Николай Дубровин

История войны и владычества русских на Кавказе. Георгиевский трактат и последующее присоединение Грузии. Tом 3

Георгиевский трактат и последующее присоединение Грузии.

Оформление художника Е.Ю. Шурлаповой

1782–1794

Георгиевский трактат. Нападения горцев на русские войска. Интриги Порты. Заключение Ясского мира

Георгиевский трактат

Глава 1

Просьба грузинского царя Ираклия принять его под покровительство России. Условия, на которых он хотел признать верховную власть императрицы. Участие в этом деле князя Потемкина-Таврического. Назначение генерал-поручика П.С. Потемкина командующим войсками на новой Моздокской линии. Отправка в Грузию полковника Бурнагиева и подполковника Тамары. Цель посылки этих лиц. Заключение договора о покровительстве. Исправление дороги в Грузию. Прибытие в Тифлис русских войск. Торжество в Тифлисе по поводу присылки ратификаций трактата и знаков инвеституры. Присяга царя Ираклия II. Награды и подарки, пожалованные императрицей. Прибытие в Петербург двух сыновей Ираклия и князя Чавчавадзе в качестве министра

Тревожное состояние, в котором находилась Грузия, окруженная со всех сторон враждебными соседями, и внутреннее неустройство страны заставили царя Ираклия II искать помощи и защиты в лице ближайшей и единоверной России. В конце 1782 года царь отправил письмо на высочайшее имя, в котором просил принять Грузию под верховную власть Русской державы и подписать с ним торжественный трактат о покровительстве.

В случае согласия императрицы Ираклий просил утвердить его с потомством в царском достоинстве, оставить в Грузии звание католикоса, как главы духовенства, прислать в его отечество 4000 русских войск, необходимых для защиты от врагов и покорения отделившихся от него провинций, и, наконец, снабдить его деньгами на содержание войск, обязуясь всю пожалованную ему сумму выплатить в течение нескольких лет.

Со своей стороны царь, по азиатскому обычаю, обещал прислать в Петербург аманатами (заложниками верности) одного из своих сыновей, нескольких князей и дворян, обещал вносить в казну половину прибыли от обработки руд, платить подати по семидесяти копеек с каждого двора, отбывать рекрутскую повинность наравне с русскими подданными, посылать ежегодно для двора императрицы две тысячи ведер лучшего катехинского вина и четырнадцать лошадей самых высоких статей. С жителей тех областей и провинций, которые могли быть покорены и возвращены Грузии впоследствии, Ираклий II обязывался вносить ежегодно по двести пудов шелка, платить также по семидесяти копеек с каждого двора и сверх того половину той платы, которую вносили с души русские помещичьи крестьяне.

Соглашаясь принять Грузию под свое покровительство, императрица Екатерина II простирала свои виды гораздо дальше мелочных условий, которые предлагал ей Ираклий. Россия не нуждалась в обязательствах, служивших к приращению ее казны, тем более что при тогдашнем состоянии Грузии и ее населения царь при самых выгодных условиях мог внести в русскую казну не более 250 000 рублей, то есть сумму, которая была недостаточна даже для содержания просимых им русских войск. Не денежная дань привлекала императрицу, а желание устроить нравственное и имущественное благосостояние единоверного ей населения Закавказья. Екатерина II мечтала об образовании по ту сторону Кавказских гор одного христианского государства, ни от кого, кроме России, не зависящего. Она хлопотала об освобождении всего христианского населения от магометанского ига персов и турок и потому охотно согласилась на просьбу Ираклия о покровительстве, ибо видела в желании грузинского царя первый шаг к упрочению нашего влияния за Кавказом.

Ближайший сподвижник императрицы, князь Григорий Александрович Потемкин, как человек прежде других понявший виды и намерения Екатерины, был избран исполнителем ее воли. Предоставляя князю Потемкину непосредственно заведовать всеми делами с Персией и Грузией, императрица тем самым передала в его руки и все наши сношения с Востоком. Она дала ему широкие полномочия распоряжаться по своему усмотрению и поручила подписать окончательный трактат с Ираклием. Князь Григорий Александрович принялся за дело со свойственными ему пылкостью и увлечением. Отправляя двоюродного брата генерал-поручика Павла Сергеевича Потемкина для командования войсками, расположенными на повой Моздокской линии, он написал ему[1]:

«Как высочайшая ее императорского величества воля есть, чтобы иметь связь с прилеглыми к границам нашим владельцами, как то: с Грузией и армянами в Карабаде и Карадаге находящимися, то и должны вы частые, под разными предлогами, иметь с ними сношения и поставить себя в знакомство, через что и приготовиться для видов и предприятий впредь назначаемых.

На месте же пребывания вашего вы должны войти в точное сведение о народах Большой и Малой Кабарды, до коей все касающиеся дела получите вы из моей походной канцелярии. Вам предлежит (предстоит) связать их собственными их выгодами с Россией и развязать давно вкорененные междоусобия; разведать, кто из них сильнее между князьями и кто надежнее; какова связь между сими и подлым народом и сии две части не худо держать в некоторой друг ко другу зависти».

Приступая к исполнению обширной политической программы, князь Потемкин желал ознаменовать начало своей деятельности особыми милостями царю Ираклию, которые могли бы указать и другим владельцам, что покровительство России ведет к многочисленным выгодам и преимуществам. По его ходатайству императрица не только согласилась удовлетворить все просьбы Ираклия, но и предоставила ему гораздо больше, чем он сам мог желать. Царю было разрешено употреблять в свою пользу дань, которую он обязывался вносить в знак подданства, и еще до подписания трактата один из сыновей Ираклия был награжден орденом Св. Анны[2].

В начале 1783 года князь Потемкин, сообщая Ираклию, что ему поручены все дела с Грузией, писал, что для подписания с царем трактата он уполномочил своего двоюродного брата П.С. Потемкина и в помощь ему назначил подполковника Тамару, с которым и посылает ему проект трактата[3]. Так как все просьбы царя были не только удовлетворены, но сделано даже гораздо больше, князь выражал уверенность, что Ираклий не встретит затруднения в заключении договора и в самом непродолжительном времени пришлет своих полномочных на линию, в то место, которое будет назначено генерал-поручиком Потемкиным. Последнему в то же время было предписано приготовить для отправки в Грузию два батальона, Горский и Кабардинский, с четырьмя орудиями, но до повеления их не отправлять, а озаботиться только починкой дороги, причем одна половина ее должна быть исправлена нами, а другая – грузинами[4].

В середине мая 1783 года подполковник Тамара оставил Кавказскую линию и отправился в Грузию с проектом трактата. Генерал-поручик Потемкин снабдил его письмом к царю Ираклию, в котором просил прислать в Георгиевск не меньше двух полномочных и заготовить провиант для войск, назначенных к отправке в Грузию[5]. Он поручил Тамаре убедить царя поспешить с высылкой полномочных и не раздроблять своих владений разделом поровну между сыновьями.

Принимая Грузию под свое покровительство на вечные времена, русское правительство, конечно, не могло допустить раздробления владений между лицами, редко единомысленными, а потому, писал П.С. Потемкин подполковнику Тамаре[6]: «Рекомендую, объясняясь с царем Ираклием о содержании трактата, упомянуть, – если подлинно сие есть его намерение, – что слава его дел, его имени и польза его народа требуют того, чтоб область его соединенною навсегда осталась. Прямое сведение ваше по сей статье и обстоятельства откроют, должно ли будет при заключении трактата составить о сем сепаратный артикул».

Тамаре нетрудно было убедить в этом Ираклия, гораздо труднее было убедить его поскорее назначить полномочных и отправить их в Георгиевск. Преданность самого Ираклия России была безгранична, на все предложения с нашей стороны он отвечал безусловным согласием и только часто повторял свое желание видеть как можно скорее русские войска в Грузии. Царь надеялся, что в середине июня они будут уже в его владениях и, не подписав еще трактата, хотел торжественно праздновать в Тифлисе свое вступление под покровительство России. Хотя такая торопливость была обусловлена политическими причинами, ибо царь хотел этим торжеством показать Персии, что имеет могущественного союзника, тем не менее генерал-поручик Потемкин вынужден был удержать Ираклия от излишней поспешности. Он писал царю, что прибытие войск в Грузию может произойти не раньше того, как будет подписан трактат, и просил Ираклия, отложив торжество до окончания переговоров, поторопиться с посылкой полномочных[7]. Подполковник Тамара настаивал на том же, но Ираклий в деле назначения полномочных был до крайности нерешителен и медлил до невозможности. Причиной тому было совершенное незнание царем и его окружением обрядов и условий, которые обычно соблюдаются европейскими дворами при заключении государственных договоров. Тамаре пришлось самому составить от имени царя полномочие, по нескольку раз объяснить каждое слово, в нем написанное, как самому царю, так и его советникам. Врожденная недоверчивость Ираклия к своим подданным, свойственная всем азиатским владыкам, имела место в Грузии и была второй причиной медлительности в назначении полномочных. Ираклий не только не доверял помощникам по управлению, но не верил и своим ближайшим родственникам, так что долгое время не мог определиться в выборе доверенных лиц, «у которых, доносил Тамара[8], хотя для одной наружной формы в сем случае посылаемых, ищет прежде отгадать мысли для того, что боится речей, кои, считает, уже неоднократно ему повредили». Царь назначал то одного, то другого, менял, снова назначал и тем затягивал дело. Имея поручение от князя Потемкина съездить в Имеретию для заверения царя Соломона в расположении к нему русского правительства и доставить письмо светлейшего князя[9], подполковник Тамара решил отправиться в Кутаис, не ожидая окончательного решения Ираклия. Он сумел только заручиться обещанием, что за время, которое он потратит на поездку и возвращение из Имеретин, Ираклий непременно назначит полномочных и приготовит все необходимое для их отъезда, чтобы они могли вместе с Тамарой отправиться на линию.

Путешествие в Имеретию продолжалось гораздо дольше предполагаемого. Страшная распутица от беспрерывных сильных дождей и болезнь некоторых лиц, сопровождавших подполковника Тамару, задержали наше посольство в пути, заставили ехать медленно и все-таки оставить по дороге нескольких больных. В Кутаис Тамара прибыл 5 июня, а на третий день после его приезда заболел царь Соломон, так что Тамара вынужден был провести там девять дней и смог отправиться назад только 14-го числа.

По возвращении в Тифлис он узнал, что полномочными назначены князь Отий Андроников и князь Сулхан Туманов, но утром 24 июня царь прислал сказать, что он изменил свой выбор и окончательно назначает первым полномочным своего зятя, главного советника в делах провинции Эриванской и генерала войск от левой руки князя Ивана Константиновича Багратиона, а вторым – своего генерал-адъютанта и начальника Казахской провинции князя Герсевана Ревазовича Чавчавадзе, ассистентом при них назначен архимандрит Гаиос, знавший русский язык, один секретарь посольства и человек двадцать свиты. Ираклий обещал снабдить посылаемых особ полномочием, в силу которого каждый из них по какому-либо непредвидимому случаю мог подписать трактат без своего товарища[10].

Отправляя князей Багратиона и Чавчавадзе в Георгиевск, царь поручил им передать генерал-поручику Потемкину свое желание с ним встретиться хотя бы на середине пути в Кавказских горах, там, где разрабатывалась дорога нашими рабочими. Предложение было обусловлено как желанием лично познакомиться с пограничным русским начальником, так и недоверием к полномочным и опасением, как бы не было пропущено что-либо в трактате. Ниже мы увидим, что желание Ираклия и в этом случае было удовлетворено в гораздо большей степени, чем он мог ожидать. После подписания трактата Потемкин посетил его в Тифлисе и имел случай познакомиться со всеми членами грузинского царского дома. Теперь же был послан в Грузию в качестве посредника в сношениях царя с русским правительством полковник Бурнашев, к которому Ираклий мог обращаться со всеми своими просьбами и желаниями.

Полковник Бурнашев был отправлен в Тифлис почти одновременно с подполковником Тамарой. Назначая его состоять при Ираклии, Потемкин поставил Бурнашеву как обязательное условие ближе познакомиться как с внутренним состоянием Грузии и Имеретин, так и с политическим положением их относительно соседей. Бурнашев должен был осмотреть границы обоих владений, составить как можно более верную карту и описание Грузии и Имеретии и определить наиболее важные пункты в стратегическом отношении, чтобы впоследствии можно было на указанных им местах построить ряд укреплений для обороны страны от вторжения неприятеля. Не придавая им характера обширных построек, Потемкин поручил Бурнашеву проектировать укрепления небольшие, но достаточно сильные для отражения нападений соседей[11].

Совместные и единодушные действия царей Грузии и Имеретии против общего врага, конечно, могли бы значительно облегчить защиту их владений, но взаимная вражда, возникшая из-за фамильных интересов, не допускала единодушия. Полковник Бурнашев, как посредник между русским правительством и обоими царями, одинаково преданными России и стремившимися к одной и той же цели, должен был принять меры к примирению и восстановлению между ними дружественных отношений.

В конце мая полковник Бурнашев в сопровождении доктора и переводчика отправился в Грузию, имея при себе двадцать два казака, назначенных для постоянного пребывания с ним в Тифлисе[12]. Ираклий II принял его весьма ласково и объявил, что без его согласия и одобрения не будет иметь никаких сношений и переписки с соседними владыками[13].

Вскоре после прибытия Бурнашева в Тифлис уполномоченные вместе с подполковником Тамарой отправились в Георгиевск. Приняв безусловно все параграфы трактата, они просили только оставить царю титул умаглесо – «высочества», который давался ему во всей Азии, оставить за царями право при вступлении на престол короноваться, образовать в Грузии отдельную епархию, позволить им иметь собственную монету и немедленно ввести в их отечество два батальона русских войск[14]. Генерал-поручик Потемкин обещал ходатайствовать об удовлетворении просьб полномочных и тем устранил все недоразумения.

24 июля 1783 года трактат был подписан. Грузинский царь, прекращая сношения с Персией и вассальную зависимость от нее, обязался за себя и своих преемников не признавать над собой иной державной власти, кроме власти русских императоров. Он обещал содействовать пользе Русского государства во всех случаях, когда от него потребуется такое содействие. Ираклий II обязывался без предварительного сношения с русским пограничным начальством и без совета с аккредитованным при нем русским министром не вступать ни в какие сношения с окрестными владыками, не принимать их посланных или писем и не давать обещаний и даже ответов. Он должен был выполнять все требования пограничных начальников и охранять в своих владениях русских подданных от любых обид и притеснений.

С своей стороны императрица, ручаясь за сохранение целости владений царя Ираклия II, обещала распространить это ручательство и на владения, которые со временем будут им приобретены и прочным образом утверждены. Императрица обещала сохранить престол наследственным в роде Ираклия с условием, чтобы его преемники, вступая на царство, сразу же извещали русское правительство, испрашивали утверждения русских императоров и, по получении разрешения и знаков инвеституры[15], присягали на верность.

Обещая защищать Грузию от любых неприятельских покушений и считать ее врагов за своих собственных, императрица предоставляла грузинским подданным равные с русскими права и преимущества относительно торговли, возможности селиться в России, въезжать в нее и возвращаться. Она обещала не вмешиваться во внутреннее управление страны, предоставить царю суд, расправу и сбор податей в его пользу. Для удобства взаимных контактов русское правительство постановило иметь при Ираклии II своего министра или резидента, точно так же как принять и его резидента или министра наравне с министрами прочих владетельных князей. Относительно духовных дел положено образовать в Грузии отдельную епархию, чтобы католикос, или начальствующий архиепископ Грузинский, имея навсегда титул члена Св. синода, занял место среди русских архиереев в 8-й степени, а именно после Тобольского[16].

Для защиты страны от внешних врагов хотя и постановлено было особыми секретными статьями содержать в Грузии на местном продовольствии два полных батальона русских войск с четырьмя орудиями полковой артиллерии, но Ираклию для получения большей самостоятельности был дан совет сохранять дружбу и поддерживать постоянную связь с имеретинским царем Соломоном и прочим христианским населением Закавказья. Пребывая в союзе и согласии, христианское население при единодушии в действиях могло оказать довольно сильное сопротивление всем покушениям на их свободу, покой и благоденствие. Поэтому при заключении договора русское правительство настаивало, чтобы Ираклий устранил все недоразумения между собой и имеретинским царем Соломоном, чтобы он помирился с ним и действовал единодушно. Царь обещал исполнить требование и дал слово в будущем любые недоразумения оставлять на решение императрицы.

Со своей стороны русское правительство для обеспечения независимости и самостоятельности Грузии обещало не ограничивать помощи только двумя батальонами, но увеличивать число войск но мере надобности и по взаимному согласию царя с пограничным русским начальником. «Ее императорское величество, – говорится в трактате[17], – обещает в случае войны употребить все возможное старание пособием оружия, а в случае мира настоянием о возвращении земель и мест, издавна к царству Карталинскому и Кахетинскому принадлежавших, кои и останутся во владении царей тамошних, на основании трактата о покровительстве и верховной власти Всероссийских императоров над ними заключенного».

Подписанный уполномоченными трактат о подданстве Грузии достиг Петербурга 17 августа. «Вчерашний день, – писала императрица князю Потемкину[18], – я письмо твое от 5-го сего месяца получила чрез полковника Тамару, который привез и грузинское дело, за которое снова тебе же спасибо. Прямо ты – друг мой сердечный! Voila bien des choses de laites en peu de temps. На зависть Европы я весьма спокойно смотрю, пусть балагурят, а мы дело делаем. По представлениям твоим дела не будут залеживаться, изволь присылать».

Принимая известие о подписании трактата с удовольствием, равным «славе из того приобретенной и пользе несомненно ожидаемой», императрица пожаловала генерал-поручику Павлу Потемкину 6000 рублей и табакерку с портретом, а трудившимся с ним чиновникам – две тысячи рублей[19].

Вместе с трактатом полковник Тамара представил и дополнительные просьбы грузинских уполномоченных, которые и удостоились высочайшего утверждения. Императрица оставила Ираклию II титул «высочества», пожаловала ему корону и особым параграфом трактата[20] предоставила право как Ираклию, так и его преемникам совершать обряд коронования и миропомазания[21]. Сверх того царям Грузии дозволено было бить собственную монету «с их изображением и на обороте гербом царства Карталинского и Кахетинского, над коим только изображен будет орел двуглавый в знак покровительства и верховной власти Всероссийских императоров над сими владетелями и их подданными»[22].

В середине августа известие о подписании трактата достигло Тифлиса, и 20-го числа того же месяца грузины торжественно отпраздновали это событие[23]. Всеобщая радость населения усиливалась вестью, что русские войска двинутся в Грузию в самое ближайшее время, как только будут готовы мосты на реке Терек и исправлена дорога.

Мы видели, что еще с мая дорога в Грузию приводилась в лучшее состояние. Вскоре после прибытия в Тифлис полковник Бурнашев доносил, что приступил к постройке мостов от Тифлиса до перевала на северный склон Кавказских гор и что, согласно договору, Ираклий обещал дать ему 1500 человек рабочих[24]. Для устройства же дороги и мостов с нашей стороны был также отправлен в мае обер-квартирмейстер Фохт с 800 рабочими и с батальоном гренадер для их прикрытия. Исполнение этого поручения требовало немалых усилий, ибо тогдашняя дорога в Грузию была едва доступна для одиночных пешеходов. На протяжении 32 верст, от селения Балты до Казбека, Фохту пришлось построить 27 мостов для переправы войск. Несмотря на то что для устройства спусков приходилось взрывать каменные глыбы гор, что все мосты строились на сваях, Фохт успел к октябрю окончить свое трудное поручение столь успешно, что генерал Потемкин при осмотре этой дороги смог без затруднений проехать в коляске, запряженной восемью лошадьми, и в таком месте, «где человек не мог один проходить без ежеминутной опасности низвергнуться в пропасть»[25].

Найдя путь вполне удовлетворительным, Потемкин тотчас же отправил в Грузию два егерских батальона, Горский и Белорусский, с двумя единорогами и двумя пушками. 3 ноября батальоны прибыли в Тифлис, где были встречены огромной толпой народа и поступили в распоряжение Ираклия и под начальство полковника Бурнашева. Грузины праздновали этот день с особенным увлечением, и Тифлис был иллюминован, несмотря на небывалый холод, ознаменовавший вступление русских в Грузию. «Русские принесли нам зиму», – говорили жители Тифлиса, отогревавшиеся в своих саклях у мангалов.

Как бы в подтверждение их слов, в ночь с 24 на 25 декабря и все 26-е число шел такой снег, что в Тифлисе выпало его на полтора аршина, и при узости городских улиц в течение нескольких дней почти не было прохода. До половины января 1784 года тифлисцы, к своему крайнему огорчению, вынуждены были или сидеть дома, или путешествовать по улицам не иначе, как верхом, тогда как происходящие события манили на улицу, чтоб узнать новости и принять участие в предстоящем новом торжестве и праздниках[26].

Еще в начале января, вскоре после рождественских праздников, в городе ходили слухи, что полковник Тамара отправлен в Грузию с высочайшими милостями и подарками, что он везет ратификацию императрицы на подписанный трактат и знаки инвеституры. Принимая Грузию под покровительство, императрица желала ознаменовать это событие многими милостями, как членам царского дома, так и тем, кто непосредственно участвовал в подписании трактата. «Что принадлежит до подарков, – писал князь Потемкин генерал-майору Безбородко, – то сверх назначенных послам со свитами и контрассигнировавшим полную мочь царскую, не излишним я считаю некоторые награждения и первейшим в царстве людям. Как католикос имеет камилавку с крестом, то и может ему таковой крест быть пожалован с камнями. В бытность еще в Петербурге докладывал я ее императорскому величеству о готовящемся к сей степени сыне Ираклиеве (Антонии), который и носит уже сан диаконский[27]; не угодно ли будет повелеть сделать ему в Москве посвящение в епископы и в таком случае богатый крест и панагия весьма важным будут ему даром. Для царицы нет лучшего подарка, как орден Св. Екатерины; для прочих же дому царского – вещи с бриллиантами».

Мнение князя Потемкина было одобрено императрицей, и полковник Тамара отправился в Грузию с несколькими тюками подарков. 2 января он выехал из Моздока и в шесть переходов достиг подошвы снеговых гор. Перевалив на противоположную сторону Кавказского хребта, он нашел дороги в Закавказье покрытыми столь необыкновенным количеством снега, что продвигался весьма медленно, несмотря на все усилия присланных ему навстречу князей и дворян. Последние, желая ускорить путешествие, разбирали вещи Тамары и в трудных местах перевозили их на своих лошадях[28]. Наконец, 17 января 1784 года в Тифлисе узнали, что царь Ираклий, получив известие о приближении полковника Тамары, отправил к нему навстречу князя Ивана Константиновича Багратиона с некоторыми лицами из числа своих придворных и что они, встретив посланного, проводили его инкогнито в город[29].

Тамара действительно в этот день приехал в Тифлис[30], а на следующий имел приватную аудиенцию у Ираклия. Он передал ему письмо князя Потемкина и договорился относительно предстоящих церемоний. Для торжественного вступления русского посланного в столицу Грузии было избрано 22 января, и накануне царь разослал но городу своих герольдов, одетых в панцири «по образцу древних персидских воинов», на лучших лошадях с богатым убором. В сопровождении хора музыкантов и значительного числа дворян герольды, проезжая по главным улицам Тифлиса, возвещали народу о предстоящем торжестве.

С рассветом 22 января сто один выстрел из русских орудий дал знать о начале церемонии, и площади Тифлиса заполнились народом. При тесноте улиц, покрытых к тому же глубоким снегом, церемониальный кортеж мог следовать только по главнейшим, и потому для сбора участников церемонии был избран дом полковника Бурнашева, как представлявший большие удобства и расположенный в лучшей части города. Отсюда собравшиеся направились к царскому дворцу по улицам, по обеим сторонам которых стояли вооруженные жители Тифлиса.

Впереди ехали герольды, а за ними конный конвой из грузин при младшем церемониймейстере и царском генерал-казначее. Позади следовали два взвода русских войск, а за ними 24 человека придворных дворян, предводительствуемых старшим церемониймейстером и первым царским секретарем князем Бегтабеговым.

За придворными ехал верхом подполковник Мерлин, а за ним следовали обер-офицеры, несшие по порядку знамя, саблю, царскую мантию, скипетр, корону и грамоту. По обеим сторонам регалий следовали придворные дворяне. За грамотой шел полковник Тамара, по бокам от него обер-шталмейстер князь Абашидзе и царский генерал-адъютант князь Баратов. Процессию замыкали два взвода егерей и конный грузинский конвой.

Приближаясь к царскому дворцу, кортеж был встречен музыкой находившихся в строю русских батальонов, «а при царском дворе – трубным гласом, бубнами и других музык звуками». При вратах царского двора процессия была встречена полковником Бурнашевым и царевичем Мирианом, а у крыльца, на лестнице и при входе в зал – первейшими царскими чиновниками.

В аудиенц-зале был поставлен трон с присланным от русского двора богатым балдахином. Перед троном стоял царь, по бокам от него царевичи, царские внуки, католикос, архиереи, министры и многочисленная свита из знатных особ. Полковник Тамара после приветствия его высочества передал ему поочередно все регалии и грамоту.

Царь принимал их, стоя у ступеней трона. Знамя и саблю он вручил старшим из княжеских фамилий, имеющим древнее право носить их за царями; мантию приняли придворные чиновники; корону и скипетр царь приказал держать на подушках близ себя, а грамоту чрез старшего царевича передал князьям Орбелиани и Багратиону. Передача последней сопровождалась сто одним пушечным выстрелом. По получении грамоты и по окончании речи полковника Тамары, в которой он удостоверил Ираклия в желании императрицы оказывать покровительство Грузии, царь взошел на трон, на ступенях которого поставил семь своих сыновей и двух внуков.

«Все сие, – доносил полковник Тамара[31], – в самом действии представлено им с такою важностью и изображением, как бы окончил он у ступеней престола прошедшие времена земли своей и дал начало новым».

Ираклий высказал Тамаре самую глубокую благодарность императрице за ее милости и потом принимал поздравления от присутствующих, причем все подданные царя целовали его руку[32].

Торжество закончилось во дворце роскошным обедом, на который приглашены были все офицеры двух русских батальонов. Многочисленные тосты, музыка и орудийные выстрелы сопровождали пиршество. В течение целого дня в городе был колокольный звон, а вечером и всю ночь улицы Тифлиса были иллюминованы.

На следующий день движение русских войск к царскому дворцу привлекло новые толпы любопытных.

В десятом часу утра полковники Бурнашев и Тамара отправились во дворец и, войдя в зал, нашли там царя, окруженного членами царского дома, министрами и прочими знатными особами. По прибытии представителей русской власти царь отправился в соборную церковь для принесения присяги.

Взойдя на трон, поставленный посреди церкви, Ираклий надел царскую мантию, по бокам от него расположились лица, державшие остальные регалии, на ступенях трона стали царевичи и их дети. Перед троном и несколько правее на столе, покрытом золотым глазетом, лежала ратификация императрицы, а левее, на столе, покрытом бархатом, ратификация Ираклия II.

Католикос совершал богослужение. Во время литургии при первом возглашении имени русской императрицы во всех церквах Тифлиса раздался колокольный звон, а по окончании молебна Ираклий подписал ратификацию и приступил к присяге. Перед троном были поставлены Крест и Евангелие, по правую руку от царя встал полковник Бурнашев, по левую – полковник Тамара, и обряд начался.

«Аз, нижеименованный, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом пред святым Его Евангелием в том, что хочу и должен ее императорскому величеству всепресветлейшей, державнейшей, великой государыне императрице и самодержице Всероссийской Екатерине Алексеевне и ее любезнейшему сыну, пресветлейшему государю цесаревичу и великому князю Павлу Петровичу, законному Всероссийского императорского престола наследнику и всем высоким преемникам того престола верным, усердным и доброжелательным быть, признавая именем моим наследников и преемников моих и всех моих царств и областей на вечные времена, высочайшее покровительство и верховную власть ее императорского величества и ее высоких наследников надо мною и моими преемниками, царями Карталинскими и Кахетинскими. Вследствие того, отвергая всякое надо мною и владениями моими, под каким бы то титулом или предлогом ни было, господствование или власть других государей и держав и отрицаюсь от покровительства их, обязываюсь по чистой моей христианской совести неприятелей Российского государства почитать за своих собственных неприятелей, быть послушным и готовым во всяком случае, где на службу ее императорского величества и государства Всероссийского потребен буду, и в том во всем не щадить живота своего до последней капли крови. С военными и гражданскими ее величества начальниками и служителями обращаться в искреннем согласии; и ежели какое-либо предосудительное пользе и славе ее величества и ее империи дело или намерение узнаю, тотчас давать знать; одним словом, так поступать, как по единоверию моему с российскими народами и по обязанности моей в рассуждении покровительства и верховной власти ее императорского величества прилично и должно. В заключение сей моей клятвы целую Слово и Крест Спасителя моего. Аминь».

За присягой последовал обмен трактатов: полковник Тамара вручил царевичу Вахтангу трактат, ратифицированный императрицей, а царевич передал Тамаре трактат, подписанный Ираклием.

По возвращении из церкви царь вторично дал обед русским офицерам, и вечером весь город был иллюминован. «При дворе царском, – доносил полковник Бурнашев, – была особливая иллюминация в лавках, украшенных парчами, разными персидскими и индийскими материями. Купцы тифлисские ужинали и забавлялись музыкой и танцами; на площади, наполненной множеством народа, играла во многих местах музыка; словом, весь народ старался изъяснять свою радость, происходящую от столь благополучной с ним перемены».

Так кончились эти два дня, ознаменованные многими милостями императрицы. Супруге Ираклия, царице Дарье, пожалован орден Св. Екатерины со звездой, украшенною драгоценными камнями[33], перстень в 5500 рублей и богатое платье, «которое как носить посылается кукла». Супруге старшего сына Ираклия царевича Георгия пожалованы бриллиантовые серьги в 3500 рублей. Так как два старших сына Ираклия царевичи Георгий и Юлой получили ордена еще до заключения трактата, третьему сыну царевичу Вахтангу был прислан тростяной набалдашник с бриллиантами. Четвертый по старшинству сын Ираклия царевич Антоний, принявший постриг всего двадцати лет от роду, призывался в Москву для посвящения в архиепископы[34]. Самый младший брат, царевич Мириан семнадцати лет, произведен в полковники[35] и назначен командиром Кабардинского пехотного полка. Грузинский католикос Антоний получил бриллиантовый крест на клобук[36] в 2500 рублей, а царский генерал-адъютант князь Герсеван Чавчавадзе, принимавший деятельное участие в заключении договора, принят при петербургском дворе в качестве министра. Многие члены знатнейших грузинских фамилий также получили разные подарки, общая стоимость которых простиралась до 30 500 рублей[37].

По окончании торжеств Ираклий выразил желание ехать в Петербург и лично поблагодарить императрицу, но Екатерина II отклонила желание царя и посоветовала прислать в столицу его сыновей. 23 мая оба сына Ираклия в сопровождении князя Герсевана Чавчавадзе выехали в Россию[38]. Побывав в Кременчуге у князя Потемкина, они в сентябре достигли Петербурга, где и были приняты императрицей. Князю Чавчавадзе, как прибывшему в качестве министра, была назначена особая аудиенция[39].

20 сентября по окончании церковной службы князь Чавчавадзе был введен в аудиенц-залу Зимнего дворца, где находились особы, имевшие вход во внутренние покои. Сделав три поклона, грузинский посол обратился к императрице с речью от имени Ираклия II: «Царь Карталинский и Кахетинский, удовлетворяя обязательствам своим и тому благоговению, которое он со всем его домом и со всеми народами, им обладаемыми, питает к верховной своей государыне и покровительнице церкви нашей православной, избрал меня быть свидетелем таковых чувств своих. Сугубое счастье мое, когда, быв одним из участников в постановлении торжественного договора, коим с утверждением зависимости отечества моего от империи Всероссийской утверждены навеки и наше благоденствие и безопасность, удостаиваюсь ныне в лице владетеля моего и всех сограждан наших приблизиться к священному престолу вашего императорского величества и пасть к стопам вашим».

«Ее императорскому величеству, – отвечал на это канцлер, – служит к особливой угодности жертвоприношение царя Карталинского и Кахетинского и всех обладаемых им народов, основывающееся на собственном их благоденствии. Ее величество, даровав его высочеству и подданным его свое покровительство и усынови их единожды под благословенный свой скипетр, не оставит, конечно, пещись всегда о постоянном их благосостоянии. Лицо изъяснителя пред ее престолом благоговения и усердия, питаемых царем Карталинским и его подданными, сугубо приятно ее величеству, потому что он сам был участником в постановлении торжественного договора, коим с утверждением зависимости отечества его от империи Всероссийской утверждено навеки благоденствие и безопасность его, посему он и может полагаться на особенное ее величества благоволение и милость».

Допущенный к руке императрицы, князь Чавчавадзе сделал три поклона и, не оборачиваясь, спиной вышел из залы. Этой аудиенцией закончился акт вступления Грузии под покровительство России.

Глава 2

Впечатление, которое произвело на закавказских владык поступление Грузии под покровительство России. Положение армян в Закавказье. Просьба их о защите от притеснений карабахского хана. Намерение князя Потемкина устроить будущее армян и образовать особое христианское государство по ту сторону Кавказских гор. Деятельность и участие в этом армянского архиепископа Иосифа. Переговоры с карабахским ханом

Через несколько дней после заключения договора князь Потемкин известил всех азербайджанских ханов и других соседних владык, что Грузия признала над собой верховное покровительство русской императрицы. Туземное население приняло это известие с большим волнением, еще более усилившимся, когда в Закавказье узнали, что русские исправляют дорогу в Грузию, строят мосты и даже двинули туда часть своих войск. Все соседние правители смотрели на Россию с крайним недоброжелательством и опасением. Поводом к этому были произошедшие в ближайшее время присоединение к России Крыма, Кубани и подчинение Грузии.

Опасаясь за свое будущее, ханы и владыки объяснили движение наших войск в Закавказье желанием русского правительства захватить часть владений, принадлежавших Персии и Турции. Все пограничные с Грузией правители, считавшие свое поведение небезгрешным относительно России, торопились принять меры против ее завоевательных намерений. После неоднократных взаимных совещаний одни решили с приближением русских войск защищаться до последнего, другие предпочитали оставить свои владения и спасаться у соседей. Окружающие Фетх-Али-хана Дербентского уверяли его, что с прибытием русских войск в Грузию он будет непременно свергнут – «и будешь ты, говорили они, у русских свинопасом»[40].

Фетх-Али-хан боялся и высказывал намерение в крайнем случае бежать в Персию.

Больше других беспокоился Сулейман-паша Ахалцихский, часть владений которого входила некогда в состав Грузинского царства. Происходя из древнего рода князей Грузинских, Сулейман-паша считал себя наследственным владетелем Саатабого (Ахалциха) – древней провинции Грузии. Желая стать независимым от Порты и при тогдашней слабости турецкого правительства надеясь достичь этого, Сулейман неприязненно встретил известие о вступлении Грузии под покровительство России. При болтливости, свойственной всем азиатским народам, грузины не могли скрыть важнейших статей трактата, и Сулейман не без страха за свое будущее узнал о существовании второго параграфа секретного договора, в котором русская императрица не только ручалась за сохранение в целости нынешних владений царя Ираклия, но обещала распространить это ручательство и на все те владения, которые будут им приобретены впоследствии. Сулейман-паше так и казалось, что, включая этот параграф, русские имели в виду прежде всего овладеть Ахалцихским пашалыком и подчинить его власти грузинского царя. Естественно, что при таких настроениях Сулейман, едва получив известие о движении русских войск в Грузию, тотчас же отправил нарочного в Константинополь просить помощи Порты.

Посланный явился в резиденцию султана с донесением, что движение русских войск навело ужас на всю Анатолию и в Малой Азии убеждены, что русские намерены громить турок со стороны Грузии. Победы наших войск в Европейской и Азиатской Турции во время последних войн навели столь большой страх на жителей, что они с особым вниманием следили за всяким движением русских войск и часто придавали их перемещению преувеличенное значение. Паника охватывала население каждый раз, когда оно узнавало о появлении русских. Так, в июне 1783 года все поморские жители Трапезонда бежали в глубь страны от одного известия, что наш флот появился в виду берегов. Хотя впоследствии и оказалось, что то была стая плавающих птиц, но туземцы с трудом и неохотно возвращались в покинутые ими селения[41]. Ожидание скорого появления русских заставило всех жителей Эрзерума и его окрестностей переходить в укрепленные места и побудило Сулейман-пашу вторично просить Порту об оказании помощи.

«Царь Ираклий, – говорил посланный Сулеймана, – есть колеблющаяся скала, падения которой нужно опасаться. Он поддерживается русскими войсками, потому что ищет нашего разрушения, и если не будет помощи, то, без сомнения, мы погибли. Помогите нам…»

«Мы с Россией в мире, – отвечала Порта посланному, – но если вы заметите какие-либо неприязненные действия с ее стороны или встретите врагов, то должны обращать их в бегство».

Переход Грузии под покровительство России не был нарушением мирных договоров с Портой, ибо Грузия была независима от Турции. Не имея повода к открытому вмешательству в наши дела в Закавказье и сознавая свою слабость, турецкое правительство не отказывалось, однако же, от тайных действий и интриг. Официально отказав в помощи посланному ахалцихского паши, константинопольский двор втайне обнадеживал своей поддержкой не только Сулеймана, но и всех азербайджанских ханов. Эмиссары с султанскими фирманами рассыпались по Дагестану и Закавказью и приглашали всех соединиться воедино для защиты веры и на разорение Грузии. Порта советовала паше Ахалцихскому договориться с персидскими ханами и пригласить к себе лезгин, на содержание которых отправила ему пятьдесят мешков денег. Последний тотчас же послал нарочного ко властвовавшему тогда в Персии Али-Мурат-хану и разослал письма ко всем азербайджанским ханам и дагестанским правителям.

Призывая их к совместным действиям против общего врага, Сулейман просил вспомнить, что «всяк, кто в ревности своей ищет истреблять врагов, угоден Богу, а кто поразит единого из неверных, тот обрящет отпущение всех грехов, и вечный рай будет ему воздаянием»[42].

«Со слезами молим вас, – писал паша в другом письме[43], – помогите нам, защитите нас. Примите меры опровергнуть неверных от пределов наших».

Сулейман просил лезгин прислать к нему до 3000 человек, обещая обеспечить их продовольствием и давать такое жалованье, какое сами назначат. Большинство лезгинских владык, не желая стеснять себя никакими обязательствами, отвечали уклончиво. Они говорили, что с русскими и грузинами согласны никогда не будут и что готовы служить султану, как своему единоверному государю, но только тогда, когда получат от него фактическую помощь. Видя, что переговоры с дагестанцами не приводят к желаемым результатам, и не надеясь на поддержку лезгин, Сулейман старался привлечь на свою сторону азербайджанских ханов. Он предлагал им воссоединиться, и тогда, говорил он, мы будем сильны, чтобы рассеять бурю, собирающуюся нас сокрушить.

«Проклятые русские, – писал Сулейман Ибраим-хану Шушинскому (Карабахскому)[44], – проложили путь через Кавказ, и дорога, ими сделанная, дозволяет везти не только нужные вещи, но и артиллерию и все, что к продовольствию потребно. Их войска вступают исподоволь в Грузию, и в исходе лета все они соберутся с тем, чтобы впасть в Персию и в пределы оттоманские и поглотить нас, как быстрый летний поток поглощает все, где протечет».

Ахалцихский паша советовал Ибраиму оглянуться на свое положение, принять меры против неожиданного бедствия и стараться потушить огонь, по словам паши, готовящийся их пожрать.

Отправляя письмо шушинскому хану, Сулейман знал, куда следует направить удар. Ибраим-хан был самым заинтересованным в этом деле из всех. Большая часть его подданных были армяне, исповедовавшие христианскую религию, ненавидевшие хана и склонявшиеся в сторону России.

Подпав под власть ханов Шушинского (Карабахского) и Карадагского, армяне находились в крайнем порабощении и помимо личных оскорблений часто лишались материального благосостояния и даже жизни. Каждый армянин вынужден был тщательно скрывать свое имущество: если хан узнавал о нем, или отбирал силой, или умерщвлял армянина, чтобы завладеть его богатством. Так, в 1781 году Ибраим лишил жизни дизахского мелика Исая и завладел его сокровищами, а через несколько месяцев поступил точно так же и с его наследником.

Устрашенные этим, остальные мелики заперлись в крепких местах и решили сопротивляться хану. Они искали защиты у Ираклия II, как союзника Ибраима и единственного сильного владыки в Закавказье. Не получив от него помощи, армяне отправили тайно своих депутатов в Россию, поручив умолять императрицу об освобождении их от несносного ига.

Представители армян были приняты в Петербурге с большим сочувствием и полною готовностью протянуть руку помощи угнетенному народу. Прошлый опыт подсказывал, однако же, нашему правительству, что одной перепиской с правителями невозможно избавить армян от бесчисленных притеснений, которым они подвергались, и что для их освобождения необходимо удалить мусульманских правителей и воссоединить все христианское население Закавказья. Такое воссоединение было возможно только при единодушии, достаточной доле мужества, энергии и самопожертвовании со стороны туземного населения. Насколько то и другое имело место среди армян, в Петербурге судить было трудно, и потому князь Потемкин, отправляя на линию своего брата, П.С. Потемкина, поручил ему ближе познакомиться с армянами, с их политическими настроениями, характером и материальными средствами.

Воспользовавшись постоянными контактами, которые находившийся в России армянский архиепископ Иосиф Аргутинский-Долгорукий поддерживал со своими соотечественниками, П.С. Потемкин обратился к нему, как к человеку, лучше других знакомому с положением дел и характером народа. Задавая Иосифу ряд вопросов, командовавший войсками на Моздокской линии писал ему, что желание получить ответы вызывается не простым любопытством, а политическими соображениями относительно той земли, «которая древностью столь знаменита и которая ныне представляет жалостное позорище, напоминающее человечеству тщетность вещей»[45].

«Земля великой Армении, – спрашивал П.С. Потемкин, – впад в руки нечистых по закону турок и персиян, чрез толико долговременную неволю сохраняет ли силу духа, нужную для свободной души? Порабощения и разные притеснения не истребили ли благородных в сердцах чувствований? Сила разума, закон и крепость веры толико ль действуют, чтобы внутреннее сердец расположение клонилось свергнуть иго, их угнетающее?»

Имея в виду, что главное занятие армян составляли торговля и промыслы, генерал-поручик Потемкин спрашивал: пожелают ли они нынешнее состояние поменять на лучшее будущее, «ибо генеральное примечание сделано, что все люди, кои обращаются в торговле, всякое другое чувствование заглушают, кроме жадности к корысти своей. Вера сильно и действует в армянском народе, и благочестие может ли быть поводом к побуждению народному? Сан патриарший в каком между ними почтении? Мелики сохраняют ли к священному чину должное благоговение, а народ к меликам повиновение и, наконец, какие средства угодить народу, присоединить верность меликов и привязать духовенство?».

Коснувшись политических особенностей армянского народа, нельзя было оставить без внимания и его соседей. «Я прошу ваше преосвященство, – писал П.С. Потемкин Иосифу, – заметить мне, как далеко простирается союз грузинского царя Ираклия с армянами и какую поверхность имеет он над теми ханами, кои прилежат к пределам его земель. Принадлежащая земля армянам ныне во владении кому принадлежит? Сколько меликов в Карабахской провинции и сколько можно полагать народу? Какие важнейшие места встретятся, если проходить через Тифлис, а равно с другой стороны, ежели бы путь взять от Дербента? Как далеко можно полагаться на услуги и обещания князей и владельцев и на народ тех мест, если бы туда идти следовало?»

Потемкин просил указать более укрепленные места, лежавшие на пути от Тифлиса к Эривани и из Дербента через Шемаху к Нахичевани. Он хотел получить сведения о характере правителей и естественных богатствах провинций, лежавших по ту сторону Кавказских гор. «Можно ли, – спрашивал П.С. Потемкин, – получить нам продовольствие для войск, хлеб, фураж и проч.? Какие есть реки судоходные, чрез кои можно бы было облегчить доставление провианта? В которой земле (провинции) более оного, в которой менее; в которых местах и какого рода хлеб, ибо сие есть основание дел: где войско сыто, там оно действительно. Горе тому начальнику, который о пропитании войск не помыслит».

Предложенные архиепископу вопросы скоро стали известны всем армянам и произвели на них самое радостное впечатление. В сборе сведений, притом весьма обширных, туземцы видели желание русского правительства восстановить древнюю Армению и навсегда избавить население от притеснений мусульман. В коллективном письме, подписанном двумя патриархами (Иоанном и Лукой), всеми меликами и другими знатнейшими лицами, армяне просили поспешить с прибытием для их избавления и обещали доставить русскому войску самое изобильное продовольствие, уверяли, что в их плодородном отечестве можно содержать в течение пяти лет до тридцати тысяч человек и более.

Князь Потемкин, принимавший живейшее участие в судьбе армянского народа, именем императрицы обнадежил армян и объявил депутатам, что в скором времени желания их будут исполнены.

«Шушинского (Карабахского) хана Ибраима свергнуть должно, – писал князь Таврический своему брату П.С. Потемкину[46], – ибо после сего Карабах составит армянскую независимую, кроме России, никому область. Вы тут употребите все старание, чтобы новая сия область устроилась наивыгоднейшим образом для народа; чрез сие и прочие сильные армянские провинции последуют их примеру».

Ибраим сам не считал своего положения прочным: из-за своего двуличия он не мог рассчитывать на расположение к себе петербургского двора. Хан то прикидывался искренно преданным России, писал льстивые письма нашим пограничным начальникам и высказывал желание перейти под покровительство императрицы, то вдруг изменял свое поведение, переходил на сторону наших противников, грабил и притеснял своих подданных-христиан. Таково было поведение хана, и неудивительно, что, когда он узнал о контактах армян с нашим правительством, опасаясь наказания за свои поступки, снова прикинулся преданным России. «Давно уже, – писал Ибраим, – имел я расположение быть верным и усердным рабом всемилостивейшего Всероссийского трона и царствующей с несметными щедротами императрицы. Не имея ни знакомых, ни малейшей связи, как мог я отважиться ступить на стези, ведущие к толикому блаженству? Ожидая от Провидения Всевышнего пристойного случая к изъявлению моей ревности, скорбел внутри души моей». Ибраиму было сообщено, что скорбь его и застенчивость были напрасны, ибо до сих пор никто из искавших покровительства России еще не был отвергнут императрицей и положение всех, прибегающих под ее защиту, обеспечивалось наилучшим образом.

«Быть подвластным великой Екатерине, – говорил П.С. Потемкин карабахскому хану, – значит заимствовать сияние тех лучей, которые украшают ее священную корону. Подчинение ее скипетру не только не уменьшит, но утвердит ваше владычество, чему примером может служить Крымский Шагин-Гирей-хан, при помощи русского оружия два раза восставленный владетелем».

