного до знойного.

Грандиозность и живописность местоположения Армении выразились в народной поэзии древнего периода; новейшая же поэзия оставила картины Кавказа и Арарата, а обратилась к той тихой и простой гармонии природы, в которой поэты находят отголосок своему меланхолическому настроению души. Народные бедствия притупили воображение поэтов и смирили их поэтический полет.

Армяне занимаются хлебопашеством и скотоводством. В селениях Александропольского и Ахалцихского уездов сеют чалтык, разводят хлопчатую бумагу и марену, а в уезде Елисаветпольском занимаются преимущественно скотоводством. Во всех трех уездах воспитывают шелковичных червей, гонят водку и выделывают вино там, где есть средство к разведению винограда.

Перемешавшись в Закавказье с другими народностями, армяне поселились в Грузии, составляют значительную часть населения Тифлиса и, кроме того, живут поселениями в Ахалцихе и его окрестностях, в Кизляре, Моздоке, Ставрополе, Георгиевске, в местечке Эдесии (бывшей Касаевой яме) и Св. Креста. Сюда явились уже армяне, не сохранив многих из своих обрядов и обычаев. Селение Чардахлы Елисаветпольского уезда населено исключительно армянами. Они же поселились близ Ростова-на-Дону и основали там особый город Нахичевань; в Астрахани и в Крыму также много армян. Словом сказать – народ этот рассеян по всему Кавказу и Закавказью. В некоторых местах они живут в отдельных селениях как бы оторванные от своих единоплеменников, с которыми, как выходцы из чужих стран, они в действительности имеют мало общего.

Так, на Кубани, в двух с половиной верстах от Прочно-Окопского укрепления есть селение Армавир, населенное армянами, вышедшими из Черкесии в 1838 году и утратившими совершенно армянскую народность.

Не отличаясь нравами и обычаями от черкес, армавирцы сохранили некоторую особенность относительно рабов, находившихся в их владении. Рабы у армавирцев произошли от пленных горцев, которых они покупали у черкесских князей и узденей. Армавирец не имел права заставить своего ясыря (раба) работать более обыкновенного. Ограничение это сделано было с общего согласия и положено, чтобы каждый раб, кроме своего владетеля, имел у себя кого-либо из соседей-армавирцев своим покровителем. В случае притеснений хозяина раб отправлялся к своему покровителю, который рассматривал его жалобу, и если находил ее справедливою, то сообщал старшинам селения, которые обсуждали поступки и хозяина, и раба. Каждый ясырь имел свое отдельное хозяйство, но обязан был уделять половину дохода своему владельцу, которому, впрочем, вменено было в обязанность снабжать раба всем необходимым для хозяйственных занятий; в противном случае хозяин не имел права требовать с раба части его доходов. Так, во время посева владелец должен был дать рабу семена и пару волов, к которым ясырь прибавлял столько же собственных и приступал к работе. Во время сенокоса и жатвы владелец должен был вооруженным явиться на поле своего ясыря для защиты от хищнических нападений. Во все время работы владелец стоял где-нибудь на пригорке и наблюдал за неприятелем, с появлением которого предварял ясыря и приготовлялся к обороне; бежать же с поля, не защитив ясыря, считалось постыдным, и такие хозяева изгонялись из общества.

Точно так же на обязанности владельца лежало отыскать ясырю жену, а если она умрет, то отыскать другую.

Армавирцы занимаются преимущественно скотоводством, а главное – меновой торговлей с горцами, хотя подобное занятие в прежнее время было часто сопряжено с опасностью для жизни. Кровомщение у армавирцев существует во всей силе; в храбрости они не уступают черкесам.

Селение Баш-Абаран, называемое также Баранполем и лежащее на северной отлогости Алагёза, населено армянами, выходцами из Турции. Они сохранили всю особенность турок, их костюм и даже бритье головы, несмотря на то что все они исповедуют христианскую религию.

В Нахичеванском уезде Эриванской губернии, на берегу реки Араке, лежит селение Тумбул, жители которого известны под именем тумбульцев.

Народ этот – армяне, переселившиеся сюда из города Салмаз Азербайджанской провинции, – имеет такия резкие особенности, что они делают его весьма мало похожим на всех остальных армян.

Тумбулец высок ростом, тощ на лицо. На нем всегда видна черная изодранная одежда, покроем похожая на рясу монаха, которого он и старается изобразить собою. При встрече с вами тумбулец упомянет непременно об Иерусалиме и попросит милостыни; в правой руке его всегда виден посох, а в левой сверток бумаги, исписанной какими-то иероглифами.

Непривычный к сельским занятиям, он живет темными средствами, на чужой счет, подаянием и милостыней.

Тумбулец скитается десятки лет далеко от родины, приходит домой только на зиму и уходит опять с ранней весной. Зиму он не любит потому, что приходится сидеть дома за дымным камином или курсы[73]. Его убивает тоска не по родине, а по чужим землям. Зато с ранней весной он идет добывать себе кусок хлеба непозволительным трудом.

Под именем дервиша он обходит города, священные для мусульманина: Мекку, Медину и Кербелаэ; там он ловко подделывается под обычаи правоверных, молится вместе с ними Магомеду. Подаянием и добровольными пожертвованиями набожных мусульман тумбулец набирает себе деньги и переходит на промысел к христианам. Подвигаясь к Иерусалиму, он сбрасывает с себя имя дервиша, надевает черную рясу и, приняв звание монаха, под личиной набожности и смирения посещает Иерусалим.

Тумбульца можно встретить в Индии, Афганистане, Сирии, России, Сибири – одним словом, везде, где только живут люди. Обрыскав весь свет, он возвращается домой с порядочным запасом денег. Родные, друзья и соседи приветствуют его с благополучным возвращением; одни радуются, другие горюют, не получив известия о своих родственниках, еще бродящих по миру.

Принесенный запас выпрошенных денег дозволяет тумбульцу содержать свою семью с роскошью. Прекрасный дом, опрятные комнаты составляют главную его заботу и попечение; чай, сытный полуазиатский, полуевропейский обед, десерт и кофе составляют, можно сказать, принадлежность его пищи.

У себя дома тумбулец «покажется скорее торговцем, который добивает последнюю копейку, чем бережливым селянином. У редкого вы не встретите серебряной посуды работы всех времен и народов: английскую, французскую, русскую и азиатскую. Шелковые покрывала, занавесы, бархат, кашемирские шали, харосанские и мианские ковры – собраны, снесены сюда, будто дань подвластных своему повелителю. Сами тумбульцы и жены их одеваются чисто, богато, роскошно; шелковые ткани составляют их ежедневный наряд, не говоря о драгоценных каменьях: алмазы, бирюза, яхонт, изумруд, жемчуг постоянно употребляются на украшение женщин, которые, впрочем, нуждаются в этом потому, что сами не отличаются большой красотой. Они особенно любят носить цепи на шее, монисты из древней золотой и серебряной монеты». Между тумбульцами есть мастера всякого дела.

В настоящее время правительство пресекло скитальческую жизнь тумбульца и заставило его обратиться к мирным сельским занятиям.