Потемкин советовал Ибраиму поспешить изъявлением покорности и просить принять его под покровительство России. Хан отвечал, что он искренно желает такого покровительства и даже готов платить дань. Несмотря на предыдущие поступки правителя Карабаха, враждебные России, Екатерина II готова была согласиться на его просьбу. «Что касается до Ибраим-хана, – писала она князю Таврическому[47], – если в принятии его под российское покровительство не встретится никакого затруднения или сомнительства, кажется, можно взять за руководство то, что сделано с царем Ираклием, и в таком случае вы не оставите поручить генералу Потемкину заключить с ним договор о подчинении его российскому императорскому престолу и о признании им моей и преемников моих верховной власти над ним и его преемниками. Принятие на подобных условиях может служить доказательством кроткого здешнего обладания и побуждением для многих тамошних наших соседей подражать примеру сих двух владетелей».

Князь Потемкин, хорошо знакомый с характером Ибраим-хана, не веря в чистосердечность его намерений и готовность платить дань, поручил отвечать хану, что самая лучшая дань, которую предпочитает русская императрица, – это верность, и, если Ибраим сохранит ее и будет всегда исполнять высочайшие повеления, только тогда сможет надеяться, что будет принят в русское подданство[48].

Сухость ответа испугала Ибраима, и он торопился укрепить город Шушу и предохранить себя от нападений. Генерал-поручик Потемкин заявил хану, что укрепления его не грозны для русских войск, но двуличие хана будет неудобно для него самого, в особенности в том случае, если он не поспешит заявить о своей покорности[49]. Карабахский хан предпочел, однако же, не возобновлять вопроса о подданстве и впоследствии перемену своего поведения объяснял обидой, нанесенною ему царем Ираклием при заключении трактата, не включившего вместе с Грузией и Карабах. Генерал Потемкин отвечал, что дело это легко исправить, если хан пришлет доверенное лицо для заключения желательного ему договора. Ибраим доверенных не присылал, и князь Таврический, не особенно желавший его подданства, был весьма рад такому стечению обстоятельств. Светлейший намеревался при удобном случае лишить Ибраима ханского достоинства и всю его область, населенную преимущественно армянами, передать в управление одному из наиболее уважаемых армянских меликов. «Чрез то, – писал он императрице[50], – возобновится в Азии христианское государство сходственно высочайшим вашего императорского величества обещаниям, данным чрез меня армянским меликам».

«Армян извольте, ваше превосходительство, ласкать, – писал вместе с тем князь Таврический своему брату П.С. Потемкину[51], – и питать благое в них расположение к России, дабы иметь их всегда усердными и готовыми к совершению предприятий, которых обстоятельства и польза дел наших востребуют».

Обстоятельства эти клонились исключительно на пользу армянского народа и потому, естественно, возбуждали в населении всеобщее тяготение к России. Не только закавказские армяне, но и те, которые жили среди кумыков, кабардинцев и закубанских черкесов, хлопотали о воссоединении христианского населения. Они просили разрешения переселиться на линию и основать особую армянскую колонию. Князь Потемкин, соглашаясь на эту просьбу, поручил генерал-поручику Потемкину избрать и назначить место для их поселения, которое и назвать именем св. Григория Армянского, патрона светлейшего. «От стечения туда народа, – говорил он, – и от распространения сего селения будет зависеть учреждение там города».

Между тем карабахские армяне, прождав весь 1783 год и испытывая притеснения хана, решились напомнить о себе вторично. Они отправили письмо архиепископу Иосифу, прося его ходатайства о скорейшем принятии их под покровительство России[52]. Армяне писали, что Ибраим-хан, узнав об их переписке с русским правительством, стал притеснять их еще больше, что их бедственное состояние послужило причиной, что они решились вместе с письмом отправить на Кавказскую линию к генерал-поручику Потемкину своего депутата с просьбой о защите и помощи. Армяне просили прислать им два полка, которые вкупе с двумя батальонами, находившимися в Грузии, и войсками самих армян были, по их мнению, достаточны для освобождения христиан от несносного магометанского ига, «ибо, – писали они[53], – ныне время, свободное ко всякому предприятию, потому что львы в норах почивают, равно и лисицы в полях без пристрастия (страха) прохлаждаются».

Депутат карабахских армян Даниил Авамесов уверял П.С. Потемкина, что при первом известии о движении русских войск армянские мелики соберут не менее пяти тысяч самых храбрых воинов, как пеших, так и конных, что они приложат силы для ниспровержения Ибраим-хана, некоторые родственники которого также солидарны с армянами; что русские могут при посылке своих войск не ограничивать их числа и быть уверенными, что, сколько бы их ни было прислано, все они найдут обильное продовольствие на неопределенное время. По словам Авамесова, у жителей скрыто в погребах множество хлеба и заготовлено значительное количество рыбы для русских войск[54]. Архиепископ Иосиф подтверждал последние слова армянского депутата и вообще выказывал необыкновенную деятельность. Он нарочно отправился из Астрахани на Кавказскую линию, чтобы лично встретиться с П.С. Потемкиным, написал несколько писем князю Г.А. Потемкину и, наконец, просил позволения отправиться на шесть месяцев в Армению для свидания с патриархом и меликами. Иосиф мечтал не только о свержении мусульманского ига, но и о восстановлении падшей короны и умолял князя Потемкина подать руку помощи армянам. «Будьте, ваша светлость, – писал он[55], – виновником к избавлению их и запечатлению священнейшего портрета великой императрицы в самой нутри Арарата, в монумент всего света, да восклицают непрестанно все роды, что сей есть спаситель армянский, и прославят имя вашей светлости вовеки». Иосиф просил, чтобы в случае принятия Ибраим-хана Шушинского под покровительство России не подчинять ему армянских меликов. Просьба эта была, конечно, равносильна низложению Ибраима, так как большую часть населения Карабаха составляли армяне, подвластные меликам. Без подчинения их ханской власти Ибраим не согласился бы перейти под покровительство России. Армянский архиепископ знал это лучше других, но ведь он и добивался восстановления царства Великой Армении! Он рассчитывал на осуществление своих надежд тем паче, что армяне, жившие в Персии и даже Турции, стремясь к объединению и восстановлению своего отечества, искали содействия России. Так, в мае 1784 года в Тифлис прибыл депутат от ассирийских христиан, живших в Урумии. Сын мелика Саргошева Илия явился сначала к царю Ираклию, а потом к полковнику Бурнашеву с просьбой об освобождении его соотечественников от угнетения мусульман.

По свидетельству Илии, в Урумии находилось до тысячи семей или до пяти тысяч ассирийских христиан несторианского закона и до двадцати тысяч семей жило в турецких владениях[56]. Все они хотели выйти из-под власти мусульман, готовы были переселиться в Грузию, но переходить в Россию согласия не изъявляли[57].

Чтобы содействовать армянам в восстановлении их отечества, князь Потемкин предполагал отправить отряд русских войск из Кизляра и занять сначала Дербент с той целью, чтобы при начале военных действий за освобождение Армении город мог служить надежным убежищем для армян. Утвердившись в Дербенте, предполагалось действовать с двух сторон: один отряд двинуть вдоль морского берега до самого Гиляна, а другой направить со стороны Грузии. Генерал-поручику Потемкину были отпущены суммы на заготовку в Астрахани провианта на шесть тысяч человек и фуража на полторы тысячи лошадей. Доставку, как в Дербент, так и далее, предполагалось производить на судах Каспийской эскадры[58].

Предположениям этим, однако же, не суждено было осуществиться. Начавшиеся контакты с Али-Мурат-ханом Исхафанским, владевшим в то время большей частью Персии, давали князю Потемкину надежду окончить дело армян более легким способом, поход русских войск был отменен, но подготовка к нему не сохранилась в тайне и устрашила многих.

Больше других испугался, конечно, Ибраим-хан, получивший письмо Сулейман-паши Ахалцихского с извещением о вступлении части русских войск в Грузию и о скором прибытии новых. Не считая себя достаточно сильным, чтобы противиться России, Ибраим торопился обеспечить себя союзом с соседями. Придя к согласию с ханами Хойским, Шекинским и Бакинским, он заключил с ними договор действовать совместно и единодушно при всяком покушении России, на кого бы оно ни было совершено[59].

Союзники положили, однако, не обнаруживать своего соглашения и до времени оказывать России все внешние знаки доброжелательства. Они решили воспользоваться обстоятельствами и отправить в Тифлис своих посланных не столько с целью поздравить Ираклия с переходом под покровительство России, сколько разузнать о происходящем и заявить полковнику Бурнашеву о своей преданности императрице. Уверяя Ираклия в дружественном к нему расположении, Ибраим просил у него помощи против лезгин, разорявших его владения.

Пригласив к себе двенадцать тысяч лезгин для действий против ханов Нухинского и Дербентского и получив сведения о движении русских войск, Ибраим отложил свои завоевательные намерения и хотел распустить собранные войска, но лезгины требовали жалованья и отказывались уходить без него. Ибраиму заплатить было нечем, и лезгины, рассыпавшись по Карабаху, грабили жителей. Ираклий II не мог теперь удовлетворить просьбу своего прежнего союзника и советовал ему искать покровительства России. В январе 1784 года Ибраим отправил посланного на Кавказскую линию, прося принять его в подданство России, оставить его ханом и не вмешиваться во внутренние дела. На это князь Потемкин снова отвечал, что желательно было бы, чтобы хан в столь важном деле оставил всякое недоверие и положился на великодушие императрицы. Все еще опасаясь за свое будущее, Ибраим просил Ираклия, чтоб он поклялся ему в том, что если он перейдет в подданство России, то будет оставлен в ханстве, утвержден правителем на вечные времена и что никакая часть его владений ни под каким видом никуда не отойдет. Ибраим спрашивал, может ли он рассчитывать при этом, что его честь и достоинство не будут унижены. При посредстве полковника Бурнашева Ираклий отвечал хану, что, вступая под покровительство России, хан может ожидать только благополучия, но во всем должен положиться на щедроты и великодушие императрицы, предавая себя в ее волю безо всяких условий и ограничений[60].

«Письмо ваше, – отвечал Ибраим Ираклию II[61], – в коем меня извещаете о вашем благополучии и приказываете, дабы я послал моего чиновника к высочайшему двору русской государыни, мною получено.

Всему народу уже известно, что прежде весь свет погибнет и день днем не будет, нежели между нами братская любовь и дружеский союз прекратиться могут. Вы находитесь под покровительством высочайшего двора и оному верность оказываете. Я равно готов с Божиего помощью отдать свою голову в число тех, кои верны высочайшему и с небесами равному двору российской государыни и со временем человека пошлю».

Хотя в июле 1784 года Ибраим-хан и отправил своего посланного в Россию с просьбой о подданстве[62], но переговоры с ним по этому делу не привели ни к каким результатам.

Глава 3

Поездка П.С. Потемкина в Тифлис. Свидание его с царем Ираклием. Характеристика членов грузинского царского дома и их взаимные отношения. Беспорядки во внутреннем управлении Грузии. Плата лезгинам. Военное устройство грузин. Вторжение лезгин в Грузию и отражение их при помощи русских войск. Происшествие в Ганжинском ханстве

Обширные виды, которые имел князь Потемкин на Азербайджанский край, требовали, чтобы исполнители его предначертаний, генерал-поручик Потемкин и царь Ираклий, ближе познакомились друг с другом и при личном свидании утвердили между собой связь и дружбу. «Приобретя его доверенность, – писал светлейший брату, – несомненно вы управлять им будете». С этой целью П.С. Потемкину было приказано отправиться в Грузию и взглянуть на страну, избираемую театром всех будущих действий.

Мы видели, что Ираклий давно искал этого свидания и, когда узнал, что дела задерживают поездку Потемкина в Тифлис, хотел сам отправиться в Стефан-Цмиду, чтобы в случае необходимости ехать даже на Кавказскую линию. Готовность эта была отклонена из-за того, что поездка Потемкина в Грузию обуславливалась не только политическими нуждами царя, но изучением внутреннего состояния страны и сбором по возможности подробных сведений об окрестных правителях и их отношениях как к Грузии, так и к своим подданным.

В начале сентября генерал-поручик Потемкин в сопровождении генерал-майора Самойлова отправился в Грузию. Встреченный там всеобщим восторгом, он привез, однако же, неудовлетворительные сведения о стране и уехал с убеждением в совершенном расстройстве механизма управления. Сведения, доставленные ему полковником Бурнашевым и доктором Рейнегсом, и личные наблюдения убеждали в справедливости такого заключения.

Потемкин так описывал членов грузинского царского дома.

В лице царя Ираклия он встретил шестидесятидвухлетнего старца среднего роста, несколько согбенного, но бодрого. Ираклий еще сохранял пылкость характера и остроту взгляда, который устремлял исподлобья при всяком разговоре, делая это, по замечанию Потемкина, «может быть, для того, чтобы приметить движение лица того, с кем говорит». Человек умный и опытный, Ираклий был один из тех, кто может отвечать двусмысленно[63] и вполне усвоил все особенности азиатской политики. В молодости и в зрелые годы он был необыкновенно деятелен, вспыльчив, нетерпелив и сам занимался всеми делами государства. Любя свое отечество, он стремился к улучшению быта подданных и старался дать им европейское образование. Человек в высшей степени набожный, он не только не пропускал ни одной церковной службы, но сверх того ежедневно часа по два молился в своем кабинете, и никакое происшествие не могло прервать его молитвы.

Удрученный годами и ощущая бремя в правлении, года за четыре до приезда П.С. Потемкина в Тифлис Ираклий стал вводить в дела свою супругу царицу Дарью, женщину с трезвым умом, но хитрую и суровую. Происходя из рода князей Тархановых, царица Дарья была третьей супругой Ираклия, ей было тогда около сорока пяти лет. До крайности властолюбивая, она, пользуясь расположением мужа и преклонностью его лет, мало-помалу забирала власть в свои руки, входила во все дела, участвовала в царских советах и, внушив Ираклию неограниченное доверие к себе, скоро сумела поставить себя так, что все делалось не иначе как с ее согласия. Слепое доверие царя, передача власти в руки жены имели впоследствии самое гибельное влияние на судьбу Грузии. Они стали поводом к раздорам в царском семействе, едва не приведшим Грузию к гибели. Покровительствуя своим детям и ненавидя родившихся от прежних жен, Дарья была источником всех раздоров, неурядиц и многих бедствий в стране, достойной лучшей участи.

Происки царицы Дарьи были причиной, что Ираклий совершенно устранил от дел своего старшего сына царевича Георгия, родившегося от второго брака Ираклия с Анной, княжной Абашидзе, которому было тогда около тридцати пяти лет. Георгий был чрезвычайно тучен, несколько апатичен, но отнюдь не глуп. Он имел лицо доброе, душу откровенную и подобно отцу отличался набожностью, был сведущ в Священном Писании и постоянно окружен духовными. Георгий не искал военной славы, был миролюбив и склонен к благоустройству. Женатый на княжне Андронниковой, он имел четырех сыновей, из коих старший, Давид, был любим Ираклием за остроту ума, находчивость, смелость, а впоследствии и за военные способности.

Второй сын Ираклия и первый от царицы Дарьи, царевич Юлой, пользовался ее особенным покровительством, но был скрытен, имел лицо притворное и, не отличаясь умом, любил пощеголять.

Царевича Вахтанга, третьего сына Ираклия, в бытность Потемкина в Тифлисе там не было. Он отправился в Имеретию сочетаться браком с княжной Цилукидзе. Остальные дети Ираклия были несовершеннолетние.

За недолгое пребывание в Грузии генерал-поручик Потемкин вынес убеждение, что все члены царского дома «привязаны к России, все учатся русской грамоте и несколько уже объясняться могут».

«Двор царский, – доносил он[64], – в рассуждении положения земли не без великолепия, по обычаю персиян. Чиноначальники, яко все азиятцы, горды и низки, взирая с кем имеют дело; раболепны пред царем и худо исполняют его повеления. Неустройство в управлении велико; все доходы и расходы царства на откупу. Бояре обкрадывают царя; народ низкий утеснен».

Что касается соседних ханов, то с переходом Грузии под покровительство России все оказались союзниками ей, все прислали в Тифлис своих представителей, чтобы поздравить Ираклия с произошедшим событием. Ханы Хойский и Шекинский клялись в преданности России, причем последний просил Ираклия в знак союза и дружбы разрешить ему вывоз хлеба из Грузии, так как его подданные крайне нуждались в этом. Ираклий II не отказал в просьбе, но, чтобы придать себе большее значение в глазах хана[65], объявил его посланному, что многого дать не может, ибо заготовляет продовольствие для русских войск, которые скоро вступят в Грузию.

Хойский Ахмет-хан искал покровительства России, и в июле 1784 года князь Потемкин писал хану, что если он по примеру шамхала Тарковского пришлет письменное прошение, то будет принят под защиту России, утвержден в ханском достоинстве и получит многие милости от императрицы[66]. Вмешательство Порты и ее тайные происки отклонили хана от преданности к России. Зная, что из-за предприимчивости и богатства Ахмет-хан пользуется большим уважением во всем Азербайджане, Порта пожаловала ему титул сераскира и передала в управление часть Азербайджана[67]. Надеясь сделаться независимым от властителей Персии, Ахмет-хан прервал переговоры о покровительстве России.

Ближайшие соседи Грузии ханы Эриванский и Ганжинский считались зависимыми от царя Ираклия. Когда в конце 1783 года скончался Хусейн-Али-хан Эриванский, жители ханства отправили в Тифлис армянского архиерея, двух сыновей хана и нескольких знатных лиц с просьбой утвердить на ханстве старшего сына умершего. Царь утвердил этот выбор и по обычаю послал подарки вновь избранному Хусейн-Али-Гулам-Али-хану[68].

Ганжинское ханство не имело тогда хана, который был ослеплен и находился в заточении у Ибраим-хана Шушинского. Зверские поступки Мегмет-хана Ганжинского со своими подданными и неисполнение данных им обязательств заставили царя Ираклия и Ибраим-хана Шушинского, соединившись, двинуться в Ганжу и силой принудить хана признать над собою власть царя Грузии. Мегмет хотел сопротивляться, но был взят в плен, ослеплен и брошен в заточение. Ганжа поступила в управление союзников, имевших там своих представителей или губернаторов. Совместное управление шло удовлетворительно, но, когда Ираклий стал искать покровительства России, шушинский Ибраим-хан начал склонять ганжинских жителей на свою сторону. Он образовал несколько партий, произвел волнение в народе, кончившееся, однако же, тем, что в конце 1788 года ганжинцы выгнали из города обоих правителей. Ираклий не хотел отказываться от обладания Ганжинским ханством и для подчинения его своей власти просил содействия русских войск. Князь Потемкин считал притязания Ираклия на Ганжу справедливыми и писал, что царь во всяком случае должен иметь преимущество пред шушинским Ибраим-ханом[69].

Во время пребывания генерал-поручика Потемкина в Тифлисе Ираклий просил его упрочить власть царя Грузии в Ганже и Эривани, вытребовать от Порты повеление пашам Ахалцихскому и Карсскому, чтоб они не держали лезгин и не совершали разбойных вторжений в Грузию.

Хотя ближайший и довольно сильный в Дагестане лезгинский правитель Омар-хан Аварский и прислал своего посланного в Тифлис поздравить Ираклия и узнать о его благополучии и посланный хана уверял полковника Бурнашева, что Омар готов пожертвовать для России собственными интересами, в действительности это был один из самых враждебных и недоброжелательных владык. На требование генерала Потемкина прекратить вторжения в Грузию Омар отвечал, что лезгины вообще жадны до денег и добычи, а он человек бедный, не имеет, чем платить им, и потому не может удержать от грабежей и хищничества. Охотник до всякого рода поборов и подарков, аварский хан рассчитывал, что русское правительство назначит ему жалованье, лишь бы прекратить хищничество, но в Дагестане было много вольных общин, не зависящих от аварского хана, следовательно, жалованье ему было бы напрасною тратой денег. Не получив желаемого, Омар-хан сбросил личину и, как увидим ниже, стал действовать враждебно.

Из прочих владык Дагестана шамхал Тарковский и уцмий Каракайдагский были действительно нам преданы и искали покровительства.

Муртаза-Алий шамхал Тарковский еще в январе 1784 года отправил прошение на высочайшее имя, в котором просил принять его со всеми подвластными ему народами в подданство России. «Повелите, всемилостивейшая государыня, – писал он[70], – присоединить принадлежащие мне пределы к пространному своему государству и включить меня с народом, мне зависимым, в число своих верноподданных». Особым письмом Муртаза-Алий просил при заключении договора о подданстве подчинить ему ингушский народ, от него зависимый, на котором остались еще неуплаченные подати шамхалу.

Удовлетворяя желание Муртазы-Алия, императрица пожаловала ему шубу, саблю и в данной ему грамоте[71] писала, что выработку окончательных условий подданства поручает генерал-фельдмаршалу князю Потемкину, как главному в том крае начальнику. Кончина шамхала на время прервала переговоры и стала причиной, почему шамхальство было принято в подданство России гораздо позже.

Второй правитель Дагестана, Амир-Хамза уцмий Каракайдагский, также писал, что повергает себя к подножию престола и «не соблазнят его в противную сторону ни деньги и никакое сокровище»[72]. Уцмий обещал не допускать своих подданных вторгаться в Грузию и действовать заодно с прочими лезгинскими общинами, отношения к которым царя Ираклия были странны и запутаны. Он делил все лезгинские селения на мирные и немирные. Первыми Ираклий считал тех, которым сам платил жалованье, обязывающее их не совершать набегов в Грузию, все же остальные аулы были в числе немирных. Таким образом, спокойствие Грузии зависело от количества отпускаемых царем денег, и лезгинское селение один год мирное, не получив жалованья, переходило на следующий год в число немирных. Случалось и несколько иначе: если селение получало жалованье, а глава его не получил особых подарков, то собирал себе партию и грабил грузин, не стесняясь.

Приученные к тому, что грузинский царь откупался от них подарками и деньгами, лезгины пользовались этим. Обычно за получением жалованья отправлялся старейшина и приводил с собой огромную толпу вооруженных, число которых доходило иногда до 600–700 человек. Все время пребывания в Тифлисе они вели себя весьма нагло и производили буйства, нередко оканчивавшиеся убийствами и грабежами. Царь не смел перечить незваным гостям, потому что находился в их руках и мог поплатиться за это жизнью или всем своим достоянием.

Пока эта толпа находилась в Грузии, царь обязан был кормить ее на свой счет. «Ежели у которого из них лошадь падет, – доносил полковник Бурнашев[73], – ружье или сабля испортится, царь за все платит. Когда ж военные их люди домой возвращаются, царь дает им подарки. Сверх того всегда у царя живут на царском содержании до 300 или 400 человек лезгин; ежели и те отъезжают, дает царь и им подарки».

Ежегодный расход на лезгин простирался до 50 000—60 000 рублей. Года за три до описываемого времени Ираклий потребовал от мирных лезгин вспомогательные войска и, когда они пришли, дал им кроме подарков в первый раз 100 000, в другой раз 110 000 рублей и сверх того некоторые взяли и платье.

Таковы были отношения грузинского царя с так называемыми жителями мирных селений, все же остальные жители гор относились к числу немирных и, собираясь небольшими партиями, совершали весьма частые вторжения в Грузию и разоряли население без всякой пощады. Почти все пограничные грузинские селения были опустошены и уничтожены, поля выжжены, а жители уведены в плен и томились в неволе. Страна с каждым годом разорялась все больше и больше, царь Ираклий не видел выхода и не знал, как помочь горю. С прибытием русских войск в Грузию Ираклий умолял полковника Бурнашева защитить страну от грабительских вторжений и откровенно признавался ему, что собственными силами сделать этого не может. «Никто не станет, конечно, упрекать грузинское дворянство в недостатке храбрости, но, – доносил полковник Бурнашев[74], – по безначалию их и беспорядку, а особливо в небытности царя и простые грузины худо слушаются своих начальников, а дворяне – никого. Сумнительно производить с ними дела, заблаговременно распоряженные, да и в самом сражении ожидать точного исполнения приказов невозможно. Для преподания им образца порядка и послушания небесполезно б было видеть им пред собою, как в обыкновенной службе, так и во время сражения, наших регулярных легких войск. Небольшая часть оных могла бы послужить к совершенному воспрещению впадений частых лезгинских, как чрез недремлющее надзирание, так и чрез конечное поражение в преследованиях».

Для этого пришлось бы ввести в Грузию новые войска, но полковник Бурнашев сам признавал, что это если не совершенно невозможно, то весьма затруднительно из-за недостатка продовольствия.

«Хотя, – писал он, – усердие и готовность царская служить и споспешествовать нам не имеет поистине пределов, но по бессилию, по неимению властей подчиненных, по крайнему небрежению исполнителей его указов не следует весьма часто по его расчетам. Прибавлю к сему видимый недостаток в деньгах, но и из тех похищают немилосердно, ибо почти нет не только книг расходных, но с нуждою и отчет словесный».

Выросшие цены на хлеб и общий недостаток его заставляли даже опасаться и за продовольствие тех двух батальонов, которые уже находились в Грузии, а между тем Ираклий уверял всех, что хлеба в Грузии много, и просил прислать ему 4000 русских войск для наказания лезгин. Он настаивал на этом тем более, что на рассвете 15 июля партия лезгин, переправившись через Алазань, напала на кизихское селение Чугань. Хотя оно было расположено на высокой горе, жители его по беспечности, по отсутствию караулов и разъездов были атакованы совершенно неожиданно. Грузины не видели, как значительная партия грабителей спокойно подошла к подножию горы, спешилась и атаковала селение. Застигнутые врасплох жители, бросив свое имущество, спасались, кто куда мог. Напавшие в течение двух часов грабили и опустошали селение, убивали противящихся, забирали сколько могли людей, пожитки и весь скот. Грузины потеряли при этом тринадцать человек убитыми, до семидесяти человек было уведено в плен, все имущество разграблено, и сама деревня подожжена в пяти местах.

При первом нападении на Чугань Кизихский моурав (управитель) собрал в селении Бодби всех вооруженных грузин, но не решился идти с ними на помощь атакованным, а ограничился тем, что отправил посланного к командиру Горского егерского батальона с известием о нападении неприятеля. Посланный имел дурную лошадь, и хотя подполковник Квашнин-Самарин тотчас же выступил со своим батальоном, но не мог прийти вовремя, ибо до селения Чугань было двадцать пять верст от нашего лагеря. Егеря шли все время беглым шагом, но пришли, когда все уже было кончено, лишь горела деревня да пылали стога сена.

«Отчего грузинские войска, собравшиеся в Бодби, – доносил Самарин[75], – благовременной помощи подать не успели, – от робости ли сие произошло или не чаяли себя быть в состоянии, по не-бытности моей в то время там, мне неизвестно… При сем также за необходимое нахожу донести, что находящаяся здесь грузинская артиллерия, а особливо от вчерашнего перехода, почти вся рассыпалась, так что чуть держится. В случае какого движения взять оную с собою будет опасно, дабы, изломавшись, не замешкала батальону и не причинила бы затруднения оставлять для нее в том месте прикрытие. Действия же от нее никакого надеяться не можно»[76].

Материальная часть артиллерии была вообще в плохом состоянии в Грузии, патронов и зарядов не хватало, а порох хотя и был в небольшом запасе, но «вовсе негодный, грузинской фабрики»[77]. Получив сведения о таком неустройстве, Екатерина II пожаловала Ираклию двадцать четыре орудия различных калибров и приказала отправить их в Грузию с двойным комплектом зарядов и снарядов. Генерал-поручик Потемкин в бытность свою в Тифлисе также обращал внимание царя Ираклия на необходимость улучшения всех боевых средств, но Ираклий откровенно признавался, что не в силах этого сделать. Он говорил П.С. Потемкину, что, хотя подданные его и весьма храбры, но не могут устоять против лезгин, одно имя которых наводит на них страх и робость. Царь просил прислать в Грузию шесть полков пехоты с полным содержанием, и, когда ему было отказано, просил разорить Джары и Белоканы, главные лезгинские селения, теми двумя батальонами, которые были в Грузии. Царь обещал обеспечить наши батальоны продовольствием и для содействия им собрать до четырех тысяч человек грузинских войск. П.С. Потемкин отвечал, что для истребления селений, удаленных от границ Грузии, необходимы значительные силы, которых нет и взять неоткуда, что к тому же от такой экспедиции нельзя предвидеть никакой пользы, потому что, завладев этими селениями, Ираклий не в состоянии будет их удержать. Царь принял отказ с крайним огорчением, и Потемкин, видя, что беспрестанные вторжения лезгин «столь сердце его надсадили, что, казалось, и расположением одним наказать услаждался уже немало», предложил Ираклию наказать ближайшие к его границам селения, дабы лезгины видели, что не всегда они могут совершать нападения безнаказанно. Оставшись вполне доволен этим предложением, Ираклий просил только привести его в исполнение как можно скорее.

Возвращаясь из Тифлиса в Георгиевск, генерал-поручик Потемкин оставил в Грузии прибывшего с ним генерал-майора Самойлова, которому и поручил командовать экспедицией. В состав отряда были назначены оба егерских батальона с четырьмя полевыми орудиями и сопровождавшие в Грузию Потемкина эскадрон Астраханского драгунского полка и около сотни донских и уральских казаков[78].

Наступавшая осень заставляла Самойлова торопиться выступлением в поход и окончанием экспедиции, но все его усилия оставались совершенно напрасными. Обещанные для содействия нашим батальонам грузинские войска не были готовы и собрались весьма медленно, они не имели ни боевых припасов, ни провианта. Запасов продовольствия для наших батальонов также не было, и генералу Самойлову стоило больших усилий снабдить свои войска только десятидневным провиантом. «Я голову свою вскружил, – доносил он генералу Потемкину[79], – и с ног сбил подполковника Кишинского, чтобы достать у грузин нужное войску нашему пропитание и для такого подвига, который прямо им пользу принести должен. Я нимало не могу в том на царя пенять – он всею душой готов исполнить все, что ни требуется от него, но подданные его совсем иные люди. Прежде, нежели захотят они сделать то, что приказывается, надобно мне несколько раз к царю, к архимандриту, к мелику и к каким-то казначеям посылать, которых тщание только в том состоит, чтоб скрадывать царя. Я исключаю из числа сего архимандрита Гаиоса, который всякое от меня нужное требование тщился не только доводить до царя, но еще и ему представлять о скорейшем по оному решении».

Обеспечив себя десятидневным продовольствием, Самойлов решился выступить, не дожидаясь сбора грузинских войск, и надеялся 4 октября быть в Кизихах, куда в тот же день обещал прибыть и царь с ополчением, которое к этому времени успеет собраться. Ираклий уверял Самойлова, что в Кизихах они найдут достаточно продовольствия и что русские войска будут им полностью обеспечены.

«Дай Боже, – говорил Самойлов, – чтоб они сдержали свое слово вернее прежнего», – но Ираклий и в этом случае не исполнил данных обещаний.

Вместо того чтобы 4 октября быть в Кизихах, царь только в этот день оставил Тифлис и лишь вечером 7-го числа соединился с генералом Самойловым в селении Мачхан. Ираклий привел туда вместе со своими войсками и сто двадцать имеретин под началом князя Георгия Цилукидзе, сопровождавшего новобрачных царевича Вахтанга и его супругу[80].

В Мачхане генерал-майору Самойлову пришлось испытать то же, что он испытывал в Тифлисе, и видеть во всем затруднения и крайний беспорядок. Почти на глазах соединенных сил лезгины грабили и опустошали селения, жители которых просили помощи. Самойлов настаивал на скорейшем движении вперед, но Ираклий, хотя и понимал, что движение необходимо, медлил, отговариваясь тем, что ожидает умножения своих сил. Царь не составил еще программы будущих действий. Он говорил Самойлову, что следует идти к Белоканам и разорить их, а несколько часов спустя замечал, что хорошо бы было нанести первый удар селению Джарам. Ежеминутные перемены заставляли генерала Самойлова сожалеть, что Ираклий сам принял начальство над грузинскими войсками, а не прислал одного из своих военачальников, «ибо, – доносил он, – того я бы принудил ко всему, а царю только представлять лишь могу. Его высочество соглашается совсем на резоны мои, но только и всего, а поспешности не прибавляется нимало».

Чтобы положить конец бездействию, Самойлов предложил Ираклию два плана действий: или идти прямо на Белоканы и, разорив их, продолжать путь к Джараму, или же разорить лежащие за Алазанью лезгинские селения и потом идти другой дорогой также к Джараму. Царь предпочел последний план, как наносящий ущерб большему числу селений, но все не решался выступить, говоря, что войска его не все еще собрались[81].

Время уходило, и Самойлов опасался, что экспедиция вовсе не состоится. Наступила глубокая осень, прекрасные дни сменились ненастьем, и в течение четырех суток шел проливной дождь, вода в Алазани быстро поднималась, и можно было ожидать, что переправа вброд окажется невозможной. Между тем в лагере было получено известие, что партия лезгин, вторгшаяся на территорию Грузии, переправившись через Алазань и соединившись с несколькими сотнями новых разбойников, двинулась было к Ганже, но, узнав о приближении русских войск, вернулась обратно. Генерал-майор Самойлов, видя, что представлялся удобный случай встретиться с неприятелем, не переходя реки, не стал уже спрашивать мнения Ираклия, но тотчас же выступил из лагеря и утром 14 октября настиг лезгин близ урочища Муганлу, тянувшихся к близлежащему лесу, с намерением через него пробраться к Алазани. Как ни старался Самойлов пресечь неприятелю дорогу в лес, ему это не удалось, ибо лезгины, заметив наши войска, пошли на рысях и скрылись в лесу. «Царь весьма желал, – доносил Самойлов[82], – чтоб их в то же время наказать, но до прибытия пехоты нашей ни один из грузин к лесу не подвинулся, и самые их князья стояли неподвижно».

Как только прибыла пехота, Самойлов тотчас же приступил к атаке. Он составил две колонны, одна, в двести егерей под командой подполковника Аршеневского, назначалась для атаки леса с правой стороны, другая, из ста егерей под начальством поручика Голоктионова, должна была наступать с левой стороны. Общее командование двумя колоннами поручено было подполковнику принцу Гессен-Рейнсфельдскому. В резерве правой колонны находился подполковник Квашнин-Самарин с Белорусским батальоном, а в резерве левой – подполковник Мерлин с Горским батальоном. На правом фланге пехоты встали казаки с несколькими сотнями лучших грузинских стрелков, между батальонами были драгуны, а левее всех на открытой поляне расположилась артиллерия, притом так, что могла обстреливать противоположный берег Алазани. Позади русских стояли грузинские войска, при которых находился и царь Ираклий.

Распорядившись таким образом, Самойлов двинулся в атаку. Взобравшиеся на деревья и все время следившие за движением наших войск лезгины встретили наступавших весьма сильным огнем, но после упорного пятичасового боя вынуждены были отступить и поспешно переправляться через реку под огнем нашей артиллерии. Неприятель оставил до двухсот тел на месте, не считая тех, которые были увезены или утонули в реке, у нас было семнадцать убитых и раненых, в том числе тяжело ранен и вскоре умер принц Рейнсфельдский.

Переночевав на поле сражения, Самойлов чрез урочища Карагач, Стефан-Цминду и Мачханы 20 октября возвратился в Тифлис. Победа не принесла никаких ощутимых результатов, так как все дело ограничилось одним рассеянием толпы разбойников.

«Весьма бы было полезнее, – писал князь Потемкин, – если бы начальный удар на лезгин произведен был сильнейшим образом по умножении войск в Грузии и если бы при самом первом случае испытали они всю тягость наших поражений, чрез то бы навсегда облегчились наши предприятия. Страх оружия российского наипаче бы распространился повсюду, и сии разбойники не дерзнули бы уже когда-либо схватиться с нами». Хотя замечание это было вполне справедливо, с другой стороны, нельзя отрицать, что и этот незначительный успех произвел огромное впечатление не только на грузин, но и на самого Ираклия.

Обрадованный победой, царь устроил торжество при вступлении русских войск в свою столицу и пригласил Самойлова прямо в собор, где патриарх ожидал их для благодарственного молебна за дарованную победу. При провозглашении многолетия императрице произведены были пушечные выстрелы[83]. На следующий день царь объявил Самойлову, что в патриаршей церкви будет совершено служение о здравии князя Потемкина-Таврического, как покровителя Грузии. Самойлов пригласил в церковь всех офицеров, а по окончании службы ездил к царю благодарить за такое «к главному начальнику нашему уважение»[84].

Ираклий радовался этой победе вдвойне: во-первых, потому, что ненавистные ему лезгины потерпели поражение, а во-вторых, потому, что последствием ее была покорность ганжинцев.

Узнав о движении русских войск к Алазани и видя, что лезгины их оставляют, жители Ганжи отправили посланных к Ираклию с объявлением, что они по-прежнему отдают себя в царское правление. Депутаты приехали в Тифлис накануне прибытия Ираклия, для которого это событие было самым лучшим плодом победы, ибо Ганжинское ханство приносило ему наибольшую часть доходов. Занятый покорностью Ганжи, Ираклий оставил без внимания то обстоятельство, что вскоре после победы при Муганлу лезгины снова вторглись в его владения со стороны Ахалциха, разорили деревню князя Орбелиани близ Куры, взяли в плен 27 грузин и угнали около 1500 голов рогатого скота[85].

Не лезгины, а Ганжа привлекала теперь к себе внимание грузинского царя. Он вошел в переписку с Ибраим-ханом Шушинским, и союзники дали друг другу взаимное обещание снова завладеть Ганжей, иметь там своих губернаторов и по-прежнему делить пополам все доходы ханства. Союзников беспокоило только вмешательство в их дела нухинского хана, решившего поддержать ганжинцев.

Одновременно с отправкой депутатов в Тифлис ганжинцы послали депутатов и к Ибраим-хану с просьбой, чтобы он освободил заключенного хана с братьями и отпустил его в Ганжу. Ибраим прогнал посланных и приказал усилить надзор за заключенным ханом. Тогда Ахмет-хан Нухинский отправил в Ганжу сына ганжинского хана Али-Бега, которого жители приняли с восторгом и назвали своим беком. Нухинский хан прислал ему подарки и провозгласил ханом, жители встретили присланные подарки музыкой и пальбой. Не ограничиваясь этим, Ахмет-хан предложил Ираклию прервать свои отношения с Ибраим-ханом Шушинским и тогда обещал содействовать в подчинении ганжинского ханства Грузии, но с условием, чтобы там был поставлен ханом кто-либо из фамилии прежних ганжинских ханов. Не встретив у Ираклия сочувствия к своему предложению, нухинский хан пригласил в Ганжу лезгин, которые в начале ноября числом 3000 переправились через Алазань и двинулись к Ганже. Чтобы преградить им путь в Ганжу, Ираклий просил полковника Бурнашева поддержать его русскими войсками. Взяв по три роты от батальонов Горского егерского и Белорусского и два единорога, Бурнашев 8 ноября выступил из Тифлиса по дороге к Ганже. После трех переходов в селении Марнеули было получено известие, что лезгины, следовавшие в Ганжу, повернули к Ахалциху. Ираклий бросился их преследовать, Бурнашев последовал за ним[86]. Егеря делали усиленные переходы, тащили на себе орудия, испытывали все лишения похода, но лезгин не догнали и, по выражению князя Потемкина, ходили «по-пустому, изнурительно для российских войск и несовместно со славой, ими приобретенною»[87].

Лезгины успели пробраться в Ахалцих, куда их призывал Сулейман-паша для совместных действий с турецкими войсками против имеретинского царя.

Глава 4

Соломон, царь Имеретинский, ищет покровительства России. Посылка в Имеретию полковника Тамары и его переговоры с царем. Прошение имеретин. Кончина Соломона. Вопрос о престолонаследии. Борьба партий. Провозглашение Давида Георгиевича царем Имеретии. Поездка Бурнашева в Имеретию и ее последствия. Князь Папу на Церетели и его интриги. Князь Абашидзе как претендент на имеретинский престол. Намерение турок вторгнуться в Имеретию. Подложное письмо царя Давида. Имеретинские послы в Петербурге. Инструкции нашему посланнику в Константинополе. Вторжение турок в Имеретию. Отражение неприятеля. Внутренние дела в Имеретии

Переговоры о покровительстве, которые царь Ираклий II вел с русским правительством, возбудили зависть в имеретинском царе Соломоне. Искренне преданный России, Соломон давно хотел подчиниться верховной власти русских императоров и настолько любил Россию, что одно упоминание о ней производило в нем «некоторое особливое чувствование». Посылаемых к нему русских чиновников имеретинский царь принимал всегда с особым почетом, уважением и некоторым подобострастием. Под видом сообщения заграничных известий Соломон часто присылал своих людей на линию с письмами к генерал-поручику Потемкину, присылал ему подарки[88] и вообще всеми силами старался выказать свою преданность России.

Притесняемый турками, Соломон неоднократно умолял Екатерину II оказать ему покровительство и защиту.

«Премилосердая мать всех восточных православных христиан, – писал он[89], – всемилостивейшая, всеавгустейшая Екатерина Алексеевна, самодержица всероссийская.

С великим благоговением, подобострастием и земным поклоном осмеливаюсь донесть я, имеретинский царь Соломон, что из единой вашей матерней щедроты изволили вы оказать божественное ваше милосердие. Вами св. церкви и народ наш избавлены от тяжкого ига неволи и дарована вольность, за что все восточные христиане денно и нощно молят Бога о здравии вашем и до скончания века будут прославлять высочайшее ваше имя. Все мы, находящиеся здесь, с великим усердием желаем, помощью Христа, за вас, избавительницу нашу и всемилостивейшую монархиню, против врагов ваших турок и против всех наших неприятелей положить жизнь нашу и пролить кровь.

Припадая к стопам вашего императорского величества, осмеливаемся мы молить о непредании забвению нас, избавленных вами от неволи и о нелишении вашей монаршей милости, покровительства и помощи. В соседстве с нами находятся весьма многие неприятели, а напротив того, нас малое число, и потому не в состоянии мы делать им всегда сопротивление. Всемилостивейшая монархиня! окажите милосердие ваше и защитите вашим величеством избавленный народ, да не возымеют турки власти над святыми православными церквами.

С берегов Черного моря чинят турки сильное на нас нападение, хватают народ наш, продают и приводят в турецкий закон и потому подвергают христиан в большое порабощение. Мы писали к турецким начальникам, чтобы они не делали такого разорения и нападения в нашем владении. Но они, невзирая на наше требование, начали еще более истреблять народ наш, и потому принуждены мы были собрать наше войско и счастием вашего императорского величества одержали совершенную над ними победу; отмстили им более, чем они сделали нам вреда.

По таким обстоятельствам сами турки да и другие, окружающие нас, соседи пришли в немалое смущение и стараются напасть на нас. Я, царь, также все духовные и светские владения моего, стоя на коленах, молим принять нас под ваше сильное покровительство и защищать вечно вами избавленных от ига неволи ваших рабов. Окажите материнское ваше милосердие нам такое, какое сами соблаговолите».

Зависимость Имеретии от Порты по Кучук-Кайнарджийскому трактату лишала нас возможности приступить к немедленному исполнению желаний царя Соломона. Хотя князь Потемкин и находил шаг принятия Имеретии под покровительство России до времени весьма скользким[90], тем не менее русское правительство старалось поддержать расположение царя Соломона и обещало принять Имеретию под свое покровительство при первой возможности.

«Ее императорскому величеству благоугодно, – писал князь Потемкин[91], – чтобы после сего знаменитого для империи Российской дела, примеру царя карталинского и кахетинского мог подражать и царь имеретинский Соломон, которого расположения согласуют уже сей высочайшей воле. Но как некоторая зависимость его от Порты Оттоманской заставляет удержаться произведением сего в действо, покуда не откроются удобные обстоятельства, то и нужно не упускать всего того, что только может способствовать утверждению преданности к российскому престолу имеретинского владетеля и его подданных».

Руководствуясь этим наставлением, генерал-поручик Потемкин поддерживал непрерывные сношения с Соломоном, просил его чаще присылать известия о состоянии дел, относящихся к Имеретии и Турции, и, наконец, обнадеживал царя в постоянном расположении к нему русской императрицы. Контакты эти не имели серьезного характера до тех пор, пока Соломон не узнал, что договор с Грузией уже подписан, но, как только эта новость дошла до Имеретии, царь тотчас же отправил письмо П.С. Потемкину, в котором просил принять и его под покровительство России точно на таких же основаниях, на каких принята Грузия[92]. Потемкин послал Соломону подарки[93]и просил прислать доверенное лицо, с которым бы можно было переговорить об условиях подданства[94].

А тем временем, не ожидая присылки такого лица, князь Потемкин воспользовался отправкой в Грузию полковника Тамары со знаками инвеституры и поручил ему по окончании празднеств в Тифлисе отправиться в Кутаис для переговоров с царем Имеретинским. Тамара должен был заверить Соломона в искреннем расположении к нему императрицы и светлейшего князя Потемкина и предложить ему отправить в Петербург прошение на высочайшее имя за подписью всех сословий народа, проект которого был передан полковнику Тамаре. В этом прошении царь должен был заявить, что главную причину, побуждающую его искать покровительства России, составляют частые и весьма тяжелые болезненные припадки, опасение оставить Имеретию в руках малолетних и неопытных наследников и, наконец, желание избавиться от набегов турок, их грабежей и разорения его отечества. Эти три пункта, должные служить основанием прошения, не были приняты Соломоном. При том неограниченном самовластье, которым пользовался царь над своими подданными, ему трудно было публично сознаться в своей неспособности к правлению, хотя бы и вследствие тяжкой болезни, точно так же, по его мнению, несовместно было с достоинством царя видеть вместе со своей подписью подписи его подданных и, наконец, по характеру азиатского населения опасно было заявлять о малолетстве и неопытности наследников. Исходя из этого Соломон говорил, что прошение должно быть подписано им одним и основано только на его личном желании перейти под покровительство России. Упорство Соломона и несогласие его исполнить наше требование задержали Тамару в Имеретин, и ему пришлось провести там три недели, чтобы добиться какого-либо ответа. Царь долгое время не высказывал окончательного решения и тем затягивал дело.

Человек безусловно храбрый, редких правил, обладавший особой способностью управлять народом, Соломон был малограмотен, умел только читать и, к сожалению, предавался пьянству, убивавшему в нем всякую деятельность мысли. «Несчастная склонность к вину, – доносил Тамара[95], – которая в нем, кажется, умножилась после того, как был я здесь в первый раз, препятствует объяснениям. Редко такой час случается, в который поговорить с ним можно по-надлежащему».

После долгих усилий полковнику Тамаре удалось наконец уговорить Соломона написать прошение от имени всего народа и поводом к исканию покровительства выставить вторжения турок в Имеретию. В Кутаисе были собраны представители всех сословий, которые после совещания сами составили прошение и подписали его 4 марта 1784 года.

«Всему свету известны, великая самодержица, – писали имеретинцы[96], – милосердие и неусыпное попечение твое о всех единоверных тебе народах, как бы оные отдалены ни были. Богом данная деснице твоей сила восстановляет народы кровью Христовою искупленные и веру его исповедующие.