Изучение столь разнообразного быта армян не составляет нашего предмета, и мы ограничимся краткой характеристикой армянского населения, входившего в состав закавказских ханств.

При этом мы должны сказать, что население так называемой Армянской области значительно пополнилось армянами – выходцами из Персии и Турции, переселившимися в Россию разновременно, и в особенности после войн в 1827 и 1829 годах. До того же времени они жили совместно с татарами, и отношение числа их к последним было почти то же, что и в прочих мусульманских провинциях.

Говоря об образе жизни татар и их управлении, мы вместе с тем сказали весьма многое о тогдашних армянах, населяющих мусульманские провинции.

Поселившихся между татарами армян нет возможности подводить под одну и ту же категорию с теми из их единоплеменников, которые составляют образованный класс, разбросанный по всем частям света, и даже с теми, которые населяют города Грузии. Армяне мусульманских провинций, кроме религии, в образе жизни весьма мало отличались от татар. Кучка ям, покрытых землей, расположенных без всякого порядка и разделенных между собою грудами навоза или смрадными, гниющими лужами, дорожки, извивающиеся то около, то через крышу этих ям, заменяющих дома, составляют общий вид большей части армянских селений. Только в некоторых местах, в нижней полосе, сады и рощи своею зеленью прикрывают безобразие и грязь, в которые погружены селения. Армяне точно так же, как и татары, жили в землянках вместе со своим скотом, нисколько не стесняясь отправлениями и привычками этих животных. В такой землянке армянина и хлев, и скотный двор, и место воспитания его поколения. Здесь и насест для кур и крикливых петухов, составляющих ночью весьма неприятное общество. Мириады самых разнообразных и гадких насекомых приветствуют посетителя у самого входа в саклю.

Семейство армянина и сам он довольствуются пучком травы, горстью лобио (фасоль) и куском черствого хлеба, не вследствие недостатка, а по причине, присущей этой нации, – благоразумной бережливости. Обыкновенную их пищу составляет такой же хлеб, как и у грузин, состоящий из пресных лепешек. Зажиточные едят плов, шашлык, зелень и коренья.

Находясь в подданстве различных государств и разбросанное, можно сказать, по всему земному шару, армянское племя, подвергаясь вследствие того различному климату, образу жизни и занятий, утратило свою общую типичность. Средний рост, плотное телосложение с развитым туловищем и толстой шеей, мускулистые руки, смуглое с резкими чертами лицо, живые глаза, орлиный с горбом нос, черные волосы, полные губы, красивые, белые, но редкие зубы – вот отличительные черты армян. Те из них, которые ведут жизнь сидячую и питаются преимущественно рисом, под старость делаются тяжелыми – жиреют.

Хитрость составляет отличительную черту характера армянина; любостяжание влечет к обману, и для многих дар слова служит средством скрывать свои мысли; они льстят и в привязанности своей непостоянны – человек, не нужный больше, забывается весьма скоро. Армяне вообще понятливы и охотно следят за образованием; в промышленном и торговом отношении не имеют соперников. Они терпеливы, сметливы, умеренны до скупости и отлично умеют предвидеть, какое предприятие выгодно и какое – нет.

Грузинские армяне, составляющие большую часть городского населения, по характеру своей деятельности принадлежат исключительно к торговому сословию, которое стремится к одной цели – удовлетворению своего корыстолюбия. Страсть к деньгам и желание нажиться делают армян хитрыми, пронырливыми, умеющими удивительно хорошо соображаться с обстоятельствами, когда нужно обмануть, услужить, искать поручений, усердно исполнять их, лишь бы только осуществить надежду на выгоды, часто даже непозволительные.

Черные волосы армянок, живые и черные глаза, очерченные иногда прекрасными ресницами и бровями, делают их довольно привлекательными и красивыми; впрочем, это встречается редко, и только до тех пор, пока они молоды и не успели растучнеть, но, к сожалению, то и другое весьма скоро становится их принадлежностью. Женщины-армянки ленивы, неповоротливы, неловки в походке, имеют часто кривые ноги, что происходит частью от азиатского обычая сидеть поджавши их под себя, а частью от завертывания в тряпки ног малолетних детей.

Женщины считают грехом смеяться и шутить с посторонними; они носят покрывала, никогда не снимают их и даже спят с закутанной головой, так что только видны одни глаза.

Понятие о стыдливости женщин у армян зашло так далеко, что женщина с ног до головы закутывается в чадру «и во что-то вроде хомута или намордника, высушивающего до костей нижнюю часть лица, так что легкие женщины, не имея возможности дышать свежим воздухом, издают запах сернисто-водородного газа».

«Эти-то ароматические цветки до такой степени высоконравственны, что если два женатых брата живут в одном доме, то жена одного брата за всю жизнь не промолвит слова брату своего мужа – и это называется здесь супружеская верность».

Армянки страшно любят богатые украшения, шелковые, ярких цветов материи, шитые золотом и серебром, цветные каменья и кашемирские шали пестрых цветов. Головной убор их составляют шелковый платок и расположенные со вкусом цветные ленты, а в некоторых местах, как, например, в Новобаязетском уезде, девушки до замужества носят тавсакрави и лечаки, прикрепленный булавкой к первой и перекинутый за плечами на спину. Ниже тавсакрави вокруг лба подвязывается нитка с нанизанными на ней серебряными или золотыми деньгами, а иногда даже вплетается в длинные косы, ниспадающие на плечи. Такую цепочку носят и замужние женщины, надевая ее на шею в виде ожерелья. Будничный наряд замужних женщин и девушек похож на халат, приготовляемый из красной бумажной материи и надеваемый сверх рубашки; халат не застегивается, и из-под него виднеются шальвары из красной шелковой и бумажной материи.

В Шуше старое поколение женщин, бедный городской класс и поселянки ходят довольно безобразно. Голова их закутана множеством ков, а сверху накинут чаргат — большой красный шелковый платок, к концу которого прикрепляется серебряная или золотая цепь. Цепью этой держится вся головная и тяжелая повязка. Из-под повязки выглядывают один или несколько рядов голландских червонцев. Сверху шушинская армянка надевает нимтане, что-то вроде чохи, с короткими рукавами и двумя разрезами, сделанными сзади, начиная от поясницы до самого низу. Подбородок и рот закрыты белым платком у молодых, а красным у старух и носящих траур. Под нимтане они надевают широкую и длинную рубашку из алиши — шелковой ткани туземного приготовления, и преимущественно красной.

Довольно широкий кушак охватывает талию женщины поверх нимтане, а при выходе на улицу армянки накидывают на себя белую чадру, закрывающую все, кроме глаз и ног.

В настоящее время юное поколение армянок в сословии беков, меликов и купцов переходит к грузинской одежде, которую носят уже давно все женщины чинахчинского имения князя Мадатова.

Сельские женщины армян Елисаветпольского уезда носят длинные рубашки – из красной бязи, а более достаточные из моей, – шаровары, виднеющиеся из-под рубашки и обшитые внизу ободком, связанным из черной шерсти. Верхняя одежда состоит из архалука ситцевого или шелкового и иногда украшенного мелкой серебряной монетой; на голову надевают нечто вроде чалмы с фатою. Замужние женщины прикрывают нижнюю часть лица белой повязкой, которую девушки не носят: последние заплетают волосы в косы. Елисаветпольские армянки одеваются весьма неопрятно, со множеством заплат, отчего наряд их некрасив и лишен всякой грациозности.

Женщины проводят всю свою жизнь в заботах о хозяйстве и воспитании детей; они безвыходно остаются в своем доме и ведут жизнь затворническую.

Семейная жизнь у армян в большом почете и имеет характер патриархальный. Армяне, по мнению многих, принадлежат к числу народов самых мирных, у которых пороки есть только следствие защиты и противодействия насилию, которому так часто подвергался этот народ. Байрон уверяет, что трудно найти другой такой же народ, как армяне, которого летописи были бы так мало запятнаны преступлениями. Армяне принадлежат к числу практических деятелей; они страстны к торговле и банкирским оборотам. Вся торговля нашего Закавказья находится в руках армян; в Турции в руках армян сбор государственных доходов; при помощи денег они имеют значительное влияние на дела правительств турецкого и персидского. Армяне корыстолюбивы и всю свою жизнь употребляют преимущественно на приобретение выгод, хотя бы и незначительных, чтобы сколотить копейку.

В домашней жизни армянин скуп и еще скупее в личных сношениях с другим; достать у армянина деньги можно только за большие проценты и под верное обеспечение, могущее вознаградить его, в случае иска, сторицей. Эта темная черта народного характера выкупается пожертвованиями на общественную пользу, на учреждения общеполезные и религиозные.

Скорбя глубоко о падении своего отечества, лишившегося с давних пор своей самобытности и самостоятельности, любя горячо свою родину, богатый и бедный армянин одинаково охотно жертвуют на поддержание своей национальности и престарелых соотечественников: училища, госпитали и многие другие общественные заведения содержатся на счет добровольных пожертвований. История народов, говорит Дюлорье, лучший закон, лучшее доказательство того, что патриотическое чувство у народа, потерявшего свою самобытность, гораздо сильнее, чем между населением государств самобытных и самостоятельных, потому что первый старается приобрести, что последний имеет, и потому не ценит. Новейшая поэзия Армении с падением этого государства переполнена патриотизмом и надеждой на возможность возрождения.

Считая колыбелью своей тот край, откуда распространился род человеческий после потопа, и принадлежа к последователям Христа, армяне образовали совершенно отдельную армяно-григорианскую церковь, резко отличающуюся от других христианских исповеданий. Догматы армяно-григорианской церкви не согласуются вполне ни с учением православия, ни с правилами Римско-католической церкви. К числу последователей последней принадлежит весьма небольшое число армян, живущих в Закавказье.

Армяне весьма набожны, и ничто не в состоянии заставить их отступить от строгого соблюдения постов. При постоянной, умеренной и «постной жизни вообще деревенский армянин с монастырской стойкостью соблюдает все посты, доведенные у них до умерщвления плоти; обрядовая часть его верований доведена до безукоризненной пунктуальности».

Прошедшая история армянского народа доказала, что христианская религия не могла быть поколеблена никакими преследованиями, никакими истязаниями. Едва ли, кроме армян, есть на свете другой народ, который бы с такой же стойкостью и единодушием вынес на своих плечах христианство и защитил его от всякого порабощения иноверцами-мусульманами. Во времена ханского правления армяне не могли свободно совершать обряды богослужения, не имели права звонить в колокола, без платежа за то значительной подати, а потому народ, за неимением колоколов, призывался к слушанию Божественной литургии или стуком в деревянную доску, или голосом жамкара — род нашего звонаря.

– Пожалуйте в церковь, – кричал он, обыкновенно с крыши дома или какого-либо возвышения, призывая жителей к молитве.

Во время Божественной литургии армянин не снимает шапки потому, что в Азии скидывать шапку и обнажать бритую голову есть знак величайшего пренебрежения, но зато, входя в церковь, они скидывают башмаки. «Толкуя о правильности этого действия по-своему, они говорят, что Бог, призывая Моисея к купине, приказал ему снять не шапку, а башмаки».

Хотя армяне приняли христианство с давних времен, но в некоторых религиозных обрядах их сохранились еще и до сих пор языческие обряды. Так, они приносят жертву Мигру, покровителю героев на войне и доставляющему победу лицам мужественным и храбрым. В прежнее время в честь Мигра были устроены храмы в Армавире, Пакарате и других городах древнего Армянского царства, и ежегодно, в начале весны, народ установил праздник в честь этого божества.

Нынешние армяне совершают праздник в честь Мигра или в день Сретения Господня, или накануне его. Торжество это происходит или внутри церкви, или вне ее, на открытом воздухе.

На избранном месте устраивается род жертвенника, на котором ставится большой медный или серебряный сосуд, наполненный ветвями, разными благовонными цветами и ладаном. Духовенство после песнопений, приличных празднику, приближается к алтарю и, испросив благословение неба, зажигает сначала горючие вещества, положенные на жертвенник, а потом свечи, с которыми стоят преимущественно недавно сочетавшиеся браком, а иногда и все присутствующие. Обряд продолжается до тех пор, пока горючие вещества не обратятся в пепел.

Между многими армянами распространено поклонение солнцу, которое, на армянском языке, выражается словом арев. Как бы то ни было, но и до сих пор есть еще лица, которые называют себя ареварди — сынами солнца. Умирающий всегда кладется лицом к востоку, точно так же делают с умершим, когда кладут его в гроб. Самое погребение почти всегда совершается перед захождением солнца. Армяне признают Лиагиду – богиню мудрости и славы, которая, по мнению многих, покровительствовала Армянскому царству. В честь ее были построены храмы в Эризе, Ани, Покаване и многих других городах. Цари воздвигали ей золотые и серебряные статуи. Ежегодно, во время лета, когда цветут розы, армяне праздновали день этой богини, и торжество это называлось вартавар. В этот день они украшали в честь богини храмы, статуи, публичные здания и даже самих себя. Ныне, в честь той же богини, армяне украшают цветами алтари и по совершении литургии окропляют народ розовой водой.

Остаток язычества виден и в обрядах отправления армянами некоторых праздников, как, например, при встрече Нового года. В древности армяне, используя солнечный год, разделяли его на двенадцать месяцев, считая в каждом по 30 дней. В конце года армяне прибавляли еще 5 дней, называя их авелияц — добавка, и таким образом составлялся год в 365 дней. Началом года считался день навасарда — августа, и назывался этот день амапор, то есть Новый год, или амапорабер — приходящий Новый год. В некоторых местах Армении еще и поныне Новый год празднуется в первый день навасарда, так как в переводе он означает: ковчег доплыл. Среди народа существовало прежде обыкновение в Новый год дарить друг друга яйцом, которое принималось за символ начала времени, так как в древности, по религиозным верованиям некоторых народов, весь мир произошел из яйца. С введением христианства яйцами стали дарить на Пасху и самый Новый год стали праздновать с наступлением января, одновременно со всеми цивилизованными народами Европы.