В числе тех народов и народ сей земли, непобедимым твоим оружием защищенный, пред очами врагов стоит и привлекает на себя ненасытный взор их и сердце, жаждущее нашей погибели… Отдели, всемилостивейшая государыня, хотя малую частицу этого вечной славы исполненного времени твоего на выслушание по делу веры и совести приносимого к престолу твоему от толиких христиан прошения.

Положение наше в рассуждении ближайшей беззаконной турецкой державы не может быть ни твердо, ни спокойно, пока не будем мы под защищением вашего императорского величества. Чувствования народа сего к нам ложны; их желание – отмстить нам междоусобием, порабощением и поруганием; время часто открывает глубину их сердец».

Высказав, что турки всегда были непримиримыми врагами христианства, и перечислив все разорения, которые Имеретия претерпела от них в последнее время, подписавшиеся просили защиты и покровительства. Припадая «с преклонением голов» к престолу Всероссийскому, царь Соломон, его наследник, князья, архиереи, начальники, служители и весь народ имеретинский «повергали себя навеки подданными и рабами» русской императрицы.

«Помилуй, великая монархиня, – говорили они, – толикое множество единоверных тебе христиан, и, ограждая нас навсегда силою твоею, буди вечною избавительницей нашею; даруй нам, земле, народам и потомкам нашим, желающим быть вечно твоими подданными, отныне навсегда покровительство твое и преемников престола твоего, прими на себя имя покровительницы нашей и государыни и возложи на нас долг и звание подданных твоих, да будет то известно врагам нашим, чтобы превратилось в них один раз навсегда желание господствовать над нами…

Не менее других трудилася земля сия и народ для защищения веры христианской, а с тех времен, как озарил нас свет покровительства твоего, более пролито здесь крови и более претерпел неприятель. Не нужны и не полезны мы, государыня, ни тебе, ни преемникам твоим, но христианского закона ради, который равно как и грузины исповедуем, просим быть приняты на равном с ними основании под сильное покровительство твое.

Даруй, всемилостивейшая государыня, мне и преемникам моим ту же самую защиту, которая дарована тобою карталинскому и кахетинскому царю Ираклию и светлейшего дома его наследникам. Сохрани равно в лице моем и наследников моих права и преимущества прежних царей имеретинских. Луч милости и самодержавия твоего, всемилостивейшая государыня, да просветит наконец царство сие, настоящего оным владетеля, князей, воинство и народ. Все в сердцах своих суть рабы, все единогласно желают быть под защитой освященного твоего престола, все отвергаем в лице всего света всякую власть над нами кого-либо другого, кроме Всероссийского престола и сие всеподданнейшее наше прошение подтверждаем подписанием и печатями нашими»[97].

Прошение не достигло еще С.-Петербурга, когда в Имеретин произошла перемена в правительстве. 23 апреля Соломон скончался апоплексическим ударом. Утром в День ев. Георгия он встал совершенно здоровым и после утренней молитвы хотел одеваться, но едва надел половину одного чулка, как упал и лишился языка. Находившийся при царе Соломоне доктор Виттенберг, посланный в Имеретию нашим правительством, принимал все возможные меры к его спасению, но усилия его остались напрасны[98].

За три дня до смерти Соломон отправил депутатами в Россию своего шурина князя Зураба Церетели и князя Эрнстова, но кончина царя остановила их в Имеретин. Вопрос, кто будет преемником скончавшегося царя, живо интересовал депутатов и всю Имеретию. Соломон не имел детей мужеского пола, и потому его скоропостижная кончина привела в замешательство первейших людей Имеретин. Не зная, на что решиться, они отправились к доктору Виттенбергу и спрашивали, что им делать.

«Вы, как мужи разумные, – отвечал тот, – лучше меня знаете пользу отечества своего».

Посовещавшись, представители власти положили по окончании церемонии погребения избрать преемника и тех же депутатов с письмами покойного и вновь избранного царя отправить в Россию.

В Имеретин в то время были два претендента на престол, и оба носили имя Давид, один – двоюродный брат умершего[99] лет тридцати от роду, а другой – племянник одиннадцати лет[100]. Оба имели сторонников и располагали партиями приверженцев. Еще при жизни Соломона царь Ираклий старался примирить его с двоюродным братом Давидом Георгиевичем и настаивал на том, чтобы наследником имеретинского престола был его внук царевич Давид Арчилович. Соломон уступил желанию Ираклия, дозволил Давиду Георгиевичу вернуться в Имеретию и отдал принадлежавшие ему деревни, а одиннадцатилетнего племянника, Давида Арчиловича, признал своим наследником. Признание не имело, однако, никакого значения, и после смерти Соломона произошла обычная борьба партий. Одни хотели возвести на престол племянника, другие – двоюродного брата[101].

«Нам нужен такой царь, – говорили приверженцы последнего, – который мог бы владеть саблей и защищать свою землю, со всех сторон окруженную неприятелем».

Споры продолжались до тех пор, пока сардарь (фельдмаршал) князь Папуна Церетели, пользовавшийся большим уважением соотечественников, не провозгласил царем своего шурина царевича Давида Георгиевича. Женатый на родной сестре последнего, князь Церетели надеялся, что из-за родства и содействия в возведении на престол он приобретет при новом царе еще большие преимущества, влияние и значение. Предложение князя Папуны Церетели было принято большинством, и 27 апреля Давид Георгиевич был объявлен царем Имеретин. На следующий день он торжественно присягал и обязался защищать права своих подданных, править ими по законам и быть верным подданным русской императрицы. Давид Георгиевич тотчас же уведомил о своем вступлении на престол генерал-поручика Потемкина и полковника Бурнашева, причем отправил к обоим прошение духовенства, князей и народа, в котором они просили ходатайствовать вновь избранному царю утверждение русского правительства. С своей стороны царь Давид, высказывая намерение идти по стезе своего предшественника и отправить посольство к высочайшему двору с изъяснением нужд и желаний имеретинского народа, просил сохранить к нему то доверие, которое русское правительство имело к покойному[102].

Между тем устраненный от престолонаследия царевич Давид Арчилович по совету своих приверженцев обратился к Ираклию, своему деду, с просьбой защитить его право, основанное на торжественном признании его покойным царем Соломоном наследником престола[103]. Эта просьба и борьба партий могли породить междоусобицу в Имеретин, где разнонаправленность интересов была гораздо больше, чем в какой-либо другой стране. Едва скончался царь Соломон, как правитель Мингрелии князь Дадиан, в последнее время отложившийся от власти имеретинского царя, желая приобрести еще больше самостоятельности и независимости, стал интриговать против Имеретин, стараясь усилить борьбу партий и произвести всеобщее волнение. Дадиан отправил нарочного к находившемуся в изгнании князю Кайхосро-Абашидзе, призывая его в Имеретию и обнадеживая своей помощью. Ходили слухи, что такой же посланный отправлен был Дадианом и в Константинополь с уведомлением, что Соломон скончался и что Порте представляется самый удобный случай привести имеретинский народ к покорности.

Интриги Дадиана не прошли бесследно. Князь Абашидзе прибыл в Трапезонд с намерением пробраться в Имеретию и произвести там волнение, Сулейман-паша Ахалцихский, узнав о вступлении на престол Давида, требовал, чтобы он по зависимости Имеретин от Порты отправил в Константинополь посольство с просьбой об утверждении его на престоле.

Опасаясь, что турецкий двор воспользуется неизбежным волнением при перемене правления в Имеретин, наше правительство считало необходимым как можно скорее упрочить власть царя Давида, и потому Ираклию внушено было не вмешиваться во внутренние дела Имеретин и признать установившийся там порядок. Ираклий, хоть и считал себя оскорбленным, что престол вопреки обещанию Соломона не перешел к его внуку Давиду Арчиловичу, согласился, однако же, признать избрание Давида Георгиевича законным. «Опасаясь какого-либо беспорядка или междоусобия в Имеретин, – писал Ираклий П.С. Потемкину[104], – я в настоящее время уклонился от моего права и дал свое согласие на признание Давида Георгиевича царем, но, когда мой внук придет в совершенный возраст, тогда судьба его будет зависеть от императорского двора».

Грузинский царь просил, чтобы русское правительство обязало царя Давида отдать во владение его внука все имения, которыми владел его отец Арчил, чтобы Давид признал своего племянника наследником и чтобы кроме имений уступил ему две вооруженные крепости со всеми принадлежащими к ним землями. Для более успешного достижения цели Ираклий старался соединить свое требование с политическими вопросами и говорил, что уступка крепостей необходима в случае уклонения царя Имеретинского от интересов России, ибо тогда он может быть ослаблен противодействием царевича Давида Арчиловича[105]. В сущности же, грузинский царь главным образом хлопотал о том, чтобы внук его мог безопасно жить в Имеретин, так как боялся, как бы из угождения новому царю услужливые люди не отравили его.

Образование государства внутри государства не могло быть допущено нашим правительством, и потому требования Ираклия остались неудовлетворенными. Во избежание же вражды между членами царского дома и возможной междоусобицы генерал-поручик Потемкин поручил полковнику Бурнашеву отправиться в Имеретию и устроить там дела царства. Бурнашев пригласил с собой имеретинского католикоса Максима, давно оставившего свое отечество и жившего в Грузии[106].

Максим пользовался большим уважением в Имеретин, где его присутствие, как человека, преданного России, могло быть полезно не только для наших интересов, но для подкрепления царя Давида и удержания знати от взаимной вражды и своеволия. Царь Давид, понимая огромное влияние, которое имел Максим на его подданных, и нуждаясь в его содействии, также приглашал его в Имеретию. Максим отказывался ехать, но вынужден был уступить настоянию полковника Бурнашева[107].

«Одна только всеподданейшая верность ее императорскому величеству, – говорил он, – и повиновение, на кои я в бытность в России присягал, заставляют меня туда следовать. Если угодно великой всемилостивейшей государыне, то я готов и жизнью пожертвовать».

1 июня полковник Бурнашев вместе с католикосом Максимом выехал из Тифлиса. Непроходимость рек вследствие прошедших пред тем сильных дождей задержала их, и только 9 июня они достигли до резиденции Давида, селения Цха-Цхоро, находившегося на Сурамской дороге верстах в сорока от Кутаиси. Царь, духовенство, князья и множество народа выехали версты за три от селения навстречу прибывшим. «Я нашел их всех, – доносил Бурнашев[108], – вооруженных партиями, с примерным беспокойством, как будто в ожидании от приезда моего своего успокоения. Всяк жаждал слушать слова, обнадеживающие их в высочайшей милости и покровительстве Екатерины Великой».

Всегда предупредительные к русским, имеретины на этот раз, казалось, хотели превзойти себя. Нуждаясь более, чем когда-либо, в покровительстве и поддержке России, царь, вельможи и даже простой народ заискивали перед полковником Бурнашевым. Они опасались, как бы со смертью царя Соломона не прекратилось и расположение русской императрицы к Имеретии. Их успокаивало только присутствие католикоса Максима, прибытие которого в Имеретию объясняли тем, что страна эта, вероятно, не лишилась еще покровительства России. Максим был принят с особенным восторгом как царем, так и всеми его подданными. Давид сразу же возвратил ему все права, имения и в письме П.С. Потемкину[109] называл Максима украшением страны, народ же смотрел на своего католикоса как на святого и единственного примирителя враждебных партий[110].

Причина беспокойства имеретин вскоре объяснилась: оно происходило от непрочности нового правительства, от недоверия друг к другу и от неопределенности положения каждого из присутствовавших. Бурнашев заметил среди собравшихся две партии, если не вполне враждебные, то по крайней мере не вошедшие в согласие друг с другом: одна, более многочисленная, поддерживала сторону царя, другая – царевича Давида Арчиловича. Последняя состояла из толпы вооруженных, но бедных и ничтожных людей, преимущественно тех, у кого имения были отняты покойным царем Соломоном. Терять им было нечего, а поддерживая царевича, они надеялись в случае успеха улучшить свое положение.

Обе партии смотрели на полковника Бурнашева как на лицо, присланное русским правительством установить в Имеретии правление, а следовательно, и спокойствие. В ожидании такого решения всех занимал вопрос, какое участие будет принято в судьбе царевича Давида Арчиловича и, если вновь избранный царь будет оставлен на престоле, удержат ли свою власть и чины те, кто обладали ими при покойном царе Соломоне? До окончательного разъяснения этого вопроса обе партии не сходились друг с другом.

«Необычайно видеть сии толпы вооруженные, – писал Бурнашев[111], – каждый боярин имеет свою немалую за собою свиту таковых людей. Хотя они и все стекаются под единое покровительство всеавгустейшей нашей государыни, но беспокойство от незнания своей участи и недоверчивость между собою содержала их в крайнем мыслей кипении. Не имея страха к строгости царя Соломона, считают они, как кажется, нового своего царя яко по милости их избранного и не сильного сделать им никакого прощения».

При содействии католикоса Максима полковнику Бурнашеву удалось примирить враждовавшие партии. Царь Давид дал письменное обязательство, в котором высказал будущие отношения к своим подданным. Он объявил непременное желание отправить в Россию посольство с просьбой о покровительстве, обещал обеспечить царевича Давида и поручил его опеке католикоса Максима, как его крестного отца. Князей и дворян царь обещал оставить при занимаемых ими должностях и званиях и во всем поступать по справедливости. С своей стороны князья, духовенство и дворяне письменно обязались быть верными царю и исполнять все его повеления беспрекословно[112].

Бурнашев уехал из Имеретин, но спокойствие в ней не установилось. Сардар князь Папуна Церетели первый подал повод к новым волнениям. Провозглашая своего шурина царем, Церетели рассчитывал на многие преимущества, но, к своему сожалению, заметил, что Давид не оказывает ему никаких предпочтений. Он надеялся быть первым лицом в Имеретин, но увидел, что царь обращается за советами к Бурнашеву и католикосу Максиму, как человеку наиболее сведущему и опытному. Папуна Церетели возненавидел этих лиц и решил противодействовать царю во всем, что не исходило из его советов. Сразу после отъезда полковника Бурнашева он подговорил князя Беро Цилукидзе и других знатнейших особ заявить, что они не согласны на отправку посольства в Россию, и, когда царь стал на этом настаивать, партия Церетели и Цилукидзе решила оставить Давида. Покинув царскую резиденцию, они разъехались по домам. Удивленный таким поступком, Давид послал спросить их о причине отъезда и потребовал, чтобы все князья оставались при нем до отправки посольства.

«Мы о посольстве ничего не знаем, – отвечали князья посланным, – и если царь хочет, то может сам ехать в Россию, а из нас никто не поедет».

Приехав сам в Кутаис и зная, что источник всех волнений князь Папуна Церетели, Давид просил бывшего при нем доктора Виттенберга узнать о причине неудовольствий.

– Отчего вы так поспешно оставили царя, – спросил Виттенберг Папуну Церетели, – вы, который содействовал возведению его на престол?

– Нам досадно было, – отвечал тот, – что царь переговаривался с полковником Бурнашевым без нашего согласия.

– Но ведь вы все тут были и также с Бурнашевым говорили.

– Правда, мы с ним говорили, но мы просили царя, чтобы он с ним никакого дела не имел, а царь делал все это нам в досаду.

– Что же вы теперь намерены делать? – спросил Виттенберг.

– Возведем на престол малолетнего Давида, – отвечал решительно Церетели.

Это известие встревожило царя, тем более что, еще не упрочив своей власти, он получал тревожные вести из Турции. Порта объявила царем Имеретин находившегося в изгнании князя Кайхосро Абашидзе, который обещал турецкому правительству платить дань и посылать ежегодно в Константинополь 190 мальчиков и девочек[113]. Князь Абашидзе отправил письма первейшим князьям Имеретин, в которых сообщал, что Порта обещала дать ему двенадцать тысяч войска и что в самом скором времени он явится в Имеретию.

«Мы получили письмо из Турции, – говорил загадочно князь Зураб Церетели лекарю Виттенбергу, – и скоро в Имеретин произойдет нечто новое».

Виттенберг знал, на что намекает Зураб, знал, что речь идет о прокламациях князя Абашидзе, и потому старался описать Зурабу Церетели бедствие, в которое будет вовлечена Имеретия, если опять подпадет под власть турок, и при этом заметил, что Россия не придет уже вторично на помощь.

– Конечно, – говорил Виттенберг, – России до Имеретин очень мало нужды, но вспомните, что потомки ваши будут оплакивать это несчастье.

– Я всей душой рад бы был, – отвечал Зураб, – и желаю, чтобы Россия приняла Имеретию под свое покровительство, но что мне делать, когда брат и Беро Цилукидзе не хотят, чтобы послы были посланы в Россию.

– Уговорите вашего брата, оставьте Цилукидзе и обратитесь к царю, Цилукидзе одному нечего будет делать.

Совет Виттенберга подействовал, и князья Церетели помирились с Давидом[114]. Царь хотел воспользоваться примирением и наказать князей Цилукидзе. Он приказал окружить дом их в Кутаисе, чтобы захватить всю семью в свои руки. В то время одна из дочерей князя Цилукидзе была уже сговорена за царевича Вахтанга, сына царя Ираклия, и жених должен был в самом скором времени прбыть в Кутаис. Узнав об опасности, угрожающей семейству князей Цилукидзе, царевич Давид Арчилович, как родственник Вахтанга, собрал вооруженную толпу и отправился на выручку осажденных. Опасаясь кровопролития, а главное, вмешательства Ираклия II, царь Давид оставил свое намерение захватить Цилукидзе и, чтобы задобрить царевича Давида, решил уступить ему в области Раче крепость Минду со всеми принадлежащими к ней домами и вотчинами[115].

Князья Цилукидзе примирились с царем и присягнули быть ему верными, а Давид не только простил их, но впоследствии выхлопотал даже одному из них, а именно сардару, награду от щедрот императрицы[116]. Царевич Давид Арчилович приобрел своим поступком большое влияние в Имеретин, но вместе с тем и нерасположение царя и всей преданной ему партии. «Мы и Давид, племянник наш, – писал царь полковнику Бурнашеву[117], – спокойны не будем и между нами согласие и любовь совершенна быть не может, да и жизнь наша благополучна. Для того просим донести его высочеству царю (Ираклию), дабы он дозволил сего молодого человека воспитать порядочно и приказал непостоянных людей отдалить на малое время для нашей общей пользы».

Имеретинский царь видел в царевиче Давиде опасного соперника и потому, естественно, искал случая или ослабить его, или вовсе удалить из Имеретин. Возникшая между ними вражда, как увидим, стала поводом ко многим волнениям в стране, и без того отличавшейся полнейшим безначалием, где власть царя не была еще упрочена, где князья и народ привыкли к своеволию, где каждый искал случая ловить рыбу в мутной воде и обогатиться за счет ближнего. Только участие России удерживало Имеретию от разложения и окончательной гибели.

Зная о покровительстве России, правитель Мингрелии князь Дадиан признал над собой верховную власть имеретинского царя, его примеру последовал и правитель Гурии. На взаимном свидании царь Давид и оба этих владельца постановили жить в мире, содействовать друг другу во всем, что касается спокойствия и целости Имеретии, и в особенности действовать единодушно против внешних врагов, которые уже готовы были вторгнуться в Имеретию.

Правитель Гурии и Дадиан Мингрельский получили но нескольку писем от князя Кайхосро Абашидзе, в которых он уведомлял о скором прибытии в Батум с многочисленным турецким войском и призывал на соединение с ним, если они не желают своей погибели[118].

В мае князь Кайхосро Абашидзе прибыл к анатольскому паше Аджи-Али и вручил ему фирман Порты, повелевающий собрать тридцать тысяч войска и отправиться с ним после праздника Байрама в Имеретию для возведения князя Абашидзе на престол.

«Сам-то я не поеду и из ближних своих чиновников тоже никого не отправлю, – говорил паша одному из наших чиновников[119], – а пошлю кого-нибудь из посторонних. Если Россия или Грузия вступятся за Имеретию, то, не принимая участия, буду смотреть на это дело как человек посторонний».

Не смея ослушаться повелений Порты, Аджи-Али-паша отправил в Поти несколько судов с провиантом и приготовлял войска для отправки туда же.

Получив сведения о намерении князя Абашидзе вторгнуться в Имеретию с турецкими войсками, царь Давид стал готовиться к обороне. Он собирал войска и, чтобы защита отечества была успешнее, прибег к хитрости. Царь составил подложное письмо, будто бы присланное ему генералом Потемкиным, и прочел его в собрании вельмож и народа. Выслушав письмо, в котором обещалась помощь России в случае, если имеретинцы будут действовать единодушно против общих врагов, все собравшиеся поклялись защищаться до последней капли крови и постановили немедленно отправить посольство в Россию[120].

В состав посольства были назначены католикос Максим, сардар и салт-ухуцес князь Зураб Церетели, первый мдиван-бег князь Давид Квенихидзе и князь Бессарион Габанов. В конце августа послы выехали в Петербург, куда и прибыли в день Рождества Христова, 25 декабря.

На третий день после приезда посольство было принято князем Потемкиным, величественный вид и веселое лицо которого, по выражению католикоса Максима[121], «обещали нам покровительство». Светлейший обнадежил их милостью императрицы, которая пожаловала посланным 8000 рублей[122] и 29 декабря удостоила их аудиенцией. Послы были в восторге от привета великой монархини, ее обнадеживаний и, наконец, от самой церемонии их представления императрице.

Пожаловав царю орден Св. апостола Андрея Первозванного и богатые подарки как ему, так и его супруге, императрица писала Давиду[123]:

«Чувства усердия и преданности вашей и всего подвластного вам народа к нам и империи нашей, изъясненные в письме вашем, с посланниками вашими нами полученном, мы приемлем с отличным благоволением.

Отпуская сих посланников ваших, коих усердие к нам и ревность к добру отечества их хвалы достойны, возобновляем вашей светлости наши уверения, что мы, сохраняя вас и всех зависящих от вас в нашей императорской милости и покровительстве, не престанем пещися о благе имеретинских народов.

Подтверждаем желание наше, чтобы ваша светлость, по примеру достославного предместника вашего блаженного Соломона, в случавшихся делах и надобностях откровенным образом относилися к нашему генерал-фельдмаршалу князю Григорию Александровичу Потемкину, которому главное начальство и управление пограничных военных наших сил и дел в том крае от нас вверено, и добрые его советы принимали и исполняли»[124].

В то время когда в Петербурге для посольства праздник следовал за праздником, в Имеретин происходили другого рода события: там вторгшиеся турки грабили и разоряли страну.

В середине сентября князь Кайхосро Абашидзе действительно приехал в Батум, куда вместе с ним прибыла и часть турецких войск, другая часть высадилась в Поти. Новый претендент на имеретинский престол рассылал всюду письма, приглашая имеретин принять его сторону. Князь Абашидзе сначала предлагал Гуриелю и Дадиану союз и дружбу, а не сумев склонить их на свою сторону, стал требовать аманатов[125].

Не нарушая договоров и мирных постановлений с Портой, наше правительство могло оказать Имеретин только косвенную помощь и содействие против замыслов турок. Генерал-поручик Потемкин отправил царю Давиду некоторую сумму на военные нужды, для привлечения Дадиана Мингрельского, и под видом засвидетельствования сестры его царицы Дарьи об усердии Дадиана к России Екатерина II пожаловала ему орден Св. Александра Невского с жемчужной звездой, штуку лент и десять звезд без украшений. При этом правителю Мингрелии было сообщено, что если он сохранит расположение к России и останется верным ей, то может рассчитывать и на большие милости.

Вместе с тем императрица поручила своему посланнику в Константинополе Булгакову настоять, чтобы Порта оставила всякие покушения на Имеретию и Грузию. Булгаков был уполномочен заявить турецкому правительству, что Россия, вступаясь за единоверные ей народы и избавляя их от угнетений, делала это, чтобы они навсегда были обеспечены полной безопасностью и имели собственное правление и что русское правительство не может смотреть равнодушно на новые бедствия, «им приуготовляемые». Желая сохранить дружбу и доброе согласие с Портой Оттоманской, русское правительство будет крайне сожалеть, если эта держава подаст повод к новым распрям своими действиями, способствующими угнетению народа, единоверного России. Оставляя имеретинский народ в его нынешнем состоянии под управлением нынешнего царя, избранного народной волей и по указанию покойного Соломона, Порта сохранит тишину в том крае и докажет свое миролюбие, тогда как, напротив, всякое покушение против Грузии и Имеретин петербургский двор не может принять иначе как за неприязненное действие против России.

После перехода Грузии под покровительство России пограничные с ней турецкие паши, стараясь вредить царю Ираклию, рассылали к лезгинам возмутительные письма «с выражениями непристойными» для России, а потому, чтобы «министерство турецкое отнюдь не думало, что может оно мало-помалу производить в действие вредные нам их намерения», императрица поручила Булгакову спросить Порту, по ее ли повелению рассылаются возмутительные воззвания или по своеволию пашей? В первом случае дать ей почувствовать, что дальнейшая рассылка подобных воззваний может привести к неприятным последствиям, а во втором, то есть если турецкое правительство возложит всю вину на пашей, требовать строгого взыскания для них, как подающих повод к нарушению мира и согласия между двумя союзными державами[126].

«Быть может, – писала Екатерина в другом рескрипте Булгакову[127], – что министерство турецкое станет говорить о народе имеретинском, что оный есть подданный Порты Оттоманской, и присвоить потому право переменять там владетелей по своей воле, но таковой перемены мы никоим образом попустить не можем, а ежели бы вы не могли успокоить Порту до такой степени, чтоб она оставила всякое движение в том крае без дальнейших изъяснений, то позволяем вам обратить дело сие в негоциацию, настоя, однако ж, непременно, чтобы до окончания сих переговоров никакое препятствие не делано было нынешнему царю имеретинскому в его правлении и чтобы войска в сию землю и против оной посылаемы не были. Что же принадлежит до царя карталинского и его земель и вообще до дел в Персии, в том никакой вопрос со стороны Порты настоять не может».

Инструкции эти еще не достигли Булгакова, когда турки 30 октября числом 6000 вторглись в Гурию. Дойдя до Озургет, они разграбили и выжгли семь селений, рассеяли жителей, но в плен захватить ни одного не смогли, ибо гурийцы, узнав о приближении неприятеля, заблаговременно скрылись в безопасные места[128]. Царь Давид, собрав до 4000 имеретин, выступил с ними из Кутаиси и 3 ноября прибыл в селение Саджевахо, где и остановился на несколько дней, чтобы дождаться подхода новых войск. Он отправил нарочного к генерал-поручику Потемкину, прося помощи и уверяя его, что все собравшиеся под его знамя имеретинцы горят желанием сразиться с неприятелем[129].

На последнем переходе накануне предполагаемого сражения к Давиду прибыл нарочный с письмом от генерала Потемкина. Царь воспользовался этим и просил посланного объехать его войска, причем приближенные Давида распустили слух, будто несколько русских полков отправлены с Кавказской линии для подкрепления имеретин и что посланный опередил их только для того, чтобы доставить это известие. Как ни нелепы были эти слухи, они ободрили христианское ополчение настолько, что впоследствии Давид сожалел, что ему не пришлось сразиться с турками[130].

Зайдя в тыл к неприятелю и заняв пути отступления, царь Давид намерен был в ночь на 12 ноября атаковать турок, но «к оскорблению моему, – писал он[131], – неведомо кто из нашего общества предостерег врагов моих». Терпя крайний недостаток в продовольствии, турки, как только услышали о мнимом приближении русских войск и узнали, что путь отступления отрезан и имеретины намерены их атаковать, не стали ждать нападения. Рассеявшись в разные стороны, они небольшими партиями перебрались в Поти, оставив в добычу имеретинам весь свой лагерь, обоз, тяжести, амуницию, 1400 ружей и даже навьюченных лошадей[132]. Предводитель турок и виновник бедствия своего отечества князь Кайхосро Абашидзе бежал в Трапезонд, откуда уже не возвращался.

Давид торжествовал. «Ваше превосходительство, – писал он Потемкину, – подтверждаете нам о соединении непоколебимом; я имею честь уведомить, что единодушие ныне столь твердо, что как будто сердца всех составляли единое. Все единодушно готовы защищаться; все единогласно молят Бога за августейшую нашу государыню».

С удалением турок Имеретия вздохнула свободнее от внешних врагов, но не избавилась от внутренних беспорядков. Царь Давид не имел тех способностей для управления народом, какие имел покойный царь Соломон, не умел поставить себя относительно своих подданных и потому постоянно враждовал с вельможами. Наиболее уважаемые имеретинцами князья Церетели, Цилукидзе и другие, не пользуясь доверием царя, отказались от должностей и, удалившись в свои имения, не принимали никакого участия в управлении страной. Простой народ своевольничал, не слушал ни царя, ни поставленных им правителей, избранных большей частью из тех, кто не заслуживал уважения. Всеми делами царства управлял бежавший из Грузии князь Элизбар Эристов, женившийся на дочери покойного царя Соломона, но мало способный к занятию государственными делами. Царь Давид, по безграмотности, по неопытности и, наконец, по слабости характера только запутывал дела и обычно следовал первому же совету кого-либо из окружающих, набранных из людей бедных и беспокойных. Пользуясь бесхарактерностью царя, приближенные обкрадывали Давида, терпевшего крайнюю бедность и часто бывавшего без хлеба. Царь вынужден был в начале 1785 года для собственного пропитания обложить народ новыми налогами, но имеретинцы отказались их платить и после народного собрания постановили давать царю с каждого двора по червонцу, по 60 копеек вместо барана, по 6 пудов гомии, по 15 ведер вина и более ничего.

Примирившись с Дадианом Мингрельским, царь Давид считал его самым близким другом и до того подпал под его влияние, что без его совета не решался предпринять ничего сколько-нибудь важного ни по внешним, ни по внутренним делам[133]. Он отдал в управление Дадиана до 700 дворов, доходы с которых предоставил в его пользу, а Дадиан вместо благодарности старался усилиться за счет царя и поддерживал постоянные раздоры в Имеретин[134].

Глава 5

Положение Грузии относительно соседей. Внутреннее состояние страны. Намерение Ираклия подчинить своей власти хана Ганжинского. Вторжение лезгин и отражение их русскими войсками. Интриги Порты и их последствия

Введенные в Грузию два егерских батальона не могли защитить страну от внешних врагов, окружавших ее со всех сторон, и оказать большого влияния на внутреннее положение. Подданные мусульманского вероисповедания дурно или вовсе не повиновались царю, а карталинские татары были готовы к бегству. В Азербайджане после усиления хойского хана Ираклий потерял прежнее влияние и лишился подарков, которые получал прежде, Ганжа почти отложилась от него, эриванский хан не платил дани и, поддерживаемый ханом Хойским и пашой Ахалцихским, не признавал над собой власти грузинского царя. Давнишний союзник Ираклия Ибраим-хан Шушинский (Карабахский) также стал уклоняться от союза, а соседние с Грузией лезгины грабили и опустошали страну, угоняли скот и уводили в плен жителей. Защита страны находилась в руках наемников, худо радевших о пользе Грузии. Увеличить число своих войск Ираклий не находил возможным, и на предложение генерала Потемкина платить своим войскам жалованье и давать продовольствие от казны царь отвечал, что это не в обыкновении в их земле. «Если сию плату, – писал Ираклий[135], – будем производить нашему народу, то невозможно будет умножать наших войск другими народами, и потому содержим наши войска без платы, а на сии деньги умножаем их число другими народами».

Несмотря на свое бессилие, Ираклий пытался восстановить потерянное влияние в Азербайджане и упрочить свою власть в Эривани и Ганже. Собрав войска, он отправил их к Ганже под началом бывшего там губернатором князя Андронникова и Шамшадыльского Али-султана. Ганжинцы встретили грузин в садах, окружающих город, но после непродолжительной перестрелки вынуждены были запереться в крепости. Этот незначительный успех подал Ираклию надежду, что ганжинцы покорятся и без содействия русских войск, если только Фет-Али-хан Дербентский не помешает Ибраим-хану Шушинскому прислать войска на помощь грузинам. Опасаясь, что вражда, возникшая между дербентским и шушинским ханами, помешает Ибраиму оказать содействие в покорении Ганжи, Ираклий просил Фет-Али оставить неприязненные действия против Карабаха. Посланный царя мирза Мисаил встретил дербентского хана на пути к Еарабагу в местечке Сальянах, где вынужден был остановиться со своими войсками из-за недостатка продовольствия. Почти в одно время с Мисаилом к Фет-Али-хану прибыл посланный паши Ахалцихского, его казначей с тремя тысячами червонных, собольей шубой и часами, усыпанными бриллиантами. Посланный паши заверил дербентского хана в непременной помощи турецкого двора и передал ему письмо, побуждающее его к действиям против России.

«Милости и обогащение Карталинии со стороны российского двора, – писал Сулейман, – имеют ту наклонность, чтоб обладать всем Ираном. Предуведомляем вас заблаговременно о том; будьте готовы к начатию (военных действий) сего лета, а я вам отвечаю казною. Вы от тех мест начнете свое дело, а мы отсюда нападем на Грузию. Советую вам соединить все свои силы; в противном случае раскаетесь и скоро, когда ослабеют все ваши члены».

Фет-Али-хан хотя и не верил всем этим обещаниям, но хотел извлечь возможную пользу от такой присылки. Он отправил к генералу Потемкину своего чиновника Садык-мирзу с известием, что к нему прибыл посланный от турецкого паши с подарками, которых он не только не принял, но и письма не читал, что посланный отправился потом в Карабах к Ибраим-хану, который принял его с особыми почестями, пушечной пальбой и в присутствии всех надел на себя халат, присланный ему в подарок.

«Вы изволите всегда мне писать, – говорил Фет-Али-хан в письме П.С. Потемкину[136], – что Ибраим-хан состоит под покровительством ее величества и чтоб его не притеснять, но уверяю вас, что он посылает к турецкому султану посланников с секретными переписками и за то получает себе подарки и вмешивается в непристойные дела, а я и поднесь состою в верности ее величеству».

Надеясь получить одобрение за мнимую преданность к России, Фет-Али-хан вместо того получил от генерала Потемкина выражение сожаления, что отпустил посланного, а не задержал его в своих владениях, как бы следовало поступить человеку, преданному России[137]. Ошибшийся в расчетах дербентский хан видел, что интрига его против Ибраим-хана Шушинского также не удалась. Он сознавал, что его военные действия против Ибраима не могут быть успешны, так как большая часть его войск, не имея средств к пропитанию, расходилась но домам, а между тем жители Карабаха, оставив селения со всем своим имуществом, скотом и семействами, удалились в горы и, засев в крепких местах, готовы были встретить неприятеля. Затруднительное положение, в котором очутился Фет-Али-хан, было причиной, почему он встретил посланного Ираклия с особой предупредительностью. Он уверял мирзу Мисаила, что хочет сохранить с Ираклием дружбу и доброе согласие и, не имея никаких враждебных намерений против Грузии, не может, однако же, примириться с Ибраим-ханом. Дербентский хан предлагал разделить Карабах на две части – одну взять себе, а другую предоставить Ираклию, но с тем, чтобы в этом разделе русские не принимали никакого участия.

– Нам нужно, – говорил дербентский хан мирзе Мисаилу, – утвердить союз с царем Ираклием присягой, аманатами или свиданием. Я не требую от его высочества большого числа войск, а только пятьсот человек для завоевания Карабаха. Когда я возьму и разорю Шушу, я поселю жителей на равнине. Татарскую орду, принадлежащую Грузии, возвращу, а остальных разделим между нами или так: армяне достанутся его высочеству, а магометане – мне. Буде царю угодно будет, сделаем брата Ибраим-хана начальником Карабаха: пусть он нам обоим служит. Если мои предположения исполнятся, я не хочу иметь никакого участия в делах Ганжи, и тогда вся область перейдет к царю.

– Его высочество, – отвечал на это Мисаил, – находится под покровительством российской императрицы и без совета русского начальника ни в какие дела входить не станет.

Ответ этот не нравился Фет-Али-хану, который хотел удержать Ираклия от союза с Ибраим-ханом.

– Коронован был ваш царь? – спросил Фет-Али-хан, как бы меняя тему.

– Корона в роде наших царей не новость, – отвечал Мисаил, – они с давних времен были всегда коронованы. Остановка в сем произошла оттого, что светлейший князь (Потемкин) намерен прибыть в Моздок, а оттуда в Карталинию, чтобы короновать царя при себе.

– Царь и пред сим ввел россиян в свое отечество, – заметил Фет-Али-хан, – но никакого прока от них не видал… Чего вы от них теперь ожидаете?

– Такие слова простительно говорить кому-нибудь другому, а не вам, когда вы существуете единственно поддержкой России.

– Я не намерен, – отвечал Фет-Али-хан, – иметь какое-либо дело с русскими и делать их соучастниками в моих поступках. Если его высочество содержит несколько войск российских для своей стражи, пусть с ними и советуется, а я стараться буду завладеть Карабахом.

Спустя несколько дней Фет-Али-хан действительно подошел к Карабаху. Ибраим вышел навстречу неприятелю и, расположившись в четырех милях от него в одной из своих крепостей, просил помощи Ираклия[138]. Не имея в распоряжении свободных войск, грузинский царь вынужден был послать приказ Али-Султану и князю Андронникову, чтобы они, сняв осаду Ганжи, следовали на соединение с Ибраим-ханом.

Ганжинцы торжествовали, тем более что получили заверение Фет-Али-хана, что он сделает все возможное для освобождения заключенного хана и возвращения ему владения. Чтобы скорее достичь этого и поддержать Фет-Али-хана, ганжинцы стали склонять на свою сторону подданных Ираклию шамшадыльских и шамхорских татар, которые, видя временный успех ганжинцев, намерены были тоже отложиться от власти царя. Ираклий обратился тогда к помощи русских войск. Он просил полковника Бурнашева поддержать его в экспедиции против Ганжи. Бурнашев приказал трем ротам Горского батальона следовать в селение Муганлу, одной роте Белорусского полка из Сурама и трем из Еизихов прибыть в Тифлис, чтобы выступить оттуда с грузинскими войсками. Соединение обоих наших отрядов было назначено на реке Алгет. В Грузии остались только три роты Горского егерского батальона, расположенные в Сураме и необходимые для защиты страны от лезгин, совершавших набеги со стороны Ахалциха[139].

Не оставляя своих враждебных действий против Грузии, Сулейман-паша содержал лезгин на жалованье и, давая им приют в Ахалцихском пашалыке, направлял их время от времени в Грузию. На требование Потемкина не держать у себя лезгин Сулейман отвечал, что не имеет возможности запретить им приход в свои владения, и сваливал всю вину на Ираклия и его подданных.

«Для чего грузины, – писал он[140], – пропускают их чрез свое отечество и не воспретят проход им в Кахетию и Карталинию, чрез которые они выходят и ко мне. Каким образом мне воспретить им вход? Тем более что леки (лезгины) с нами одного закона, по которому взаимная вражда и брань воспрещается. Небезызвестно также вам и то, что Дагестан по своему положению составляет ближайшее соседство Грузии и удаленнее от меня; что народу сему издревле как Персия, так Ахалцих и Карталиния не в силах были в отечества свои возбранить проходы. Довольно видно из сего, что не я причиной и что я бессилен между двумя великими государями нарушить мир, ныне существующий».

Сулейман писал, что не он нарушает мир, а Ираклий, который, вторгаясь в турецкие владения, выводит жителей в Карталинию и что таким способом переселил к себе несколько сот крестьян.

Паша считал себя вправе поступать таким же образом и потому собрал в своих владениях довольно значительную толпу (до четырех тысяч) лезгин и ахалцихских турок, которые, как «заподлинно известно, – писал князь Потемкин-Таврический[141], – вызваны были в сей поход публичными крикунами».

В апреле 1785 года это сборище вторглось в Карталинию, разорило три деревни и увекло в плен более 600 жителей. Находившийся в Сураме майор Сенненберг, получив сведения о вторжении в Грузию значительной толпы грабителей, взял 200 егерей с одним орудием и бросился их преследовать. 16 апреля он настиг их на ахалцыхской дороге в семи верстах от Сурама, прижал к левому берегу Куры и после четырехчасового сражения разбил их наголову. Более 1300 неприятелей погибло в этом сражении, многие из них, спасаясь от русских пуль и штыков, бросались в Куру и утонули, не в силах добраться до противоположного берега, множество тел плыло по Куре до самого Тифлиса. Наибольшие потери понесли турки, 200 человек из них было взято в плен[142]. Победа была полная, и ее отмечали в Грузии и Имеретии. «Опыты храбрости наших войск, – писал Потемкин полковнику Бурнашеву[143], – и всегдашнее сокрушение лезгин, дерзающих противостоять храбрым нашим войскам, послужат в доказательство царю и всем грузинам, сколь велико для них благополучие быть под щитом российского воинства».

Скоро Ираклию предстояло убедиться в справедливости слов Потемкина, ибо, чтобы отомстить за поражение, нанесенное им Сен-ненбергом, 27 мая 1200 лезгин и 500 турок снова вторглись в Грузию. Выйдя ночью из Ахалциха и спустившись вниз по Куре, они опустошили несколько селений. Сенненберг взял 300 егерей, 125 грузин и три орудия и, выступив из Сурама, пошел навстречу неприятелю. 28 мая они встретились. Неприятель стремительно бросился на грузин, смял их и атаковал егерей. После часового, весьма упорного сражения майор Сенненберг, несмотря на замешательство грузин, рассеял неприятеля, оставившего на поле 300 человек убитыми и 63 – пленными[144].

Хотя турки и лезгины потерпели вторичное поражение, поступки Сулейман-паши заставили наше правительство требовать от Порты полного удовлетворения, в ожидании которого Потемкину поручено было отправить к сераскиру Хаджи-Али-паше посланного «с жалобой и настоять, чтобы с Сулейман-пашой поступлено было яко с нарушителем мирных постановлений и чтобы пресечена была впредь навсегда подобная дерзость».

«Соединение оттоманских подданных с лезгинами, – писала императрица нашему посланнику в Константинополе Я.И. Булгакову[145], – относим единственно на счет ахалцихского Сулейман-паши, который не один раз доказал уже свое недоброхотство к сохранению доброго соседственного согласия, а нимало не подозреваем, чтобы тут Порта имела, вопреки мира к нам, какие-либо виды». Екатерина II поручила Булгакову заявить турецкому правительству, что она требует «наиусильнейшего» удовлетворения и что «для утверждения нас в добром мнении о миролюбивых Порты намерениях, для отвращения пролития невинной крови и для упреждения несогласий и самого разрыва, – необходимо нужно наказать означенного пашу и других, кто в посылке оттоманских подданных на земли вассала нашего царя Карталинского обще с лезгинами участвовал».

Представления нашего посланника оставались без всякого исполнения. Турецкое правительство неравнодушно смотрело на пребывание наших войск в Грузии и втайне не только одобряло поведение паши Ахалцихского, но и старалось возмутить против Грузии соседних владык, не щадя для этого ни денег, ни подарков. Порта старалась разорить Грузию настолько, чтобы она была не в состоянии прокормить русские войска, и, устрашив соседних правителей постоянными вторжениями в Грузию, отвратить их от поисков покровительства России[146]. По всему Закавказью под личиной путешественников и торговцев разъезжали посланные турецкого правительства, стараясь убедить мусульманское население, что Россия обещала Ираклию покорить всю Персию. Как ни нелепы были эти толки, но они оказывали свое действие, в особенности когда летом 1785 года в Закавказье появился капиджи-баши, развозивший фирманы султана, призывавшие правоверных к сопротивлению замыслам России.

Правоверные принимали посланных с подобающим почетом, поверили в обещание Порты содействовать им деньгами и войсками и ополчались против Грузии. Все азербайджанские ханы, кроме Эриванского, заключили союз с дагестанцами и взяли взаимные обязательства сопротивляться завоевательным намерениям России. Многие из них прибыли на границу Грузии и требовали, чтобы паша Ахалцихский или сам одновременно с ними вторгся в Грузию, или отпустил к ним находившихся у него лезгин[147]. В августе Ираклий получал со всех сторон сведения о сборе на его границах многочисленных врагов: в Ахалцихе собирались лезгины и турки, подстрекаемые и набираемые Сулейман-пашой, Омар-хан Аварский, соединясь с джаро-белоканцами, также готовился к вторжению в Грузию, мусульманские подданные Ираклия волновались, переговаривались с лезгинами и обещали, отложившись от царя, присоединиться к ним. Казахи дали даже слово с появлением лезгин схватить жившего среди них царевича Георгия и передать в их руки. Посланные в Дагестан лазутчики приносили каждый день все более и более угрожающие известия и советовали грузинам заблаговременно найти для своих жен и детей убежища и скрыть в безопасные места имущество[148].

Опасаясь больше всего вторжения Омар-хана, силы которого простирались до 15 000 человек, Ираклий, хотя и призывал к себе на службу ингушей и осетин, обещая хорошее жалованье, но считая свое положение безвыходным, не думал уже об обороне границ, а приказал жителям собираться в четыре главных пункта, отстаивать которые и был намерен. Это были города Гори, Тифлис, Телав и Сигнах. Приказание это осталось далеко не исполненным. В то время в

Грузии не было единства, и многие из князей и дворян, предпочитая следовать собственным интересам, остались в своих маленьких замках[149]. Положение страны было критическое, грузины собирались на защиту отечества медленно, вяло и неохотно, так что на успех отражения неприятеля рассчитывать было трудно.

«Долгом поставляю представить, – писал полковник Бурнашев[150], – что по испытанию моему через два года худую я имею надежду на грузин, причины сему не место теперь объяснять. Не имею я конных войск и для разъездов, нужно хотя бы сколько-нибудь иметь оных на сей случай; нужно и для того, чтобы присланием сикурса ободрить от уныния падших здешних жителей, а неприятелям внушить страх умножением наших сил».

Грузины действительно были в большом смятении, тем более что лезгины, не ожидая Омар-хана Аварского, рассеялись по всей Грузии небольшими партиями со стороны Ахалциха, грабили и опустошали страну. Чрезвычайная жара иссушила реки, так что переправа не представляла никаких затруднений, и почти не было дня, чтобы лезгины не похищали где-нибудь скот или людей или не сжигали хлеб, которого до сих пор они никогда не касались.

Ираклий, не надеясь на собственную защиту, повторял просьбу о присылке русских войск и доставке ему заимообразно 200 пудов пороха. Полковник Бурнашев сосредоточил в Тифлисе восемь рот своих батальонов, чтобы двинуться с ними против неприятеля, когда узнает направление, которое тот примет при вторжении в Грузию[151].

В то время Потемкин не мог оказать Ираклию никакой помощи, ибо все войска, расположенные на Кавказской линии, были заняты усмирением волнений, произведенных на северном склоне Кавказа появившимся в Чечне пророком.

Глава 6

Пророк в Чечне и его учение о газавате, или священной войне. Неудачное сражение полковника Пиери с чеченцами. Волнения в Кабарде. Нападение горцев на Каргинский редут и Григориополис

В начале 1785 года в Чечне появился пророк по имени Мансур[152], начавший проповедовать новое учение. Уроженец селения Алтыка-бак[153], Мансур принадлежал к самым бедным жителям аула, ему было в то время около двадцати лет.