Накануне Нового года в домах армян собираются родные и близкие знакомые, а в каждой армянской кузнице раздается три звонких мерных удара о наковальню. «Звуки простые, но многозначительные, – пишет Энфиаджианц. – В этот вечер молот опускается не на раскаленное железо, рождая тысячи огненных брызг, куется не подкова карабахскому скакуну, – кузнец, исполняя обычай своего цеха, своих предков, бьет молотом по наковальне – и три его удара имеют историческое происхождение и мистический смысл».

У армян существует легенда, что в начале II века по Р. X. Арменией управлял царь Арташес – доблестный, славный и любимый народом. У Арташеса был сын Артавазд – человек буйный, пылкий, страстный и порочный, не признававший над собой ничьей власти, даже и отцовской, и не желавший знать преград своим страстям. После смерти отца, наследуя трон, Артавазд радовался, а не сожалел о понесенной им потере, и мучился, завидуя отцу, что он был любим народом. Тогда, по преданию, мертвые уста открылись и усопший царь, прокляв своего сына, предсказал ему погибель на охоте и пленение злыми духами.

Предсказание осуществилось. Не страшась отцовского проклятия и угрозы, Артавазд отправился однажды на охоту к подножию Арарата, увлекся ею и горячей лошадью был унесен в пропасть. Народ видел в этом исполнение предсказаний отца и рассказывал, что Артавазд заключен злыми духами в ущельях Арарата. Жрецы внушили при этом народу, что надо опасаться возвращения Артавазда, если только собаки, неусыпно грызущие цепи, которыми он скован, успеют разорвать их; что тогда, явившись снова на свет, он опустошит землю армянскую. Предсказывая возможность его появления к началу нового года (навасарда), они советовали новому царю приказать кузнецам тремя ударами молота о наковальню укреплять цепи, которые к этому дню, неутомимой деятельностью собак, делаются тоньше волоса. С тех пор обряд этот исполняется кузнецами с удивительной аккуратностью.

– А ты сиди, Артавазд, в ущелье, – приговаривает кузнец, исполняя прадедовский обычай, – цепи твои, тонкие как волос, не разорвутся, а снова укрепятся, и не будешь ты рыскать по белу свету…

У армян, живущих в Кизляре, встречаются в праздновании Нового года некоторые особенности. Каждый из кизлярских армян утром 1 января, отправляясь из своего дома, должен возвратиться непременно с какой-нибудь вещью или ношей, пригодной для семейного быта, так что некоторые довольствуются вязанкой дров. Если же отец вернется в семейство с пустыми руками, то семья безусловно верует, что в течение года будет терпеть нужду и все богатство в доме может перейти в чужие руки.

За две недели до Великого поста, в субботу, армяне празднуют день Сергия-воеводы, или Сурп-Саркис. В пятницу, под вечер, хозяйка дома хлопочет над приготовлением кумели — блюда, состоящего из пшена, меда и воды. В большой миске кушанье это ставится на полку. Армяне верят, что Сурп-Саркис, разъезжающий в это время на белом коне, явится ночью и оставит в кумели след копыта своего коня. Это служит знаком, что молитва семейства достигла до святого, им услышана и все надежды сбудутся, – а главное, в доме будет скоро праздноваться свадьба. На другой день кумели разделяется поровну между домочадцами и съедается ими с особым чувством благоговения.

Всю неделю, предшествующую празднику, молодые армяне и армянки строго постятся, а в ночь накануне праздника съедают квери — соленую лепешку или крендель, приготовленные из ⅓ муки и ⅔ соли, и, не принимая ни капли питья, засыпают с убеждением, что во сне увидят суженого или свою суженую. Соленая лепешка возбуждает жажду, которая, при благоприятных для гадающего обстоятельствах, должна быть утолена услужливой суженой или внимательным суженым. Явившийся во сне призрак тщательно замечают, обращают внимание на его одежду, питье и посуду, в котором оно было предложено: если посуда была золотая или серебряная, то сулит в будущем состояние богатое; если медная или глиняная – посредственное, а деревянная – бедное. Восстав от сна, молодые счастливцы рассказывают о своем сне пожилым и опытным людям, которые решают, кому за кем быть замужем, кому на ком жениться и какое придется взять состояние.

У некоторых на сцену является табухис-тави — говяжья косточка, добытая из мяса, которое в этот день нарочно разваривают донельзя. Нарисовав на ней подобие образа человеческого и воображая в нем жениха, кладут тихонько под подушку молодой девушки, с убеждением, что она в сладком очаровательном сне увидит своего будущего супруга, не в образе тщедушной косточки, но полного сил, свежего, красивого, полного юношеских желаний.

Довольные и недовольные подобными предвещаниями, жители Тифлиса идут в церковь Св. Саркиса, находящуюся на левом берегу реки Куры, в предместье Ортачалах. Тут преимущественно собираются старухи, молодые девушки и холостая молодежь.

Старухи просят угодника об отпущении грехов, а молодые – о счастливой супружеской жизни.

Возвратившись из церкви, многие матери семейств варят папа – кашу, при помощи которой узнается: выйдет ли дочь замуж или найдет ли сын себе невесту. Для этого кашу кладут на какую-нибудь щепку, которой дают разные названия: Шушана, Микиртум, Цогос, Иулита, то есть имя жениха или невесты. Щепка с кашей кладется на дворе или крыше дома, а семейство молит Бога, чтобы ласточка, воробей или другая какая птица прилетела поклевать каши. Караульный, не сводя глаз со щепки, следит за тем, в какую сторону, наевшись каши, полетит птица – в той стороне и будут жить молодые супруги. Если птица не прилетит и не попробует каши, то молодым просидеть и изныть в одиночестве – не дождется невеста жениха, не найдет жених себе невесты.

В августе, в пост Успения Пресвятой Богородицы, армянки отправляются босые в церковь, или к развалинам храмов, или к почитаемым пещерам для жертвоприношения. В день же Преображения Господня у армян существовал прежде обычай, по которому они обливали друг друга водою, играли голубями и гадали в воспоминание о потопе и Ноевом ковчеге, остановившемся на Арарате, всегда находящемся перед глазами армян. В настоящее же время алтари армянских церквей украшаются цветами, а по окончании литургии народ окропляется розовой водой в воспоминание приведенного нами выше торжества вартавар, отчего и самый праздник Преображения называется этим именем.

Накануне Успеньева дня в Тифлисе, на Авлабаре, на армянском кладбище, расположенном вокруг стен и башен небольшого монастыря, известного под названием Бебутовского, собирается толпа народа. Кладбище наполняется толпами женщин, мужчин и детей. Серьезно и без улыбки двигаются они между могилами. Дети, не резвясь, размещаются на плитах и тоже серьезно поглядывают на взрослых. Последние, по словам очевидца, собираются сюда для гаданья, но подробности его неизвестны и ускользнули от автора. Он говорит, что гадание производится на горшке с водой, куда женщины бросают свои безделушки; что выбирают царицу, которая с песнями предсказывает судьбу гадающих, и что все гадающие на другой день ходят мыть ноги в Салалакском ручье и в Куре.

Подобно грузинам, армяне, поселившиеся в Грузии, совершают обряд кудианеби и вичак, которые ничем не отличаются от грузинских.