«Отец мой, – говорил он[154], – именовался Шебессе, он умер, но из братьев моих еще двое в живых. Я беден, все мое имение состоит из двух лошадей, двух быков и одной хижины. В первые годы своей юности пас я овец, а возмужав, упражнялся в земледелии, грамоте не учен, читать и писать не умею, а выучил наизусть повседневные пять молитв и узнал основные догматы религии. Я видел, что соотчичи мои, как простой народ, так ученые и духовенство, уклонились от путей закона, впали в заблуждения и, отринув должное к Богу почтение, пост и молитву, стали жить развратно, утопая во всевозможных злодеяниях. Мне известно было, что с давнего времени народ наш следует дурным обычаям воровать, убивать без всякого сожаления ближних и вообще ничего иного не делать, кроме зла; и сам я поступал таким же образом. Но, вспомнив смертный час и ведая, что за неисполнение законом повеленных обязанностей должен буду дать ответ Богу на страшном судилище, я вдруг осветился размышлением о роде жизни, мною провождаемом, и усмотрел, что он совсем противен нашему святому закону. Я устыдился своих деяний и решил не продолжать более такой варварской жизни, а соотносить свое поведение с предписаниями священного закона. Я дал себе твердый зарок не следовать худым примерам своих соотчичей, жить набожно и никогда не пренебрегать постом и молитвой. Я покаялся во грехах своих, умолял о том же других, и ближайшие мои соседи повиновались моим советам».

Небольшое число последователей не удовлетворило, однако же, Мансура. Одаренный от природы гибким умом и сильною волей, он умел вкрадываться в доверие и, горя нетерпением выйти из круга обыкновенных людей, решил для привлечения большого числа учеников прибегнуть к хитрости и указать на себя как на посланника великого пророка. Однажды жители селения Алды узнали, что Мансур видел сон, несомненно доказывающий, что он избранник Божий.

«Во сне видел я, – говорил Мансур, – что приехали ко мне на двор два человека на лошадях и звали меня к себе. Я приказал жене выйти посмотреть и узнать, кто они и откуда? Жена, увидя верховых лошадей, удивилась, как могли они попасть на двор, ворота которого были накрепко заперты».

Возвратясь к мужу, она объявила, что во дворе действительно стоят два всадника, но кто они и откуда явились, она не знает. Тогда Мансур сам пошел на двор. Приехавшие приветствовали его словами селям-алейкюм, на что хозяин ответил обычным приветом и вслед за тем услышал от гостей необычайные слова.

– Повелением Бога нашего, – сказал один из них, – Магомет, пророк его, прислал нас к тебе сказать, что народы ваши все пришли в заблуждение и не исполняют совсем закона, данного им Магометом. Увещевай народ и передай ему наши слова, дабы он оставил свои заблуждения и шел по пути, данному нам законом.

– Народ наш, – отвечал будто бы Мансур, – не послушает меня, бедного человека, да и не смею я сказать ему об этом.

– Не бойся, говори, Господь тебе поможет, и народ поверит всему, что ты станешь проповедовать.

Всадники исчезли. Мансур три дня провел в посте и молитве и затем передал свое сновидение братьям. Он говорил им, что безверие, закоренелые пороки, склонность к грабежам и убийствам губят чеченцев и готовят им осуждение в будущей жизни, что он по власти, данной ему Богом, может исправить пороки соотечественников, научить их истинному закону и тем отвратить от ожидающего их бедствия. Братья сочли этот рассказ за бред воспаленного воображения и запретили Мансуру пересказывать сон посторонним.

– Люди тебе не поверят, – говорили они, – а нам будет стыдно.

Спустя два дня Мансур снова обратился к братьям с просьбой позволить ему объявить сон народу.

«Приключение это теснит меня, – говорил он со слезами, – и так мне тягостно, что если не объявлю народу, то должен умереть».

После таких слов братья были вынуждены согласиться. Мансур взошел, по обычаю, на крышу своего дома, закрыл уста рукавом и тихим голосом стал созывать односельчан. «Как тихо ни пущал он свой голос, говорили впоследствии алдинцы, но жители в ту же минуту все к нему сбежались»[155].

Рассказав собравшимся сновидение, Мансур стал требовать покаяния.

«Оставьте взаимные ссоры, убийства, кровомщение и простите друг друга, – говорил он народу. – Не курите табаку, не пейте ничего, что из солода приготовляется, и не прелюбодействуйте. Имение теперешнее, как неправильно собранное и накопленное, истребите, хлеба не сейте, ибо вместо него каждый будет иметь от Бога посланное. Именем Бога и его пророка Магомета упрашиваю вас, послушайте меня, а если не исполните сии заповеди и не послушаете моих сказаний, то в скорости подвергнетесь гневу Божию».

По выходе из мечети Мансур приказал зарезать двух баранов и мясо их раздал собравшимся. На следующий день из двух волов, составлявших все его имущество, он взял одного, обвел по обычаю три раза вокруг кладбища и затем, зарезав, разделил его мясо пополам: одну часть отдал бедным, а другую – малолетним, учащимся в школе. Благотворительность, на что и рассчитывал Мансур, привлекла к нему многих приверженцев. Бескорыстие не в характере чеченцев, и народ, видя, что Мансур раздает бедным последнее имущество, преклонялся пред ним с особым уважением. Он видел в бедном пастухе избранника Магомета, подражать которому Мансур старался на каждом шагу. Одержимый, подобно Магомету, падучими припадками – по понятию мусульман, признаками вдохновения, – Мансур часто притворялся ослабевшим и больным. Он обычно изнемогал и падал перед слушателями, которые относили его в другую комнату, где, пролежав часа с три как бы в бесчувственном состоянии, он возвращался к собравшимся с разными пророческими предсказаниями.

– Потерпите немного, – говорил он, – и поверьте, что увидите чудеса, от Бога сотворенные.

– Какие они будут? – спрашивали некоторые скептики.

– В будущем месяце и не далее как через три недели, – отвечал он, – будет глас с неба. Принявшие мое учение возрадуются возвещению обо мне, не принявшие – поразятся скорбью и умственным расстройством, от которого будут исцелены мной не прежде, чем чистосердечно раскаются.

Зная наклонность своих соотечественников к грабежу и разбою, Мансур стал проповедовать о необходимости войны против неверных, придавая ей значение богоугодного дела.

Волею Божией, говорил он, предстоит нам идти для обращения народов в закон магометанский, сначала к карабулахам и ингушам, потом в Кабарду и, наконец, в русские пределы для истребления христиан. Когда наступит то время, тогда мне приказано свыше взять знамя, палатку и выехать на чеченскую равнину[156]. Туда соберется ко мне со всех сторон столько войска, что едва в состоянии будет на той поляне поместиться. Я устрою из него стражу на девяти разных местах по десяти тысяч человек на каждом. Потом мы двинемся вперед, и те, кто не будет иметь лошадей, пойдут за нами пешими. Когда мы дойдем до карабулахов и ингушей, нас встретят три белые лошади с полным убором. Пешие обрадуются и бросятся их ловить, каждый поймает себе лошадь, а те три белые останутся свободными, пока все пешие не обзаведутся лошадьми. Следуя по горам, мы станем обращать всех неверных в наш закон и достигнем реки Кумы, где присоединится к нам столь же большое войско из Стамбула.

Обещая последователям все, что, по понятию чеченца, составляет прелесть жизни, то есть разбой, соединенный с богоугодным делом обращения неверных на истинный путь, Мансур грозил карой тем, кто не последует его учению и советам.

«Кто не поверит моим словам, – говорил он, – и останется в прежнем заблуждении, тот не удостоится быть среди войска. Таковые вынуждены будут возвратиться в свои дома, где встретят их малолетние дети, станут укорять их и плевать в глаза. Пристыженные детьми, пойдут они за войском, но не найдут его, точно так же как не сыщут и своих домов. Оставшись без крова, они будут искать убежища в казацких городках. От Кумы я пойду по русским селениям, и каждый из моих последователей должен иметь с собой небольшой медный кувшин, чтобы в пути по земле Русской черпать им воду из рек, которые от того пересохнут, а зачерпнувший будет иметь воды для себя и для лошади на целый месяц. Когда настанет время сражаться, каждый из вас получит от меня по небольшому ножу, который при взмахе против христиан будет удлиняться, колоть и рубить неверных, а против могометан скрываться. Ни пушки, ни ружья неверных не будут вредить нам, а выстрелы их обратятся на них самих. Все жители русских селений последуют нашему закону. Скрывшиеся у русских наши единоверцы будут вынуждены также следовать новому учению, ибо те, кто сего не исполнят, будут разрублены нами надвое, причем одна половина тела обратится в собаку, а другая – в свинью».

Суеверные до крайности чеченцы верили предсказаниям, тем более что случившееся вскоре после начала пророчества землетрясение принято было народом за чудо, предсказанное новым учителем. Во втором часу дня 12 и в ночь на 13 февраля на Кавказской линии слышен был подземный гул и ощущалось колебание земли, следовавшее от гор на равнину. Колебание было настолько сильно, что вода в Тереке волновалась, как будто от жестокой бури. Землетрясение ощущалось в Моздоке, Науре, Григориополисе, Екатеринограде, в Павловской, Мариинской и Георгиевской крепостях. Охватив значительное пространство, оно навело ужас на все туземное население. Чеченцы видели в нем гнев Божий, исполнение предсказаний Мансура, число последователей которого после этого происшествия значительно увеличилось. Жители Алды решили разрядить ружья в доказательство готовности прекратить кровную месть, перестали курить табак, пить бузу, стали одеваться так, как одевался сам Мансур, – в платье турецкого покроя – и организовали вокруг него особую стражу в пятьдесят человек. Из них двадцать занимали караул у ворот, пятнадцать находились постоянно на дворе дома и пятнадцать в сенях. Сверх того алдинцы постановили оберегать все пути сообщения со стороны России[157].

Положившись на слова предсказателя, многие деревни стали готовиться к походу, шили знамена и говорили, что пойдут с Мансуром к ингушам для обращения их в мусульманство и отыскания какого-то древнего Корана, будто бы хранящегося у ингушей. Алдинцы уверяли, что Омар-хан Аварский прислал Мансуру письмо, в котором, высказывая сочувствие пророку, писал ему, что получил от Порты в подарок шубу и саблю с требованием, чтобы он, собрав войска, соединился со всеми единозаконными. Омар-хан обещал через две недели сам побывать в Алды и условиться о дальнейших действиях.

Происшествие в Алды скоро стало известно и в соседних аулах. Чеченцы с разных концов спешили побывать в Алдах сначала из любопытства, с намерением проверить ходившие слухи, а впоследствии – чтобы удостоиться видеть пророка. Последний скрылся в своем доме и редко показывался народу. В дни общественных молитв или праздников он выходил в белых одеждах и под покрывалом. Любопытство прибывших по большей части оставалось неудовлетворенным, и, не видав пророка, они обращались с расспросами о нем к тем, кто его окружал и был им избран. Естественно, в интересах последних было рассказывать об учителе как о человеке необычайном и отмеченном перстом Божиим. Придавая каждому слову и движению таинственность и допуская к себе лишь немногих, преимущественно тех, свидание с которыми могло принести ему пользу, Мансур весьма успешно шел к своей цели. Рассказы о его святой жизни, его предсказаниях и т. п. быстро распространялись, видоизменялись, преувеличивались, и скоро про Мансура стали рассказывать необычайные вещи. Одни говорили, что пророк видел во сне, будто он упал с небес и так сильно закричал, что вся деревня слышала, другие уверяли, что он был мертв и потом воскрес и что это обстоятельство он сам предсказал своим братьям.

«Сегодня я умру, – сказал он однажды, – но вы не хороните меня до следующего дня, и ежели я в этот срок не восстану из мертвых, тогда погребите». Притворившись мертвым, Мансур имел терпение пролежать целые сутки без движения, а потом восстал, к удивлению своих родственников. Рассказ о его смерти и воскресении быстро разнесся по чеченским селениям, и жители стали распространять про Мансура такие небылицы, о которых не подозревал и сам пророк. Чеченцы говорили, что он иссушил источник и потом снова наполнил его водой, что однажды, проснувшись, нашел в головах копье длиной в четыре аршина и потом объявил, что если пойдет с этим копьем против христиан, то станет оно длиной шестьдесят аршин, а если против магометан, то согнется и не станет колоть. Слава о Мансуре распространилась далеко за пределы Чечни, о нем говорили на Кумыкской равнине, в горах и в долинах Дагестана.

Лжепророк старался воспользоваться такими настроениями. Приняв звание шейха[158], он стал требовать безусловного повиновения. Впоследствии взятый в плен и привезенный в Петербург, он уверял, что не присваивал себе никаких званий, но не отказывался от титулов, будто бы данных ему соотечественниками и другими горскими народами.

«Я не эмир, не пророк и никогда таковым не назывался, – говорил он[159], – но не мог воспрепятствовать, чтобы народ меня таковым признавал, потому что образ моих мыслей и жизни казался им каким-то чудом. В уединении своем я не знал, что слух о моем раскаянии распространился, и я известился о том только через посещение многих приходивших слушать мои наставления об исполнении долга по закону. Сие приобрело мне название шейха, и с того времени почитали меня человеком чрезвычайным, который мог отречься от столь прибыльных приманок, каковы воровство и грабеж… Каждое слово мое было выслушиваемо с жадностью, и каждые уста рассказывали об оном различно по своему уму, способности или надежде отличиться… Слух обо мне рассеялся повсюду, и у отдаленных народов дали мне титул пророка. Мне приносили подарки деньгами, овцами, быками, людьми, лошадьми, хлебом и плодами. Не имея при умеренной жизни большой в том надобности, я немедленно раздавал все получаемое и таким образом питал бедных последователей закона Божия, которые со своей стороны наставляли народ, не знающий доныне ни повиновения, ни порядка».

Заручившись при помощи благодеяний и подкупа значительным числом последователей и сознавая свое значение и силу, Мансур провозгласил себя имамом и смело объявил, что пророк Магомет предвидел появление такого имама и даже предсказал это в одной обрядовой книге, содержащей молитвы на каждую неделю.

«Есть, – говорил Мансур, – магометанская книга, называемая Зограт. В ней написано ясно, в какое время явится имам Мансур. Об этом читается по воле Божией в молитвах наших. Теперь исполнилось пророчество: я – превозвещенный Мансур-имам. Кто мне не поверит, тот беззаконник и будет проклят. Помните, что этот мир преходящий, и мне, Мансуру, дано судьбой быть наставником в правилах Корана и указать надежный путь к будущему блаженству. Если Бог возлюбит кого из рабов своих, того осеняет своею благодатью. Промыслом и помощью Господа всемогущего Мансур ввергнет беззаконников в ров погибели. Бог милостив, наставник заповедей Его терпелив, а дела терпеливых всегда увенчиваются успехами».

Признавая за собой право, по званию имама, толковать догматы религии, Мансур не стеснялся тем, что, как человек неграмотный, он не читал Корана и даже не знал его основных положений. Он прежде всего хлопотал о воссоединении всех горских народов и с этою целью требовал положить конец кровной мести, как обычаю, служившему разъединению общества. Затем он требовал строгого соблюдения заповедей Магомета, раздачи милостыни, прекращения грабежей и воровства, конечно, между своими[160], и, наконец, самонадеянно объявил, что ездить в Мекку вовсе не нужно, а что все, кто придет к нему на поклонение, получат наименование хаджи[161].

Не имея образования и знакомства с догматами религии, Мансур в подробностях своего учения впадал в самые грубые ошибки и противоречия. Он позволял себе отклонения в обрядах, которые явно противоречили основным законам Магомета, и потому на первых же порах встретил сопротивление ученых мулл, считавших себя сберегателями чистоты ислама.

Позволение женщинам совершать молитву в известный период, данное Мансуром, и запрет пить бузу произвело большое впечатление на чеченское духовенство. Несколько мулл приехали в Алды и потребовали от пророка объяснений, говоря, что и разрешение и запрет совершенно противоречат Корану. Муллы доказывали Мансуру, что запрет изготовлять солод и варить бузу лишает народ возможности одеться, ибо выделка овчин без солода невозможна. После долгих споров Мансур вынужден был сознаться в несостоятельности своего запрета и разрешить как приготовление бузы, так и солода. Уступка Мансура уронила его в глазах мулл, вынесших о нем впечатление как об обманщике, пользующемся легковерием народа, но, с другой стороны, возбудила у самого Мансура глубокую ненависть ко всему мусульманскому духовенству. Ненависть была так сильна, что пророк решался нарушить законы страны и презреть обычай гостеприимства, священный для каждого чеченца.

Опасаясь, однако же, что духовенство своим влиянием отвратит от него народ, Мансур пустился на новый обман. В Шалинском ауле жил брат его жены, которого он избрал орудием для исполнения своих намерений. Месяца три спустя после начала пророчеств Мансура чеченцы узнали, что в Шалинском ауле явился новый пророк, девятилетний мальчик Юсуф, сын Батыр-хана, который, не обучавшись грамоте, читает Коран, пишет, проповедует, даже исцеляет больных и в особенности беснующихся. Любопытные отправлялись в Шалинский аул и возвращались оттуда с убеждением, что Юсуфом во всех его поступках и поучениях руководит нечто высшее.

«Однажды ночью, – рассказывала посетителям мать Юсуфа, – мой сын стал читать сквозь сон молитвы, которые отправляются обыкновенно при намазе. Удивясь, я разбудила сына, но он просил меня не беспокоить его больше и опять заснул. В течение всего сна он не переставал читать молитвы и, когда встал поутру, не был весел, как бывал прежде, а скорее печален». Так прошло время до полудня, и, когда наступил час намаза, Юсуф исполнил его при всех своих родственниках с такой точностью, с какой может исполнить только ученый мулла. В тот же день вечером он в сопровождении своих односельцев пошел в мечеть, где отправил богослужение, читал Коран и поучал народ.

Сначала шалинцы считали Юсуфа за волшебника, но впоследствии из-за рассказов матери признали его святым.

Когда Юсуф ложится спать, говорила его мать, является к нему неизвестный человек в зеленом кафтане и красной чалме и вынимает из него дух, оставляя в теле вместо него какую-то трубочку. Вынув дух, он возводит его на небо в особый покой, где сидящий человек с красным лицом, одетый в зеленое платье и красную чалму наподобие эфенди, расспрашивает о людях, оставшихся на земле. Юсуф отвечает, что теперь мусульмане закон отправляют как должно и живут в тишине, а человек обучает его чтению Корана, обещая дать и самый Коран. В таком состоянии, по словам матери, Юсуф находился часа по два, но не всякую ночь, а иногда через одну, иногда через две.

Один из бывших в Шалинском ауле чеченцев, Али-Солтан Тыев, искренне уверял бригадира Вишнякова, будто сам видел, как Юсуф отправлял намаз и читал молитвы по-арабски. Тыев говорил, что Юсуф пользуется большим уважением жителей, повинующихся его наставлениям, состоящим в том, чтоб исполнять закон, как предписано в Коране, избегать воровства, кровной мести, а главное, полностью повиноваться алдинскому пророку Шейх-Мансуру. Последний приезжал в Шалинский аул, виделся с Юсуфом, которого называл своим духовным сыном и имел с ним продолжительный разговор. Юсуф оказывал ему почтение и уговаривал всех следовать его учению.

Сколько ни старалось чеченское духовенство доказать несостоятельность учения Мансура, оно не могло отвратить от него народ и только навлекло на себя ненависть лжепророка. Видя со стороны духовенства противодействие своим намерениям, Мансур сторонился мулл, не вступал с ними ни в какие объяснения, отказывал в ночлеге в своем доме и, наконец, не удержался от того, чтобы в одной из проповедей не предсказать им в будущей жизни самые жестокие мучения. Говоря о скором появлении Даджала, Мансур уверял, что тогда все народы побегут в ужасном смятении в Тифлис.

Там, продолжал он, от великого стечения людей начнется голод, и люди будут пожирать платье и тетиву от луков. Почти все погибнут, и лишь немногие останутся. В то же время выйдут из земли полчища Даджала, многочисленные как трава, и умножат бедствия рода человеческого. Потом явится пророк Иса и убьет Даджала, легионы же его будут истреблены ядовитыми червями. Смрад их смоет трехдневный дождь, каждая капля которого будет величиной со сливу. Останется разбросанным на земле одно оружие Даджала, и народ наш будет топить им печи триста лет. Во все это время будет царствовать пророк Иса для блага народа, а потом наступит светопреставление. Кто его словам не верит, тот будет проклят в этой жизни и в будущей, особенно же адскому мучению подвергнутся нынешние учители из духовенства.

Как ни нелепы были проповеди Мансура и его предсказания, в глазах суеверных чеченцев они выглядели достоверно. Большинство слушателей и последователей проповедника были убеждены, что в недалеком будущем должно произойти торжество ислама, и все страны, куда ни пойдет пророк со своими учениками, покорятся ему и последуют закону правоверных.

Враждебное отношение Мансура ко всему населению, не исповедующему ислам, а главное, его стремление воссоединить всех горцев не могли быть оставлены без внимания начальством Кавказской линии. Объединившись, горцы могли образовать весьма значительную силу. По подсчетам генерал-поручика П.С. Потемкина, в случае единодушного восстания кумыки (андреевцы и аксаевцы) могли легко выставить до 5000 человек, вооруженных ружьями, чеченцы – до 4000, обе Кабарды – до 10 000, а с присоединением мелких племен все ополчение горцев могло достичь 25 000. Цифра эта была весьма велика, если вспомнить, что число русских войск, разбросанных по всему протяжению Кавказской линии, не превышало 27 000 человек, обязанных защищать весьма обширную границу. В то время командующего войсками на Моздокской линии не было. Вызванный еще в декабре 1784 года в Петербург по вопросу об открытии кавказского наместничества, генерал-поручик П.С. Потемкин вернулся не раньше конца сентября 1785 года. Командовавший войсками в его отсутствие генерал-поручик Леонтьев не без опасения смотрел на волнение, происходившее в Чечне, и предписал всем пограничным начальникам проявлять всю военную осторожность, приготовиться на случай внезапного нападения и всеми средствами стараться захватить Мансура в свои руки. Находившийся в крепости Св. Марии генерал-майор Пеутлинг, получив такое распоряжение и имея известие, что пророк намерен первым делом напасть на карабулахов и ингушей, усилил войсками ближайшие к чеченцам пункты. Он отправил две гренадерские роты во Владикавказ и 100 егерей в Григориополис, чтобы в любом случае быть в лучшем оборонительном положении[162]. Затем эти посты были еще усилены.

«Повторяемые известия с Кавказа, – писал князь Потемкин[163], – о появившихся там лжепророках и народном от сего волнении, сколь ни темны и необстоятельны, тем не менее требуют, однако, уважения. Ваше превосходительство, не оказывая, впрочем, наружной заботы, могущей послужить к ободрению мятежников, прикажите сблизить некоторое число войск на реке Сунже, где главное скопище лжепророческое. Единый страх, таковым движением произведенный, будет удобен к разогнанию сей сволочи… Страх наказания и надежда мзды имеют в тех народах всегда сильное движение».

П.С. Потемкин еще до получения этого распоряжения приказал отправить во Владикавказ батальон пехоты на усиление тамошнего гарнизона и сосредоточить на Сунже под началом генерал-майора Шемякина особый, довольно сильный по тому времени отряд. В состав его были назначены два полка пехоты, один батальон егерей, несколько эскадронов драгун и полк уральских казаков. Генералу Шемякину поручено было избрать позицию по своему усмотрению и действовать решительно, дабы усмирить волнение в самом начале и «не дать самой малой искре произвести пламень»[164]. Вместе с тем П.С. Потемкин счел полезным отправить к горским народам прокламацию, в которой просил их не верить Мансуру и не следовать его учению.

«К неудовольствию моему, извещен я, – писал Потемкин в прокламации чеченцам и прочим горским народам[165], – что в пределах чеченского народа явился некто из бродяг, возмущающий лживым прельщением спокойствие народа. Называя себя пророком, коего лжи никто из разумных верить не может и не должен, привлекает ослепленных суеверов и обманывает их. Таковое происшествие не может мною оставлено быть без надлежащого рассмотрения, а как я вскоре от высочайшего ее императорского величества двора отправлюсь паки в кавказские пределы, сим предварительно повелеваю всем народам отнюдь не верить лжепророчеству сего обманщика. По прибытии моем я скоро изобличу его обманы, его ложь и докажу народам, что он не есть пророк, но льстец и обманщик, а дабы ослепленные его ложью не пострадали, то объявляю всем и каждому не верить его прельщениям и от него удалиться; если за сим моим объявлением последует кто обманщику, таковые восчувствуют гнев и наказание».

Объявление это, разосланное в Чечню, Аксай и Эндери, не имело никаких последствий, и партия приверженцев лжепророка быстро росла. С каждым часом усиливавшийся Мансур стал проповедовать газават, или священную войну, и его учение, теряя мало-помалу чисто религиозный характер, обращалось в политическое, весьма для нас опасное. Понимая необходимость подавить волнение чеченцев в самом начале, князь Потемкин поручил лично известному ему своей энергией полковнику Пиери взять Астраханский полк с несколькими орудиями артиллерии и быстрым броском в самое место сборища лжепророка стараться захватить его в свои руки. Для поддержания Пиери приказано было отряду генерала Шемякина придвинуться к Амир-хановой деревне, а Московский пехотный полк был отправлен к Григориополису[166]. Прибыв к месту назначения, Пиери должен был требовать выдачи лжепророка и, если последует какое-либо сопротивление, силой восстановить в том краю спокойствие.

«Полковнику Пиери, – писал князь Потемкин[167], – прикажите по прибытии к сборищу дать знать прельщенным от лжепророка, что единое средство к отвращению предстоящого им бедствия есть выдача сего обманщика, без сомнения подосланного от противной стороны, и что в случае упорства подвергнут они себя всей тяжести наказания. Весьма желательно, чтобы дело сие было окончено без пролития крови».

К сожалению, первые попытки в этом отношении были неудачны. Полковник Пиери слишком увлекся, пренебрег неприятелем и, не дождавшись посланного для его поддержки отряда бригадира Апраксина, двинулся против чеченцев, был окружен и потерпел поражение.

4 июля между Науром и станицей Калиновская собрались войска, назначенные для экспедиции полковника Пиери. В состав отряда вошли весь Астраханский пехотный полк, батальон Кабардинского егерского полка, две гренадерские роты Томского пехотного полка и сотня казаков Терского войска. Около четырех часов пополудни полковник Пиери выступил по направлению к селению Алды, до которого считалось верст около пятидесяти. Пройдя всю ночь, он достиг берегов Сунжи, от которой до Алды оставалось не более пяти верст. Путь к селению пролегал по густому и почти сплошному лесу. Стремясь застать жителей врасплох и воспользоваться преимуществами внезапного нападения, Пиери решил следовать налегке. Он оставил у переправы через Сунжу весь обоз и мушкетерские роты Астраханского полка под началом полковника Тамары для его прикрытия. Переправившись с остальными войсками через Сунжу, Пиери вскоре вступил в лес, по которому шла довольно извилистая дорога, до такой степени узкая, что по ней едва могли проходить рядом четыре человека. У Алды отряд встретился с тремя чеченцами, два были убиты, а третий успел дать знать лжепророку и его односельчанам об опасности. Несмотря на это, Пиери застиг жителей врасплох и в десять часов утра 6 июля поджег дом Мансура и все селение, состоявшее из четырехсот дворов. Лжепророк успел скрыться, а селение было разграблено нашими гренадерами. Цель экспедиции была достигнута, и в час пополудни Пиери начал обратное движение к Сунже, но это-то и было гибельным для нашего отряда. Рассеянные алдинцы успели собраться в лесу и, соединившись с жителями соседних селений, полностью окружили небольшой отряд. Всегда горячие при отступлении неприятеля, чеченцы с необыкновенным увлечением наседали на наших егерей и почти уничтожили весь отряд. Командир Кабардинского егерского батальона майор Комарский предлагал остановиться на одной из полян и дождаться отряда бригадира Апраксина, но Пиери не принял этого предложения и продолжал движение. Солдаты отступали мужественно, шаг за шагом, но на середине пути Пиери был убит, а вслед за тем и майор Комарский смертельно ранен. Потеря двух начальников произвела совершенное расстройство в отряде. «Тут видно, – доносил генерал-поручик Потемкин[168], – что наши егеря совершенно побежали, ибо чеченцы их резали безоборонных, после брали шатающихся по лесу в плен». Успевшие достичь реки бросились в воду, некоторые утонули, другие же достигли противоположного берега и соединились с прикрытием обоза. При отступлении отряд потерял два орудия, отбитые чеченцами, лишился восьми офицеров убитыми и пятисот семидесяти шести нижних чинов[169], из которых четыреста четырнадцать было убито[170].

«Происшествие за Сунжей, – писал князь Потемкин[171], – тем сожалительнее, что принятие мер надлежащих упущено. Я уже не говорю о том, что покойный полковник Пиери не обеспечил своей переправы и погорячился идти на чеченцев, не дождавшись бригадира Апраксина к своему подкреплению, но удивляюсь, что сам генерал-поручик (Леонтьев) не стал прежде в близости сего места станом, чтобы наблюсть точность исполнения моих предписаний. Полковник Пиери тут бы, конечно, не оставил требовать от чеченцев лжепророка или, лучше сказать, орудие, присланное от турок[172], и по отказе следовать в то селение, где он находился. Тогда бы знали чеченцы, за чем идут к ним, и, может быть, предпочли бы выдать злодея, нежели за него драться и подвергнуть себя мщению».

Полковник Пиери был действительно оставлен без всякой поддержки, ибо бригадир Апраксин только б июля получил приказ Леонтьева приблизиться к алдинской переправе, от которой находился не ближе двадцати верст. Хотя он тотчас же выступил по назначению, но участь отряда Пиери была уже решена. Апраксин наткнулся на толпу чеченцев, преследовал их до Алхановой деревни, сжег ее и, вернувшись в Малую Кабарду, написал пышное донесение о подвигах своего отряда.

«Если то были одни скрывшиеся жители деревни Алхановой, – писал князь Потемкин, недовольный донесением Апраксина[173], – то о преимуществе, одержанном над ними столь знатными силами, можно было сказать короче. Достойно, однако же, примечания, что несколькими ядрами, коих всех пущено только двадцать шесть, погибло в одной схватке сто семьдесят человек и что еще одним выстрелом повалено более половины толпы, – искусство артиллеристов чрезвычайное. Но менее удачи в трофеях: снятый с мертвого патронташ, нечто похожее на барабан, и таковое же знамя могли бы быть преданы молчанию, особливо когда уже и отданы казакам»…

«Я желаю, – писал светлейший в другом ордере[174], – чтобы ваше превосходительство вменили всем начальникам отрядов, дабы избегать пушками пугать, но употреблять выстрелы там, где артиллерия вредить может, ибо я уверен, что все горские жители, соединясь вместе, не выдержат живого огня наших батарей».

Увлечение полковника Пиери имело гибельные последствия. Первый успех Мансура над русскими войсками народ приписал его чудесам и исполнению пророчеств. Влияние пророка выросло не только в глазах его соотечественников, но и среди соседних народов. Кабардинцы волновались и готовы были примкнуть к чеченцам. Победы бригадира Апраксина, о которых он доносил так подробно, не испугали горцев и не ослабили их приверженности к Мансуру. Из разных мест целыми толпами шли они под знамена лжепророка и через шесть дней после сожжения Алхи напали на наши передовые посты. Мансур приобрел теперь столь большую власть над народом, что по собственному усмотрению лишал жизни преступников и, вопреки учению Магомета, ввел обряд обрезания. Чеченцы, не исключая стариков и женщин, спешили исполнить этот обряд, суливший блаженство в будущей жизни, и но неискусству операторов нередко платили за это жизнью. Вся Чечня беспрекословно подчинилась Мансуру, но он, не довольствуясь этим, простирал виды еще дальше. Лжепророк хотел привлечь под свои знамена все мусульманское население и обратить в ислам и другие горские племена, не исповедовавшие до сих пор этой религии. Его эмиссары появились у осетин и ингушей и старались склонить их на свою сторону. Осетины отказались следовать учению чеченского пророка, а ингуши отправили нарочного к подполковнику Матцену, находившемуся с отрядом у Владикавказа.

– Будем ли мы блаженны, совершив обрезание? – спрашивал посланный.

– Если б от обрезания могло произойти какое-либо чудо, – отвечал Матцен, – то я первый совершил бы его.

Ингуши отвергли предложение Мансура и остались в идолопоклонстве. Несмотря на эти неудачи, лжепророк не терял надежды на успех. Он торжественно объявил, что в скором времени пойдет к Кизляру, и в июле напал на Каргинский редут верстах в пяти от этого города. Хотя весь гарнизон редута состоял из одного обер-офицера и нескольких рядовых, чеченцы, несмотря на свою многочисленность, не могли овладеть укреплением и вынуждены были зажечь близлежащие строения. Распространившийся огонь достиг порохового погреба, и укрепление с храбрыми защитниками взлетело на воздух[175].

Шейх-Мансур торжествовал новую победу и честным словом уверял своих легковерных последователей, что Кизляр точно так же падет к ногам правоверных. Жители города были в большом страхе. Командовавший войсками на линии в отсутствие П.С. Потемкина генерал-поручик Леонтьев сам отправился в Кизляр, чтобы усилить его войсками и принять меры к защите. В Кизляре он нашел два полка, Томский и Астраханский, причем две роты последнего находились на Очинской пристани для охраны провианта. Сочтя эти войска недостаточными для защиты такого пункта, Леонтьев просил астраханского губернатора прислать к нему две тысячи калмыков[176] и приказал бригадиру Апраксину с его отрядом следовать к реке Малке, чтобы не дать кабардинцам соединиться с чеченцами, а подполковника Вреде с батальоном мушкетер отправил на усиление Григориополиса.

Между тем находившийся в крепости Григориополис майор Жильцов донес подполковнику Вреде, что 26 июля поутру прискакал к нему правитель Малой Кабарды князь Джембулат и объявил, что князь Дол со своими подвластными перешел на сторону Мансура, что жители, подвластные князю Долу, опасаясь наказания, готовятся к побегу и что лжепророк по соединении с кабардинцами намерен напасть на Григориополис. Получив эти сведения, подполковник Вреде тотчас же выслал разъезд из тридцати пяти донских казаков под началом хорунжего Павлова. Отъехав верст пятнадцать от укрепления, разъезд наткнулся на небольшую партию чеченцев, которую хотя и преследовал верст пять, но настичь не смог. Поутру 27-го числа Павлов был опять отправлен для обнаружения неприятеля, имел с ним перестрелку и донес, что значительная партия чеченцев уже вступила в Малую Кабарду. Приехавший в тот же день князь Джембулат сообщил более подробные сведения. Он говорил, что Мансур со значительной толпой чеченцев и своих приверженцев прибыл в селения князя Дола и расположился в его доме, что пророк пригласил к себе всех князей и владельцев Малой Кабарды и требовал, чтобы они соединились с ним. Недовольные своими владельцами уздени и простой народ с радостью приняли предложение Мансура, надеясь при его посредстве избавиться от деспотического правления своих князей.

Еще до появления пророка в Кабарде уздени несколько раз обращались с жалобой на притеснения владельцев и просили дозволения переселиться в Россию. Они писали, что князья, противореча обычаям и законам, захватывают у них овец, быков и употребляют в пищу, что они берут лошадей и ездят на них, не спрашивая разрешения хозяев, берут деньги взаймы под поручительство узденей и не отдают, а заставляют платить поручителей, без разрешения хозяина входят в дом и, отобрав у родителей хорошеньких мальчиков и девочек, уводят в свои дома, где держат сколько вздумается[177].

Такой произвол и жестокое обращение владельцев со своими подвластными заставили узденей просить русское правительство или ограничить произвол князей, или позволить им выселиться из Кабарды и перейти на другое место. Уздени находили свое положение столь невыносимым, что готовы были разбрестись в разные стороны, если не получат удовлетворения. Появление Мансура привлекло их внимание, и большинство изъявило готовность встать под его знамена. Владельцы оказались меж двух огней: с одной стороны, они не решались открыто присоединиться к Мансуру, опасаясь наказания русского правительства, с другой – боялись быть разоренными своими же подвластными. Первое время они не давали никакого определенного ответа Мансуру, но когда увидели, что большинство населения, их ненавидевшего, перешло на сторону пророка, то сочли более выгодным последовать общему течению, но так, чтобы оставить себе некоторый путь отступления. Они уполномочили Джембулата отправиться в Григориополис, уведомить русских о происходящем и уверить начальника гарнизона, что кабардинские владельцы в силу данной ими присяги остаются верными русскому правительству, но просят разрешения отправить жен, детей и имущество к стороне Барсуклов и Анзоровых Кабаков, а все взрослое население останется на своих местах.

Оставшись налегке в Кабарде, говорил Джембулат, мы будем в случае нападения развратника защищать себя и свои селения.

Джембулат просил дать ему несколько волов для перевозки имущества и обещал тотчас же возвратить их. Подполковник Вреде отговаривал кабардинцев от переселения и, не будучи в силах запретить, требовал, чтобы те из владельцев, кто захочет переселиться, прислали предварительно своих сыновей в аманаты. Взяв две пары волов, Джембулат отправился в Кабарду с обещанием исполнить требование русского начальника, но кабардинские князья аманатов не прислали, хотя из Григориополиса видно было, как длинные обозы их с имуществом покидали селения.

Утром 29 июля в укреплении заметили, что в близлежащем лесу собираются толпы вооруженных людей, что по временам несколько чеченских всадников со значками и знаменами показываются из лесу, что навстречу им из кабардинского леса выезжает несколько всадников со значками. Нетрудно было убедиться, что кабардинцы действовали заодно с чеченцами и что обещание их остаться верными русскому правительству было сделано с целью усыпить бдительность наших начальников и успеть вывезти имущество.

Видя, что толпа горцев все увеличивается, подполковник Вреде отправил к ним переводчика с приказанием спросить, зачем они собираются. Вместо ответа собравшиеся стали бранить русских и хотели встретить выехавшего выстрелами. Переводчик вынужден был вернуться в укрепление, к обороне которого и были приняты меры. Стоявшие лагерем войска были введены в укрепление и расположены вдоль прикрытого пути. Наиболее слабые места последнего были заставлены провиантским обозом, промежутки между фурами были забраны досками, бревнами и другим материалом, имевшимся под рукой. Казенные лошади и волы, загнанные внутрь укрепления, были размещены в различных строениях и во рву, а частный скот из-за тесноты укрепления был оставлен под пушечными выстрелами за валом в землянках Селенгинского полка, двери и окна этих землянок были наскоро заложены.

Около двух часов пополудни горцы подошли к Григориополису и почти со всех сторон окружили укрепление, толпами и в одиночку они разъезжали по горам и лощинам, стараясь пресечь всякое сообщение. Одна из таких партий наткнулась на семерых казаков, сопровождавших переводчика Цыганкова, ехавшего из Владикавказа с письмами и конвертами. За версту от укрепления казаки были окружены толпой горцев, открывших по ним огонь. При первых выстрелах подполковник Вреде отправил на помощь атакованным хорунжего Павлова с несколькими казаками, который хотя и выручил Цыганкова, но, будучи сам окружен неприятелем, принес его на своих плечах к укреплению. Толпа кабардинцев и чеченцев, спустившись в овраги, окружающие укрепление, стреножила лошадей и открыла огонь по укреплению, их поддерживала еще большая толпа всадников, среди которых виднелся одетый в белое сам пророк.

Перестрелка, начавшись с двух часов пополудни, продолжалась до самых сумерек. Не надеясь взять укрепление силой, горцы зажгли сараи, конюшни и прочие строения, принадлежавшие Астраханскому пехотному полку. Под прикрытием густого дыма они приблизились к укреплению и усилили огонь, укрываясь в лощинах и за естественными препятствиями. Чтобы выманить их на открытое место, подполковник Вреде довольно удачно применил следующую хитрость: зная алчность горцев и их склонность к грабежу и разбою, Вреде стал поодиночке выпускать из крепости скот, горцы целыми толпами бросались на добычу, а их поражали картечью. Такой маневр удавался довольно долгое время, и тринадцать голов скота дорого обошлись горцам, все еще питавшим надежду овладеть укреплением, гарнизон которого стал ощущать недостаток в воде.

Стояли жаркие дни, вода, которую успели запасти до осады, была почти вся израсходована, и потому подполковник Вреде решился произвести вылазку и выгнать неприятеля из оврагов и засад. Восемьдесят охотников и сто казаков под прикрытием огня крепостных орудий с криком бросились с разных сторон из укрепления. Ошеломленный неприятель отступил, зажег стояшие на равнине стоги сена и скрылся в чеченских лесах.

Осада Григориополиса была неудачна для горцев: они потеряли много убитыми и ранеными, не причинив нам большого вреда, все наши потери были девять убитых нижних чинов и один офицер и шестнадцать рядовых раненых[178].

Глава 7

Нападение кабардинцев на наги отряд при реке Малке и Шейх-Мансура – на Кизляр. Разбой на линии. Деятельность Мансура и преследование его нашими войсками. Прокламации П.С. Потемкина. Бой у Татартупа

Отступая от Григориополиса, чеченцы хотя и убедились в несбыточности обещаний Мансура, будто выстрелы русских пушек обратятся на самих стреляющих, но довольствовались тем, что сумели привлечь на свою сторону кабардинцев. Большая часть жителей Малой Кабарды покинула свои селения и, страшась наказания, рассеялась в разные стороны. Князь Дол со своими подвластными и некоторыми другими владельцами поселился в верховьях Сунжи по соседству с ингушами, другая часть жителей Малой Кабарды удалилась к верховьям Терека, и лишь немногие возвратились в свои селения и просили помилования[179].

Жители Большой Кабарды были также скорее враждебны, чем покорны нам. Вся Кабарда делилась в то время на три партии. Первая и самая сильная симпатизировала Мансуру, снабжала его толпу продовольствием, готовилась присоединиться к лжепророку и приглашала его в свои владения. Вторая, под руководством Мисоста Баматова, оставалась в нерешительности и, тайно сочувствуя чеченцам, делала вид, будто бы недовольна приближением Мансура к их владениям. Наконец, третья, составлявшая меньшинство, под руководством князей Касаевых и Хамурзиных, была чистосердечно предана России, но, опасаясь преследования большинства, была в самом неприятном положении. Не было никакого сомнения, что если Мансур вступит в Кабарду, то и эта последняя партия вынуждена будет перейти на сторону противников России[180].

Между тем волнения в Кабарде с каждым днем усиливались. Поддерживая постоянные сношения с закубанскими черкесами и чеченцами и получая побуждающие к восстанию письма Мансура, большинство кабардинцев продавало свое имущество, скот и на вырученные деньги покупало оружие и лошадей. Подстрекаемые Портой, обнадеживавшей их своей помощью, кабардинцы, соединившись с закубанскими черкесами, вторгались на нашу территорию, грабили, уводили в плен жителей и, наконец, собравшись значительным числом, совершили безуспешные, впрочем, нападения на Константиногорск, селение Нино и даже Георгиевскую крепость.

Получив известие, что главное скопище кабардинцев находится на реке Малке, генерал-майор Шемякин собрал наскоро отряд с намерением их разогнать. Версты за четыре от Малки около шести часов пополудни 4 августа кабардинцы встретили наш отряд тремя толпами, численность которых простиралась до тысячи человек. Они требовали, чтобы русские войска вернулись назад, и кричали, что не позволят им расположиться лагерем на Малке. Сочтя такое требование до крайности дерзким, Шемякин через переводчика Вилковского приказал собравшимся, чтобы они, оставив свою наглость, немедленно разошлись по домам. Не подчинившись, кабардинцы атаковали наш отряд, но были отражены и прогнаны за Малку[181]. Остановившись на месте сражения, Шемякин просил генерал-поручика Леонтьева прислать подкрепление для наказания кабардинцев, но просьба эта не могла быть удовлетворена за отсутствием свободных войск, занятых в то время действиями против Мансура, успевшего собрать значительную толпу головорезов.

В начале августа кизлярский комендант бригадир Вишняков донес, что большая часть аксаевских владельцев с их узденями присоединились к Мансуру, который намерен прежде всего напасть на Очинскую пристань, где надеется захватить провиант, необходимый для пропитания его сборища. Кроме значительного запаса провианта, привлекавшего внимание лжепророка, Очинская пристань имела в глазах Мансура то важное значение, что, овладев ей, он прерывал сообщение Кизляра с Астраханью и со станицами Гребенского и Семейного войск. Предоставленный собственным средствам, Кизляр казался горцам легкой добычей, и они, обнадеженные обещаниями лжепророка, были уверены в успехе. Охотники до всякой поживы, туземцы толпами стекались под знамена Мансура. Здесь были чеченцы, кабардинцы, лезгины различных племен и родов, жители шамхальства Тарковского и кумыки, составлявшие ядро толпы. Ингуши вовсе не участвовали в возмущении, а из костюковцев лишь немногие находились в толпе Мансура. Костюковский владелец Хамза, имевший чин капитана, оставался глух ко всем внушениям лжепророка и своим примером удержал многих от вступления в его войско. Андреевский владелец старик Темир с тремя сыновьями оставался верен России, другой такой же старик Муртаза-Али также выказывал усердие, но его сын Чапалов был главным пособником Мансура[182]. Большая часть владельцев Малой Кабарды держали сторону лжепророка, в особенности князь Дол, который был главным орудием в собирании толпы и распространении фантастических слухов о святости Мансура.

Поддержанный столь влиятельными лицами, которые привели к нему своих вооруженных подвластных, чеченский имам решился напасть на Кизляр. Пользуясь обмелением Терека и возможностью перейти его во многих местах вброд, около 11 часов утра 19 августа Мансур стал переходить на левый берег реки верстах в пятнадцати ниже Кизляра. После переправы все скопище, численность которого, по донесению бывших на пикетах гребенских казаков, простиралась до 10 000, подошло к урочищу Буйвалы верстах в семи от Кизляра и расположилось в садах, окружающих город. Добравшись до садов, нестройная толпа уже не внимала голосу своего предводителя и не следовала его указаниям идти прямо на приступ. Горцы видели перед собой добычу и предались грабежу. Весь следующй день неприятель опустошал сады, жег находившиеся там строения и только ночью попытался напасть на ретраншемент, возведеннный вокруг форштадта[183].

Медлительность, с которой неприятель готовился к нападению на Кизляр, позволила бригадиру Вишнякову приготовиться к встрече с ним. Оборона ретраншемента была разделена на две части: правая половина, прикрывавшая дома татар, была поручена защите Терского войска под началом капитана князя Бековича-Черкасского, а левая, с домами грузин и армян, – плац-майору Бояркину. Для защиты города был назначен отряд в 2500 человек, в состав которого входили две роты Астраханского и Кизлярского полков, Гребенские и терские казаки и ополчение из грузин, армян и калмыков. Гарнизонный батальон был оставлен в крепости в резерве, а вне ретраншемента стоял лагерем Томский пехотный полк под началом полковника Лунина[184].

Вечером 20 августа неприятель попытался овладеть ретраншементом, но был встречен огнем из всех орудий, бывших в укреплении. Засев во рву ретраншемента, горцы до пяти раз бросались на штурм и продолжали нападение до тех пор, пока спустившиеся в ров защитники не выбили их оттуда штыками. Видя неудачу, Мансур отступил к урочищу Буйвалы, захватив с собою все тела убитых.

На следующий день неприятель, оставив намерение овладеть укреплением, атаковал Томский пехотный полк, который, выстроившись в каре, встретил его батальонным огнем. Но ни огонь, ни выстрелы из крепости не смогли сразу остановить горцев, дравшихся отчаянно, скрываясь в ямах и лощинах, засев за разными преградами, они вели беглый огонь по каре, в котором было только 720 нижних чинов. Видя многочисленность противника и не желая напрасно терять людей, полковник Лунин перестроил каре в треугольник и одной из его вершин стал отступать в укрепление. Хотя горцы наседали на отступающих и старались их окружить, но всюду встречались лицом к лицу и несли огромные потери. При каждом натиске неприятеля полковник Лунин останавливался, принимал его в штыки и тем наносил ему жестокое поражение. По отступлении Томского полка в ретраншемент горцы были встречены огнем из всех орудий и были вынуждены отступить. Они оставили на месте восемь значков и до 70 убитых, тела которых не успели захватить с собой. Впоследствии было найдено сверх того много трупов в кустах, забросанных хворостом.

Свидетельствуя о заслугах Кизлярского гарнизона, полковник Лунин доносил, что особенно храбро защищались спешенные гребенские казаки с атаманом Петром Сехиным, Терское войско под началом князя Бековича-Черкасского и все жители за исключением калмыков. «Они суть совершенные трусы, – писал Лунин[185], – за всеми понуждениями и побоями никак не мог довесть, дабы вслед за бегущими бросились или в сражении вспомоществование чинили, а только стояли дрожа».

Отраженное от Кизляра скопище, переночевав на речке, известной под именем Нового Терека в двадцати верстах от Кизляра, чуть свет 22 августа поднялось всем станом и, разделившись на три части, разошлось в разные стороны: одна двинулась по дороге, пролегавшей по морскому берегу, другая к кумыкскому селению Эндери и третья в чеченские селения.

Неудача под Кизляром сильно подействовала на сообщников Мансура, теперь ясно увидевших, что его предсказания не сбываются, а его последователи терпят одни неудачи. Чеченцы решили оставить своего имама, который вынужден был покинуть родину и скрыться в кумыкских селениях. Кавказское начальство не сумело воспользоваться этим охлаждением, и Мансур снова усилился. Там, где нужно было применить силу, представители нашей власти употребляли убеждение и напрасно тратили время в бесполезных переговорах. Горцы понимали, что поступки их достойны наказания, ожидая его, андреевцы и аксаевцы покидали свои дома и со всем имуществом уходили в горы. Так называемые аульные татары (оседлые ногайцы), возбужденные старейшинами, также поднялись со своих мест, чтобы присоединиться к лжепророку, но были остановлены полковником Савельевым, подоспевшим с Моздокским казачьим полком и занявшим все переправы по Старому Тереку[186]. Генерал-поручик Потемкин поручил Леонтьеву уговорить кумыков и ногайцев оставаться на месте. «Милосердие Великой Екатерины, – писал он[187], – не отринет и их раскаяние, если оно будет чистосердечно».

Вместо того чтобы действовать быстро и решительно, Потемкин откладывал все действия до своего возвращения на линию и только поручил кизлярскому коменданту бригадиру Вишнякову заготовить продовольствие для четырех полков пехоты, пяти эскадронов и тысячи казаков.

Распоряжаясь издали, напрасно теряя время в переписке, упуская благоприятные обстоятельства и связывая руки стоявшему у дела ближайшему начальству, Потемкин хотел устрашить горцев одним своим именем. Он приказал распустить слух, что, как только он прибудет на линию, весь собранный отряд будет обращен для наказания последователей лжепророка[188].

Последний, найдя приют в Эндери, не терял надежды на лучшее и вербовал новую толпу приверженцев. Жители селений Казаниш, Губден, Хунзаха, Эрнели, Карабудагкента, Каякента и пр. партиями и поодиночке стекались к имаму, некоторые кумыкские князья также приняли его сторону и выдали аманатов, но считали своим долгом заверить русское начальство, что, будучи искренно преданы России, не могут справиться со своими подвластными, которые, несмотря на запрет, уходят к лжепророку[189].

В начале сентября Мансур явился в Горячевское селение, подвластное князьям Аксаевским, и уверял всех, что ожидает прибытия чеченских войск, что после совещаний с андреевцами и аксаевцами пойдет или опять на Кизляр, или на Калиновскую станицу. «Кумыки просят меня идти на Кизляр, – говорил имам, – а чеченцы хотят напасть на станицу Калиновская. После совета мы решим, куда идти».

Совещание, однако же, не состоялось, и Мансур, не дождавшись обещанных им чеченских войск, отправился на речку Ярык-Су, где и водрузил свое знамя. С ним прибыло несколько кабардинцев и кумыкские князья – Чапалов, Арслан-Гирей и Али-Солтан, последний, обещая доставить продовольствие, отправил его в лагерь лжепророка на большом числе арб[190]. Провиант этот, как единственный источник продовольствия последователей Мансура, число которых достигало 500, был весьма скоро израсходован, и потому большинство собравшихся на Ярык-Су вынуждено было разойтись по домам[191]. Остатки сборища вместе с имамом отправились к деревне Костюки и, не доходя верст десяти, расположились лагерем. Здесь Мансур думал устроить постоянное пристанище и укрепиться[192], чтобы в случае преследования нашими войсками иметь убежище, где можно бы было защищаться до конца.

Видя охлаждение к себе чеченцев, имам отправил к ним послание, в котором высказывал сожаление, что при нем находятся всего девять чеченцев. Он призывал их к себе, говоря, что после Курбан-Байрама все собравшиеся вокруг него увидят святого, при покровительстве которого легко овладеют Кизляром и будут во всем иметь удачу. Мансур писал, что если и на этот раз слова его окажутся несправедливыми, то он готов предать себя сожжению[193]. Чеченцы приняли это послание крайне недоверчиво, и большинство не откликнулось на его приглашение. Мансур вынужден был ездить по аулам и собирать приверженцев поодиночке, стараясь восстановить простой народ против их владельцев. Он посетил качкалыков, аксаевцев, кабардинцев, был несколько раз в селении Эндери, чтобы пригласить всех жителей идти с ним на Кизляр, где обещал богатую добычу[194].

Хотя при всех своих усилиях лжепророк сумел собрать шайку не более сотни человек, намерение Мансура вторично напасть на Кизляр заставило Потемкина принять меры, чтобы не подпустить его к городу. Он приказал полковнику Лунину в случае движения неприятеля к Кизляру взять все свободные команды и, выйдя из города, разбить горцев в поле[195]. К кабардинцам командующий войсками отправил воззвание, призывавшее их к порядку и повиновению. Он просил их опомниться, не навлекать на себя наказания и быть уверенными, что «оказавшийся ложным имам Мансур не спасет обманными чудесами от грома и стрел, которые поразят преступников».

Майор князь Ураков, которому было поручено прочесть это воззвание, сам отправился в Кабарду и, собрав князей и владельцев в доме Мисоста Баматова, прочел им воззвание, но собравшиеся вместо покорности потребовали возвращения их холопов, вышедших из Кабарды и поселившихся на линии. Безусловная уступка требованию кабардинских князей могла послужить для них знаком нашей слабости и повлечь новые требования, поэтому П.С. Потемкин не счел возможным тогда же удовлетворить желание кабардинцев, но не отказывался исполнить его в будущем, если князья и владельцы останутся верными русскому правительству. «Никогда подчиненные, – писал он[196], – не дерзали начальнику делать требование, но каждую нужду покорно представляют и просят. Верные рабы ее императорского величества всегда отличены будут: холопья, принадлежащие владельцам верным, отданы были б. Но сей милости должно сделаться достойными».

Не удовлетворенные в своем желании, кабардинцы не считали нужным исполнить волю командующего войсками и продолжали свои сношения с лжепророком.

Владелец Малой Кабарды князь Дол, переселившись к Кавказским горам, собрал шайку более 700 человек, с которыми и разбойничал в окрестностях Владикавказа. Он нападал на всех проезжающих, прервал сообщение с Грузией и, когда в октябре наша команда была послана из крепости за сеном, напал на нее и захватил сено на глазах всего владикавказского гарнизона. Бывший во Владикавказе подполковник Матцен выслал против разбойников 200 егерей и послал сигнал жившим вблизи крепости ингушам, чтобы они ударили на шайку князя Дола. Игнушский старейшина Чош, собрав в полчаса 150 человек, подоспел с ними к нашим егерям, и вместе они заставили князя Дола бросить захваченное сено[197].

Князь Дол скрылся, но не оставил своих разбойничьих действий. Вместе с другими кабардинскими владельцами он совершал беспрестанные вторжения в наши границы. Сын князя Мисоста Баматова вскоре после прочтения в доме его отца воззвания П.С. Потемкина собрал 30 узденей, с которыми отправился к чеченскому имаму, чтобы пригласить его прийти в Кабарду со своим ополчением. Под предлогом того, что он намерен в скором времени идти к Кизляру, а в действительности опасаясь попасть в наши руки, Мансур отказался от приглашения князя Мисоста, зная, что среди кабардинцев есть еще преданные нам. Он вручил прибывшим свое знамя и просил кабардинцев как можно чаще совершать нападения на разные пункты Кавказской линии и в особенности беспокоить русских в то время, когда он пойдет на Кизляр[198].

Кабардинцы с восторгом приняли знамя, присланное Мансуром, и обещали исполнить пожелание чеченского имама[199]. Они договорились с закубанскими народами действовать единодушно. Будучи всегда готовы на разбой, закубанцы тем охотнее следовали внушениям кабардинцев, что надеялись на помощь Порты. В то время по всему Закубанью прошел слух, будто турецкое правительство, всегда враждебное России, прислало Мансуру письмо, в котором говорилось, что если ему нужны деньги, знамя, пушки и войско, то все это будет доставлено. Уверяли даже, что деньги и знамя уже присланы и находятся у ахалцихского паши[200]. Хотя эти слухи и были ложны, но оказали большое влияние на все горское население правого фланга Кавказской линии. Так, 2 октября кабардинцы и закубанцы одновременно напали на редуты Невинный и Кубанский[201], а девять дней спустя, 11 октября, партия кабардинцев в четыреста человек напала на селение Нино, где сумела угнать пятьсот лошадей и восемьсот баранов, другая партия человек в пятьсот, пробравшись на линию выше Константиногорска, разграбила несколько селений и захватила тридцать одного поселенца, ехавших на линию[202].

Между тем лжепророк, не считая себя достаточно сильным, чтобы напасть на Кизляр, уверял единомышленников, что не идет к этому городу только потому, что качкалыки и аксаевцы приглашают его вторгнуться на русскую территорию между станицами Шелкозаводская и Щедринская, разорить селения и угнать табуны. Мансур говорил, что его движение и направление удара будут зависеть от числа войск, которое соберется под его знамена, а пока, чтобы удовлетворить потребности собравшихся, занять их и не оставлять праздными, лжепророк отправил партию человек в четыреста для нападения на станицу Каргалинская. Предприятие не увенчалось успехом, горцы были разогнаны прежде, чем успели переправиться через реку.

Так обстояли дела к 30 сентября, когда генерал-поручик П.С. Потемкин прибыл в Георгиевск. Он обнаружил, что вся наша граница от Каспийского до Черного моря была одинаково подвержена нападению неприятеля. «Обстоятельства здешние в крайнем замешательстве, – доносил он[203], – лжепророк паки собирается напасть на Кизляр и на все наши селения. Все кумыки, чеченцы и прочие горцы, даже часть дагестанцев стекаются к нему для нападения на наши пределы».

Накануне приезда П.С. Потемкина в Наур к этому местечку подходило до тысячи чеченцев, покушавшихся переправиться через Терек, другая такая же партия появилась у Моздока, но была прогнана. Партии кабардинцев вторгались в наши границы, совершали грабежи, угоняли скот и уводили в плен жителей. Примеру их следовали почти все племена закубанских черкесов. Разбойничьи набеги горцев были удачны, потому что войска наши, состоявшие преимущественно из пехоты, не могли воспрепятствовать прорыву партий наездников, быстро и неожиданно переезжавших из одного пункта в другой. Находившиеся на линии кавалерийские полки были в плохом состоянии: при некомплекте в людях они имели еще больший недостаток в лошадях, в разное время угнанных горцами и не пополненных. Пехотные полки были разбросаны по всей линии небольшими частями, и потому, чтобы собрать сколько-нибудь значительный отряд для наказания взбунтовавшихся, требовалось довольно значительное время. Все это заставило генерал-поручика П.С. Потемкина стянуть войска к главным пунктам и сформировать три самостоятельных отряда: первый против кумыков, чеченцев и дагестанцев, второй против Большой и Малой Кабарды и третий против закубанцев. Для противодействия Мансуру и его скопищам на Тереке был расположен отряд под началом генерал-майора Шемякина[204], против Большой и Малой Кабарды был сосредоточен другой отряд под началом генерал-поручика Потемкина[205], и третий отряд[206] под началом бригадира Апраксина, расположившись у Невинного Мыса, должен был оберегать пространство от Прочного окопа до Константиногорска.

Не желая открывать военных действий, не испытав всех средств к увещеванию, П.С. Потемкин разослал прокламации, в которых требовал повиновения и покорности. Кабардинцы в ответ на это требовали возвращения их подвластных, выселившихся на линию. Жители Большой Атаги уверяли, что они преданы России, никаких шалостей не производили, а только ушли из своего селения при приближении русских войск, шедших для наказания Мансура. Старейшины селения Алды отвечали Потемкину, что их имам не имеет враждебных намерений, что он прославляет только магометанскую религию, убеждает верно соблюдать закон, убивает и вешает воров. Старейшины откровенно признавались, что без разрешения Мансура ни в какие переговоры с нашим правительством вступать не могут и не смеют. «Мы находимся, – писали они[207], – в точном послушании имама Мансура; что он прикажет, то и делаем. Он есть удостоенный и избранный от Бога, человек добрый и справедливый. Он не велит обижать христиан и других беззаконников, приказывает наблюдать закон магометанский. К стороне вашей убытку не делал и не желал; да и ныне что он прикажет, то исполнять будем, а к стороне вашей убытку не желаем».

Если бы Потемкин действовал решительно, он смог бы усмирить волнения, ибо в это время дела у лжепророка шли довольно плохо. Костюковцы отказались присоединиться к нему, а чеченцы, которых он ожидал, призывали его к себе. Они говорили, что Кизляр хорошо укреплен и имеет достаточно войск для своей защиты, селения же по Тереку защищены слабо и нападение на эти селения обещает больший успех, чем нападение на Кизляр.

Мансур готов был исполнить просьбу соотечественников, но был удержан дагестанцами, составлявшими большинство его ополчения. Терек, говорили дагестанцы, вверху гораздо глубже и быстрее, идти в чеченские селения далеко, да мы не имеем и провианта. Мы готовы следовать к Кизляру, но в чеченские селения не пойдем и разойдемся по домам[208]. Опасаясь лишиться последних средств, Шейх-Мансур был вынужден уступить дагестанцам.

Оставив свой лагерь 12 октября, он потянулся к Аксаю и, подойдя к Нижнему Яру, стал готовиться к переправе через Терек. Неподалеку от избранного горцами места переправы – у Старогладковской станицы – находился полковник Савельев со своим отрядом, состоявшим из батальона гренадер, двух мушкетерских рот и всех казачьих войск, расположенных по Тереку. Как только полковник Савельев получил известие о движении неприятеля, он взял эскадрон Моздокского казачьего полка, 100 гребенских казаков с одним орудием и поскакал к месту переправы. Густой лес прикрывал Савельева, и неприятель не заметил его приближения. Спокойно расположившись по берегу Терека, горцы заготовляли спуски и лодки для переправы. Полковник Савельев спешил казаков и, рассыпав их по опушке леса, приказал открыть огонь. Беглый ружейный огонь и десять выстрелов из орудия заставили горцев поспешно покинуть место переправы, они поднялись выше по течению и прикрылись лесом. Дождавшись присоединения пехотных частей отряда, Савельев в тот же вечер двинулся вверх по противоположному берегу реки и наутро заставил горцев отступить еще выше[209]. Лазутчики донесли, что Мансур намерен ворваться на линию между станицами Щедринская и Червленая, и потому полковник Савельев со своим отрядом пошел параллельно движению неприятеля. Подойдя к Сунже, скопище лжепророка остановилось в лесу у Брагунского аула. Отряд Савельева также остановился у Щедрина и, расположившись на противоположном берегу, продолжал следить за неприятелем[210].

Тем временем Мансур, оставив свое ополчение у Брагунского леса, отправился в селение Алды, чтобы уговорить чеченцев присоединиться к нему. Собрав из разных мест до 6000 человек, имам около одиннадцати утра 22 октября переправился через Сунжу и потянулся вверх по Тереку с намерением соединиться с кабардинцами и действовать сообща.

По мере того как скопище Мансура продвигалось к Кабарде, оно входило в район наблюдения двух отрядов. Из Щедрина за ним следил полковник Савельев, а из Шадрина полковник Лунин, в отряде которого находились Томский полк, гренадерские роты Астраханского полка, два эскадрона Астраханского драгунского полка и несколько орудий полевой артиллерии. Считая такое движение Мансура весьма удобным для нанесения ему окончательного поражения, генерал-поручик Потемкин приказал полковнику Нагелю отправиться в Моздок, принять там начальство над войсками и, если представится необходимым и возможным, присоединить отряды полковников Лунина и Савельева. Сформировав самостоятельный отряд, полковник Нагель должен был действовать наступательно, чтобы воспрепятствовать соединению Мансура с кабардинцами, а если такое соединение не состоится, отрезать ему путь к отступлению[211]. Сам П.С. Потемкин с отрядом в 5000 строевых чинов двинулся к Бештовым горам и 21 октября расположился на Малке. Он все еще пытался восстановить спокойствие одними убеждениями и отправил кабардинцам объявление, в котором старался показать обман и шарлатанство лжепророка.

«Бог всемогущ, – писал Потемкин кади, духовенству и всему народу[212], – всесилен, премудр и бесконечен, устроил небеса, мир и непременное течение природы. Для блага человек силою Духа Своего поставил законодателей, из коих первый был Моисей, потом Иисус Христос, и, наконец, вся Азия чтит Магомета третьим избранным пророком Божиим. Коран гласит, что после сих трех установителей законов не будет более пророчества.

Откуда взялся имам Мансур? Почему верят ему слепо народы, невежеством полные, не зная ни сил закона, не зная писания Корана.

Льстец и обманщик Ших, пользуясь ослеплением людей, обещал им чудеса, но сделал ли хоть единое? Обнадежил народы пролиять в бубны звук во все концы вселенные – кто слышал звук сей? Обещал спустить глас с небес, ослепить и оглушить иноверных – кто слышал глас небесный, кто видит глухих и ослепленных?

Невежественный народ, не внемля обману, продолжает еще ожидать чудес; немысленные, привыкнув к воровству, под предлогом мнимого имама пускаются на грабежи и разбои. Но вы, духовные богослужители, вы знаете писание Магомета, вы точно должны ведать, что Ших не пророк, но льстец и обманщик, не от Бога посланный, но от дьявола явившийся на гибель здешних народов.

Когда вспомянете вы прошлые годы, в каком блогоденствии была Кабарда; когда помыслите, что я, будучи уставлен от престола все-августейшей монархини вашим начальником и повелителем здешних стран, утвердил было мир, тишину и правосудие, которые продолжались до моего отъезда, представьте и сравните те времена с настоящими: повсюду проливается кровь, и кровь сия вопиет о мщении; повсюду грабежи и зло рассеяно, но Бог Всемогущий накажет злодеев.

Пусть скажут мне, какое было именно утеснение кабардинцам: утеснялись и они в исповедании магометанского закона? Нет. Все-августейшая императрица позволяет свободное каждому исповедание вер и требует только верности, которую кабардинцы троекратно нарушали. Бог сам, видя клятвопреступников, может ли взирать на них милосердым оком? Пусть скажут мне, какое от войск российских чинимо было угнетение кабардинцам: дерзость и буйство их возбудило в них дух измены; они начали впадать во все места, резали людей, проезжающих и слабо вооруженных, грабили селения и отгоняли скот.

Ныне, возвратясь я на линию, хочу обратить вверенное мне оружие в наказание дерзких преступников. Духовенство да будет уверено, что не коснусь я их закона; народ да будет уверен, что оставлю я всех верных в покое и прииму их под покров императорского оружия; преступников же буду гнать, разить и карать, доколе не придут они с раскаянием и падут к ногам просить помилования».

Получив такое объявление и видя, что значительный отряд русских войск находится уже на реке Малке, кабардинцы сочли неудобным выказывать сопротивление. Представители преданной нам партии тотчас же явились в лагерь, просили защиты и оставались среди русских войск, пока те не оставили Кабарды. Некоторые князья из враждебной нам партии также явились в русский лагерь с повинной и уверениями в своей преданности России. П.С. Потемкин объявил им, что требует выдачи пленных, возвращения всего награбленного имущества и плату за убитых. Князья обещали исполнить требование, но, хотя по этому поводу созывали собрание, видно было, что хотели только протянуть время, ибо одновременно с совещанием они отправляли в горы свои семейства, подвластных, скот и имущество[213]. По-видимому, совещавшиеся ожидали прибытия в Кабарду скопища лжепророка и тогда намерены были действовать по обстоятельствам.

Получая ежедневно сведения, что Мансур намерен соединиться с кабардинцами и что толпа его весьма значительна, Потемкин присоединил к себе бригадира Апраксина с его отрядом, состоявшим из Владимирского полка, численность которого вместе с его гренадерскими ротами не превышала 500 человек, пяти эскадронов Астраханского драгунского полка и 400 казаков донского Кутейникова полка[214]. Присоединение этого отряда командующий войсками считал необходимым, чтобы в случае появления лжепророка в Кабарде нанести ему окончательное поражение.

Желание П.С. Потемкина не исполнилось, так как предполагаемое соединение не состоялось. Истощение лошадей и недостаток продовольствия парализовали все движения Мансура и вынудили его просить кабардинцев прислать для его ополчения с каждого двора по корове и мешку муки[215]. В ожидании присылки и в поисках средств к пропитанию лжепророк остановился близ станицы Червленая и расположился лагерем на противоположном берегу Терека. Он пытался было переправиться на нашу сторону, но был прогнан выстрелами из орудий следившего за ним отряда полковника Лунина[216]. Простояв несколько дней, Мансур двинулся дальше, но совершенно неожиданно для себя встретился с отрядом полковника Нагеля.

Имея приказ действовать наступательно, полковник Нагель собрал в Моздоке отряд, в который вошли второй Московский полк, гренадерский батальон из рот Кабардинского и Селенгинского полков, два эскадрона Астраханского драгунского полка, Моздокский казачий полк, 150 гребенских и семейных казаков и 150 донских казаков. Чтобы воспрепятствовать соединению лжепророка с кабардинцами, Нагель торопился выступить из Моздока и едва стал подниматься на первые гребни гор, как встретил неприятеля, занявшего весь лес и ущелья между Григориополисом и Малой Кабардой. По мере приближения русских войск горцы поджигали все опустевшие селения Малой Кабарды и постепенно окружали отряд полковника Нагеля. Русские войска видели, как отдельные группы всадников, скрывая главные свои силы, вертелись пред ними, не смея приблизиться. Горцы думали заманить нас в лес и ущелья, но, видя, что их желание не исполняется, с рассветом 30 октября атаковали отряд полковника Нагеля с разных сторон. Отбитые, они засели в ущельях и открыли огонь по нашим войскам. Полковник Нагель вызвал охотников и, подкрепив их гребенскими казаками и гренадерскими ротами Московского и Кабардинского полков, приказал выгнать неприятеля из укрытий. После самого ожесточенного пятичасового штыкового боя горцы были вынуждены отступить и скрылись в лесу, оставив на поле сражения много убитых и раненых[217].

Насчитывая в своих рядах двадцать тысяч человек, Мансур решил повторить атаку, надеясь, что второе нападение будет удачнее первого. Он отправил к кабардинцам их соотечественника князя Дола с объявлением, что не придет в Кабарду будто бы потому, что намерен уничтожить отряд полковника Нагеля, который окружен им со всех сторон. На самом же деле он отложил намерение идти на соединение с кабардинцами, оттого что получил известие о переправе через Малку части отряда генерала Потемкина, который приступил к этому с намерением отвлечь внимание кабардинцев и не позволить им соединиться с лжепророком. Последний поручил князю Долу позвать кабардинцев к нему на помощь и заверить их, что он или разобьет отряд полковника Нагеля, или, отведя воду, принудит его к сдаче. Действительно, горцы запрудили несколько горных речек и тем заставили Нагеля сменить место лагеря и придвинуться к местечку, известному под именем Татартупа.

Переход наших войск в другой лагерь был принят Мансуром за отступление, и потому около семи часов утра 2 ноября он вторично атаковал полковника Нагеля всеми своими силами. Подкрепленное прибытием владельцев Большой и Малой Кабарды с сообщниками скопище Мансура наступало на наш отряд одновременно с разных сторон: справа действовали лучшие кабардинские наездники под руководством князя Дола, с тыла – кумыки под началом самого Мансура, слева – тавлинцы и, наконец, с фронта – главное скопище, состоящее из чеченцев и прочих мелких племен. Самая отчаянная атака была произведена тавлинцами, сражавшимися пешими, чеченцы же и прочие народы держались вдалеке, прятались за разного рода укрытиями и ограничивались одной перестрелкой. Отбив атаку тавлинцев, Нагель перешел в наступление, выгнал чеченцев из лощин и принудил их отступить. В это время Мансур, ободряя кумыков, сам бросился в атаку. Кумыки наступали под прикрытием 50 щитов, сделанных горцами для защиты от огня нашей артиллерии. Сколоченные из двух рядов бревен с насыпанною между ними землей, щиты имели по два колеса и катились довольно легко и свободно. Нагель встретил наступавших штыками, овладел щитами и рассеял неприятеля. Горцы искали спасения в бегстве, и сам Мансур был одним из первых, кто оставил поле сражения[218].

Торопясь спастись от преследования, неприятель оставил в ущельях все свое имущество, так что впоследствии проходившие по этим местам наши команды находили много котлов, разной одежды и в особенности бурок. «Число убитых у злодеев весьма велико, – доносил П.С. Потемкин[219]. – Знамена их взятые не почел я достойными поднести вашей светлости, а обругав их при собрании тех кабардинских владельцев, кои у меня в стану находятся, через профоса сжечь приказал».

Рассеянные в разные стороны, горцы находились в самом печальном положении. Кумыки, как ближние, вернулись в свои дома, а дагестанцы, не имея пропитания, скитались по деревням, прося милостыни. Многие отдавали за бесценок лошадей, оружие и даже одежду, чтобы получить за это небольшой кусок хлеба. Жители селений, расположенных по Сунже, пользовались этим, обирали скитальцев, захватывали их в плен и отвозили на продажу[220].

После победы полковник Нагель не преследовал бегущих, ибо его кавалерия была в очень плохом состоянии. Четыре дня некормленные лошади заставили Нагеля не только отказаться от преследования, но и отступить ближе к Моздоку и просить о присылке подкрепления[221]. Генерал Потемкин тотчас же отправил к нему на помощь две гренадерские роты Ладожского и Бутырского полков, двести егерей Кабардинского полка, сто волжских и семьдесят семейных казаков.

Вместе с тем, полагая, что поражение, нанесенное Мансуру и его скопищу, образумит чеченцев, кумыков и прочие народы, с ним бывшие, командующий войсками обратился к ним с новым воззванием, призывающим их к спокойствию, покорности и выдаче Мансура.

«Настало время, – писал он[222], – чтобы все народы, ослепясь обманами известного злодея и развратника, дерзнувшего назвать себя ложным священным именем пророка и принявшего имя имама Мансура, ныне, скинув мрак с ослепленных очей, прозрели на обман сего злодея и преступления свои.

Да вспомянут владельцы, старшины и народ, что злодей Ших, приняв ложно имя имама, многократно обманывал народ, обещал им показать чудеса, ниспослать глас с небес и пролиять оный во всех концах вселенной; обещал ударить в бубны и звуком оных оглушить себе противных; обещал, что ни орудия, ни ружья российского воинства не будут действовать. Но кто видел чудеса его? кто слышал глас небесный? кто оглушен от звука бубнов? А он, злодей, со всеми скопищами, к нему прилепившимися, опровержен, поражен оружием воинства российского, и сволочь его бежала от руки победителей, яко прах вьется от лица ветров.

Я призываю владельцев, старшин и народ: да опамятуются они в своем недоумении, да познают ложь и обман злодея Шиха, да вразумятся, что не пророк он, но разбойник и обманщик.

Народы, узнав его обманы, видят его оставленным от своих, скитаются, и, дабы искоренить виновника толикой гибели ослепленных людей, дабы пресечь язву сию, родившуюся на гибель его послушников, обещаю, что если народы кумыкские, чеченские, обратясь на путь истины, принесут раскаяние и, поймав сего развратника, выдадут его в руки мои, то будут во всем прощены, оставлены в покое, и дано будет тем, кто приведет его живого, три тысячи рублей; голову же от мертвого – пятьсот рублей. Но если и засим народы не раскаются или паки к нему прилепляться будут, тогда подвину я гром оружия и меч острый на поражение преступников».

Объявление это в первое время хотя и испугало горцев, но, зараженные ложным фанатизмом, они не решались, однако же, посягнуть на лжепророка, и потому требование о его выдаче не было исполнено. Страшась наказания за неисполнение нашего требования и не надеясь на успех при сопротивлении, они в большинстве следовали своему обычному правилу – покидали дома и скрывались в горы со всем семейством и имуществом. Те же, кто остался в своих селениях, готовились к обороне. Жители Эндери рыли вокруг селения ров и строили укрепления. Алдинцы, собравшись к своему кади и явившись вместе с ним к Мансуру, спрашивали его, что им делать. Ты много прежде обещал нам, говорили они, но ничего не исполнил и подверг только нас мщению русских. Что теперь ты нам скажешь: оставаться ли нам на зиму в ауле или разойтись и скрыться в горах? Я не князь ваш, отвечал Мансур, делайте что хотите[223].

Такой ответ раздражил алдинцев, и сгоряча они хотели отобрать у своего учителя подаренные ему вещи, но были удержаны кади. Доверие к Мансуру значительно уменьшилось, тем более что примерно в это время в Чечне и Дагестане появилось письмо одного из табасаранских мулл, в котором отрицалось право Мансура на присвоенное им звание имама.

«Всевышний Господь Бог, – писал мулла, – сниспосылая благодать свою на рабов возлюбленных, являет чрез них чудеса и знамения, а по сему самому и мы, яко рабы недостойные, должны святых чудотворцев и угодников Божиих неизреченно любить и почитать; чудеса же истинные почитать свято и должное чинить чудотворцам почтение и послушание. Любить их мы обязаны, потому что чудотворцы суть угодники Божии; в них почивает Божия благодать. Если бы проявившийся в Чечне имам был из таковых же преподобных, в коих почивает благодать Божия, то великое бы произвел в роде мусульманском утешение и счастье. Но чудотворцы и угодники Божии, оставляя все мирские прихоти, отвращаются уже ото всего до сану, их неприличного; ищущие душеспасения злато и серебро почитают как некое бремя, похвалой не возносятся и поношение приемлют они за благо. От не имеющих же такового набожного свойства ожидать чудес не можно. Пишу я сие не в поношение Шиха, но заключаю, что деяния угодников Божиих и чудотворцев сами по себе доказывают свое достояние.

О подвигах и делах назвавшегося имамом слышно, что они противны закону и святому нашему писанию: 1) что опущение поста и богослужения довершать он уже возбраняет; 2) богослужение отправляет он не так, как по закону следует; 3) чинит поборы с народа и приемлет подарки. Народ же, не считаясь тем, по непросвещению своему ожидает от него чего-либо полезного, но когда не сбудется от него ожидаемое, в надежде коего народ его теперь почитает, то и приобретенное им от народа не будет ему в душеспасение, но в пагубу.

Истинных угодников Божиих любить и почитать есть не что иное, как любить и почитать самого Бога, но, как вы со стороны своей принять описанное здесь изволите, не оставьте своим уведомлением, дабы могли мы следовать сообразно здравому рассуждению нашему, иначе же не пострадал бы непросвещенный народ своим Шиху послушанием и не мог бы обмануться. Долг бо есть просвещенных наставлять заблуждающихся на путь истинный, ведущий к тишине и общему спокойствию».

Письмо оказало свое действие, и большая часть приверженцев лжепророка искала прощения и помилования. Переправа через Малку отряда генерала Потемкина и движение его в Кабарду убедило население в невозможности дальнейшего сопротивления. Как только 13 ноября наши войска появились на реке Баксан, кабардинцы сразу же отправили в лагерь своих представителей. Генерал-поручик Потемкин принял их ласково.

<…>

В конце ноября депутаты отправились в Россию, причем командующий войсками просил князя Потемкина назначить ежегодные пенсии наиболее преданным нам владельцам. Он полагал, что при жадности кабардинцев к деньгам это был бы самый лучший способ для привлечения их к покорности России[224].

Подарив князю Мисосту Баматову перстень с бриллиантами[225] и отправив такой же подарок андреевскому владельцу Муртаза-Али, Потемкин поручил всем пограничным начальникам распустить слух среди горцев, что кабардинцы, страшась наказания, просили пощады и покорились русскому правительству[226]. Вместе с тем, чтобы устрашить жителей левого фланга и самого Мансура, был собран под началом полковника Нагеля довольно сильный отряд, в который вошли Астраханский, Томский и Московский полки, три батальона гренадер[227], 8 полевых орудий и все казачьи войска – гребенске, семейные и моздокские. Полковнику Нагелю было приказано стараться захватить лжепророка, обещать помилование всем покорившимся подобно кабардинцам и исследовать путь в Эндери, узнать о положении и количестве его жителей и где пасутся их стада, точно такие же сведения собрать о деревнях Аксаевская и Брагунская.

Наступившая осень и недостаток продовольствия заставляли отложить военные действия до более благоприятного времени, но для устрашения жителей и принуждения их к покорности приказано было строить три переправы через Терек. Подготовительные работы оказали свое действие, и горцы мало-помалу покидали лжепророка. Последний, видя охлаждение чеченцев, и в особенности своих односельчан, оставил Алды и удалился к брату своей жены в Шали. Там выпросил он себе у жителей место для постройки дома и намерен был поселиться там навсегда, хотя и не отчаивался еще в приобретении прежнего влияния на народ. Мансур отправил письма ко всем закубанским народам и татарским ордам, приглашая присоединиться к нему или делать частые набеги в русские владения. Своим новым односельчанам и небольшому числу оставшихся последователей он рассказывал, что предвидел все случившиеся бедствия, радуется нанесенному горцам поражению, в котором народ должен видеть гнев Божий за ослабление веры, взаимные раздоры и неисполнение его наставлений.

«Но если вы впредь будете мне послушны, – говорил Мансур, – то убиенные на поле брани, по предстательству моему, будут приняты в Царствие Небесное, а оставшиеся в живых на будущую весну будут очень обрадованы». На вопрос, какая радость ожидает их в будущем, Мансур отказался отвечать, но готовил знамя, украшая его серебром и золотом. «Для кого это знамя?» – спрашивали Мансура его приверженцы. «Для того, кто явится через два месяца, – отвечал он загадочно, – и тогда я открою вам чудеса».

«У меня будет войска несравненно больше прежнего», – сказал однажды Мансур сыну кумыкского владельца Чапалову, раньше бывшему главным его сторонником. «Откуда у тебя может быть войско? – спросил Чапалов. – Дагестанцы от тебя отстали: они побиты, ограблены или запроданы, чеченцы тебя презирают, кабардинцы покорились, а наши просят пощады».

«Войско у меня будет сильное, – повторил лжепророк, – но его никто не увидит». Чапалов засмеялся и уехал от своего бывшего наставника[228].

Глава 8

Бедственное положение Грузии из-за вторжений дагестанских горцев. Недостатки грузинских войск. Царь Ираклий просит помощи. Участие Порты в набегах горцев. Вторжение турок в Имеретию и Омар-хана Аварского в Грузию. Переговоры его с царем Ираклием. Князь Чавчавадзе предлагает Ираклию сделать князя Потемкина вассалом Грузии и уступить ему часть своих владений

Волнение горцев, проявившееся почти на всем протяжении Кавказской линии, и ограниченное число войск, назначенных для ее защиты, лишали нас возможности оказать какую-либо помощь Грузии, а между тем ее положение крайне беспокоило генерал-поручика Потемкина. С началом неприязненных действий кабардинцев и чеченцев прервалось наше сообщение с Грузией, и находившиеся там два егерских батальона казались обреченными на гибель. Они были лишены самого необходимого и в течение почти целого года не получали ни жалованья, ни обмундирования. Продовольствие их находилось в самом печальном положении. Ираклий, обещая обеспечивать продовольствием наши войска, доставлял провиант с крайним затруднением, неаккуратно и притом только муку, круп же батальоны вовсе не получали.

При смутных обстоятельствах и том положении, в котором находилась Грузия, можно было опасаться, что доставка продовольствия в будущем пойдет еще хуже, что не только нельзя будет сделать никакого запаса на случай движения и открытия военных действий, но что батальоны не будут получать его, даже оставаясь на месте. Для обеспечения наших войск оставалось одно средство: послать в Грузию русские деньги, чтобы командиры батальонов могли, не завися от царя, сами закупать продовольствие, но это было невозможно из-за прекращения сообщения.

«Грузинские дела, – писал князь Потемкин[229], – меня меньше бы озабочивали, если бы не поступал тамошний начальник вопреки моим предписаниям. Я именно запретил раздроблять егерей на части: они должны быть вместе и брать позицию не самую передовую, ибо, отстоя несколько от идущего на них неприятеля, не подвергнутся первому оного стремлению. Грузины опрокинутые при них находили бы убежище, а неприятель – упор. Не знаю, будут ли уметь воспользоваться крепостью тамошних мест и есть ли где заготовленный провиант, дабы в случае превосходного нападения могли безвредно дожидаться помощи. Меня беспокоит положение Грузии, а паче состояние войск наших. Старайтесь всеми мерами удержать теперешнее стремление лезгин. Зима придет скоро, а между тем и фанатизм (к Мансуру) пройдет. Напишите Омар-хану (Аварскому), отвлекая его от нападения на грузин. Вспомните доброе его расположение, прежде вам оказанное, почему вы одобрили его верность к службе ее императорского величества, и что, к сожалению вашему, оставляет он вас в слове в то время, когда исходит к нему монаршее благоволение, поставляющее состояние его завидным».

Генерал-поручик П.С. Потемкин не находил другого способа помочь делу, иначе как разгласить, что в Грузию отправлен новый и весьма значительный отряд русских войск, и с этой целью приказал генерал-поручику Леонтьеву придвинуть к Моздоку Кабардинский и Бутырский полки и Донской казачий Грекова полк. Не ограничиваясь одним сосредоточением этих войск, а желая придать слуху большую достоверность, Потемкин поручил Леонтьеву предпринять с отрядом такое движение, «которое бы могло принято быть, как будто подлинно в ту сторону оно (войско) идти готово»[230].

Ни распространение слуха, ни даже движение войск не устрашили и не обманули лезгин и прочие дагестанские племена, действовавшие одновременно против Грузии и войск, расположенных на Кавказской линии. Горцы хорошо знали, что все войска на линии заняты, что для прохода в Грузию для них существовал только один путь, представлявший большие затруднения для движения и в то же время весьма удобный для защиты небольшим числом вооруженных. Враги Грузии отлично понимали, что помощь со стороны России при тогдашнем положении дел была невозможна или, по крайней мере, весьма затруднительна, а потому готовились к вторжению в Грузию с полною надеждой на успех. Грузинские разъезды доносили, что скопище лезгин со стороны Джаро-Белокан намерено 16 сентября напасть на кизихские селения. По получении этих сведений полковник Бурнашев тотчас же выступил из Тифлиса и расположился в Сигнахе. Сюда приехал Ираклий II, а за ним стали прибывать из разных селений небольшими частями вооруженные жители, которые, собственно, и составляли то, что называлось царскими войсками.

Имея сведения о сомнительной преданности жителей Кизиха и опасаясь, что они перейдут на сторону неприятеля, полковник Бурнашев советовал Ираклию следовать в Кизих и, не допуская, чтобы мусульманские подданные Грузии соединились со своими единоверцами-лезгинами, атаковать последних при переправе их через Алазань. Царь не согласился с этим предложением и, по совету своих близких, намерен был действовать оборонительно, чтобы защищаться только от нападений в крепких местах Кахетии.

Омар-хан Аварский переправился между тем в Караагаче через Алазань с 11 000 отборного войска и, остановившись 15 сентября у подножия горы Накорцихе, выжег все сено, накошенное окрестными жителями.

Поутру 17 сентября в Сигнахе узнали, что неприятель уже переправился через Пору и, зайдя в тыл собранному в Сигнахе отряду, намерен двигаться к Тифлису. Имея в своем распоряжении не больше 1000 плохо вооруженных грузин, Ираклий не решался ни встретить ими неприятеля, ни даже отрядить часть конных для наблюдения за движением Омар-хана. По совещании с полковником Бурнашевым решено было оставить в Сигнахе больных, следовать как можно скорее кратчайшим путем через Магару к Тифлису и иметь в виду главным образом охрану столицы Грузии.

Пройдя двадцать верст, соединенный отряд остановился лагерем, в который приехал к Ираклию племянник ганжинского старшины Аджи-бека с 50 всадниками. Он сообщил, что Ибраим-хан Шушинский, пользуясь замешательствами в Грузии, хочет захватить Ганжинское ханство в свои руки, что шушинский хан уже лишил жизни находившегося в заключении и ослепленного Мегмет-хана Ганжинского, что, собрав войска, он уже подошел к Ганже и расположился в пятнадцати верстах от города, что Ибраим отправил к Омар-хану, своему шурину, 8000 денег и просит его прийти к нему с войском, чтобы овладеть Ганжей. Эта новость крайне опечалила Ираклия, не желавшего отказаться от Ганжи и все еще надеявшегося на подчинение ханства своей власти. Царя успокаивало только известие, что Аджи-бек обещал защищаться до последнего и сохранить преданность грузинскому царю.

Отступая к Тифлису и присоединяя стекавшихся с разных сторон вооруженных грузин, число которых достигло теперь трех тысяч, отряд пришел 18 сентября в Согореджи, где узнал, что лезгины, подойдя к Куре, остановились при урочище Карай всего в двадцати пяти верстах от столицы. Опасаясь, что неприятель, у которого было много конницы, сделает быстрый набег на Авлабар, предместье Тифлиса, Ираклий не надеялся, что жители окажут сильное сопротивление «не столько по малости могущих противиться, – доносил Бурнашев[231], – сколько по внутреннему неустройству и неудовольствию мещан по причине сильных налогов от правящих городом».

Ранним утром 19 сентября Ираклий с Бурнашевым, выступив из Согореджи, следовали к Тифлису и по пути узнали, что неприятель, переправившись при Карае на правый берег Куры, перешел затем реку Алгета ниже селения Марнеули. Это движение указывало, что дагестанцы намерены соединиться со своими единоверцами и спешат в Борчалы, грузинскую провинцию, населенную исключительно магометанами. Предыдущие контакты и взаимная переписка давали лезгинам надежду, что мусульманские подданные царя соединятся с ними и отложатся от Ираклия. Сам царь был почти убежден в неблагонадежности своих подданных, однако, желая предупредить восстание, торопился преследовать неприятеля и по возможности не дать ему исполнить свое намерение. Ираклий отовсюду сзывал своих подданных на защиту отечества, отдавал распоряжения по защите Тифлиса и упрашивал Бурнашева поторопиться с переправой через Куру. Войска наши делали усиленные переходы и переправлялись через Куру в Тифлисе по мосту, грузины толпами сгонялись в стан Ираклия, который переправился на двенадцать верст выше Тифлиса вброд. Все, кто мог носить оружие, были призваны на защиту родины.

20 сентября Ираклий насчитывал у себя пять тысяч человек, усиленных восемью ротами русских войск и четырьмя сотнями ингушей и осетин, прибывших по вызову царя. Сделав переход в сорок верст, войска около девяти вечера достигли селения Марнеули, где и расположились лагерем. Омар-хан, вторгшись в Борчалы и не разоряя селений, взял аманатов и потянулся ущельем вверх по реке Дебеда к Ахтальским серебряным заводам, разорил их и церковь, овладел крепостью Агджа-Кале и, вырезав там 640 человек обоего пола, захватил в плен 860 душ, преимущественно греков, работавших на заводе[232].

Когда наши войска вместе с грузинскими прибыли к ущелью у реки Дебеда немного выше крепости Агджа-Кале, неприятеля там уже не было: он ушел в глубь ущелья и, как говорили, потянулся к замку Лори. Ираклий не решался преследовать врагов и опасался войти в ущелье. Он не имел даже точных сведений, где находится неприятель, ибо толпа вооруженных грузин была не способна ни к какой разведке. В грузинских войсках царствовал полнейший беспорядок и непослушание. «В самом деле, – доносил Бурнашев[233], – не только нет передовых отрядов, но с нуждою и ночные разъезды, а оттого не имеем мы скорых и верных о неприятеле известий: все толпятся около наших войск». Никто не слушал приказов; многие расходились по домам, так что для водворения какого-нибудь порядка Ираклий вынужден был употребить строгость, не приведшую, впрочем, к положительным результатам. Царь приказал ловить беглецов, но, хотя некоторым пойманным были обрезаны уши, побеги не прекратились, и царское войско скоро уменьшилось почти наполовину. Ираклий насчитывал до трех тысяч, но было ли столько, решить трудно, потому что это была толпа без строя, без дисциплины и без деления на части.

Для разведки вынуждены были вызывать охотников, которые за большую плату, пробираясь тайно по лесам и поднимаясь на горы, высматривали неприятеля издали и, дождавшись ночи, возвращались окольными путями. Они доставляли самые неверные сведения, притом только на третий день – время, за которое неприятель мог исходить всю Грузию вдоль и поперек.

В таком безвыходном положении Ираклий возлагал надежду только на новую присылку русских войск. Из лагеря при реке Дебеда он отправил к П.С. Потемкину третьего посланного с письмом, в котором писал, что, если через двенадцать или пятнадцать дней русские войска не прибудут в Грузию, страна эта должна погибнуть.

«Без нашей воли докучаем сим нашим писанием, – писал царь Потемкину[234], – потому что по согласию турка и лезгина претерпеваем великое бедствие нашей земли, и может быть, что большее мучение и печаль случится. Мы не бережем себя, ежели кровь наша будет в пользу нашему отечеству, понеже никогда не жалели себя по должности нашей, кольми паче на сие время, в котором большие утеснения окружают нас и наши земли, где терпение бед и оказание храбрости предлежит всем. Но не чаем мы, ни народ наш, чтобы после нашей крови в покое и безопасности пребывали б наши и избавились от больших бедствий».