Армяне точно так же суеверны, как и грузины. Они верят в возможность искупления греха или болезни жертвой. Так, больные дают обещание, в случае выздоровления, пожертвовать церкви домашних животных, и кровь этих животных льется непременно у стен церкви, а мясо делится между священнослужителями.

По своему характеру армянки до чрезвычайности мнительны и суеверны. В дни невзгод и разного рода неприятностей они посещают запустелые храмы или пещеры, ходят к вековым священным деревьям и, совершив моление, привязывают к дереву или прибивают гвоздем к стене пещеры лоскут своей одежды, в полной уверенности, что подобными действиями молитва и просьба их будет скорее услышана. В случае зубной боли вколачивают гвозди в пороги и стены храмов. Если женщина желает иметь мужественного и храброго сына, то приготовляет собственными руками лук и стрелу и вешает их или в храме, или в пещере.

Желая продлить жизнь любимого ребенка, армянка стрижет его волосы в день какого-либо праздника и обрезки их кладет перед образом, прося Творца об исполнении ее желания. Бездетные женщины, подобно грузинкам, обходят на коленях три раза кругом церкви, обматывая их стены нитками из хлопчатой бумаги, и усердно верят, что от такого обвивания разрешится их неплодие.

Понесет ли убытки или заболеет муж – армянка дает обещание принести какое-либо жертвоприношение известному святому, если дом ее избавится от той или другой беды. Едва муж выздоровел, как жена торопится исполнить данное обещание. Неимение по большей части никакой личной собственности лишает ее возможности пожертвовать своим имуществом. И вот, несмотря на грязь и холод, босиком она отправляется собирать подаяние и на весь сбор, не утаивая ни копейки, покупает своему патрону свечку. Зато заболей от такой прогулки жена, армянин ни за что не позовет доктора, а посылает к знахарю медную монету и призывает его к больной.

В двух верстах от Ахалциха есть развалины древнего монастыря. Время изгладило название его из памяти людей, которых влечет теперь туда источник чистой и пресной воды. Предание говорит, что источник этот имел целебную силу: стоило только умыться этой водой и оставить какой-либо кусочек ненужной вещи, чтобы освободиться от одержимого недуга и переселить его в опущенную вещь. Толпы богомольцев по праздникам собираются к этому источнику, пьют его воду и развешивают на развалинах монастыря кусочки разных вещей. После праздника, спустившись в одну из окрестных долин, армяне пируют: пьют, едят и пляшут под звуки чонгури и песни сазандара.

Глава 2

Свадебные обряды армян. Музыка и танцы

У армян жених не знает своей невесты: ее выбирают родители или ближайшие родственники. Обыкновенно, когда родители вздумают женить сына, тогда выбирают сватами кого-либо из родственников и отправляют их к родителям избранной девушки. В некоторых селениях роль свата принимает на себя священник, который приходит в дом невесты с зажженной свечой, и если родители согласны на брак, то принимают от него свечу.

Жених, узнавший о таком приключении, совершающемся помимо его воли, старается разузнать стороною о своей суженой и, при помощи расспросов у посторонних, составляет довольно смутное понятие о своей будущей жене. Он узнает только об ее имени, красоте, но и при таком разведывании характер и воспитание девушки остаются для него тайной.

Армянин не может жениться на родственнице до седьмого колена и ни в каком случае не может развестись с женою. Получив согласие на брак, отец, родственники и знакомые жениха отправляются в дом невесты. Им предшествуют часто музыканты и всегда молодые люди, которые несут, на огромных подносах, кушанье, вино, две восковых свечи и подарки невесте: кольцо, серебрянный пояс и непременно несколько монет, нашиваемых невестой на платье и головной убор. Со своей стороны, невеста делает различные подарки родственникам жениха. Священник зажигает принесенные две свечи и совершает обряд обручения, по большей части в отсутствие жениха и невесты.

Если же последние присутствуют при этом акте, то невеста бывает покрыта белым флером и все еще составляет запрещенный плод для жениха. Подруги невесты поют в честь ее песни.

1

Наша любимая подруга (такая-то)

Выходит замуж по любви.

Молить же будем теперь Бога,

Ее чтоб счастьем наградил,

Хороших деток подарил

И мужа счастливым он сделал.

2

За нашу подругу (такую-то) надо нам молиться,

И она помолится за нас,

Когда нас замуж выдадут Или когда нас будут выдавать.

И муж ее за нас молиться не забудет,

Он счастья нам в браке пожелает…

Под звуки песен и музыки присутствующие принимаются за угощение, пьют, едят и расходятся только на рассвете.

На следующий день жених, в сопровождении музыкантов и молодых людей, отправляется к кевхе (голова, старшина), просит его позволения на брак и приносит ему в подарок деньги, кушанье и вино. Все принесенное уничтожается на месте, а из полученных в подарок денег кевха дает часть музыкантам.

После всех этих обрядов между родителями брачующихся происходит совещание о дне свадьбы, которая, впрочем, может быть отложена на год и более.

Во все это время сосватанные и обрученные не могут ходить в дом друг к другу, а только по годовым праздникам жених посылает подарки невесте[74].

По обычаю армян, девушка не приносит своему будущему супругу никакого приданого, кроме небольшого количества вещей, собственно необходимых в домашнем хозяйстве. Приданое невесты преимущественно составляет: постель, белье, платье, умывальница, мешок для соли и шерстяной чемодан; люди достаточные прибавляют и еще что-нибудь. Напротив, жених вносит известную плату отцу невесты и за несколько дней до свадьбы, в сопровождении музыкантов, отправляет отца и родственников, которые и относят в дом невесты съестное, вино, сахар, конфеты, барана, подвенечное платье и две свечи для венчания, причем посетители остаются у невесты на всю ночь и пируют вместе с ее отцом.

В тот же самый день в доме жениха приготовляются разнообразные кушанья и пекутся хлебы. Из среды родственников и близких знакомых выбирают тамаду — главного распорядителя, в помощь которому назначается несколько человек, которым указывают, кто и каким угощением должен заведовать.

Когда все приготовлено и должности распределены, тогда хачь-ахпер — крестный брат, принимающий на себя обязанность шафера, приглашает родственников и знакомых на пир и вместе с тем раздает билеты для входа с женихом в баню. После всеобщего омовения званые гости, собравшись около церкви, зажигают восковые свечи и встречают жениха, который отправляется прежде всего в комнату, где приготовлены для него и для шафера новые платья. Там священник читает молитву и благословляет платья. Жених одевается и идет на женскую половину для принятия поздравлений. Получая там от каждой из собравшихся девушек и женщин поцелуй, жених прикасается губами к яблоку или гранату, которые они держат в руках. В это время шафер дает каждой из женщин по маленькой восковой свече, которые и налепляются ими на яблоки или гранаты и горят во все время ужина. Священник благословляет кушанья – и начинается пир за здоровье жениха, причем женщины пируют отдельно от мужчин.

В день свадьбы вдоль по улицам деревни или города отправляют хор музыкантов, число которых невелико: два барабанщика, с большим и малым барабаном, и нечто вроде кларнетиста с камышовой дудочкой. Этот оркестр, играя марш собственного сочинения, часто далеко не музыкальный, заходит в каждый дом и просит хозяина с семейством пожаловать на свадьбу к такому-то.

С восьмого часа вечера начинается сбор гостей, причем маленькие дети сеют муку, а приходящие дарят деньги; мужчины помещаются отдельно от женщин и девушек[75]. На полу, устланном коврами и поджав под себя ноги, размещаются гости обоих отделений и слушают музыку: двух скрипачей и двух песенников, утешающих их без умолку татарскими и персидскими песнями. Слуга там и сям шныряет с подносом и потчует каждого гостя водкою и разными сластями. Из приличия каждый должен непременно отведать того или другого.

«В женском отделении устраиваются танцы, в которых могут принимать участие и мужчины. Танцующие берут друг дружку за мизинец и таким образом, подняв руки в уровень плеч и собравшись в виде полукруга, под игру туземной музыки делают па сперва налево, потом правою ногой па вперед, с небольшим приседаньем, затем направо; от этого весь ряд танцующих постепенно и незаметно двигается по одному и тому же направлению вправо. Скорость движения зависит от скорости игры музыкантов».

Одна из девушек или женщин, недавно вышедших замуж, берет во время танца склянку с розовой водой и с каждым движением окропляет всех без исключения гостей, что означает расположение хозяина к собравшимся.

По окончании танцев жених, в сопровождении пели (дружка) и своих гостей, отправляется в дом невесты, с барабанным боем, музыкой, стрельбой и факелами. Здесь прибывшие находят уже стол, уставленный напитками и сластями. Пока одевают невесту, женщины вновь устраивают танцы, а мужчины толпятся вокруг стола – пьют и закусывают.

Но вот, совсем готовая к отправлению в церковь, выходит к собранию невеста, в сопровождении матери, родственниц и подруг. Она одета в белое шелковое платье, и лицо ее покрыто белым прозрачным вуалем. Поверх платья надета катиби, сшитая из бархата малинового цвета[76]. Отец или дядя жениха берет его за руку и подводит к невесте; жених берет свою суженую, закрытую покрывалом, за правую руку, и в таком положении следуют в церковь[77], сопровождаемые туземной музыкой и факелами.

В некоторых местах, как, например, у елисаветпольских армян, жених с невестою идут в церковь соединенными за поясы платком.

Впереди процессии следует человек с зажженной свечой; а сзади его два шафера с обнаженными саблями[78]. Жених и один из шаферов держат в руках по одной венчальной свече, раскрашенной и раззолоченной. В церкви брачующихся встречает священник, читает краткую молитву, отводит потом к алтарю, где вступающие в брак, став на колени, исповедуются: сначала невеста, а потом жених.

По окончании венчания, совершаемого по обрядам христианской религии, священник и дружка, подобно тому как у грузин, надевают на шеи молодых шелковые шнурки, на концах которых прикладывают восковую печать с изображением креста. Печать эта налагает на новобрачных обязанность сохранять целомудрие. Следить за этим возлагается на обязанность дружки. Через три дня после свадьбы является священник, читает молитву, ломает печать вместе с дружкою и, развязав шнурок, дозволяет тем разрешение венерина пояса.

Из церкви новобрачные отправляются в дом жениха. Впереди свадебной процессии идут музыканты, за ними едет верхом молодой, дружки и брат, позади которого, на той же лошади, сидит невеста, окутанная с ног до головы в белое покрывало.

Если на пути встретится сакля одного из близких родственников жениха, то музыканты непременно остановятся перед нею. Все слезают с лошадей и входят в саклю. Там молодые сначала кланяются до земли огню, разложенному на полу посреди сакли, потом здороваются с хозяевами. Под звуки музыки начинается угощение; присутствующие дарят деньги музыкантам, а те громогласно благодарят дарящих. Невесту дарят платками или материями и привешивают их к ее головному убору. Отсюда новобрачные, сев опять на лошадей, отправляются далее. Весь поезд останавливается перед домом жениха, и, при звуках музыки, один из присутствующих открывает танцы. Из дому жениха выходит разряженная женщина и также пляшет. Всех присутствующих потчуют в это время вином из серебряной чашечки.

Армяне любят танцевать на открытом воздухе, под такт своих оглушающих оркестров, или зурначей, получивших свое название от зурны — особого вида рожка. Кроме рожка, в армянском оркестре состоят: волынка, скрипка, бубен и барабан. Все это пищит, скрипит и стучит немилосердно, между тем как такт, усердно отбиваемый турецким барабаном, сливаясь с этой адской мелодией, производит ужасное действие на уши непривычных слушателей.

Под такт такой музыки армянки передвигаются плавно, безо всякой живости: высокие каблуки их башмаков препятствуют им свободно ходить, не только плясать. Недостаток живости в ногах они заменяют игрою рук, «которая у них действительно весьма недурна и даже иногда доходит до такой степени искусства, что могла бы даже заставить позабыть, что пляшущие имеют еще и другие члены, ближе приноровленные для танцев».

При начале музыки и под такт хлопанья в ладоши выходит на средину молодая женщина. Она двигается плавно, умея придать своим движениям грациозность и привлекательность. Оживленные взгляды, мимика рук и стройная прямая талия говорят в пользу танцующей. Обойдя круг, она останавливается против одной из подруг, и та должна, сменив ее, продолжать начатую пляску.

«После девиц выходит мужчина; при появлении его музыка переменяет тихий такт на скорый, и пляска делается живее; движения пляшущего быстры и сопровождаются особенно трудным вывертыванием ног, то на самых пальцах, то на каблуках, требующим большой силы и навыка, хотя притом не заметно усилий и нет необыкновенных прыжков; руки пляшущего также тут участвуют, но он держит их как человек, готовый боксировать».

По окончании пляски является мать новобрачного. Она выходит с большим медным блюдом, на котором положены две тонкие и продолговатые лепешки, а на них горячие угли, посыпанные ладаном. Старуха три раза обходит новобрачных, сидящих на лошадях, ломает лепешки в куски и бросает их под ноги лошадям. Круговой обход делается в память умерших родственников, а бросание лепешек под ноги лошадей в знак того, чтобы на полях молодой четы всегда был хороший урожай.

Молодые сходят с лошадей, а за ними и все присутствующие; начинаются поздравления, лобызания и проч.

Прежде чем идти в свой дом, молодые отправляются в саклю соседа, но музыканты опередили их; став в дверях, они не пускают молодых и требуют платы. Уступив обычаю, молодые платят деньги и, войдя в саклю, кланяются огню, после чего начинается пляска и попойка. Из сакли соседа отправляются в дом жениха. При входе во двор жениха невесту просят идти в комнату, но она отказывается, ожидая подарка; тогда отец жениха дарит ей деньги, скот или что-нибудь другое. Едва молодая двинется, как музыканты снова заступают ей дорогу и требуют платы. Пока дружка ведет переговоры о размере платы, из толпы выделяется соседка и сует молодой кусок коровьего масла. Новобрачная должна, входя в дом супруга, помазать маслом снаружи и внутри притолоку двери, для того чтобы ей жить счастливо и кататься как сыр в масле.