Мы видели, почему Потемкин не мог удовлетворить просьбу Ираклия. Он отвечал царю, что употребит все средства, чтоб оказать помощь, «но как можно послать войска, – спрашивал Потемкин, – когда дорога в Грузию вся испорчена? Я не замедлю приступить к исправлению оной, и тогда все, что от меня будет зависеть, исполнить не премину».

Предоставленный самому себе, грузинский царь все время оставался на одном месте. В это время Омар-хан, поднявшись по Дебеде до селения Узунлар в сорока пяти верстах от Тифлиса, отрядил одну партию к замку Лори, где та, не трогая укрепления, выжгла в окрестностях весь хлеб, сено и все, что только можно было истребить. Не встречая сопротивления и считая, что он нанес достаточное разорение Грузии, Омар-хан отправил к Ираклию грузинского дворянина Мурванова с объявлением, что готов помириться и стать союзником, если царь заплатит по пятидесяти рублей за каждого из пленных и положит ему, Омар-хану, ежегодное жалованье в десять тысяч рублей. Ираклий чрез того же Мурванова отвечал, что готов заплатить за каждого пленного по сорока пяти рублей – половину деньгами, а половину парчами – и что если Омар выйдет из его пределов за Алазань, тогда он поведет с ним дальнейшие переговоры. Не ожидая от Омар-хана удовлетворительного ответа, Ираклий отправил для подкрепления гарнизона в замке Лори семьдесят охотников с обещанием выдать каждому по пятьдесят рублей.

Помощь прибыла как раз вовремя, ибо 28 сентября Омар-хан атаковал Лори, но, не добившись успеха, скрылся из виду. Опять никто не знал, куда он направился. Прибывшие в разное время из Лори поодиночке грузины говорили только, что неприятель ушел, а куда – неизвестно. Прошло несколько дней, а сведений о неприятеле все не было, и Ираклий предполагал, что Омар-хан пошел на соединение с войсками Сулейман-паши Ахалцихского и что, получив от него помощь и несколько орудий, он устремится на Тифлис. Предположение это, казалось, готово было оправдаться, ибо 3 октября из Ахалциха вернулся один грузин, посланный туда Ираклием, который объявил, что видел лезгин у озера Топаравани, а на пути к Ахалкалакам узнал, что Сулейман-паша послал в Константинополь донесение о вступлении в Грузию Омар-хана и испрашивал у Порты указания, как ему поступать в данном случае. Ираклий счел за лучшее не ходить за неприятелем и отступил к Тифлису, как единственному месту, которое он при своих средствах намерен был защищать. Свое отступление он объяснял, однако же, тем, что намерен стать в центре своего царства и иметь возможность подать помощь во все стороны, куда бы неприятель ни устремился. По прибытии в столицу было получено известие, что Омар-хан пошел в Ахалкалаки, следовательно, на соединение с пашой Ахалцихским.

Теперь опасность Грузии грозила со стороны Ахалциха, но, несмотря на настояние Бурнашева отправить хотя бы часть войск для обороны границ с этой стороны, Ираклий не трогался с места. Турки, соединившись с лезгинами, партиями от 300 до 700 человек делали набеги по обоим берегам Куры, угоняли скот, грабили имущество и уводили в плен жителей. Набеги производились, очевидно, с позволения турецкого правительства. Хотя Порта, вследствие требования нашего посла, и разослала соседним пашам запретительные фирманы, в которых приказывала не трогать быка, если лежит, и не заставлять его подняться, тем не менее втайне она покровительствовала всем враждебным действиям против России и, не жалея денег, рассылала их азербайджанским ханам и горским владельцам. Посланные Порты время от времени появлялись в разных местах Закавказья и в Дагестане. Один пробрался к осетинам с поручением уговорить их портить дороги и мешать всякому сообщению между Россией и Грузией[235]. Если осетины не согласились исполнить желание турецкого правительства, то происки Порты среди других племен не прошли бесследно, и число неприятелей России ежедневно увеличивалось. «Долгом поставляю, – доносил полковник Бурнашев[236], – точное представить состояние относительно нас в Грузии, что соседи коварны и вообще нам неприятели; союзник во всех частях слаб и ненадежен; продовольствие войск наших не в моей власти и доставляется весьма медленно, и сверх сего не имею я других средств, кроме царской стороны, получать сведения о делах соседних».

Грузины были совершенно не способны добывать сведения, и много времени прошло с тех пор, как Ираклий получил последние новости о неприятеле. До Тифлиса дошли только слухи, что жители Памбак, страшась вторжения лезгин, ушли в Эриванскую область, а некоторые дошли до Карса. Хотя Сулейман-паша и требовал с угрозами от хана Эриванского отдать ему все, принадлежащее грузинам, хан отказал и принял всех бежавших с их имуществом под свое покровительство. Ибраим-хан Шушинский, все еще стоявший под Ганжей, пользуясь замешательством в Грузии, пытался было овладеть городом, но был отбит с уроном. Тогда он отправил Ираклию письмо, в котором уверял, будто отступил от Ганжи по его совету и что, желая сохранить с ним союз и дружбу, отправил к Омар-хану посланного с предложением помириться с Ираклием. Карабахский хан говорил, что если Омар-хан откажется исполнить его требование, то он готов содействовать Грузии своими войсками. Не доверяя Ибраиму, Ираклий просил его прислать не войска, а деньги на военные издержки, которых, конечно, хан Шушинский не прислал, точно так же, как не думал делать никаких предложений Омар-хану Аварскому.

Последний, расположившись со своим ополчением в Ахалкалаках, получил от Сулейман-паши Ахалцихского 100 кес денег и содержание для войск. Соединившись с лезгинами и предполагая совершить новое вторжение в Грузию, Сулейман отправил в Имеретию к царю Давиду посланного с обнадеживанием, что Порта пришлет царю саблю, шубу и фирман на признание его в царском достоинстве, если Давид присоединится к ним со своими войсками.

Отказ Давида крайне раздражил союзников, и Омар-хан недолго думая вторгся в Имеретию, имея до шести тысяч лезгин и до тысячи ахалцихских турок. Едва эта весть достигла столицы Грузии, как полковник Бурнашев по просьбе Ираклия тотчас же выступил с егерскими батальонами из Тифлиса и, пройдя Мцхет, остановился на Мухранском поле. Следовавший за ним Ираклий остановился со своим ополчением в самом Мцхете, и оба положили оставаться на месте до тех пор, пока не получат более определенных сведений о неприятеле.

27 октября пришло известие, что Омар-хан атаковал замок Ва-хань, принадлежащий князьям Абашидзе и стоящий на границе Имеретин с Карталинией. Ираклий сразу же двинулся со своей конницей вперед и пошел к городу Гори, чтобы заготовить там провиант для наших войск. Бурнашева он просил оставаться на Мухранском поле до получения известий от царя. Ираклий не верил в справедливость слухов, считая невероятным, чтобы лезгины вместе с турками осадили Вахань, так как князь Абашидзе и Сулейман-паша были в дружеских отношениях. На следующий день 28 октября Ираклий сообщил Бурнашеву, что слухи правдивы, и просил его следовать на соединение, причем сообщал, что царь Давид, соединившись с Дадианом Мингрельским, прибыли к селению Марели с войсками, число которых, по словам царя, простиралось до пятнадцати тысяч.

В Гори Бурнашев не нашел продовольствия, обещанного Ираклием, и смог запастись провиантом только на полтора дня. Оставив в Гори обоз и больных, Бурнашев пошел дальше, переправился через Лиахву и вечером 30 октября достиг Сурама, куда в тот же день прибыл и Ираклий со своими войсками, которых царь насчитывал до 1500 человек. В Сураме наши батальоны простояли два дня, чтобы сделать необходимые запасы продовольствия и исправить артиллерию. Омар-хан Аварский все еще находился перед замком Ваханским. Не будучи в силах овладеть им штурмом, он пробовал два раза подорвать его порохом, как сделал это в Ахтале, но неудачно. Тогда он прибег к хитрости и сумел вызвать к себе под предлогом переговоров о мире владельца замка князя Абашидзе, зятя имеретинского царя Соломона. Зная, что при Омар-хане находятся князь Папуна Церетели, родной брат бывшего имеретинского посла в С.-Петербурге, и один из его однофамильцев, князь Абашидзе вышел к Омар-хану, но был схвачен, связан и объявлен пленным. Этот изменнический поступок Омар-хана не ослабил энергии осажденных: не отвечая на требования сдаться, они решили отстаивать крепость и просили помощи. Ираклий хотел тотчас же идти к ним и послал сказать имеретинскому царю Давиду, чтоб он соединился с ним 1 ноября при селении Небозири, чтобы оттуда объединенными силами атаковать неприятеля. Однако в ночь на 1 ноября, к удивлению Ираклия[237], было получено известие, что гарнизон замка сдался лезгинам, и причиной сдачи были не столько повреждения в крепости, сколько мучения и пытки, которым лезгины подвергли князей Абашидзе на глазах гарнизона. Не желая видеть страдания своих князей, ваханцы открыли ворота и поплатились за это самым жестоким образом: все мужчины числом до 700 человек, за исключением князей, были лишены жизни, а строения замка обращены в пепел.

Уничтожение Ваханского замка заставило Ираклия остановиться. Он написал царю Давиду, чтобы тот преследовал лезгин, а сам он с русскими войсками отрежет им путь отступления, если они двинутся на Тишхеты. Лезгины не пошли, однако, этой дорогой, они двинулись к Ахалциху через горы самыми трудными путями и ушли, никем не преследуемые. Русские войска вернулись к Куре и расположились ниже селения Чалы. Сюда прибыл и царь Ираклий с остатками ополчения, а вслед за тем и посланный имеретинского царя с сообщением, будто Омар-хан намерен напасть на Кутаис. При всем желании помочь Давиду Ираклий не мог этого сделать из-за крайне расстроенного состояния своих дел.

«Грузия приходит в крайнее разорение, – доносил Бурнашев[238], – купечество (торговля) вовсе пресеклось в рассуждении опасности по дорогам, хлебопашество помешано по причине сборов на службу поселян и оставленных ими вовсе деревень. Его высочество войск в собрании содержать не может по неимению денег, ибо доходы его почти вовсе уничтожились от собственных же войск, а особливо горских: где они ни стоят или идут походом, по своевольству их оставляют везде следы совершенного опустошения. Грузины вовсе опустились, одни только наши батальоны[239] должны делать фас на все стороны, но и тем продовольствие трудно».

«Если через короткое время не подадите мне помощи, – писал Ираклий П.С. Потемкину[240], – то отечество мое разорится до основания, да и останусь я в посмеянии моих неприятелей. Чрез нынешние обстоятельства многие примут магометанский закон, чтоб избежать от смерти и погибели, некоторые же предадутся лезгинам, а остальные разбегутся по разным местам. Если же я уцелею со своею фамилией от неприятелей, то все-таки останусь один без людей и без призрения».

В столь затруднительных обстоятельствах Ираклий решился отправить письмо Омар-хану. Царь писал, что в течение 33 лет он сохранял дружбу и доброе согласие с его отцом, что нередко оказывал благодеяния не только отцу, но и самому Омар-хану, и просил прекратить вторжение лезгин в Грузию и возвратить захваченных ими пленных. Омар, признавая справедливость слов Ираклия, отвечал ему, что, имея желание оказывать сыновнее послушание, беспрестанно просил признать его сыном, прислать ему подарки, но был обижен тем, что царь считал его не сыном, а дагестанским белади[241]. Аварский хан говорил, что готов сохранять дружбу и согласие, если Ираклий изменит относительно его свое поведение. «Мы живем в Дагестане, – писал он Ираклию, – сила земли сей вам довольно известна, и мы вступили с войсками в Грузию сражаться, получать добычу, а не умножать нашу славу. Если угодно вам судить по справедливости, то должно признаться, что вы сами подали причины к случившимся в Грузии происшествиям. Но нам неприлично требовать отчета от столь великого человека в его деяниях. Взятые пленные разделены уже войском по дагестанскому обыкновению, и теперь нет возможности собрать оных. Впрочем, донесут вам словесно обо всем Мирза-Мегмет и Алискант».

Уполномоченные явились в Тифлис в конце декабря с предложением Ираклию помириться с Омар-ханом Аварским, но с тем, чтобы грузинский царь обязался платить Омару ежегодно по 10 000 рублей и выдал единовременно 10 000 рублей для удовлетворения дагестанских старейшин, бывших в войсках аварского хана. Ираклий отвечал, что готов дать 10 000 рублей дагестанским старейшинам, а самому Омар-хану будет давать ежегодно по 4000 рублей, и, если хан на это согласен, пусть пришлет для заключения окончательного договора своих лучших и довереннейших чиновников.

Чтобы со своей стороны оказать содействие скорейшему примирению царя Грузии с аварским правителем, генерал-поручик Потемкин отправил Омар-хану в подарок 1000 червонных и богатую табакерку с обещанием, что, если он оставит в покое Грузию и будет верным России, он исходатайствует хану монаршее благоволение[242]. Как человек весьма жадный, Омар готов был поклясться чем угодно в своей верности, лишь бы получить подарки и присланные деньги. «Вы изволили писать, – отвечал Омар-хан генералу Потемкину[243], – о вступлении войск наших во владения царя, отца нашего, и что царство грузинское присоединено теперь к Российской империи. Мы как прежде с его высочеством царем, отцом нашим, были в союзе, так и теперь будем и его земель беспокоить не станем. Искать причин случившимся теперь происшествиям бесполезно, однако же то справедливо, что не мы, а сам царь, отец наш, подал к сему причины, коих изъяснить откровенно в сем письме нам невозможно».

Человек нетвердый в данном слове, изменчивый по характеру, Омар-хан не внушал к себе никакого доверия, ибо были примеры, что, ведя переговоры о мире и согласии, он вторгался в союзную страну, грабил и разорял селения. Пребывание такого человека с многочисленным войском в Ахалцихе, по соседству с Грузией, не могло не беспокоить Ираклия, хорошо знавшего, что для Омар-хана нет в жизни ничего святого. Несмотря на переговоры о мире, царь должен был ежеминутно ожидать вторжения лезгин и потому обязан был принимать все меры к обороне. К прискорбию своему Ираклий понимал, что его подданные не в состоянии защитить себя от посторонних вторжений, что большая часть населения, дававшего лучших военных, покинула Грузию: казахи и шамхорцы переселились в Шушу, а шамшадыльцы – в Ганжу, жители Памбак, как мы видели, ушли в Эриванское ханство, и некоторые из них достигли Карса, многие армяне и грузины оставили отечество и удалились в Кизляр и Моздок. По признанию самого Ираклия, Грузия была так разорена и находилась в таком бедствии, в каком не была со времени разорения шаха Аббаса. После разорения ахтальских рудников царь лишился 100 000 рублей дохода, остался совершенно без денег и не имел никаких средств на содержание войск, которые необходимо было бы собрать ввиду могущего явиться неприятеля. Горесть царя усиливалась постоянными попреками царицы Дарьи, твердившей, что причиной всех бедствий Грузии был переход под покровительство России. Мнение царицы разделяли и многие князья, полагавшие сначала, что с подписанием трактата они будут без всяких заслуг осыпаны милостями императрицы. Ираклий один нес на себе всю тяжесть подавляющих обстоятельств и умолял князя Потемкина подать ему руку помощи.

В декабре он писал светлейшему[244] и просил прислать десять тысяч русского войска помимо того, которое уже находилось в Грузии, и оставить его до окончания смутного времени. А также прислать ему или в подарок, или взаймы тридцать тысяч рублей для найма войск, так как, по его мнению, русские войска не могли ни в каком случае до весны перейти через Кавказские горы. Ираклий спрашивал находившегося при князе Потемкине своего министра князя Герсевана Чавчавадзе, что он должен сделать, чтобы приобрести полное доверие русского правительства и добиться его помощи. Князь Чавчавадзе уверил Ираклия, что князь Потемкин хочет жениться на одной из его дочерей, и советовал царю сделать светлейшего вассалом и уступить ему горные места на всем пространстве от Дарьяла до Ананура. «Хотя, – писал князь Чавчавадзе, – народу здесь мало, но на бумаге будет довольно древних замков, а в натуре – крепких мест».

Обманывая царя в столь трудных для него обстоятельствах, князь Чавчавадзе не скупился на подробности. Он писал царю, что такая уступка будет благотворна для Грузии, что князь Потемкин построит в Дарьяле крепость и укротит осетин, обеспечит дорогу в Грузию, а из Ананура сделает прекрасный европейский город, наполнит его фабриками, художниками, купцами, и европейский порядок, водворившись в Грузии, сделает ее счастливой. Предложение это, как увидим ниже, осталось неисполненным, зато междоусобцы в Персии ослабили ее настолько, что князь Потемкин все еще ласкал себя мыслью о возможности освобождения христиан и образовании за Кавказом самостоятельного христианского государства.

Глава 9

Междоусобица в Персии. Экспедиция графа Войновича. Помехи нашей торговле гилянским Гедает-ханом. Бомбардировка Энзели. Борьба за персидский престол. Прокламация П.С. Потемкина. Сношения князя Потемкина с Али-Мурат-ханом Исхафанским. Противодействие нам Франции и Турции. Отправка полковника Тамары в Персию. Данная ему инструкция. Кончина Али-Мурат-хана и ее последствия. Возвышение Ага-Магомет-хана. Двуличие Гедает-хана Гилянского

Распространение русской торговли на Каспийском море составляло постоянную заботу нашего правительства со времен Петра I. По приказу великого преобразователя России было сделано описание Каспийского моря, затем последовало присоединение к России некоторых северных персидских провинций.

В царствование Анны Иоанновны провинции эти были снова возвращены Персии, у которой сумели, однако же, выговорить право русскому купечеству на свободную и беспошлинную торговлю. Междоусобицы, имевшие место в Персии, стали, однако, причиной, что русская торговля не имела там твердой базы и основательного пристанища. В 1778 году Адмиралтейств-коллегии было приказано снарядить военную эскадру в Казани, которая в 1780 году спустилась по Волге в Астрахань, а в следующем году была отправлена в Каспийское море под началом капитана 2-го ранга графа Войновича.

Целью экспедиции было исследование Огурчинского острова, лежащего у восточных берегов Каспийского моря и, по словам туркмен, бывших в Петербурге, наилучшего пункта для торговых заведений. В случае подтверждения удобств, которые предоставлял Огурчинский остров, предполагалось устроить на нем купеческий город, в противном случае граф Войнович должен был идти к персидским берегам и стараться склонить одного из прибрежных ханов к добровольной уступке места для устройства торгового пункта.

В конце июня 1781 года русская эскадра прибыла к Огурчинскому острову. Не найдя его удобным для означенной цели, граф Войнович пошел к Астрабадскому заливу, осмотрел его и, признав этот залив лучшим пунктом для торговли на Каспийском море, расположился в нем с эскадрой. Он намерен был вступить в переговоры с Ага-Магомет-ханом, тогдашним правителем Астрабадским, об уступке из его владений «некоторой части земли для построения на ней купеческого города».

Переговоры затянулись, так как Ага-Магомет-хана в то время не было в Астрабаде: он вел войну с исхафанским Али-Мурат-ханом и находился с своими войсками под г. Казвин.

Безвластие, возникшее в Персии после смерти векиля Керима, дало повод к беспрерывным междоусобным войнам между ханами и владельцами. Пока Персией управлял Керим, в стране еще было некоторое спокойствие, но с его смертью в Персии началось кровопролитие. Сын и преемник Керима, Абул-Фет-хан, вступил в верховное управление делами, но недолго оставался правителем.

В 1781 году его дядя, Садык-хан, восстал против племянника, похитил у него власть, а самого заключил под стражу. В Персии произошло всеобщее волнение. Ханы и правители разных областей разделились на два враждебных лагеря: одни подчинились Садык-хану, другие не признавали его власти. Беспорядки с каждым днем усиливались, и каждый, кто имел силу, старался подчинить себе более слабого соседа или погубить его, чтобы воспользоваться его имением и сокровищами. Одни по праву искали возвращения утраченного, другие, отнимая власть у соседей и уничтожая соперников, стремились к обладанию всем Ираном. В числе последних был властолюбивый правитель Астрабадский и Мазендеранский Ага-Магомет-хан. Стремясь подчинить своей власти всю Персию, он первым делом напал на гилянского Гедает-хана. Последний, выходя с войсками навстречу неприятелю, отправил своих жен и семейство в Энзелинский порт и письмом передал управление гилянской провинцией русскому консулу Тумановскому по особому доверию к нему. Разбитый затем Ага-Магомет-ханом, Гедает бежал в Энзели, откуда отправил письмо астраханскому губернатору Жукову, прося оказать помощь русскими войсками[245].

«Гилянская провинция, – писал Гедает-хан, – всегда находившаяся в подданстве России, уступлена была российскою державою Надыр-шаху единственно из дружелюбия, как то и в обоюдных трактатах явствует, с тем что, если кроме наследников персидского престола другие какие владельцы будут оную провинцию к себе присваивать, то бы Россия имела долгом своим оборонять оную, как собственную свою землю и паки принять под свою защиту».

На основании этого заявления Гедает-хан просил оказать помощь не только ему, но и его родственнику Абул-Фет-хану, сыну Керима, для восстановления его прав и тем избавить Персию от конечного разорения. Астраханский губернатор не имел ни полномочий, ни средств удовлетворить просьбу гилянского владельца, и бегство Гедаета в Энзели не спасло его от преследования Ага-Магомет-хана. Получив известие о приближении противника к Энзели и не надеясь его остановить, Гедает решил оставить Гилянскую провинцию. Объявив об этом консулу Тумановскому, хан погрузил на суда свои вещи, посадил жен и семейство и вместе с Тумановским вышел на рейд, имея намерение заехать в Сальяны, чтобы оставить там некоторых людей, а затем отплыть в Астрахань.

Покинутый владельцем Энзели, точно так же, как и другие города, был занят Ага-Магомет-ханом, просившим консула Тумановского вернуться на берег и вступить в отправление своей должности. Тумановский вернулся в Энзели, а Гедает отплыл в Сальяны, а оттуда в Баку по приглашению хана, обещавшего ему помощь и содействие в возвращении потерянных владений.

Между тем Али-Мурат-хан Исхафанский, опасаясь возрастающего влияния Ага-Магомет-хана, отправил 12 000 войск для изгнания похитителя из Гилянской провинции. Войска Али-Мурата очистили провинцию от неприятеля, и Ага-Магомет-хан вынужден был до времени уступить противнику.

В самый разгар борьбы двух соперников Ага-Магомет-хан получил письмо графа Войновича, в котором тот объяснял причину и цель прибытия эскадры в Астрабад. Начать прямые контакты с русским правительством в том положении, в котором находился Ага-Магомет, было для него неожиданным подарком. Астрабадский хан прислал графу Войновичу ответ в самых «ласкательнейших выражениях». Он писал, что с удовольствием принимает дружественный союз с Россией, что охотно соглашается на уступку части земли для постройки города и готов предоставить необходимые материалы и рабочих[246]. Хан сам перечислял все выгоды, которые могут произойти от учреждения русскими торгового пункта в его владениях. Граф Войнович избрал город Ашреф, лучшее место на всем берегу Каспийского моря, как по живописности положения, так и по богатству природы. Ашреф хотя и назывался городом, но в сущности был увеселительным местом, где еще шахом Аббасом были построены дворцы, тонувшие в зелени садов с редкими породами деревьев. Здесь было возведено укрепление и поселено 300 семейств персиян. Вблизи Ашрефа жило много грузин, выведенных в Персию шахом Аббасом.

Ага-Магомет-хан отвечал Войновичу, что Ашрефа уступить не может, но предлагает ему избрать какое-то другое место на берегу Каспийского моря. Таким местом было избрано Городовинское урочище на берегу Астрабадского залива. Построив несколько домов и батарею для защиты от нападений туркмен, Войнович отправил в Петербург план и описание Астрабадского залива, где и остался зимовать. В ноябре укрепление было готово и оснащено 18 морскими орудиями. Вскоре были возведены из тростника госпиталь, казарма, провиантский склад, несколько домов и пристань, выдававшаяся в море на 50 сажен. Оставалось только поднять на батарее русский флаг, но граф Войнович ожидал повеления князя Потемкина и разрешения на подписание с Ага-Магомет-ханом трактата об уступке России этого урочища. Для заселения этого пункта предполагалось вызвать из Баку по добровольному желанию несколько семейств армян, и, по словам Буткова, у князя Потемкина был уже готов и герб для нового селения.

Так прошло четыре месяца. За это время вступление Ага-Магомет-хана в прямые отношения с Россией возбудило зависть прочих персидских ханов и опасение, что Россия будет содействовать его усилению и подчинению Персии его власти.

Внешне друзья, а на самом деле враги, соседние ханы стали уверять Ага-Магомет-хана, что намерение русских не ограничивается развитием одной торговли, но что в Астрахани собирается значительный корпус русских войск для овладения частью провинций Персии и что Ага-Магомет прежде других подвергнется их нападению. По легковерию, свойственному всем азиатам, Ага-Магомет стал беспокоиться и, не зная, как расторгнуть отношения с Россией, прибег к обычному восточному методу – коварству. Он приказал захватить при удобном случае самого графа Войновича.

В декабре приглашенный на обед одним из персидских начальников, граф Войнович отправился в его деревню верстах в десяти от берега и, не подозревая об измене, пригласил с собой нескольких офицеров. Едва он приехал в деревню и зашел во двор пригласившего его хозяина, как был окружен толпой вооруженных людей и арестован вместе со всеми лицами, кто с ним прибыл. Пленные были брошены «в грязную и мерзкую хижину», на ноги им набили деревянные колодки. «Тягость их не дозволяла ни встать, ни двигаться; а боль от тесного ущемления через несколько часов причиняла на ногах вид совершенного антонова огня». От графа Войновича требовали увезти с берега весь экипаж на суда, а укрепления и постройки уничтожить.

«Я не сам собой, а с дозволения хана расположился на берегу, – отвечал граф Войнович, – команда без начальников не может того сделать сама собою».

Он просил, чтобы освободили хотя одного офицера, который мог бы распорядиться командой. Персияне долго колебались, но наконец согласились освободить капитан-лейтенанта Баскакова, которому и поручено было исполнить требование персиян. Команда перебралась на суда, орудия были отправлены туда же, но граф Войнович не был освобожден из плена. Сняв колодки и заковав в цепи, пленников отвезли в Сари – резденцию Ага-Магомета. Хан принял графа Войновича весьма ласково, угощал, возил с собою на охоту и оправдывался в вероломном поступке с ним. Ага-Магомет уверял, что на такой поступок его вынудили все ханы, грозившие напасть объединенными силами на правителя Астрабада. Он уверял, что не только ханы, но и его собственные подданные роптали на тесные отношения с Россией, которые, по их понятию, могли принести лишь вред. Только по прошествии двух недель, и именно 1 января 1782 года, Ага-Магомет-хан отпустил Войновича на эскадру. Покрытые льдом устья Волги были причиной, что Войнович только в конце марта смог сообщить о случившемся с ним нашему правительству. Простояв до июля в Астрабадском заливе, Войнович с эскадрой отправился к Балханскому заливу.

Все время пребывания эскадры в Астрабаде Ага-Магомет-хан часто присылал гонцов с заверениями о преданности России и обещаниями загладить свой опрометчивый поступок. «При производимых здесь, – писал он графу Войновичу[247], – прежде торгах между персиянами и россиянами всегда были согласие и дружба. Потом прибыли вы сюда, и хотя разные об вас слухи до меня дошли, но я ни на что не смотрел, потому что некоторые злобные люди хотели препятствовать нашему союзу и расславили про вас, что вы не инако как неприятели сюда пришли. Но как сие и прежде никогда не было, то я и уважил все оное и по желанию вашему отдал вам Городовин, что и ныне утверждаю, и вы делайте на оном или владейте им, как вам угодно. А как я раб Божий иду теперь в поход в Яраг, то от сего числа 15 июня через два месяца возвратясь назад, не премину с моей стороны помогать вам строиться, и не только в Городовине, но и в другом месте, где пожелаете, всякую помощь сделаю».

Граф Войнович хотя и не верил словам астрабадского владыки, но не мог отказать в просьбе Ага-Магомет-хану отправить посла в Петербург к высочайшему двору, для доставки которого в Астрахань и оставил один бот в Астрабаде.

Зайдя в Баку, наша эскадра в сентябре достигла Астрахани, а затем, взяв с собой посла Ага-Магомет-хана, граф Войнович отправился в Петербург. На первый раз русское правительство считало себя удовлетворенным извинениями Ага-Магомет-хана и считало неудобным прерывать отношения с ним. В октябре 1782 года для защиты наших поселенцев и торговых судов был отправлен к Городовинскому урочищу капитан-лейтенант Баскаков с одним фрегатом и двумя ботами. Баскакову было поручено помимо прочего позаботиться о разведении садов, постройке домов и амбаров для склада продовольствия и товаров и наблюдать за тем, чтобы на Каспийском море не было персидских судов[248]. С Баскаковым были посланы в подарок Ага-Магомет-хану большие настенные часы, два больших зеркала в золотых рамах, одно хрустальное паникадило и 12 штофов сладкой водки[249].

1 декабря Баскаков со своими судами прибыл к Городовинскому урочищу, где был принят весьма дружелюбно. Ага-Магомет-хан приказал построить за свой счет шесть домов, наша судовая команда построила кузницу, баню, хлебопекарню – все из плетня виноградных лоз и камыша. Затем была построена пристань в 40 сажен длиной и посажено 196 разного рода деревьев.

«Прибытие ее императорского величества военных судов в Астрабадский залив, – доносил Баскаков[250], – Ага-Магомет-хана и его подданных несказанно обрадовало, ибо сия провинция притеснена была пред нашим приходом туркменами от происходящих большими партиями набегов, грабительства и увоза персиян. К будущей весне непременно ожидают нападения Али-Мурат-хана, а пребывание вышеупомянутых военных судов на заливе доставило поблизости к Городовинскому урочищу живущим в деревнях персиянам совершенную тишину и покой».

Приняв присланные подарки и обещая быть верным слугой императрицы, Ага-Магомет-хан надеялся на помощь России в борьбе с Али-Мурат-ханом, стремившимся завладеть всей Персией.

Собрав войско, Али-Мурат-хан двинулся против узурпатора Садык-хана. Али-Мурат объявил, что поднял оружие с единственной целью возвести на престол Абул-Фет-хана, законного наследника, и наказать его противников, но, овладев Ширазом, обнаружил свое истинное намерение и присвоил верховную власть над всей Персией. Абул-Фет-хан не был возведен на престол, Садык-хану приказано было выколоть глаза, 18 его сыновей были убиты, сокровища захвачены и отправлены в Гамадан.

Покидая Шираз, Али-Мурат-хан объявил, что противники его власти будут жестоко наказаны. Это восстановило всех ханов против него, и они стали готовиться к обороне. Никто не желал подчиняться посторонней власти, все враждовали между собой, в Персии разгорелась междоусобная война.

Дербентский хан просил нашей защиты от Омар-хана Аварского и в то же время собирал войска, чтобы двинуться на выручку хана Ганжинского, захваченного в плен и ослепленного царем Ираклием и его союзником Ибраим-ханом Шушинским (Карабахским). Генерал-поручик Потемкин советовал Фет-Али-хану Дербентскому не только не предпринимать никаких действий против Грузии, но и оставить свои враждебные намерения вообще против всего христианского населения Закавказья. Ираклий II в то время уже искал покровительства России, тогда как Фет-Али-хан только двуличничал. «Вашей светлости известно, – доносил П.С. Потемкин князю Потемкину[251], – что сей хан всегда ищет ознаменить себя услугами, которые ему ничего не стоят, дарить всегда приезжающих тем, чего взять не можно, и старается уступать то, чего удержать никогда не мыслил». Хитрый и коварный, он принадлежал к числу людей, которым чужды понятия чести и достоинства и нарушение спокойствия соседей составляет истинное наслаждение. Прикидываясь преданным России, дербентский хан в то же самое время вел переписку с турецкими пашами. Там и тут он изыскивал способы добыть денег, в которых нуждался для выплаты войскам жалованья. Неудовлетворенный в своих исканиях ни со стороны России, ни со стороны Турции, а между тем вынужденный чем-то занять свое ополчение, Фет-Али-хан ворвался в Карабах, где разорял и грабил селения[252]. Только новое письмо П.С. Потемкина заставило его выйти из Карабаха и, воспользовавшись обстоятельствами, направить свою активность в сторону Гиляна.

Примерно в это время гилянский Гедает-хан перебрался из Баку к дербентскому Фет-Али-хану, у которого и нашел временное убежище. При содействии последнего, хана Бакинского и шамхала Тарковского, Гедает-хан сумел собрать 6000 человек и с их помощью был восстановлен в ханском достоинстве и снова утвержден в Гиляне. Он казнил противников своей власти и просил консула Тумановского оказать помощь русскими войсками свергнутому с престола Абул-Фет-хану. При этом передал Тумановскому и письмо Абул-Фета, в котором тот писал, что «на все те обязательства, с которыми брат его, Гедает-хан, вступит с российским двором, он согласен и присовокупляет к тому и свое прошение, сетуя, впрочем, что на многократные их домогательства ответа получить не могут»[253].

Не получив помощи, о которой просил, как человек лукавый и криводушный, Гедает-хан в благодарность за спасение стал притеснять русское купечество. Арестовал несколько наших судов и консула, находившегося в Энзели. Поводом к аресту, по словам хана, была потеря им на пять миллионов имущества, перевозившегося на русском судне. Хан обвинял нашего консула Тумановского в расхищении его богатства. Боясь наказания, хан запретил выпускать русские суда из гавани и у самого выхода в море построил батарею на 12 орудий. На выручку арестованного консула были отправлены два русских военных судна под началом лейтенанта Аклечеева. Гедает-хан не соглашался освободить консула и захваченных им русских, и тогда Аклечеев решился атаковать Энзели. На подходе к выстроенной батарее он был встречен выстрелами из орудий и огнем стрелков, рассыпанных в кустарнике по бокам от укрепления. Суда отвечали выстрелами по батарее и ханскому дому. Гилянцы бежали в разные стороны, и сам Гедает-хан пришел в крайнее замешательство. Он отправил посланного к консулу Тумановскому с изъявлением раскаяния и с просьбой прислать к нему офицера для переговоров. Хан просил прощения, дал слово поступать во всем согласно заключенным договорам и особым письмом просил консула Тумановского остаться в Энзели. В ответ на эту просьбу было потребовано от хана обязательство в предоставлении полной свободы торговли русскому купечеству и ручательство за безопасность консула. В присутствии Тумановского и лейтенанта Аклечеева Гедает-хан поклялся, что «ни в какое время против его (Тумановского), так и прочих всех подданных великой империи Российской никакого предприятия не токмо чинить, ни же об оном и помыслить не посмеет, а токмо с своей стороны будет стараться оказывать дружбу, всякое удовольствие и ласку»[254].

Дав клятву, Гедает-хан и не думал ее исполнять, а по-прежнему притеснял наше купечество разными поборами. Он выказывал расположение, только когда находился в опасности, но едва страх проходил, хан принимался за прежние проделки.

Понимая, что рано или поздно будет наказан за свое коварство или русскими, или враждебными ему соседними владыками, Гедает-хан принял меры к обороне своих владений. Он укрепил Энзели с суши, возвел каменную стену со стороны Талышей и, наконец, построил батарею со стороны Мазендерана верстах в десяти от города[255]. Нарушая договоры, он завел на Каспийском море собственные полувоенные суда, продолжал притеснять наше купечество поборами, накладывал новые пошлины и грабил товары с разбившихся судов[256]. На протест нашего консула угрожал ему арестом. Хотя русское правительство неоднократно требовало строгого исполнения договоров, Гедает-хан не обращал на наши заявления никакого внимания.

Его примеру следовали ханы Дербентский и Бакинский. Пользуясь смутой в Персии, они стали считать себя независимыми и не признавали заключенных ранее договоров. Наша торговля с Персией с каждым годом приходила в больший упадок, а беспорядки в Персии и борьба за престол казались бесконечными, ибо союз и дружба в Персии непродолжительны, переменчивы и скоропреходящи: сегодня союзник, завтра непримиримый враг, а послезавтра опять союзник. Все эти перемены происходили из самых ничтожных вещей, из-за малейших материальных выгод, и казалось, что Персия сама собой не в состоянии успокоиться.

Желая оказать содействие прекращению междоусобной вражды, хотя бы только между ближайшими к нам азербайджанскими ханами, генерал-поручик Потемкин решил воспользоваться страхом, который внушало им приближение русских войск к их границам. Под видом письма к находившемуся тогда в Грузии доктору Рейнегсу[257]П.С. Потемкин отправил ему прокламацию ко всем азербайджанским ханам на персидском языке с поручением распространить ее в персидских провинциях.

«Ее императорское величество, – писал Потемкин[258], – удостоя поставить меня начальником Моздокской линии и победоносных ее войск, расположенных как на линии, так и в Астраханской губернии, по берегам рек Волги и Дона, препоручить мне соизволила наблюдать спокойствие не только границ ее империи, но стараться о мирном и безмятежном пребывании соседственных владетелей. К оскорблению моему, извещаюсь я, что персидские разных областей ханы, имея всегда междоусобие, взаимно друг друга раздирая, умножают время от времени вкоренившуюся от зависти вражду, и каждый тщится на погибели другого основать состояние свое, которое тем более зыблемо, что каждый себе имеет равного завистника. Между тем Персия, плавая в крови, на место благодатной земли, представляет позорище, мертвыми трупами покрытое: земледелие кинуто, плодоносные поля остались опустошенными, богатство городов расхищено, купечество ограблено, истреблено, и избежавшие от злости и мщения граждане и земледельцы обливают слезами землю, которая прежде процветала, не имея и надежды, чтобы луч благоденствия воссиял над ними. Такое состояние приводит в содрогание человечество; а наипаче я, видя все сие просходящим в соседственных азербайджанских областях, где усугубляемое зло пресекло всякое сообщение коммерции, и находя, что чрез оное и подданные всеавгустейшей самодержицы нашей терпят многие разорения, сим даю вам знать, чтоб вы, находясь поблизости к тем местам, внушили азербайджанским владельцам, дабы они восстановили между собою спокойство, пребывали в тишине и, вкушая плоды благословенного мира, довольствовались каждый своим достоянием. Изъявите им, что пребывающие в покое и тишине найдут в России и благонадежное соседство, и твердое покровительство. Небезызвестно им, сколь страшно подвергнуть себя мщению российского оружия, повсюду грозного, повсюду непобедимого».

Ни увещевания, ни угрозы не действовали на персидских ханов, и какие бы меры ни принимало русское правительство для обеспечения своей торговли, оно видело, что все усилия будут напрасны до тех пор, пока в Персии не утвердится спокойствие и единовластие. Вопрос о торговле тесно связывался с вопросом о единовластии и прочном правлении, а потому нашему правительству не оставалось ничего другого, кроме как поддержать сильнейшего из ханов и содействовать упрочению его власти.

В начале 1784 года наиболее сильным правителем в Персии был Али-Мурат-хан Исхафанский. Подчинив большую часть Персии, Али-Мурат-хан имел только одного соперника в лице Ага-Магомет-хана Астрабадского, который в то время не мог считаться опасным противником. Дела его были столь неудовлетворительны, что многие города сами собой отлагались от власти Ага-Магомет-хана и добровольно предавали себя под власть Али-Мурат-хана[259].

Последний считал себя настолько сильным, что не довольствовался уже званием векиля или наместника, но хотел провозгласить себя шахом всей Персии и утвердить престол за своим потомством. Хотя Али-Мурат-хан владел уже большей частью Персии и столицей прежних шахов из дома Софиев, хотя он вершил суд и расправу в шахском диване и несколько раз садился на шахское место, хотя, наконец, он мог располагать огромным богатством, собранным при помощи грабежа, и ежедневно получал новые подарки от покорившихся ему ханов, но он все-таки не считал своего положения достаточно прочным. Али-Мурат видел, что повиновение его подвластных вынужденное, притворное, и сознавал, что быть истинным шахом он может только при содействии и признании его в этом достоинстве русской императрицей. Только она могла дать ему шахское достоинство, усмирить и ослабить своим влиянием врагов и не допустить постороннего вмешательства во внутренние дела Персии. Али-Мурат искал случая сблизиться с Россией, в интересах которой также было восстановить единоначалие в Персии. Вот почему хан с особенным удовольствием узнал, что 20 января в Исхафан прибыл армянин Яков Токатлов с письмом от генерал-поручика Потемкина, не заключавшим, впрочем, в себе ничего важного. Потемкин уведомлял Али-Мурат-хана[260], что ему поручено начальство над войсками и пограничными землями на всем протяжении нашей границы с Персией и что он считает своим долгом войти в дружественные отношения со всеми соседними владыками и «наипаче с обладателем Исхафана». Горя желанием узнать содержание письма, Али-Мурат в тот же день прислал за ним своего визиря, который объявил посланному, что завтра утром он будет призван во дворец для свидания с ханом.

Чтобы придать как можно большее значение прибытию русского посланного, Али-Мурат устроил ему парадную встречу. Он прислал за Токатловым двенадцать чиновников и лошадь с серебряным убором. По пути к дворцу были расставлены войска, и, хотя число их было весьма значительно, Токатлов заметил, что вооружены они довольно плохо: большая часть имела только сабли, часть была с дротиками, секирами и лишь небольшое число с ружьями.

Во дворце посланный был принят также с большими почестями. Поздравив его с благополучным приездом, Али-Мурат приказал секретарю прочесть вслух письмо Потемкина. По окончании чтения хан сказал Токатлову, что давно расположен к России и сожалеет, что до сих пор не имел случая выказать свою преданность императрице. «Ныне настает благость, – говорил он, – и я благодарю Бога, что удостоился получить письмо. Я заявляю гласно, что желал бы продолжать мою дружбу и почел бы себя счастливым, если бы двор Российский отправил сюда нарочного резидента, которого я готов бы был содержать и снабжать довольным жалованьем. Я бы отправил тогда точно на таком же основании и своего резидента в Россию».

Али-Мурат-хану очень хотелось иметь при своем дворе представителя России, присылка которого значительно продвинула бы его на пути к шахскому достоинству. Чтобы достичь заветной цели, владыка Исхафана и большей части Персии не скупился на обещания. Если государыне угодно, говорил он посланному, получить от меня области или города под свою протекцию, то я, по милости Божией, имею власть и силу разделить всю Персию пополам и передать часть в ее владение. Зная, однако же, что государыня сама имеет достаточно городов и прочих мест, я не думаю, чтобы она желала уступки областей, но я давно ищу и намерен продолжать дружбу, да и до сего времени мы, кроме доброжелательства, никаких дурных дел с Россией не имеем. Что касается коммерции, то, как в прежние времена мы не собирали никаких пошлин или денег, так и ныне я уничтожаю оные, желая, чтобы русское купечество въезжало к нам беспрестанно. Я не премину оказывать ему помощь и покровительство, тем более что хочу удостоиться получить от двора ее императорского величества посланника и отправить своего со всеусердием и искренним сердцем.

Уполномоченный доставить только письмо Потемкина, Токатлов мог лишь выслушать Али-Мурат-хана и сказать, что доложит об этом своему начальству. Получив в подарок платье, деньги и лошадь с убором, Токатлов перед отъездом был вторично позван во дворец, причем ему было приказано одеться в подаренное ханом парчовое платье. Али-Мурат принял его ласково, снова высказал свою преданность России и, горя нетерпением установить отношения с нашим правительством, объявил, что отправляет вместе с ним своего доверенного, Магомет-хана, с письмом к генералу Потемкину[261].

Не раскрывая никому прямой цели посылки Магомет-хана и сохраняя ее в глубокой тайне, Али-Мурат объявлял окружающим, что Магомет-хан посылается на Кавказскую линию с единственной целью заключить с Россией торговые договоры. Только визирь Мирза-Раби знал истинную причину посольства, которая даже самому посланнику была объявлена лишь в день отъезда из Исхафана. Магомет-хану было приказано не доверять этой тайны никому, не открывать ее даже русскому правительству, как бы ласково оно ни приняло посланного, до тех пор, пока он не увидит истинного желания России сблизиться с Али-Мурат-ханом и не приступит к предварительным переговорам о посольстве и даже союзе.

28 марта Токатлов и посланник Магомет-хан прибыли в Тифлис. Как ни старался скрыть Али-Мурат-хан истинную цель своего посольства, но из слов Токатлова и поспешности в отправке ответного письма можно было заключить, что Али-Мурат ищет расположения России и нуждается в ней. Хорошо зная персидскую политику, царь Ираклий хотел воспользоваться обстоятельствами и извлечь пользу, по его словам, для России, но в сущности для самого себя. При свидании с полковником Бурнашевым царь говорил ему, что для установления прочных границ между Россией и Персией необходимо потребовать от Али-Мурат-хана уступки азербайджанских областей, включая Гилян, Мазандеран и Астрабад. Он их уступит, говорил Ираклий Бурнашеву, потому что и так ими не владеет, а тогда все Каспийское море будет внутри России.

Такая уступка, конечно, скорее всего могла осуществить мечты князя Потемкина об образовании в Закавказье обширного христианского владения под покровительством России. Ираклий надеялся, что с образованием такого государства бразды правления будут, без сомнения, переданы ему под верховной властью русской императрицы[262].

В конце апреля Магомет-хан прибыл на Кавказскую линию и вручил Потемкину письмо Али-Мурат-хана. Переполненное восточным красноречием, письмо это не имело важного значения. Али-Мурат сообщал только об отданном им распоряжении, чтобы русское купечество пользовалось в его владениях полной свободой и безопасностью. «Понимая, – писал он[263], – сколь будет выгодно прочное и тесное дружество между империей Всероссийскою и государством персидским, всеконечно буду искать всех средств к достижению сего союза и по всей возможности моей не пощажу ничего, чем удобно приобрести столь выгодный и полезный союз и дружество». В конце письма Али-Мурат прибавлял, что отправил с этим письмом своего ближайшего адъютанта, который пользуется его наибольшим доверием, и тем как бы намекал, что присланному могут быть сообщены самые секретные сведения.

Встреченный весьма ласково, Магомет-хан на словах передал генерал-поручику Потемкину, что повелитель его, благодаря русского начальника за почин в деле взаимных отношений, будет стараться стать известным русскому двору и потому просит позволения на отправку своего посольства в С.-Петербург. Целью этого посольства, по словам Магомет-хана, должно быть установление «такого союза, какой угодно будет ее императорскому величеству, по известным всему свету ее щедротам, приказать начертать для пользы России и Персии»[264].

По словам посланного, Али-Мурат-хан горячо желал быть в союзе с Россией, считать ее врагов за своих собственных и быть другом ее друзей, слить интересы Персии с интересами России, заслужить название сына величайшей на свете государыни, которую уважает, как свою мать и благодетельницу рода человеческого. Магомет-хан говорил, что его повелитель предоставляет России иметь во всех городах и даже провинциях свои торговые конторы, агентов и консулов, что не «полагает он меры выгодам России», что он «отказывается от всех провинций, бывших прежде в российском владении, и сверх оных от Карадага, Карабаха, Нахичеванской и Эриванской областей» и что о желании заключить союз с Россией Али-Мурат-хан объявил уже своему совету.