Молодые и здесь кланяются огню, но едва только невеста кончает этот обряд, как две женщины хватают ее под руки, отводят в угол сакли, где и сажают за занавеской. Начинаются угощения, пляски и попойка такие, что ни сам жених, ни присутствующие не вспоминают о новобрачной, обреченной на скучное одиночество.

В некоторых селениях молодую, вместе с ее супругом, уводят в женское отделение, куда, впрочем, вход мужчинам не воспрещается. Оставаясь по-прежнему под покрывалом, молодая сидит рядом со своим мужем, сохраняя глубокое молчание. Они не могут принимать участия в танцах и остаются праздными зрителями того, как танцуют другие. В честь молодых девушки поют свадебную песню, вроде следующей:

1

Подруга наша ярче солнца,

Ее глаза огнем горят…

А муж – как статен и красив,

Как он богат своей женой,

Землею, домом, и стадами,

И плодоносными полями.

2

Молить же будем всегда Бога,

Чтоб он их счастьем наградил,

Хороших деток подарил

И их богатства не лишил;

И они помолятся за нас,

Когда нас замуж выдадут.

3

Подруга наша (такая-то),

Нас никогда не позабудет,

Как не забудем мы ее.

Мы будем дружно с нею жить,

Любовь и ласки с ней делить;

В трудах всегда ей помогать…

После ужина, обыкновенно начинающегося в четвертом часу пополуночи, гости расходятся. На другой день, часу в десятом утра, на двор жениха приводят двух или трех баранов и несколько кур. Новобрачный одним ударом должен отсечь голову барану; то же самое делают шафера с остальными баранами и курами, и немедленно отправляют их на кухню. Вечером приглашаются на ужин все гости, бывшие накануне на свадьбе.

По выходе замуж молодая закрывает свое лицо платком, оставляя открытыми только глаза и нос; при встрече с посторонними она прячет свое лицо в чадру или в платок. Кроме мужа, сестер и малолетних детей, она не может ни с кем говорить – тестю и теще отвечает знаками, а муж не должен называть ее по имени. Когда, вскоре после свадьбы, в доме случится кто-нибудь из почетных гостей, молодая подносит ему чашу вина и целует его руку, а если он останется ночевать, то в прежнее время молодая обязана была омыть ему ноги.

Примечания

1

Некоторые причисляют самурзаканцев к грузинскому племени.

2

В 1865 г. в округах Сухумском, Бзыбском, Абживском и Цебельде было 79 190 душ обоего пола.

3

Название горы дано по имени дворянской фамилии, владевшей Баго-вым аулом.

4

Ф. Завадский насчитывает в Абхазии восемь больших храмов и до 100 малых часовен и церквей.

5

В Мингрелии обряд этот уничтожен епископом Георгием, как несовместный с правилами христианской религии.

6

В Абхазии говорят: его огонь погас – это значит: его род перевелся.

7

Слово грузинское, означающее придворного.

8

Это последнее название весьма часто служило в Абхазии общим наименованием для обоих видов рабов.

9

Кто этот Берианти – неизвестно. Г. Радде говорит, что Берианти была деревня в кубанской (черкесской) стороне, где жила кормилица Ислама, к которой он был отдан в молодости на воспитание.

10

Муша – это вечный труженик, переносчик тяжелых грузов с одного места на другое.

11

В некоторых местах Грузии обязанность эту исполняет женщина при входе махаробели в саклю.

12

Городские свадьбы, и в особенности тифлисские, несколько отличаются от деревенских. Жених не ездит в дом невесты, а едет прямо в церковь, куда привозит невесту шафер. В день свадьбы в доме жениха собираются гости: мужчины на одной половине, женщины на другой. Первые занимаются разговорами, игрою в карты, закусывают, слушают сазандара, а последние, сидя на тахте и поджав под себя ноги, слушают пискливые звуки зурны и раскатистый гром бубна и дайры – горшок, обтянутый кожею. По мере прибытия гостей они садятся на тахту и принимаются за варенья и разные сласти. В антрактах пляшут лезгинку, с аккомпанементом всеобщего боя в ладоши – необходимым условием этого танца.

13

Шафер носит два названия: или меджваре, или еджипи.

14

У городских жителей принимает молодых посаженый отец. Он скрещивает над головами их обнаженные шашки, а под ноги подбрасывает тарелку, которую они обязаны раздавить, «как гидру дурных замыслов нечистых сил». После подносят шербет (напиток), и начинается вторичное поздравление и целование.

15

У городских жителей их снимают в тот же день, вскоре по возвращении от венца домой.

16

Арба – туземный экипаж, нечто вроде розвальней, на двух огромных колесах, вечно скрипучих.

17

Мутака – продолговатая подушка.

18

М а р а н ь – место приготовления и хранения вина.

19

Кн. Бебутов рассказывает об этой игре, как участник боя, в котором он поплатился рассеченной губой.

20

В честь св. Нины бывает праздник 14 января.

21

Мужчины редко бывают кадагами – это принадлежность женщин.

22

Чонгури – музыкальный инструмент, употребительнейший у грузин. Чонгури городской не то что деревенский: «городской чонгури это аристократ, в сравнении с своим сельским, буквально неотесанным, собратом». В городах существуют три видоизменения этого инструмента: тори, просто чонгури и чианури. В деревенском чонгури нет украшения, нет серебреного ободочка с надписью: «Плаваю в океане блаженства и очарования»; струны его не металлические, а из жил, нарезанных на тонкие ниточки и навощенных. Грузины любят этот инструмент и сложили про него песню. «Чонгури мой, чонгури, – поет селянин, – вдали вырезанный из груши (дерева); наследие моего отца, времен моего деда».

23

Аллегорическое изображение головы.

24

Любопытна заметка Буткова о способе печения хлеба в Грузии. «Хлеб пекут, – пишет он, – в больших глиняных горшках, в кои входит 4 ведра и более. Такой горшок вкапывают в землю, либо облепливают яму только глиною, летом разводят в нем огонь, отчего он скоро раскаляется, тогда вешают хлебные лепешки по внутренним стенам над жаром, где они скоро упекаются. Так приготовленный хлеб носит название чурек».

25

Мамасахлис в буквальном переводе означает отец дома, то есть глава семейства, начальник рода, племени.

26

Название князя, которое на грузинском языке выражается словом то-вади, произошло от тави — голова.

27

В записках академика Буткова сказано, что тогдашняя Грузия была разделена на 8 областей.

28

Эристи по-грузински значит народ, а тави – голова.

29

Высшее сословие князей носило иногда название батонисшвили. По некоторым мнениям, это название принадлежит детям мтаваров – самого высшего и ближайшего к царю сословия грузин.

30

При заключении трактата в 1783 г. наше правительство требовало сведений о князьях и дворянах. Ираклий II затруднился уравнять их старшинство и достоинство. Он составил 8 списков, в каждом поместил по 8, а в других по 7 фамилий, с таким объяснением, что параллельные в каждом списке князья равны между собою.

31

Отсюда в Грузии и до сих пор видно множество замков, башен и крепостей. Происхождение их вызвано частыми вторжениями неприятеля, которым подвергалась Грузия. В это время из товадов считался тот слабым и ненадежным, у кого не было воздвигнуто твердыни на лучшем стратегическом пункте, у кого не было сильной и хорошо вооруженной крепости.

32

Военное сардарство было наследственно в родах князей Амилахваровых, Багратионов-Мухранских, Цициановых, Андрониковых и проч.

33

По мнению академика Буткова, название это произошло от Язона, предводителя аргонавтов. Бутков, на этом основании, предполагает, что первоначальное наименование этого сословия было язнауры. Г.Д. Кипиани происхождение этого слова приписывает Азону, одному из начальников в армии Александра Македонскаго, и потому говорит, что первоначальное название было азонауры.

34

В этом случае они обязаны были иметь свое платье, вооружение, лошадь и продовольствие.

35

К сословию глехов принадлежали: мсахури, маджалабе и кма.

36

Так, из сохранившейся в древнем Манглисском храме грамоты, выданной в 1404 г. Александром I, видно о пожаловании храму крестьян и угодьев. В 1696 г. Назрали-хан, или Ираклий I, грамотою же освободил их от всех казенных податей, кроме обязанности идти на войну или на царскую охоту.

37

Хлебная подать вообще называлась десятиною.

38

Издание это ходило по Грузии в рукописи. Уложение никогда не было напечатано самими грузинами, хотя церковные книги и печатались в Тифлисе. В 1801 г. во всей Грузии нашли едва три экземпляра, да и те неполные. В самом уложении было сказано, что если в каком-либо месте не окажется законов, то суд должен производиться по обычаям того места.

39

Противоречие это произошло оттого, что духовные законы и правила были составлены католиком Дементием, братом царя Вахтанга, в собрании всех грузинских архиереев. Вахтанг утвердил их без сличения с гражданскими, писанными другими лицами, не совещавшимися с духовенством.

40

Законы Вахтанга, § 216.

41

Подробности раздела были следующие. Старший брат получал «прежде всего двадцатое лучшее, по своему выбору, и двадцатое же худшее, по выбору других братьев семейство крестьян; младший брат одно худшее с двадцати, вместе с родительским домом – средние братья все вместе также одно с двадцати, и затем остальное делилось поровну».

42

Таких первейших князей считалось только шесть: Арагвский Эристав, сам лично до раздела; Ксанский Эристав лично до раздела; Амилахвар лично до раздела; Орбелиан – старший в доме до раздела; старший в доме Цициановых, когда еще фамилия не была в разделе, и Сомхетский мелик.

43

В 1804 г. они переименованы в коллежские и надворные советники.

44

Моурав происходит от слова урва — забота, попечение, управление. Слово моурав выражало сначала власть, которая стояла выше эристава и заменила их потом. Впоследствии звание моуравов снизошло от важнейших государственных сановников до мелких правителей, уездных, участковых и сельских.

45

Деканоз – лицо духовное и вместе с тем правитель и предводитель народа.

46

Роскошь, по понятию азиата, состоит во множестве оружия, лошадей и в угощении в важных случаях жизни.

47

Иногда чичилаки заменяет просто пучок цветов.

48

Агуна – ангел винограда.

49

В м. Хони прежде всегда бросал мяч восьмидесятилетний старик Кай-хосро Микеладзе, убитый в чолокском деле. В 1857 г. народ просил бросить мяч кутаисского губернатора, случившегося в этот день в местечке.

50

Один из очевидцев, присутствовавший на оплакивании княгини, говорит, что оно продолжалось 17 дней.

51

Но иногда затруднения эти так велики, что тело уносят тайком на кладбище.

52

Сули – душа, сагзали – путевая провизия.

53

Т о х а – земледельческое орудие, которым чистят хлеб на корне: от этого произошло слово тохать, которое в общем употреблении в грузинских провинциях и значит очищать хлеб на корне и землю под хлеб тохою.

54

Ложе Арагвы до Мцхета круто и каменисто. У Мцхета Арагва сливается с Курою и становится ровнее.

55

Замечательно, что все щиты и прямые палаши имеют надписи: Genua, Souvenir, Vivat, Stephan Batory, Vivat Husar и проч. См. «Очерки Хевсурии» А. Зиссермана // Кавк. 1851. № 24.

56

Георгий Лаша значит губастый Георгий; он царствовал в XI и XII столетиях и был сын царицы Тамары. По сказаниям других, какой-то монах Латиани в этом месте обращал народ в христианство, оставил крест, и в честь его установлен праздник.

57

капища были разрушены, имущество продано, а вырученные деньги приказано обратить на постройку церкви во имя ев. Георгия.

58

Сады эти были подарены: один – последним царем Грузии Георгием XII, а другой – сыном его царевичем Давыдом.

59

У пшавов за какое бы ни было увечье взыскивается 16 коров.

60

Хевсуры укладывают зерна одно пшеничное, а другое ячменное.

61

Мусульманский праздник Могаррам.

62

Некоторые утверждают, что он отправил братьев для совершения намаза.

63

Слово хаджи присоединяет к своему имени каждый мусульманин, побывавший в Мекке.

64

Решетки деревянные выбиваются долотом из цельных досок.

65

У бедных бывает только одно окно в потолке, а все стены делаются глухими.

66

Некоторые из талышенцев, напротив того, часто ходят постоянно без шапки, хотя все бреют голову.

67

Если во время гадания кто-нибудь чихнет, то в тот день уже не пригласит медика; так же точно, если в то время, когда нужно принимать лекарство, чихнул больной, то он скорее согласится умереть, чем принять лекарство.

68

Кенгерлинцы – особое племя татар, обитавшее в Нахичеванском ханстве и отличавшееся воинственностью.

69

Руба заключала в себе 7 пудов 21 фунт и 48 золотников.

70

В Кубинском ханстве кетхуды вносили по 3 р. 50 коп. денежной подати.

71

Иногда еще сардар, не желая явно оправдать кого-нибудь из главных своих вельмож, изобличенного в преступлении, и не желая также его обвинить, отсылал дело на решение шариата и тем устранял себя от ходатайства приближенных.

72

Ф а р а ш, в буквальном переводе с персидского, значит исполнитель гнева.

73

К у р с и – стол на коротких ножках, поставленный над пекарной ямой для тепла; стол этот накрывают ковром, а потом одеялом, которым укрывают ноги во время сна, располагаясь кружком на самом столе.

74

У елисаветпольских армян посещения женихом невесты допускаются довольно свободно.

75

В деревнях гости собираются после ужина, и, за неимением двух комнат, мужчины и женщины помещаются в одной. Рядом со старшими часто сидят девушки или молодые женщины, а между старухами молодые люди.

76

У бедных, вместо бархатной катиби, надевается шелковая, из такой же материи, как платье, и застегнутая до половины.

77

У армян существует обыкновение венчаться в приходе невесты.

78

Шафера не обязаны, как у нас, держать венцы над головами новобрачных, а остаются простыми зрителями.

Content

Николай Дубровин
История войны и владычества русских на Кавказе. Народы, населяющие Закавказье. Том 2

Абхазцы (азега)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Сванеты (шаны)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Картвельское племя

Грузины

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Имеретины, мингрельцы и гурийцы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Тушины, пшавы и хевсуры

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Мусульманские провинции Закавказья

Татары

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Армяне

Глава 1

Глава 2

Примечания