Магомет-хан говорил, что разрешения завести в Персии торговые конторы и консулов давно добивается французское правительство чрез своего консула в Бассоре, но Али-Мурат отказал ему, объявив, что русские – его соседи и что только с ними одними он ищет твердого союза.

Такое преобладание России крайне не нравилось французскому правительству и в особенности Порте Оттоманской, старавшейся всеми силами воспрепятствовать распространению нашего влияния не только внутри Персии, но и в Азербайджане. Для ослабления этого влияния весной 1784 года был отправлен из Константинополя в Исхафан агент французского правительства граф Фериери с поручением к Али-Мурату. Он уверял, что польза Персии и интересы хана требуют не допускать русских занять Азербайджан и силой отстаивать независимость Персии[265]. Хотя Фериери и старался убедить Али-Мурат-хана, что, если русские овладеют даже частью Азербайджана, он будет впоследствии раскаиваться, все его внушения не подействовали, и Али-Мурат продолжал искать союза с Россией.

Еще в то время, когда Магомет-хан только прибыл в Тифлис, генерал-поручик Потемкин уже спрашивал, как ему поступить с приездом посланного в Георгиевск. Князь Потемкин приказал задержать его на Кавказской линии и писал, что вслед за этим сам отправляет в Исхафан к Али-Мурат-хану письмо и подарки[266].

«Генерал-поручик Потемкин донес мне, – писал светлейший Али-Мурат-хану[267], – о прибывшем от вас посольстве и благих намерениях, которые вы изъявляете, желая приобрести благоволение моей государыни. Воздавая должную хвалу таковому вашему желанию, к пользе и благоденствию всей персидской монархии служащему, уведомляю, что я должностью поставляю споспешествовать вашему намерению и могу вас обнадежить, что государыня, восприемлющая под свое покровительство царей земных, без сомнения, удостоит и вас высочайшего благоволения. Ваше о сем к ее величеству писание можете вы препроводить ко мне».

Не ограничиваясь письмом и намереваясь воспользоваться расположением Али-Мурат-хана для осуществления своей любимой мечты об образовании за Кавказом обширного христианского государства, князь Потемкин решил приступить к делу безотлагательно и тотчас же отправил в Персию полковника Тамару, поручив ему взять с собой и Магомет-хана, все еще находившегося в Георгиевске. Вручив полковнику Тамаре золотой сервиз в подарок Али-Мурат-хану и две золоченые чашки и перечник, усыпанный бриллиантами[268], как подарок посланному, князь Потемкин писал владыке Исхафана, что Тамара засвидетельствует о внимании к нему светлейшего и его искреннем желании, чтобы согласие между Россией и Персией было основано на незыблемом союзе. Хваля намерение Али-Мурат-хана быть в твердом союзе с Россией, князь Таврический обнадеживал его благоволением императрицы и в то же время поручил генералу Потемкину внушить посланцу Магомет-хану, чтоб он старался убедить Али-Мурат-хана в необходимости искать покровительства императрицы.

Полковнику Тамаре поручалось собрать более точные сведения о политическом состоянии Персии, силе и могуществе отдельных владык и ближе познакомиться с теми, кто имеет наибольшее влияние в исхафанском правлении, при свидании же с Али-Мурат-ханом употребить все средства, чтобы снискать его расположение и доверие. Давая в разговорах обширную пищу самолюбию исхафанского владыки, лаская его надеждой на постоянную и сильную поддержку России, всегда готовой утвердить единовластие в Персии, конечно в лице преданного ей владыки, и, наконец, выставляя как можно рельефнее выгоды взаимного союза и дружбы, Тамара должен был добиться согласия Али-Мурат-хана на выделение Армянской области из состава персидской монархии и признание ее независимости. Поводом к такой уступке было избрано безвластие, существовавшее в то время в Персии. В разговоре с Али-Мурат-ханом полковник Тамара уполномочен был высказать сожаление о междоусобице, раздиравшей страну, и уверить его, что русское правительство, искренне желая скорейшего прекращения беспорядков и водворения тишины, признает возможным достичь этого только образованием в Персии самостоятельного и однородного государства.

«Соединение раздельных частей, – писал князь Потемкин[269], – под единую державу есть средство к восстановлению цветущего там состояния. Вы можете искусно коснуться тут самолюбия сего владельца. Шахское достоинство есть лестно. Но притом нужно изъяснить ему всю надобность составления сей монархии из самих персиян. Таковое соединение будет твердо и прочно, когда, напротив того, разность народов, всегда готовых к свержению ига, не умножает силы государственные, но паче разделяет и ослабляет оные. Сие говорю я об Армении и других окрестных провинциях, ибо что надлежит до Грузии, то об ней ни слова; участь ее уже решена. К сему присовокупить непримиримость Порты и виды ее, требующие прилежного внимания. Честь и слава имени его обязывают привесть себя в состояние противостать сему завистливому соседу и уничтожить его замыслы доставлением безопасности границам своим. Сия безопасность будет совершенна, если народ армянский будет преградою им с турками».

В январе 1785 года полковник Тамара выехал из Моздока в Персию и по пути в Эчмиадзинском монастыре узнал, что Али-Мурат – хан скончался и что в Персии происходят еще большие беспорядки и борьба партий.

Вражда, существовавшая между Ага-Магомет-ханом Астрабадским и Али-Мурат-ханом Исхафанским, собственно говоря, не прерывалась, и осенью 1784 года военные действия между ними возобновились. Отправив против Ага-Магомет-хана своего сына Ших-Вейса и сам страдая водянкой, Али-Мурат-хан оставил Исхафан и, по совету медиков, для передышки расположился лагерем близ Тегерана. Ших-Вейс разбил Ага-Магомет-хана, завладел Мазендераном и, заставив своего противника бежать в Астрабад, сам расположился в Сари. Али-Мурат-хан был в восторге от такого известия, счастье, казалось, благоприятствовало ему. Он разослал повсюду фирманы с приказанием торжествовать победу, но торжество было непродолжительно. Два брата Ага-Магомет-хана и личные враги его, Муртаза– и Мустафа-Кули-ханы, которых он лишил владений и держал под присмотром, сумели бежать и перешли на сторону победителя. Один из них вызвался пленить Ага-Магомет-хана и, получив от Ших-Вейса шесть тысяч войска, отправился с ними к Астрабаду. Ага-Магомет-хан не растерялся от неудачи и не оставался праздным зрителем совершавшихся событий. Человек энергичный и деятельный, Ага-Магомет был в то время, бесспорно, лучшим полководцем в Персии. Он сумел склонить на свою сторону туркмен, столь страшных для персиян своими набегами, и выступил с ними против войск Али-Мурат-хана. Встретив своего брата в мазендеранских лесах, Ага-Магомет-хан разбил его наголову и, не давая опомниться от неудачи, бросился на Сари. Атакованный совершенно неожиданно, Ших-Вейс был также разбит и бежал к отцу в Тегеран, оба брата Ага-Магомет-хана вынуждены были скрыться от преследований победителя, расположившегося в Кумшане.

Недавно торжествовавший победу, Али-Мурат-хан оказался в крайне затруднительном положении: войска Ших-Вейса были разбиты и рассеяны, те, кто был под его личным началом у Тегерана, не получая долгое время жалованья, расходились по домам, оставшиеся не повиновались, и, наконец, в Исхафане произошло волнение, для подавления которого необходимо было прибегнуть к силе. Жители Исхафана не любили Али-Мурат-хана за жестокость, гордость и истребление потомства Керима. Воспользовавшись его отъездом, исхафанцы готовы были сбросить с себя власть Али-Мурат-хана и подчиниться Багур-хану, правителю столицы и одному из богатейших людей в Персии.

Опасаясь быть настигнутым Ага-Магомет-ханом и еще имея в своем распоряжении достаточно войск, чтобы подавить смуту в Исхафане, Али-Мурат-хан решил вернуться в свою столицу и там ожидать наступления неприятеля. Он отправил вперед, чтобы занять город, отряд под началом Джафар-хана, своего брата по матери, а следом за ним спешил и сам, но во время пути, страдая от приступов болезни, вынужден был часто останавливаться. Предыдущее потрясение так сильно подействовало на здоровье Али-Мурат-хана, что 7 февраля 1785 года в четырех днях пути до Исхафана он скончался. Джафар-хан, овладев столицей, приказал отрубить голову Багур-хану, и, пользуясь общим замешательством, захватил власть в свои руки. Бросившийся было в Исхафан с намерением воспользоваться отцовскими сокровищами Ших-Вейс был разбит и вынужден бежать в Шираз. Джафар-хан временно утвердился в Исхафане, а Ага-Магомет-хан, пользуясь замешательствами, сумел овладеть Тегераном после упорного сражения, в котором сам был тяжело ранен.

В лице Али-Мурат-хана мы лишились человека, преданного России и искавшего ее покровительства. Обстоятельства изменились: на сцену выходили новые люди с иными взглядами и интересами, и князь Потемкин вынужден был отложить исполнение своих намерений на неопределенное время. Однако он не отказывался от них, и императрица Екатерина предполагала непременным условием нашего владычества за Кавказом подчинить своей власти все владения, лежащие по берегу Каспийского моря, все же остальные, входившие в состав Азербайджана, оставить под покровительством России. С этою целью военному начальству на Кавказской линии разрешено было склонять на нашу сторону и принимать под верховную власть или покровительство русской державы всех владельцев Азербайджана. Вместе с тем, желая и после смерти Али-Мурат-хана сохранить свое влияние в самом центре Персии, князь Потемкин-Таврический поручил командующему войсками на линии собрать самые точные сведения о состоянии наиболее влиятельных владык и узнать, кто из ханов сильнейший и держит в руках Исхафан и Южную Персию.

«Я рекомендую вам, – писал князь Потемкин генералу Потемкину[270], – ласкать отлично хана Астрабадского (Ага-Магомет-хана), если он усилился и если не потерял еще преимущества, одержанного чрез разбитие войск Али-Мурат-хановых. Но если кто другой успел превзойти его, то к тому подослать стороною внушить, чтоб прибег к ее императорскому величеству. Я не поставляю произведения сего трудным. Али-Мурат-хан умер, но желание шахства не умрет ни в ком».

Потемкин отправил в Энзели двух своих конфидентов и одному из них[271] поручил пробраться до Исхафана. Они должны были собрать как можно более подробные сведения, кто после смерти Али-Мурат-хана завладел его сокровищами и Исхафаном, тверда ли его власть и все ли те области, которые были в управлении Али-Мурата, ему подвластны. Посланным велено было разузнать, какие силы имеет новый правитель Персии, какого нрава, какой ведет образ жизни, склонен ли к военным действиям, строг или кроток, щедр или скуп, трезв или склонен к вину, «славолюбив или смирение и спокойство предпочитает»[272].

Доставленные как посланными, так и другими людьми известия из Персии были далеко не успокоительны. Со смертью Али-Мурат-хана междоусобица ханов усилилась, в борьбу вступили те, кто до того времени, опасаясь Али-Мурат-хана, оставались спокойны. Хойский Ахмет-хан при содействии ханов Шушинского (Карабахского) и Карадагского овладел Тавризом, жители которого предательски сдали ему город ночью. Владевший Тавризом Худиат-хан был взят в плен и отвезен в Хой, все его имущество досталось Ахмет-хану, который сверх того наложил миллион рублей контрибуции на тех жителей, которые оставались верными Худиат-хану. Обладание Тавризом, самым богатым городом в Азербайджане, подчинение своей власти хана Нахичеванского и союз с ханами Шушинским и Карадагским сделали хойского Ахмет-хана первым в Азербайджане по силе, могуществу и богатству. Влияние его еще больше усилилось, когда он выдал свою тридцатилетнюю дочь за одиннадцатилетнего сына эриванского хана и вошел в родственные отношения с ним.

В то время, когда в Азербайджане распространялась власть хойского Ахмет-хана, в Тегеране властвовал Ага-Магомет-хан Астрабадский и Мазендеранский, считавший себя самостоятельным и независимым правителем подчиненных ему владений и областей. Один из потомков шаха Надира силился утвердиться в Хорасане, и, наконец, Джафар-хан, брат Али-Мурата, располагая первое время войсками, властвовал в Исхафане, был признан правителем в Ширазе и во всей средней части Персии.

Известие о том, что Джафар-хан утвердился в Исхафане, обрадовало Магомет-хана, посланного в Россию Али-Мурат-ханом. Сначала Магомет хотел было вернуться обратно вместе с полковником Тамарой, чтобы навсегда остаться в России, но, когда узнал, что Исхафан находится в руках Джафар-хана, решился ехать дальше. Джафар-хан, говорил Магомет полковнику Тамаре, всегда был моим покровителем, и я еду с тем, чтобы стараться всеми силами внушить ему те же намерения, которые имел его покойный брат.

Расставшись в Хое с Магомет-ханом, полковник Тамара отправил к Джафар-хану посланного с подарками и письмом от своего имени, в котором уверял, что Россия всегда готова поддерживать с ним дружественные отношения.

«Почтенный Мегмет-хан, – писал Тамара[273], – отправлен был от покойного и славного Али-Мурат-хана, предместника и брата вашего, великолепный хан, к военному и гражданскому начальнику нашему на границе – генералу Павлу Сергеевичу Потемкину – с предложениями, коих силу от него же самого или от Мирзы-Раби, доверенного тогда министра, узнать изволите. Предложения те приняты благосклонно были не токмо от помянутого генерала, но, по представлению его, и от верховного уполномоченного всемилостивейшей самодержицы всероссийской высокоповелительного генерал-фельдмаршала, светлейшего князя Григория Александровича Потемкина, который, призвав меня, повелел ехать вместе с помянутым присланным к Али-Мурат-хану, вручить ему почтенные свои отзывы, потом выслушать и объясниться с ним относительно его намерений. Исполняя с должною верностью столь лестное для меня верховного уполномоченного повеление, получил известие в области Эриванской о смерти Али-Мурат-хана, тако же о вашем, великолепный хан, на место его возвышении. Несмотря на трудности, продолжал путь до города Хойса (Хоя), где, увидев, что оные чем далее умножаются, решился возвратиться. Но при том имею долг уверить вас в благосклонности и доброжелательстве его светлости верховного уполномоченного нашего ко всем, занимающим в Персии место бывшего славного оной наместника Зенд-Керим-хана и желающим восстановить в оной спокойствие; почему и можете быть благонадежны, что к отзывам, по примеру предместника вашего, сыщете в нем наидружественнейшие расположения.

Сожалея от сердца о столь важной утрате высокопочтенного дому вашего, поздравляю вас, всеискреннейший, великолепный хан, с вашим возвышением и желаю, чтоб оное при долговременном благоденствии послужило к вящему прославлению имени вашего».

Джафар-хан не ответил на это письмо, так как ему приходилось заботиться не об ответе и политических отношениях, но об обеспечении собственной особы. Персияне смотрели на Джафара, как на близкого родственника Али-Мурат-хана, не пользовавшегося любовью своих подданных по чрезмерной строгости и преданности России. Это обстоятельство отдаляло многих от Джафар-хана и дало средство усилиться его врагу – Ага-Магомет-хану, владыке Астрабадскому и Мазендеранскому.

Частью угрозами, частью обещаниями Ага-Магомет-хан смел склонить на свою сторону нескольких ханов и, приобретя союзников, оставил в Тегеране довольно сильный гарнизон, а сам с остальными войсками двинулся к Исхафану. Джафар-хан встретил его в нескольких верстах от города, но был разбит и бежал в Шираз. Ага-Магомет-хан вступил в столицу, завладел сокровищами Али-Мурат-хана, захватил его семейство и отправил в Астрабад вместе со многими другими семействами, на преданность которых не мог положиться[274].

Джафар-хан пытался было вернуть потерянное владение, но безуспешно. Разбитый вторично, он вынужден был снова скрыться в Шираз и отдать первенство своему сопернику, ставшему одним из сильнейших владык в Персии. С падением Исхафана весь Иран признал над собой господство Ага-Магомет-хана, тавризский хан присягнул ему на верность, а затем и большая часть азербайджанских ханов последовала его примеру. Только Шираз и часть Фарсистана остались во владении Джафар-хана.

Став обладателем столицы, Ага-Магомет-хан стал простирать дальше свои властолюбивые планы – он мечтал уже о шахском достоинстве и власти над всей Персией. Чтобы достичь последнего, необходимо было подчинить себе еще многих владык, сохранявших некоторую долю самостоятельности. Внимание его прежде всего было обращено на гилянского Гедает-хана, его личного врага, давшего приют одному из братьев Ага-Магомет-хана Муртаза-Кули-хану.

Сразу после овладеия Исхафаном Ага-Магомет-хан потребовал от Гедает-хана значительную контрибуцию, старшего сына и брата в аманаты и выдачи Муртаза-Кули-хана. Гедает-хан под разными предлогами уклонялся от исполнения этого требования, укреплял Энзели и, чтобы задобрить Ага-Магомет-хана, послал ему подарки, как знак признания его господства над собой. Предвидя, однако же, грозу, Гедает-хан и Муртаза-Кули-хан искали покровительства России. Узнав в августе 1785 года, что в Энзели прибыл русский фрегат «Кавказ», Муртаза-Кули-хан прислал к командиру фрегата, капитан-лейтенанту Аклечееву, своего старшину поздравить с благополучным прибытием на рейд и с просьбой о свидании. Аклечеев сошел на берег и отправился к Муртаза-Кули-хану, который объявил ему, что он вместе с братом, Мустафой, хочет перейти в подданство России.

Несколько раньше этого свидания Мустафа сам приезжал на фрегат к Аклечееву, в то время, когда тот находился еще в Астрабадском заливе, и просил о том же. Он говорил, что готов даже переселиться в Россию на вечное жительство, если бы к этому представился удобный случай. Аклечеев обнадежил братьев и посоветовал им обратиться с просьбой к генералу Потемкину, как главному начальнику края[275]. Последний поручил обнадежить их полным покровительством России, надеясь получить в лице братьев прекрасное средство против враждебных замыслов Ага-Магомет-хана. «Если Магомет-хан, – доносил Потемкин[276], – усилясь в Исхафане, утвердится и пожелает искать покровительственного союза России, тогда можно будет посредствовать к примирению обоих с братом их Ага-Магомет-ханом. Когда же бы Магомет-хан не захотел поступить на предполагаемые о Персии меры, сих братьев противу оного Магомет-хана удобно для уменьшения его силы подвигнуть». Светлейший поручил ласкать братьев Ага-Магомет-хана и объявить им, что «продолжением своего благонамерения подадут повод к изъявлению самим делом высочайшего им благоволения»[277]. В октябре Муртаза-Кули-хан отправил прошение на высочайшее имя и письмо к князю Потемкину, прося принять его под покровительство России и прислать войска для его защиты.

Примеру Муртаза-Кули-хана последовал и Гедает-хан Гилянский, также искавший покровительства России.

Отправляя в Энзели нового консула, надворного советника Скиличия, генерал Потемкин писал Гедает-хану, что желание его перейти под покровительство России милостиво принято императрицей и что он может исполнить это с соблюдением четырех условий: чтобы было указано место, где бы мы могли построить при Энзелинском порте город для защиты русской торговли и купечества, чтобы он вместе со своими подвластными принял присягу на вечное подданство России, чтобы отправил в С.-Петербург в качестве аманатов одного из своих детей и двух или трех родственников и, наконец, в знак подданства обязался бы платить ежегодную, хотя незначительную, дань.

Условия эти не нравились Гедает-хану. В высшей степени вероломный и жадный, Гедает в поступках руководился только материальной выгодой и всегда уклонялся в ту сторону, где ожидал больше пользы для себя. Не имея искреннего намерения принимать подданство России, Гедает понимал, конечно, какой помехой будет для него русская колонизация на его территории, и потому всеми силами старался ее отклонить. Он писал Потемкину, что переговоры о подданстве столь важны, что их следует вести в полной тайне до окончательной выработки условий, а любое начало работ по закладке города обнаружит их и породит для него многожество неприятелей как в Персии, так и в Турции, что строить русское поселение при Энзелинском порту вовсе не нужно, так как он сам давно уже строит город и скоро закончит его, и тот поступит в распоряжение русского правительства, ибо, получив подданство, сам Гедает-хан станет всего лишь приближенным министром, «и тогда, – писал он, – как город и дом мой, так и вся область моя имеет быть ваша».

Выказывая преданность России и желание принять подданство, Гедает в то же время мешал торговле и притеснял купечество разными поборами, уверяя, что пошлины составляют его единственное средство к существованию. «Вы здешние порядки и мои доходы знаете, – писал он в одном из писем Скиличию[278], – что я только мизанными и пошлинными сборами во владении моем содержание войска и прочие расходы имею». Гедает-хан уверял, что если лишние пошлины и взяты с русских купцов, то по ошибке, помимо его воли и в его отсутствие, но если речь идет о весовых за шелк, то это не пошлина и в торговом трактате о весовых деньгах ничего не упомянуто. Он скорбел, что русское купечество не понимает его благодеяний, которые он оказывает даже в ущерб собственным интересам. «Для получения себе благодарности, – писал он[279], – и честного имени, я вознамерился весовые деньги уничтожить, чтоб вовсе были истреблены. Почему я шелковые гири[280], которые за тысячу лет пред сим установлены были от прежних персидских монархов и с другими гирями сходствия не имели, в весе приумножил и на каждый пуд по три фунта прибавил». Гедает-хан уверял, что, назначая весовые деньги по два рубля за каждый батман, он делает это напоказ купечеству других наций, но на самом деле наносит себе крайний убыток, желая доказать этим свою преданность России. Совершенный произвол персидских ханов во всем, что касалось торговли и пошлин, не позволял придавать какое-либо значение словам Гедает-хана, тогда как сам он полагал, что его посулы заставят русское правительство пойти на некоторые уступки и оказать помощь гилянскому владыке в его затруднительных обстоятельствах и борьбе с Ага-Магомет-ханом.

Гедает-хан отправил на линию к генералу Потемкину двух посланных и прошение на высочайшее имя, в котором просил принять его в подданство России на таких же основаниях, на каких принята Грузия, и прислать в распоряжение хана три тысячи русского войска. Посланные говорили, что хан обязуется продовольствовать войска за свой счет и готов платить не только то жалованье, которое императрице угодно будет назначить, но будет вносить ежегодно в казну ее величества вместо дани шелка-сырца по три тысячи батманов и отправит в С.-Петербург к высочайшему двору одного из своих сыновей с ценными дарами. Уполномоченные заявили Потемкину, что хан просит русские войска не для завоеваний, а только для личной охраны и что в благодарность за их присылку он обязуется в случае успеха и приобретения новых провинций все доходы с них вносить в казну императрицы[281].

Не скрывая, что имеет в Персии много врагов и больше всего опасается Ага-Магомет-хана, Гедает писал, что отказ русского правительства принять его под свое покровительство заставит его искать помощи и покровительства турецкого двора, добивающегося влияния в Персии и восстановления персидских ханов против России. Действительно, Порта разослала к окрестным ханам – дербентскому, гилянскому, мазендеранскому, тавризскому – и ко всем дагестанским владельцам человек до сорока с письмами и подарками, склоняя их вытеснить русских из Персии[282].

Прежние поступки Гедает-хана не указывали на его искреннее расположение к России, и потому наше правительство, не полагаясь на его обещания и слова, требовало строгого исполнения предложенных ему условий подданства. Князь Потемкин писал хану, что прошение его на имя императрицы получено и он может быть уверен в покровительстве, если изменит свое поведение. Светлейший говорил, что для получения покровительства России необходимы искренность, чистосердечие и доказательство совершенной преданности, а он, напротив, замечен в непоследовательности, недоверчивости и предлагает условия «невместные». Гедает-хан медлил с ответом, но в то же время старался извлечь возможную пользу из начатых переговоров. Опасаясь нападения Ага-Магомет-хана, он укреплял Энзели и в то же время переправлял все свое имущество на наши суда, как в безопасное место, рассчитывая, что русские не откажут в гостеприимстве и не завладеют его сокровищами[283]. «Если паче ожидания, – писал генерал Потемкин[284], – оный Гедает-хан столь утеснен, что неизбежно будет принужден, оставя свое владение, бежать, то надлежит тщательно радеть, чтоб особа его и сокровища, ему принадлежащие, были спасены и безопасно препровождены в Астрахань».

Гедает-хану только того и хотелось. Едва он убедился, что Ага-Магомет-хан, занятый войной с Джафар-ханом, вынужден до времени оставить его в покое, Гедает-хан тотчас же прервал переговоры с Россией и снова стал притеснять русское купечество наложением новых пошлин. Это привело к столкновению консула Скиличия с ханом и началу враждебных отношений между ними. Гедает-хан жаловался Потемкину на произвол Скиличия и вмешательство его в чужие дела, а Скиличий указывал на недостойные поступки самого Гедает-хана, на его двуличие, коварство и говорил, что добиться от него уступки можно только силой. Народ персидский, писал наш консул, «дерзок и груб; не разумеет кротости и зазнался, потому что поныне не наказан»[285]. Человек строптивый и горячий, как охарактеризовал его Потемкин, Скиличий не мог ужиться с гилянским владыкой, не мог свыкнуться с его лукавством и потому, считая свое пребывание в Персии бесполезным, прислал просьбу об отставке. Генерал Потемкин тоже считал необходимым заменить Скиличия и просил князя Потемкина снова назначить Тумановского[286]. Скиличий был, однако же, оставлен, хотя Тумановского все-таки послали с особым поручением, но, как увидим ниже, ни тот ни другой не завоевали расположения хана.

Глава 10

Положение дел в Персии. Изгнание Гедает-хана из Регита. Деятельность нашего консульства. Прибытие Тумановского в Энзели. Переговоры его с Гедает-ханом. Междоусобная война гилянского хана с Ага-Магомет-ханом. Штурм Решта. Предательское убийство Гедаета. Помехи нашей торговле и притеснение русского купечества. Прибытие в Россию посланного от Ага-Магомет-хана и его высылка

Непримиримая вражда между Гедает-ханом и нашим консулом Скиличием дошла до того, что последний, не имея никаких полномочий со стороны нашего правительства, решил принять меры к изгнанию хана из Гилянской провинции. В январе 1786 года Скиличий отправил Ага-Магомет-хану письмо, в котором призывал его в Гилян. «Что касается начальника провинци, – писал наш консул[287], – то весь народ желает ему падения, а ваше имя любимо и почитаемо от мала до велика. Народ токмо чрез вашу помощь надеется избавиться от бесчеловечных его мучительств. Я имею много причин быть недовольным его грубостью и лукавством, и в случае неудачи не пособлю ему ни в том, чтоб удержаться в провинции, ни бежать морем. Одним словом, будьте уверены, что я ничего столько не желаю, как увеличения вашего могущества и славы, и всегда готов оказать вам все услуги».

Ага-Магомет-хан воспользовался этим предложением, овладел Рештом и выгнал оттуда Гедает-хана, бежавшего в Энзели. Победитель тотчас же отправил посланного к генералу Потемкину с письмом, в котором высказывал желание сблизиться с Россией и поступать во всем со строгим соблюдением трактатов. Ага-Магомет-хан предоставил русским купцам полную свободу торговли, оставил в их пользовании места, которыми они владели, и запретил брать пошлину за шелк.

С другой стороны, Гедает-хан также просил нашей помощи и писал, что «расположил уже себя, чтобы быть мне с провинциями моими зависимым всероссийскому императорскому престолу».

Получив известие об изгнании Гедаета из Решта, генерал Потемкин отдал распоряжение о немедленной отправке к энзелинским берегам одного фрегата в помощь фрегату «Астрахань», находившемуся там для покровительства нашей торговле. Командиру фрегата было приказано не вмешиваться в дела консула, но по его требованию оказывать возможное содействие «для упасения купечества российского от наглостей, каковые обыкновенно в осаде города или, может быть, в завладении Энзели быть могут»[288].

На этом же фрегате был отправлен и бывший консул Тумановский, которому было приказано объясниться с Гедает-ханом и, «отдав ему мое письмо, – писал Потемкин, – показать вид искреннего участия в состоянии его, мною приемлемого»[289]. Выбор и посылка Тумановского были крайне неудачны. Он тоже был личным врагом Гедает-хана, следовательно, посылать такого человека, когда хотели показать расположение и оказать помощь хану, было совершенно неуместно.

Тумановскому было поручено, познакомившись с положением дел и намерениями как Ага-Магомет-хана, так и Гедает-хана, обещать содействие тому, кто будет искать покровительства России. С ним постараться заключить письменный договор о свободе торговли, отмене пошлин и об уступке части земли в Энзели для возведения необходимых нам строений. Во всяком же случае нашему консульству поручено было оказать покровительство Гедает-хану. А если у него не оказалось бы никаких средств к защите, всемерно стараться, писал Потемкин Тумановскому, «чтоб его не упустить из рук и уговорить ехать в Астрахань под защиту России».

Тумановскому передано было три письма: Муртаза-Кули-хану, Гедает-хану и Ага-Магомет-хану. Генерал Потемкин обнадеживал двух первых добрым расположением к ним князя Таврического, обещал покровительство и предлагал переговорить о своих нуждах с Тумановским[290], Ага-Магомет-хану предлагал дружбу и союз с Россией.

«Слава дел ваших, – писал ему П.С. Потемкин[291], – достигающая к пределам, вверенным моему управлению, причиняет удовольствие мне и подает повод поздравить вас со всеми победами и завоеваниями, вами одержанными и приобретенными.

Персия, раздираемая доныне междоусобиями, обагряемая кровью собственных чад своих, под управлением вашим приобретет спокойство и исцелит свои раны блогоустройством, прекратит подданных ваших скорби и осушит их слезы. Благоразумное ваше правительство придаст державе вашей блеска, когда обратите внимание и на внутреннее земель ваших распоряжение и на возобновление прежних сношений с империей моей августейшей самодержицы. Польза оного ощутительна; величество и сила ее известны, премудрость великой Екатерины громка и благость ее бесконечна. Прибегающие к ее покрову-союзу находят всегда скиптр ее надежным укреплением.

Бог, учреждая государства, может определить вас владетелем Исхафана к обновлению благополучия оного… Время и обстоятельства открывают благоприятное поле к обновлению связи между обоих государств граничащих. Я ожидаю ваших писем, чтоб изъявить вам ту дружбу, все то усердие, которое к особе вашей имею».

Не зная, в чьих руках находится персидский престол и кому повинуется большая часть народа, Потемкин отправил письмо и к Джафар-хану, который, по дошедшим сведениям, овладел Исхафаном и чей посланный явился на линию.

«Бывший у меня посланник, Магомет-бей, – писал Потемкин Джафар-хану[292], – возглашал похвалу имени вашего, а сие служит поводом мне, получа известие о благополучном овладении вами великолепным городом Исхафанью, вас поздравить. Персия, раздираемая через толикое время междоусобием, окончит, всеконечно, стенание свое под вашим управлением, удержит текущую кровь и раны болезненные исцелит. Благоразумие ваше подаст древней сей державе спокойство и возвратит ей прежнюю славу, когда вы обратите внимание ваше и на внутреннее Персии устройство, и на возобновление прежних сношений с империей Всероссийскою».

Вскоре было получено известие, что Джафар изгнан из Исхафана Али-ханом, и генерал Потемкин отправил точно такое же письмо и Али-хану.

Между тем Гедает, опасаясь нападения Ага-Магомет-хана, укреплял Энзели, обносил его каменной стеной, охватывавшей и находившуюся там русскую колонию, церковь и консульский дом. Потемкин требовал, чтобы Гедает отменил свое намерение и не забывал, что консул и купечество, живущие в Энзели, подданные русской императрицы, и хан не имеет права заключать в стенах русских подданных. «И место то, – прибавлял П.С. Потемкин[293], – где консул российский и купечество живут, есть место, вам не принадлежащее, и есть в делах собственное от вас письмо, в котором при возвращении нашего консула в Энзели утверждаете вы порт Энзелинский для России. Извещая о сем, требую, чтоб обитание российское оставили вы, нимало к нему не касаясь».

Гедает отвечал, что всегда оказывал покровительство русским купцам. И «кто бы дерзнул, – спрашивал он, – бывающим здесь подданным российским оказать какую-либо обиду или притеснения?». Слова эти расходились с поступками гилянского хана, продолжавшего строить укрепление, окруженное с трех сторон водой, а с четвертой – защищенное густым лесом, через который можно было пройти лишь с большими затруднениями.

В таком положении находился Гедает-хан, когда 20 мая к Энзелинскому порту подошел наш фрегат «Астрахань», на котором находился надворный советник Тумановский. Последний, сообщив консулу Скиличию о своем прибытии, спрашивал его: может ли он сойти на берег и нет ли какой опасности? Получив удовлетворительный ответ, Тумановский сошел с фрегата и имел свидание с консулом. Скиличий уверял прибывшего в дурном расположении к нам Гедает-хана и советовал, не полагаясь на его уверения, быть осторожным. Зная вспыльчивый и гордый нрав хана, Скиличий считал, что снисходительностью скорее всего можно склонить Гедаета на нашу сторону, но Тумановский был противоположного мнения. Я знаю, как должно обходиться с ним, заметил он самонадеянно, эта птица от нас не улетит.

Тумановский настаивал, чтобы до того, как известить Гедаета о его прибытии, Скиличий отправил хану последнее письмо генерала Потемкина о том, что наша колония должна остаться вне черты укреплений[294].

– Содержание этого письма колко, – заметил Скиличий, – и было бы неблагоразумно возбуждать в хане недоверчивость и причинять ему неудовольствие в такое время, когда его следует ободрять, а не раздражать.

– Напротив, – отвечал Тумановский, – его надо сначала устрашить этим письмом, а потом уведомить о моем приезде.

Требование было исполнено, и письмо генерала Потемкина было отправлено хану. На следующий день Гедает собрал приближенных и поручил им прочитать письмо. В Гилян проник слух, что Тумановский послан затем, чтоб овладеть Энзели и увезти старшего сына хана в Россию. Прибытие чрез несколько дней фрегата «Кавказ» усилило подозрение и убедило персиян в справедливости слухов.

Вы видите, сказал хан собравшимся, что подозрения наши были не безосновательны, нам должно стараться предупредить такое происшествие. И Гедает вознамерился захватить Тумановского в свои руки.

Некоторые из приближенных старались разубедить хана, уверяли, что слухи ложны, старались представить всю опасность такого поступка, но хан не слушал советов и настаивал на своем[295]. «Если бы Россия, – говорил он, – желала мне добра и действительно хотела оказать помощь, она не прислала бы сюда двух фрегатов и Тумановского, моего непримиримого врага».

Уведомляя о получении письма генерала Потемкина и поздравляя Тумановского с приездом, Гедает писал, что желает иметь с ним личное свидание. В то время Ага-Магомет-хан, увлеченный более сильным врагом в глубь Персии, оставил Решт, и Гедает-хан снова утвердился в нем. Он имел при себе 10 000 войска и, как человек заносчивый, думал, что в будущем не только может устоять против Ага-Магомет-хана, но и сделать некоторые завоевания. Под влиянием минуты он не считал нужным заискивать перед русским посланным, а намерен был захватить его в свои руки как заложника и этим приобрести некоторые выгоды.

Вечером 29 мая один персиянин предупредил консула, чтобы он был осторожен, так как хан намерен захватить не только Тумановского, но и его, консула, и двух командиров фрегатов. Он уверял, что для этой цели хан прислал в Энзели 300 вооруженных людей, которые скрыты в его дворце и ждут удобного случая, чтобы напасть на русских, когда они соберутся, и захватить их прежде, чем они будут в состоянии защищаться. Не подавая вида, что намерение хана известно, Тумановский и Скиличий сообщили об этом командирам фрегатов и приняли меры, чтобы не быть застигнутыми врасплох и в то же время иметь возможность защитить русскую колонию. Для этого были выставлены орудия, учреждены караулы и ночной обход.

Бывший в Энзели сын хана спрашивал, почему русские принимают такие меры предосторожности. Если имеют, говорил он, какое-либо подозрение, оно несправедливо. Мы делаем это, отвечал Скиличий, не от недоверия к вам, но для собственной безопасности, как обычно поступаем во всякое смутное время.

Удовлетворенный таким ответом, сын хана 2 июня пригласил к себе на обед консула, Тумановского и командиров фрегатов, но те отказались, и план захвата не удался.

Через несколько дней в Энзели прибыл доктор хана с письмом, в котором Гедает благодарил за присланные ему подарки.

– Не имеете ли вы каких особых поручений к хану? – спросил доктор Тумановского.

– Никаких особых поручений не имею, – отвечал тот, – кроме заявления об искреннем участии, которое принимает Россия в нынешнем положении хана.

– Не находите ли вы необходимым, чтобы хан повидался с вами?

– Если хан желает меня видеть, – отвечал Тумановский, – то я готов его принять когда угодно.

– Хан желал бы просить у русского правительства тысячу солдат, если не может получить более для охраны страны.

– Если хан будет просить принять его под покровительство России и предаст себя во власть русской императрицы, конечно, ему будет выслано не только просимое, но и гораздо большее число войска с одним только условием, что русское правительство само уже будет распоряжаться и заботиться о сохранении его владений.

Тумановский намекнул доктору, что если Гедаету будет угрожать какая-либо опасность, то он всегда может сесть на один из наших фрегатов и отправиться в Астрахань. Такое предложение не соотвествовало планам хана, и он не имел никакого желания искать покровительства России. Ослабленная внутренними раздорами, Персия представляла обширное поле для всякого насилия и своевольства. Каждый из более или менее сильных ханов рассчитывал захватить значительную часть территории и стать независимым правителем области. Для достижения этой цели в Персии в то время не пренебрегали никакими средствами: нож, петля и измена – все пускалось в ход и было одинаково законно, если соответствовало намерениям добивавшегося власти. Располагая случайно довольно значительным войском, Гедает мечтал о многом, но только не о признании верховной власти России. Он думал о расширении своей власти, собирал войска и наложил новые пошлины на товары. На протест нашего купечества и консула Гедает отделывался молчанием и не отвечал на письма Тумановского. Последний, будучи нерасположен к хану, отправил посланного к Муртаза-Кули-хану и самовольно предложил ему ханство Гилянское. Муртаза отказался, и тогда Тумановский писал Гедаету, что намерен отправиться сам в Мазандеран к Ага-Магомету, чтобы доставить ему письма генерала Потемкина. Не обратив внимания на эту угрозу, Гедает пожелал ему счастливого пути, но скоро должен был раскаяться в своем поступке: Ага-Магомет уже шел на Гилян тремя колоннами, причем самая главная была двинута на Решт, где находился Гедает.

Гилянский хан, как только узнал об этом, отправил в Энзели всех своих жен, детей и имущество. Он писал Тумановскому и Скиличию, что, считая себя под покровительством России, вверяет им свое семейство и имущество, будучи уверен, что по долгу дружбы они позаботятся о его женах и детях. Наш консул предоставил доверенному хана выбрать одно из русских купеческих судов и договориться с хозяином о цене. Гедает-хан приказал жителям Решта очистить город и вместе с населением окрестных деревень спешить в Энзели, где вскоре собралось 8—10 тысяч человек, пришедших из разных мест, не имевших крова и разместившихся под открытым небом, все же остальное население Гилянской провинции скрылось в лесах.

В три дня город Решт опустел, и сам Гедает-хан остался налегке, имея при себе лишь самые необходимые вещи и свиту из родственников и доверенных лиц, на преданность которых он мог положиться. Не ограничиваясь этим, 19 июля он прислал старейшин с просьбой принять его под покровительство России. Составив проект договора, старшины отправились обратно, чтобы представить его на утверждение хана, но в Энзели уже не вернулись, так как события развивались весьма быстро.

23 июля Ага-Магомет-хан со своими войсками остановился в сорока верстах от Решта. Высланные ему навстречу войска Гедает-хана еще до встречи с неприятелем разошлись по домам, а те, которые остались и вступили в бой, были разбиты и обращены в бегство. На следующий день Ага-Магомет-хан штурмовал укрепления и овладел городом.

Сидевший за столом Гедает, не закончив обеда, бежал версты три пешком, а затем на приведенной ему лошади ускакал в Пери-Базар, где были устроены укрепления и где он намерен был держаться до последнего.

Тем временем, заняв Решт, Ага-Магомет-хан строго запретил войскам причинять обиды населению, приказал не производить грабежей и платить за взятые продукты. Он разослал прокламацию, в которой требовал, чтобы все жители, не опасаясь преследования, возвратились в свои селения и в город Решт, те же, кто не исполнит этого приказа и будут найдены в лесах, будут жестоко наказаны. Гилянцы охотно исполнили требование победителя и вернулись домой. Жестокость и тиранство Гедает-хана послужили причиной, что за немногими исключениями почти все население ненавидело своего хана. Новыми жестокостями Гедает хотел вернуть повиновение жителей, но усилия его были тщетны, напрасно он резал носы и уши возвращавшимся по домам, население с охотой покорялось победителю. Высылаемые из Пери-Базара навстречу Ага-Магомет-хану войска Гедаета не хотели сражаться и разбредались в разные стороны. Видя всюду неудачу, гилянский хан приказал грузить все свое имущество на суда, стоявшие в Энзелинской гавани, и перевести на них семейство. Тумановский, консул Скиличий и некоторые из наших купцов также перешли на флотилию из опасения подвергнуться случайностям штурма, во время которого трудно разобрать, кто русский, кто персиянин и приверженец Гедает-хана. Из-за мелководья фрегаты наши не могли подойти близко к берегу, и потому все русские собрались на четырех купеческих судах, вооруженных четырьмя орудиями, взятыми с фрегатов, и восемью фальконетами, состоявшими при консульстве.

В конце июля передовые войска Ага-Магомет-хана появились в виду Энзели и подожгли близлежащую деревню. Под предлогом просьбы не жечь окрестных селений Тумановский отправил к начальнику персидских войск армянина Хастатова, через которого и вошел в контакт с Ага-Магомет-ханом. Последний уверял посланного, что искренно расположен к России и будет поддерживать дружественные отношения с нашим правительством. Тумановский обещал не оказывать помощи Гедает-хану и приглашал Ага-Магомет-хана поспешить с прибытием в Энзели. Персидские войска стягивались вокруг города, и поставленный почти в безвыходное положение Гедает-хан прислал к Тумановскому своего посланного Багира с просьбой, чтобы русская флотилия поддержала его и оказала сопротивление Ага-Магомет-хану. Багир просил Тумановского присягнуть, что просьба хана будет исполнена, и от имени Гедаета клялся в том, что хан будет верен России.

– Если вы не присягнете, – говорил Багир Тумановскому, – то хан принужден будет принять другие меры.

– Я никогда не был неприятелем Гедает-хану, – отвечал уклончиво Тумановский.

– Если вы приятель его, то отчего не стреляли по войскам Ага-Магомета, когда они подходили к Энзели и сожгли деревню? Своими выстрелами вы показали бы, что готовы защищать Гедает-хана и что при помощи русских Ага-Магомет-хан может быть изгнан из Гиляна.

– Я нахожусь здесь три месяца, – отвечал Тумановский, – и неоднократно указывал Гедает-хану те меры, которые он должен был принять, так как еще до моего приезда уже был слух, что Ага-Магомет намерен прийти в Гилян. П.С. Потемкин также писал хану, что если он имеет какую-либо надобность, то дал бы о том знать, но хан по своей гордости до сих пор не дал никакого ответа на письма. Несмотря на то, мы не отказываемся помочь ему. По войскам Ага-Магомет-хана мы не стреляли потому, что они не только не выказывали нам никакой враждебности, но послушались моего требования не жечь деревни и, успев сжечь только четыре дома, оставили и ушли из селения.

После такого ответа Багир отправился к Гедаету, и до 21 августа Тумановский не имел никаких сведений о хане. В этот день он дал знать хану, что один из наших фрегатов отправляется в Астрахань, и, если хан имеет что писать командующему на линии, чтобы уведомил. Гедает прислал своего доверенного Магомет-Хусейна для отправки в Астрахань с поручением просить генерала Потемкина прислать ему в помощь 2000 русских войск с артиллерией. Гедает обещал за это отправить в Россию своего сына в аманаты и платить каждый год по тысяче пудов шелка[296].

Просьба и обещания дошли до Потемкина лишь тогда, когда судьба Гедаета была решена навсегда. 23 августа Ага-Магомет-хан писал Тумановскому, что, завладев большею частью Персии, он намерен наказать грабителя и разорителя народа и избавить Гилянь от тяжелого ига. Ага-Магомет-хан присовокуплял, что если Тумановский желает, чтобы существовала вольная и спокойная торговля, то чтоб он не только не помогал Гедаету, но и старался пресечь ему путь, если тот вознамерится уйти морем. Как бы с намерением воспользоваться случаем и выговорить выгодные условия для нашего купечества, Тумановский вторично отправил к Ага-Магомет-хану своего доверенного армянина Хастатова. Опытный в коварстве и привыкший побеждать врагов изменой, Ага-Магомет-хан через Хастатова предложил Тумановскому 70 000 рублей, если он окажет ему содействие, и достиг своей цели. 28 августа посланный привез Тумановскому короткую записку, в которой Ага-Магомет-хан просил «об исполнении его поручений и соблюдении касающихся до его пользы интересов», что и со своей стороны обещал исполнить[297].

Тем временем Гедает-хан, окруженный со всех сторон неприятельскими войсками и не считая возможным удержаться в Пери-Базаре, отправил своего брата Аскера к Тумановскому с просьбой, чтоб он принял на себя защиту Энзели, а его, Гедает-хана, с семейством и родственниками отправил в Россию на одном из фрегатов[298].

– Без позволения главного начальника, – отвечал Тумановский, – я не могу принять на фрегат Гедает-хана и его детей. Если бы заявлено было об этом прежде, то я испросил бы повеления и исполнил приказание. Что же касается защиты Энзели, то мы приступим к этому, если встретим неприязненные действия против нас Ага-Магомет-хана.

Такой ответ заставил Аскера вступить на иной путь. Отправив Тумановскому в подарок два персидских платья ценой 250 рублей, одно платье женское, кинжал и пояс с драгоценными камнями, он просил, чтобы по крайней мере его с сыновьями Гедаета и имуществом отправили в Астрахань, но Тумановский, приняв подарки, отвечал, однако же, что сделает это, если получит 50 000 рублей. Аскер не имел возможности дать требуемую сумму и долго переговаривался с Тумановским как лично, так и через доктора Гедает-хана. Скиличий был устранен от этих совещаний и спрашивал Тумановского, о чем они переговариваются между собою.

– Единственно о том, – отвечал Тумановский, – чтобы ему с детьми хана ехать в Астрахань на фрегате.

– Что же вы отвечали ему на это? – спросил Скиличий.

– А как бы вы желали, чтоб я отвечал? Я ему отказал.

– Прекрасно, вы точно следуете приказаниям. Разве в том состоят данные вам предписания? Я не понимаю ваших поступков, но знаю, что вы упустили случай, который никогда не повторится.

– Это не ваше дело, – сказал с сердцем Тумановский, – я знаю, что делаю.

– Но имеете ли вы другие повеления кроме тех, какие даны мне?

– Конечно имею.

– Если имеете, то покажите, и я вас беспокоить больше не буду в отношении всего, что вы впредь станете делать.

– Повеления эти вас не касаются, я один отвечаю за хорошие или дурные последствия моих дел.

Скиличий настаивал на необходимости воспользоваться случаем, согласиться на просьбу Гедает-хана и отправить его семейство в Россию, но Тумановский отвечал, что еще рано и он сам не упустит удобного времени. Время проходило. Аскер-хан продолжал переговоры с Тумановским и предлагал ему 200 батманов (72½ пуда) шелка, но тот не принял такого подарка и просил больше. Доктор Гедает-хана по четыре раза в день приходил договариваться о вознаграждении наличными деньгами, но его хождения не увенчались успехом. Доведенный до отчаяния неуступчивостью и корыстолюбием Тумановского, Аскер-хан решил прекратить переговоры.

– Лучше, – сказал он, – погибнуть от руки неприятеля, чем быть обязанным жизнью Тумановскому, который вдобавок, получив деньги, может нам изменить.

Аскер-хан уехал в Пери-Базар, а Тумановский сумел убедить Скиличия в необходимости потребовать, чтобы Гедает-хан приказал уничтожить две береговые батареи, под тем предлогом, что от их действия мог быть нанесен вред нашим судам, а на самом деле чтобы отнять у хана последний способ защиты[299]. Решив погубить Гедаета, Тумановский под видом собственной защиты и будто бы для обороны русской колонии вытребовал у капитана 2-го ранга Аклечеева огнестрельные припасы и тайно передал их врагам гилянского хана.

Вытесненный из Пери-Базара, Гедает 1 сентября отступил к Энзели. Три дня спустя войска Ага-Магомет-хана подошли к городу и, остановившись в двух верстах, стали окапываться. До 30 сентября обе стороны не предпринимали ничего решительного, хотя перестрелка с обеих сторон шла постоянно. Гедает защищался весьма упорно, так что начальник войск Ага-Магомет-хана отчаялся в возможности взять Энзели, и ему уже было прислано повеление, если найдет много затруднений в покорении города, стараться заключить выгодный договор с Гедает-ханом и отступить. Как только Тумановский узнал об этом, он стал делать все, чтобы ободрить осаждавших: посылал к ним курьеров и обещал им помочь. Союзники его требовали, чтобы русские первые сделали выстрел по Энзели. Тумановский, конечно, не мог на это согласиться, и Ага-Топчи Салманский напрасно провел с ним несколько ночей. Тумановский убедил его наконец в нелепости требований, но обещал оказать содействие во время штурма[300].

В ночь на 30 сентября войска Ага-Магомет-хана атаковали Энзели, и Гедает защищался там до тех пор, пока не был зажжен его дворец. Видя, что дольше держаться нет возможности, он сел с одним из сыновей в лодку и направился к русской флотилии, надеясь найти там убежище. Сначала он причалил к судну, на котором должен был находиться консул Скиличий, но, узнав, что он у Тумановского, хан отправился к ним. Подъехав под самое судно и скрываясь от посторонних, Гедает послал своего секретаря, чтобы вызвать к себе бывшего при консульстве капитана Калмыкова и переговорить с ним. Калмыков стоял возле Скиличия, который и приказал ему сходить посмотреть, кто находится в лодке. Увидев Гедает-хана, просившегося на фрегат, Калмыков сообщил Скиличию и получил приказ не пускать его.

– Наденьте на меня крест, – кричал Гедает, – пошлите куда угодно в Россию, только примите к себе со всеми детьми и имуществом.

Калмыков вторично пошел к Скиличию, который, по соглашению с Тумановским, сам вышел на палубу и, видя, что Гедает-хан ухватился за конец каната, спущенного в море, и лезет на судно, приказал вырвать веревку и не пускать. В то же время он послал Калмыкова отыскать талышенского хана Ала-Верды-бека, непримиримого врага Гедает-хана, и отдать последнего в руки неприятеля.

Калмыков спустился на киржим Гедает-хана и оттуда пересел на лодку.

– Куда вы? – спросил хан у Калмыкова.

– На судно консула Скиличия, – солгал тот.

На середине пути Калмыков встретил Ала-Верды-бека, уже искавшего Гедает-хана, и, пересев на киржим Талышенского хана, сказал ему, что Гедает-хан находится у судна Тумановского.

Предатель и преследователи подъехали к судну.

– Где Гедает? – громко спросил Калмыков.

– Я здесь, – отвечал хан, не подозревая измены.

Последовал выстрел из пистолета, и пуля попало прямо в грудь

несчастного хана. Он упал, Ала-Верды-бек вторично выстрелил и, отрезав у Гедает-хана ухо, как доказательство совершенного преступления, тело выбросил из киржима в море.

Энзели был разграблен, ханский дворец тоже, персияне ходили по домам и грабили. Они разделили между собой ханских жен и по их указанию отыскивали деньги и драгоценные вещи, принадлежавшие Гедает-хану и частично зарытые в земле. Грабеж города продолжался целый день, и к вечеру зажжены были почти все дома.

Несчастные дети, скрываясь от убийц отца, забрались на судно и умоляли Скиличия спасти им жизнь и отправить в Россию, но на третий день были выданы начальнику Ага-Магомет-хановых войск Мустафе-хану, а через день было передано ему же нагруженное на наших судах имущество злополучного хана[301].

Тело Гедаета около трех дней было под водой, а затем всплыло на поверхность…

«Бог, возводящий судьбу человека на высоту, – писал Ага-Магомет-хану генерал Потемкин[302], – введенный в заблуждение первыми лживыми донесениями о смерти Гедает-хана, – даровал вам, знаменитый хан, желаемые успехи. При последнем завоевании вашем провинции и Энзели видели вы ясно, сколь российские начальники и корабли, в порте Энзелинском находящиеся, способствовали вашим успехам. Из сего заключить можете, что Российская империя вам доброжелательствует, и я надеюсь, что при настоящих делах ваших в Персии к утверждению власти вашей благорасположение России и благость мудрой и славою блистающей императрицы нашей Екатерины Алексеевны потребны».

Захватив Гилянскую провинцию, Ага-Магомет-хан, как увидим, считал излишним входить в дружественные отношения с Россией.

Под предлогом поздравления с победой Тумановский послал к Ага-Магомет-хану за обещанными деньгами армянина Хастатова, снабдив его подарками тысячи на две[303], но, лишившись и этих вещей, Тумановский не получил ни одной копейки из обещанной суммы. Приняв подарки, Ага-Магомет заявил претензию, что ему выдано не все имущество Гедает-хана, а только часть и что остальное скрыто консулом и Тумановским. Заявление было сделано, конечно, чтобы не платить обещанных денег и не придать слишком большего значения помощи, которую оказал Тумановский в его борьбе с гилянским ханом. За расхищенные вещи Ага-Магомет требовал от Скиличия два миллиона рублей серебром, и, так как консул отказался платить и отрицал возводимое на него обвинение, Ага-Магомет приказал со всех товаров, идущих из России, брать пошлину по 25 копеек с рубля.

Тумановский был жестоко обманут и вскоре после возвращения в Энзели заболел лихорадкой и 17 ноября умер[304].

«По возвращении с судна, – говорил Скиличий в своих показаниях, – Тумановский выходил весьма редко и с великим трудом. Стыд и огорчение, что он был обманут и не получил обещанных денег, угрызение совести и опасение наказания за свои поступки заставили его желать смерти. В течение двух месяцев он не вставал с постели, не принимал ни лекарства, ни пищи и только грыз пальцы».

Печальная судьба Гедает-хана и его кончина не возбудили сожаления в России. «Все притеснения, – писал князь Таврический[305], – деланные русским купцам от Гедает-хана, и его обманы потерю его не делают чувствительною. Наблюдаемое же доселе поведение Магомет-хана Исхафанского подает повод надеяться всегда доброго с ним согласия».

Так думал князь Потемкин в первое время по получении известия о том, что Ага-Магомет-хан завладел Гилянской провинцией, но, когда он узнал о поступках хана, о наложении новой пошлины и, наконец, когда до него дошел слух о неблаговидных поступках нашего консульства, он должен был изменить свое мнение и принять иные меры для помощи нашему купечеству. Возраставшее могущество хана Исхафанского и его небезуспешное стремленее к единовластию в Персии заставили русское правительство назначить в Персию своего поверенного в делах. Им был избран канцелярии советник Сергей Лошкарев[306]. Снабженный открытой грамотой, необходимыми наставлениями и «особливыми доверенными листами к тамошним правителям, Лошкарев получил приказ отправиться в Персию чрез Константинополь, дабы лучше узнать связь тамошних событий с Портой»[307].

Независимо от этого князь Потемкин отправил в Исхафань капитана Лампро-Качони с письмом к Ага-Магомет-хану, в котором писал, что не преминул донести императрице «об усердном желании вашем учредить коммерцию между Россией и Персией, и ее величество оказать соизволила свое на то благоволение. Таковые вашей светлости намерения, к пользе обоих государств служащие, не менее достойны уважения, как и победы, вами приобретенные. Я, имея полную мочь к трактованию со всеми соседственными в полуденном краю народами, не оставлю употребить моих стараний к утверждению ненарушимой связи между обоими государствами, к приращению взаимной пользы обитающих в них и к приобретению вашей приязни».

Письмо еще не дошло по назначению, когда генерал Потемкин получил донесение, что Ага-Магомет-хан налагает новые пошлины на товары, захватывает наших купцов, держит их под стражей и даже старается захватить нашего консула. Скиличий доносил, что торговля стеснена до крайности и купечество ничем не ограждено от своеволия Ага-Магомет-хана. Захватив многих гилянских старейшин, Ага-Магомет-хан отпустил их из Тегерана с требованием заплатить такую сумму, которая превышала их возможности: на одного наложено было тридцать, на другого сорок и даже пятьдесят тысяч рублей. Он определил всюду новых правителей, вымогательство которых зашло столь далеко, что, по выражению консула, все старосты и зажиточные люди «ввержены в одинаковое несчастье и истязуемы жестоким образом». Губернаторы собирали подати вдвойне, а вслед за тем приехали особые комиссары, которым приказано было разыскать и отобрать все разграбленные вещи Гедает-хана. Комиссары хватали по одному подозрению и не щадили никого, не исключая русских. На наших купцов были наложены новые пошлины. Генерал-поручик Потемкин признал необходимым для защиты нашего купечества усилить эскадру и приказал нескольким военным судам находиться постоянно в виду Энзели. Дворец и крепость в Энзели были разрушены из опасения, что если они попадут в руки русским, то последние легко могут завладеть всем Гиляном и предписывать законы Персии[308].

«Замешательство дел, – говорил Потемкин, – в каковое привел умерший надворный советник Тумановский, нелегко исправить. Я не имею надежды, чтоб Ага-Магомет-хан почувствовал признательность: ибо если от сумасшествия или от предательства Тумановского сделанное ему пособие при завладении Энзели выдача семейства и всего имущества Гедает-хана не могли возбудить в нем признательности, то поворота от неблагодарности ожидать сомнительно».

Тем не менее командующий Кавказским корпусом решил обратить внимание Ага-Магомет-хана на ту пользу, которую он может извлечь из союза с Россией.

«В то самое время, – писал П.С. Потемкин[309], – когда ожидал я, почтенный хан, от вас ответа на письмо его светлости генерал-фельдмаршала Г.А. Потемкина, когда чаял, что завладение вами Рештскою провинцией и сокрушение владетеля оной Гедает-хана будет вам немалым обязательством усилить благорасположение к российскому купечеству и благодарность к престолу российскому, получил я от находящегося консулом в Энзели надворного советника Скиличия рапорты, объясняющие совсем противное ожиданию моему, противное заключению, каковое имел его светлость князь Г.А. Потемкин о благорасположениии вашем. Не могу еще точно поверить, чтобы вы, будучи одарены разумом и многими талантами, ведая величество России, премудрость, великолепие и славу царствующей самодержицы, похотели что сделать ей неприятное и утеснять ее подданных.

Читая рапорты нашего консула, усматриваю, что неудовольствие ваше состоит в том, что во время разграбления Энзели двое или трое армян были участниками в грабеже дома Гедает-ханова. Не оспариваю, что консул по первой принесенной ему жалобе должен был сделать вам удовольствие (удовлетворение), отыскать украденное и не мешкая возвратить; но, с другой стороны, кажется, сия малая причина не могла побудить вас на строгое обращение с российским купечеством, а еще менее искать захватить консула.

Вы пишете консулу, что купечество российское может торговать, а не грабить. Сие изречение ваше правильно. Но какое же право имеете вы российских купцов захватывать и держать под стражей? Если они в чем поступили в противность установленным законам и порядку, будьте уверены, что при малейшей жалобе всякое удовольствие вам доставлено будет, но самовластно поступать противу россиян – есть оскорблять Россию.

В положении вашем покровительство ее императорского величества вам весьма нужно. Пускай победили вы Гедает-хана, овладели областью и всем его имуществом, отдаю на совесть вашу почувствовать, что не успели бы вы, конечно, если бы в том Тумановский и консул препятствовать стали.

Объяснив вам обстоятельства, прошу российских купцов освободить и купечеству не делать притеснения. Я надеюсь, что вы, почтенный хан, справедливость моего требования исполните».

Письмо это вместе с объяснениями Лампро-Качони оказало свое действие. Все еще имевший внутренних врагов Ага-Магомет-хан старался не прерывать окончательно отношений с Россией. Его визирь Магомет-Шефи писал генералу Потемкину, чтобы он не слушал «речей несправедливых, ибо между Россией и Персией никаких несогласий не бывало и не будет»[310]. С Лампро-Качони был отправлен в Петербург посланником мирза Магомет-Али «для утверждения между империей Всероссийскою и Персией дружбы и согласия»[311]. При свидании с консулом Скиличием Магомет-Али уверял его, что уполномочен обещать все, что русский двор потребует, в особенности относительно торговли и заведений, как на берегах Каспийского моря, так и внутри Персии, с тем, однако же, условием, чтобы Россия не строила крепостей и укреплений[312].

Столь широкие полномочия, казалось, должны были упрочить наши дружественные отношения с Персией, но на деле вышло по-другому. Отправленный в Елисаветград к князю Потемкину-Таврическому, Магомет-Али скоро вызвал своими поступками нерасположение светлейшего. Человек строптивый и жестокий, он прибил однажды своего слугу и обещал убить. Слуга бежал к находившемуся в Елисаветграде посланнику дербентского хана и просил его спрятать в своем доме. «Если вы меня не спрячете, – говорил слуга, – то я, чтобы избежать смерти, вынужден буду принять христианство».

Дербентский посланник Садык-мирза спрятал его и хотел доложить об этом князю Потемкину, но Магомет-Али в сопровождении свиты ворвался в его дом, отыскал спрятавшегося и нанес ему смертельную рану кинжалом. Такой поступок возбудил всеобщее негодование и заставил светлейшего сказать Магомет-Али о неприличности его поступка. В ответ на это дерзкий персиянин стал поносить князя и наше правительство, за что и был арестован.

«Взяв с собою 24 человека казаков Донского Денисова полка при одном старшине, – писал светлейший надворному советнику Петковичу[313], – имеете вы отправиться в Елисаветград. По прибытии туда следовать вам в квартиру присланного от Исхафанского Ага-Магомет-хана чиновника мирзы Магомет-Али и вопросить его: правда ли, что он осмелился испустить поносные злословия, о которых доносит на него переводчик Вартан Петров, и если он переводчиком в том изобличен будет, то приставить к нему тотчас же караул, приказав и его из квартиры не выпускать, и к нему допуск пресечь».

Вскоре после этого Магомет-Али был выслан из России, и отношения с Ага-Магомет-ханом были прекращены.

«Как поступки Ага-Магомет-хана и его посланного мало обещают добра, – писал светлейший генерал-поручику Потемкину[314], – то нужно приласкать более Муртаза-Кули-хана, брата его, усердием и привязанностью к России отличающегося. Фрегатам прикажите быть близ берегов дербентских, для пользы и помощи Муртаза-Кули-хану, если будет потребно. Батальоны егерские нуждаются в Грузии в провианте; в случае неспокойствия защищать же они земли недостаточны. Под видом затруднения в хлебе прикажите их вывести вон к себе, а царь без наших войск меньше будет иметь к себе прицепок».

Глава 11

Помощь царю Ираклию. Вторжение лезгин в Грузию со стороны Ахалциха. Просьбы Ираклия о помощи. Поручение нашему посланнику сделать заявление, чтобы Порта запретила паше Ахалцихскому совершать грабежи в Грузии. Военные приготовления турок. Переговоры Ираклия с Сулейман-пашой Ахалцихским. Участие в переговорах царицы Дарьи. Распоряжение о возвращении русских батальонов на Кавказскую линию

В конце 1785 года царь Ираклий снова обратился к нашему правительству с просьбой прислать ему 30 000 руб. Генерал-поручик Потемкин отправил царю 4000 червонных и обещал прислать артиллерию, подаренную ему императрицей[315].

Получив деньги, Ираклий передал их Бурнашеву с просьбой сохранить их и не говорить никому. «Если мои родственники, – сказал царь, – узнают о присылке денег, то мне их сохранить будет невозможно».

Бурнашев исполнил просьбу Ираклия, но вскоре получил новую о присылке еще двух батальонов из России. Царь уверял, что без прибавки русских войск он не в состоянии защитить Грузию от многочисленных врагов, в особенности от лезгин, совершающих беспрерывные нападения.

Действительно, в марте 1786 года партия лезгин угнала скот на реке Алазань, другая, вторгшись со стороны Ахалциха, совершала грабежи у Сурама и захватила человек двадцать поселян с их имуществом. Пограничных постов в Грузии не существовало, и лезгины хозяйничали как у себя дома. Правда, с получением известий о вторжении неприятеля Ираклий собрал до 200 вооруженных людей и, присоединив их к 150 нашим егерям, выступил из Тифлиса, но, отойдя 17 верст от города, вынужден был остановиться из-за нехватки продовольствия. «За неимением денег и хлеба, – доносил Бурнашев[316], – войск грузинских нигде не обретается, и земля сия как будто на расхищение везде оставлена».

Простояв трое суток на одном месте, Ираклий возвратился в Тифлис. Это возвращение показало, что нашим батальонам нечего рассчитывать на содействие туземных войск и что вся тяжесть защиты Грузии от внешних врагов лежит на русских войсках. Борьба с грабителями не представляла бы особых затруднений, если бы наши войска могли находить продовольствие на пути следования, но они ощущали недостаток в пище, даже когда оставались на месте.

Необходимый для продовольствия войск хлеб грузинское правительство брало у жителей бесплатно и этим заставляло их прятать свои запасы в земле. Это обстоятельство вынудило князя Потемкина отправить в Грузию провиантмейстера Козлянинова, которому поручено было заготовить столько провианта, чтобы наши войска не нуждались в довольствии[317].

«Каждый земледелец, – писал ему князь Таврический, – охотно повезет к вам остатки своего запаса, если будет уверен, что продаст оные сходною ценой без затруднения и остановки и получит за то чистые деньги. Старайтесь передать им сии мысли и утвердить их в оных непременным своим поведением».

Между тем Ираклий уверял, что в Грузии достаточно запасов для значительного числа войск, и вновь просил помощи, так как, по полученным им сведениям, лезгины собирались вторгнуться в Грузию и совершить масштабный грабеж. Сулейман-паша призвал к себе Омар-хана Аварского и, снабдив его деньгами, обещал еще больше, если тот будет поступать по его советам[318]. Жадный до денег, Омар-хан всегда вел переговоры с несколькими людьми и, получая от них подарки, был временным другом того, кто больше давал. Он принял предложение Сулеймана и явился в Ахалцих с 7000 лезгин, передовые партии которых почти ежедневно вторгались в Грузию. Одна из таких партий пробралась почти до самого Тифлиса и в нескольких верстах от города угнала 300 лошадей. Царевич Георгий преследовал грабителей, но безуспешно. Царь просил Сулеймана не принимать к себе лезгин и запретить им вторгаться в его пределы. Сулейман отвечал, что готов исполнить просьбу, если царь даст слово не требовать в помощь русских войск, не примет артиллерии, пожалованной ему императрицей, и не будет прибегать к содействию русских для отражения своих врагов. Если Ираклий согласится исполнить эти требования, Ахалцихский паша обещал испросить у Порты утверждение его владыкой Ганжи, Эривани и многих соседних с Грузией земель[319]. Царь отвечал, что, находясь под покровительством России, не может вступать ни в какие переговоры в обход императрицы. Результатом такого ответа было появление лезгинских партий в разных пунктах: на р. Алгет в 30 верстах от Тифлиса, у Мцхета, у замка Карели, близ Дигома, у Сурама и пр.

Разорение селений и новый увод пленных вызвали со стороны нашего правительства требование, чтобы Порта запретила паше Ахалцихскому содержать лезгин и направлять их на территорию Грузии. Императрица повелела нашему посланнику в Константинополе Булгакову[320] письменно предъявить турецкому министерству, «что мы не можем взирать равнодушно на молчание и медление Порты в справедливых наших требованиях, а потому указали вам объявить, что, буде Порта оставит сего пашу без наказания и смены за его дерзкие поступки пособием лезгинам прикоснуться к границам подданного нашего царя Карталинского, мы в полном праве себя почитаем и, конечно, не преминем употребить силы наши на помянутого нарушителя покоя между двумя державами и упорство Порты вменим в сущее небрежение ее быть в добром с нами согласии. Как скоро только кто из министерства отзовется с каким-либо непристойным изражением (выражением) относительно подчиненности нам земель карталинских, вы решительно скажите, что ежели он делает подобные изъяснения именем Порты, то мы признаем их за сущее нарушение дружбы и самые неприязненные действия, к каковым причисляем мы сохранение близ границ начальника беспокойного и попущение ему, столь явно оказываемое.

Разговаривая с министрами и людьми, в делах силу имеющими, сами ли или через приятелей ваших старайтесь внушить им, что затруднения подобные не принесут ни Порте доброго плода, ни самим правителям дел пособия в прочном сохранении их, ибо, истоща терпение наше, не обойдемся мы, наконец, без крайних мер, а неминуемые из того бедственные последствия, ни на чей счет, как на их собственный, отнесутся».

Пока повеление императрицы достигло Булгакова и он вел переговоры с Портой, Сулейман-паша распустил слух, что султан прислал ему множество подарков и 44 000 червонных для раздачи азербайджанским ханам и дагестанским старейшинам, чтобы они действовали против Грузии. При этом говорили, что Омар-хан Аварский вторгнется в Кахетию, сам Сулейман – в Карталинию, а азербайджанские ханы – со стороны Ганжи и татарских провинций.

Слух этот и план врагов Грузии крайне беспокоил Ираклия. «Поистине объявляем, – писал он П.С. Потемкину[321], – что таковой опасности, какой ныне Грузия подвержена, никогда не бывало; и после смерти великого шаха Аббаса такого разорения не было, как ныне. Ваше превосходительство видите, как нам, так и царству нашему весьма нужно ваше вспомоществование».

Ираклий просил, не ожидая разрешений из Петербурга, поторопиться с присылкой помощи и поступить согласно трактату хотя бы для того, «чтобы толикие безвинные христианские души не потерпели за верность ее величеству. Дайте им спасение, да не возгласится в свете слово, что во время великой Екатерины и по соединении с Россией Грузия исчезла.

Если вы знаете, что чрез падение царства Грузинского Российская империя будет иметь пользу или прибыль, то как вам угодно, так и поступите. Дайте такую помощь, чтобы (Грузия) противиться могла против неприятелей. Если помощи не будет, то вторично просим для Бога дать нам справедливый (откровенный) ответ, чтобы толикое число христианских душ вечно не потерпели. И того довольно, что прошлого и третьего года потерпела Грузия».

Категорически поставленный вопрос заставил наше правительство снова требовать от Порты, чтобы она запретила пограничным правителям производить вторжения в Грузию. Екатерина II поручила Булгакову вновь подтвердить турецкому министерству, что пределы владений грузинского царя «суть границы наши и что прикосновение к ним удостоверит нас в полной мере в нежелании Порты сохранять с нами мир и спокойствие». В случае согласия турецкого правительства исправить ошибки и восстановить дружественные отношения императрица уполномочила Булгакова[322] заверить Порту, что мы никогда не стремились к войне, «да и не имели бы ее с Портой, если бы турки сами к тому не побудили, что и теперь от них зависит сохранить мир, оставаясь спокойными и не подкрепляя ни прямо, ни косвенно своевольства тамошних народов, что распространение торговли, на обе стороны выгодной, сопряженное с мирным и согласным с соседями пребыванием, мы, конечно, предпочитаем всякому завоеванию, не имея в сем последнем нужды по пространству и величеству империи нашей».

Считая преждевременным открыто вступать в неприязненные отношения с нами, Порта отправила Сулейману строгое приказание не подавать никакого повода к столкновению с Россией, но в то же время сама втайне готовилась к открытию военных действий. В Поти прибыли два военных и 15 транспортных судов, нагруженные значительными боевыми и продовольственными припасами. Как в этом городе, так и в Батуме турки выгружали артиллерию и построили укрепление между рекой Рион и озером Палеостом. Для этих работ были присланы из Константинополя четыре иностранца. Построив укрепление, они обучили 60 турок действиям при орудиях. Ходили слухи, что в Анатолии сосредоточено 35 000 турок и что в Ахалцих прибыл капиджи-баша, которому поручено собрать в окрестностях этого города 12 000 лезгин.

Эти известия с одной стороны, а с другой – запрет Сулейману нарушать спокойствие границ указывали, что все приготовления турок имеют оборонительный характер и что они опасаются, как бы Россия не двинула свои войска через Грузию.

«Напрасно такое их беспокойство, – говорила императрица, – на случай с ними войны, нет нам надобности заготовлять себе путь через сию землю, будучи в силах открыть себе дорогу всюду. Турки не забыли, конечно, переправы нашей через Дунай, хотя мы судов и не имели; не забыли они падения их крепостей и должны знать, что искусные полководцы не ведут второй войны однообразно с первою и не ходят по той дороге, где их ожидают».

Тем не менее слух о приготовлениях турок не мог не беспокоить Ираклия и даже полковника Бурнашева, в распоряжении которого за исключением больных и слабых было не больше тысячи человек, без кавалерии, необходимой для сторожевой и аванпостной службы.

«Бог благословляет иногда, – доносил Бурнашев[323], – и малое число храбрых войск великими победами в возможных пределах, но в рассуждении продовольствия на случай прихода турецких войск потерпеть могут неминуемое бедствие, ибо не только нет и не приготовляется запасный провиант, но с крайними хлопотами и настоящий (текущий) доставляется. Сие происходит не от недостатка в хлебе, но по невероятно расстроенному грузинскому правлению и по недостатку в деньгах.

Донося о сем, осмеливаюсь всепокорнейше представить, что необходимо оказать стране сей подкрепление и тем оживить надежду народа грузинского, в крайнее уныние пришедшего. По причине разрушения мостов и дороги в горах отчаиваются они получить защищение и, опустя руки, нимало не приготовляются к обороне. По настоящему их расположению весьма нетрудно предвидеть, что когда вступит в здешние пределы турецкий корпус, то город и народ не укоснят отдаться на дискрецию сильнейшего, хотя и в противность желанию его высочества царя».

Генерал Потемкин не верил, что столь большая опасность угрожает Грузии, но для успокоения Ираклия принял меры к починке дороги при помощи наших войск и осетин и сосредоточил у Владикавказа три батальона пехоты, четыре эскадрона драгун и казачий полк, говоря, что при первой надобности двинет их в Грузию[324].

Имея среди осетин много лазутчиков, Сулейман-паша скоро узнал о распоряжениях П.С. Потемкина и почти одновременно с этим получил известия, что все турецкие войска, сосредоточенные на малоазиатских границах, отданы под начало Батал-паши. Последнее обстоятельство было особенно неприятно ахалцыхскому паше. Стремясь к независимости и имея в лице Батал-паши личного врага, Сулейман опасался близости турок гораздо больше, чем русских. Чтоб избавиться от наблюдений Батал-паши, он решил прибегнуть к хитрости, и в конце августа посланный ахалцихского паши прибыл в Тифлис с предложением, чтобы царь заключил мирный договор с Портой и сообщил об этом верховному визирю.

Предложение было более чем странно. Отправкой договора, заключенного с Ираклием, Сулейман мог убедить верховного визиря в безопасности границ ахалцихского пашалыка и, следовательно, в бесполезности держать в сборе турецкие войска, иметь которые вблизи своих владений он вовсе не желал. Удаление войск было полезно и для Ираклия, и потому после непродолжительных совещаний, проходивших без участия полковника Бурнашева между царем Грузии и уполномоченным Сулеймана, был заключен договор, по которому обе стороны обязались не причинять друг другу ни обид, ни разорений. Для защиты Грузии от неприятельских вторжений Ираклий мог использовать русские войска, но при этом иметь их не больше трех тысяч человек[325] и не просить об увеличении их числа. Сулейман обещал за это не призывать и не содержать у себя лезгин, не покупать и не продавать на азиатских рынках грузинских подданных, не иметь никаких контактов с врагами Грузии и не держать на ее границах султанских войск. Хотя брать на себя последнее обязательство Сулейман, как подданный султана, не имел никакого права, Ираклий считал свое положение до того безвыходным, что готов был заключить заведомо неисполнимый договор, лишь бы временно ослабить разорения, причиняемые вторжениями лезгин. Руководствуясь желанием обеспечить спокойствие своим подданным, царь легко согласился на отправку письма верховному визирю и вручил его посланному Сулеймана.

«Во время нападения на нас неприятелей, – писал Ираклий визирю[326], – принуждены мы были всегда искать помощи у наших соседей, хотя никогда не имели мы желаемого успеха. Одна только Россия нам и предкам нашим чинила сильные вспомогательства, почему и теперь прибегли мы к высочайшему российскому двору. Ее величество всемилостивейше удостоила нас своим покровительством, пожаловав нам 3000 своих войск для защиты нас от неприятелей. Уже минуло три года, как российские войска находятся в нашем владении, однако же подданным его султанова величества ни тайным, ни явным образом ни малейших не делали мы обид, а впадающим только в наши земли неприятелям, по возможности сил наших, чинили сопротивление. Напротив того, Сулейман-паша, узнав о прибытии к нам россиян, призвал в Ахалцих дагестанцев, которые, разграбив многие деревни в Грузии, побили и увели в плен множество наших подданных. А как между обеими высокими державами состоит мир, то мы, избегая причины к неудовольствию султана, оставили такие набеги без наказания, в чем могут свидетельствовать наши соседи, подвластные Высокой Порте.

Теперь Сулейман-паша, желая пребывать с нами в дружбе, прислал к нам своего кегая, с которым и условились мы, что пожалованные нам три тысячи русских войск против неприятелей наших останутся без умножения, пока обе высокие державы будут в мире. Сулейман-паша обещается дагестанцев в Ахалцих не призывать, находящихся там выслать и своими войсками Грузии никакого вреда не делать, наших подданных продавать и покупать в Ахалцихе не дозволят, с нашими неприятелями ни тайно, ни явно сношения не иметь и войск султанских на границах наших не содержать.

О чем вас сим письмом уведомляем».

Письмо это, конечно, не удовлетворяло Сулеймана, который хотел, чтобы Ираклий искал покровительства султана, и паша, отказавшись подписать заключенный договор, вернул обратно грузинских посланных. Сулейман писал, что если Ираклий «желает сделать доброе дело для своих подданных, то чтоб учредил порядок в своей стране и привел деревни в оборонительное положение, дабы, – говорил паша с иронией, – несколько наездников лезгинских не разорили всей Грузии. Я же удержать их не в силах, потому что они меня не слушают. Впрочем, что касается союза и дружбы между нами, то я не только стараться буду, дабы оного не лишиться, но буду всячески оказывать вам опыты моей дружбы».

«Мое намерение, – писал паша Ираклию в другом письме[327], – доставить вам прежнее ваше благополучное состояние, исходатайствовать вам от великого султана милости и почести, превосходнее тех, коими перед сим были вы удостоены, и утвердить между нами неразрывную дружбу и союз на таком основании, дабы и потомки наши могли оным наслаждаться.

Письмо ваше к визирю Азаму, привезенное сюда моим кегаем, хотя и не может понравиться ему, однако же, представляя оное, употребил я все возможное в вашу пользу, дабы вы получили желаемый вами ответ, а с ним следующие вам по справедливости от Высокой Порты милости… Учиненная, однако же, в сердце нашем рана до тех пор будет неизлечима, покуда находящийся в ней терн не будет совершенно исторгнут. И для того для точного уверения в преданности вашей великому султану пошлите ко двору двух ваших чиновников вместо аманатов и, посоветуя, с кем надлежит, пожалуйте нам решительный ответ… Таким образом окончим наши дела в самом скором времени. Да укрепит Бог неразрывный союз навсегда! Старайтесь только возвратить ваших сыновей из чужих стран, о чем вас искренне прошу. Сие послужит к вашему благополучию, и если вы мне почитаетесь братом, то не пренебрегайте сим полезным советом».

В средине декабря 1786 года Сулейман вновь прислал в Тифлис посланного со словесным предложением удалить русских из Грузии и вернуть своих детей (Мириана и Антония) из России, за что султан обяжется исполнить все желания Ираклия. Если же русские по-прежнему останутся в Грузии, то в качестве гарантии, что они не причинят никакого вреда турецким областям и царь не будет требовать увеличения их числа, прислал бы он в Ахалцих двух аманатов из лучших княжеских грузинских фамилий. За это Сулейман обещал не вредить Грузии, выслать всех лезгин из своих владений, возвратить пленных и принудить повиноваться царю отложившихся от него персидских ханов[328].

Обещание выслать лезгин из Ахалцихского пашалыка было очень важно для грузин. Они столько терпели от их грабежей и насилия, что Ираклий, желая положить конец разорению своих подданных, выдавал отцу Омар-хана Аварского по тысяче рублей в год, самому хану 6500 рублей и искал даже случая породниться с ним. Царь сговорил дочь хана за своего старшего сына Георгия, но брак не состоялся, и аварский хан по-прежнему совершал грабежи в Грузии. Впоследствии, наследуя отцу, Омар-хан также предлагал выдать свою сестру за царевича Вахтанга, получил за это подарки на две тысячи рублей, но потом отказался и, вторгаясь в пределы Грузии, грабил, жег и уводил в плен жителей. Понятно, что при таких отношениях высылка лезгин из главного их гнезда Ахалциха и личное расположение Сулеймана было весьма важно для Ираклия, и потому, сразу по приезде в Тифлис посланца паши, царь приказал собраться в Согореджо царевичу Георгию, католикосу и всем знатным особам. Прибыв туда же 18 декабря, Ираклий, посовещавшись с собравшимися, объявил полковнику Бурнашеву, что, по единодушному желанию и согласию всех чинов царства и народа, он намерен послать в Ахалцих требуемых Сулейманом аманатов и что к этому его вынуждает крайняя необходимость избавить их от разорения турок. Бурнашев заметил Ираклию, что по четвертому параграфу трактата он обязан обо всех своих действиях переговаривать с пограничными начальниками. Ираклий отвечал, что напишет генерал-поручику Потемкину, но, не дождавшись ответа, отправил в Ахалцих князей Николая Орбелиани и Теймураза Цицианова, чтобы они более точно узнали истинные намерения Сулеймана[329].

Такая торопливость и заискивание царя перед турками не могли не удивить П.С. Потемкина.

«Я поспешаю, – писал он[330], – отправлением обратно присланного ко мне от вашего высочества князя Зазу Салагаева и с ним ответ мой на письмо ваше, содержание которого видя, крайне скорблю, что совет вельмож ваших попускается на готовность выполнить требования Сулейман-паши Ахалцихского. По силе заключенного вами трактата с империей Всероссийскою четвертого артикула обязались вы торжественно советоваться с пограничным начальником во всяком сношении с окрестными владетелями и во всяком случае, когда от соседей посланцы будут присылаемы. Выполняя силу сего артикула, мой долг требует представить вашему высочеству и советовать, чтобы вы не отдавали Ахалцихскому паше аманатов, а при том прошу покорно рассмотреть все требования Сулейман-паши и цель всех его к вам отношений.

С самых тех пор, как начал он с вашим высочеством иметь переписку или переговоры, требования его состояли в следующем:

1. Обольщая разными мнимыми выгодами поколебать верность вашу к России и сделать царское лицо ваше вероломным.

2. Чтобы вывести войска российские из Грузии и, избавясь от грозных защитников Грузии, обнажить оную от обороны, ибо, если бы войска наши не были им грозны, не имел бы он надобности искать о выводе их из Грузии.

По сим двум главным требованиям не видя успеха, ныне предлагает он новые, не менее лукавые, хотя и не столь упорные, а именно:

3. Чтобы ваше высочество дали ему обязательство, дабы за учиненные им и по его замыслам и наущениям от лезгин царству грузинскому разорения уничтожить и не взыскивать. Сей самый артикул довольно ясен, что Сулейман-паша приемлет благовременно меры, обольстив вас мнимым добронамерением, остаться самому без ответа.

4. Сулейман-паша требует из князей грузинских двух аманатов. Трудно ли разобрать его и в сем случае подлог, который ищет он обратить на вред вам и царства грузинского.

5. Обещает паша присланные от Порты грамоты к азербайджанским ханам удержать и стремление их на Грузию остановить. Легко и здесь разобрать можете, что удержать оные Сулейман-паша не посмел бы, когда б от Порты оные велено было послать.

Высочайший ее величества двор не пренебрег интересов царства грузинского, и вся мнимая дружба Сулейман-паши приняла поворот свой едва ли не по тем требованиям, кои двор императорский настоял у Порты».

Ввиду усложнявшихся политических обстоятельств и неизбежного разрыва России с Турцией генерал-поручик Потемкин просил Ираклия не вступать в союзные отношения с пашой Ахалцихским и ни в каком случае не давать ему аманатов. Царь отвечал, что он отправил уже посланных в Ахалцих, постарается отделаться от выдачи аманатов, но страшится за последствия. Ираклию жаль было не воспользоваться хотя бы временным расположением паши, тем более что Россия и Турция не имели еще явного разрыва. «Что за важное дело, – спрашивал царь[331], – быть двум нашим аманатам в Ахалцихе? Коль же скоро нарушится мир между двумя государями, то тогда мы тех людей вывесть оттуда можем. А если б и остались они в их руках, весьма легко можно для службы и верности ее величеству их там оставить».

Тем временем Сулейман-паша старался изо всех сил примириться с Ираклием и добиться выдачи аманатов. Паша выслал за посланными конвой и принял их весьма ласково[332]. Имея наказ выведать истинные намерения Сулеймана, князья Орбелиани и Цицианов не разубеждали пашу в намерении царя выдать аманатов, и Сулейман сообщил Порте о возможности отклонить Ираклия от союза с Россией. Из Константинополя тотчас же был отправлен с большими подарками капиджи-баша с поручением вместе с Сулейманом заключить договор с царем Ираклием.

Достичь этого было не так легко. Ираклий знал вероломство турецкого правительства, жестокость в обращении с христианскими подданными и, наконец, непрочность своего царствования, если перейдет под покровительство Турции. Царь знал, что Сулейман его непримиримый враг, и союзные отношения с ним не могут быть искренни. Если некоторые грузины и искали сближения с турками, то все они принадлежали к партии царицы Дарьи. Мечтая разделить Грузию между всеми сыновьями Ираклия, царица знала, что наследник, ее пасынок, царевич Георгий не допустит этого, тем более что русское правительство уже высказалось против подобного раздробления, чреватого междоусобицами. Царица Дарья имела многих приверженцев среди князей, наследственно пользовавшихся государственными должностями и опасавшихся потерять их при русском влиянии. Опираясь на довольно сильную партию и пользуясь огромным влиянием на Ираклия, Дарья не сумела, однако, достичь желаемых результатов, хотя и содействовала временному сближению своего мужа с Сулейманом.

Во второй половине февраля в Ахалцихе был получен фирман о скором разрыве с Россией и с уведомлением, что 52 000 турецких войск будут двинуты к Арпачаю. Назначив Сулеймана сераскиром, Порта требовала от него заготовки провианта и всего необходимого для войск. Сообщая об этом грузинским посланным, Сулейман уверял, что желает сохранить мирные отношения, и приглашал на свидание или самого Ираклия, или его старшего сына Георгия[333]. «Пусть государи, – писал при этом Сулейман царице Дарье[334], – делают то, что они намерены; мы же должны стараться о пользе наших владений. Семь или восемь царей (?) имели прибежность к России, но без успеха. Теперь увидим, могу ли я пред другими сделать более пользы брату моему царю и его детям».

При содействии капиджи-баши и стараниях Сулеймана был заключен договор, по которому царь обязался выдать аманатов, а паша под клятвой обещал не предпринимать ничего против Грузии и выслать лезгин из своих владений. «Итак, мир совершенно утвержден, – писали посланные Ираклию, – и лезгины высланы».

Через несколько дней в Ахалцих прибыли представители ханов Шушинского, Хойского и Аварского. Они единогласно просили пашу не заключать никаких договоров с царем, который, по их словам, «имел четыре ноги, из коих три у него отняты, и он держится теперь только на одной». Сулейман не согласился исполнить их просьбу и писал Ираклию[335], что «заключенный между нами на крепком основании союз утверждает нелицемерное ваше к султану усердие, а ко мне братство и дружбу.

Теперь для уверения султана, что вы стоите на пути правды и справедливости, и для получения от него милостивого фирмана, нужно вам стараться отдалить от себя чужестранные войска и разломать сделанную дорогу, а после сего с другими государями не соединяться и к султану послать прошение, изъявляющее вашу искренность. Я заключаю, что таковой поступок не может быть вам не только вреден, но получите милостивый фирман и многие султанские благодеяния.

Посылаем к вам Ейваса, чтобы вы, не имея никакого сомнения, прислали ваше прошение, о чем и князья вам донесут».

Требование Сулеймана не соответствовало планам царя Ираклия, никогда не желавшего подчиняться Турции и искать ее покровительства. По совету полковника Бурнашева Ираклий отказался писать султану.

«Письма ваши и наших князей, – отвечал царь Сулейману[336], – мы получили через Ейваса и словесные донесения его выслушали. Мы никогда не делали огорчения его султанову величеству, а только для сохранения царства нашего просили мы от ее величества несколько войск без намерения беспокоить наших соседей. Вы, возмутив азербайджанцев и дагестанцев, три года давали у себя убежище лезгинам, кои разоряли и опустошали наши земли, продавая полученную добычу в областях, вам подвластных. Мы, однако же, войсками нашими не сделали ни малейшего вреда подданным его султанова величества, что вам довольно известно. Напоследок оказалось искреннее желание с обеих сторон заключением союза и дружбы прекратить вражду и разорение. Для исполнения сего прислали вы Кетхуду кегая-бея, коему дали мы уверение о твердом нашем намерении не делать ничего, противного его султанову величеству.

Однако вы, не надеясь на сие уверение, требовали от нас аманатов. Мы, продолжая оказывать наклонность к восстановлению тишины и дружбы, послали к вам родственников наших, двух верных нам князей с обещанием дать аманатов. Вы не исполнили своего обещания и ныне требуете невозможного.

Уверения наши вам известны, и мы не находим другого средства уверить вас более, да и не следует. Обещаем и теперь клятвенно исполнить все, что нам возможно будет без вреда для нас. Если вы и сего уверения не примете, то прошу по данному под клятвой обязательству, возвратить благополучно наших князей. Впрочем, да будет воля Божия!»

Казалось бы, такой ответ должен был прекратить отношения между царем и пашой Ахалцихским, но оказалось не совсем так. 13 июля прибыли из Ахалциха посланные паши с заявлением, что, если в предстоящей борьбе русские одержат победу над турками, Сулейман тотчас же покорится, а по окончании войны покажет все фирманы, присланные ему из Константинополя. Такая предупредительность была следствием слуха, распространившегося в Азиатской Турции и исходившего из Константинополя, что русские намерены увеличить численность войск, находившихся в Грузии, до 30 тысяч и предпринять наступление. Для противодействия этому Порта приказала ванскому, баязетскому, карсскому, эрзерумскому и ахалцихскому пашам собрать 60 тысяч человек и прислала фирман Сулейману, чтобы он сохранил с Грузией дружественные отношения. Князю Цицианову, когда он был в Ахалцихе, удалось прочесть этот фирман, объяснивший, почему паша, явный враг царя, старался казаться искренне к нему расположенным. Расположение это, хотя и мнимое, было очень полезно для Грузии, волнуемой партиями, враждебными друг другу. Полное расстройство механизма правления было причиной всеобщего недовольства.

В конце июля начальник казахов Ахмет-ага с 1500 семействами, ему подвластными, откочевал в Карабах. Ираклий приходил в отчаяние, просил нашей помощи, без которой, по его словам, не мог обойтись. В ожидании ее Ираклий собирал войска, но «грузинское нерадение, – доносил Бурнашев[337], – непослушание и всякое неустройство, и паче недостаток в провианте – сильные препятствия не только к благому какому-либо начинанию, но и совершенною причиной опустошения от лезгин. Истинно доношу: вместе с грузинами никакого дела предпринять не можно, а наипаче ожидать успеха желаемого». Тем не менее неотступные просьбы Ираклия заставили Бурнашева принять участие с обоими егерскими батальонами в походе, предпринятом Ираклием, в Карабах для возвращения бежавших из Грузии казахов.

Собрав пять тысяч вооруженных грузин, царь двинулся с ними к Ганже. Ибраим-хан Шушинский (Карабахский), как только узнал о выступлении в поход Ираклия, потребовал к себе армянских меликов, на которых давно смотрел неприязненно, считая их людьми, преданными России. Подозревая свою погибель, мелики не явились к хану, а искали убежища среди русских войск, стоявших у Ганжи, и просили царя оказать им содействие войсками для вывода из Карабаха и переселения в Грузию их подданных. Ираклий охотно согласился и отправил с меликами четыре тысячи своих войск под началом царевича Юлона и князя Орбелиани. Встретив войска шушинского хана, грузины разбили их наголову и двинулись дальше, но вследствие скорого разрыва с Портой князь Потемкин не счел возможным оставлять наши войска в Грузии, и полковник Бурнашев получил приказ вернуться с егерскими батальонами на линию. Ираклий вызвал свои войска из Карабаха и возвратился в Грузию без всякого результата. Мелики, оставив в Карабахе своих жен, детей, имущество и более 7000 подданных христиан и спасая только собственную жизнь, прибыли с царем в Тифлис, где долго жили в крайней бедности. Впоследствии они поселились в Шамхоре (между Грузией и Ганжей) с 500 семей армян, бежавших из Карабаха от преследований Ибраим-хана.

Грузия была предоставлена самой себе, царю было предложено уладить дела с Сулейманом. Ираклий исполнил желание князя Таврического, утвердил свои отношения с пашой Ахалцихским и посылал даже к султану князя Осипа Баратаева с просьбой не предпринимать ничего против Грузии. Султан прислан подарки и обещал исполнить его желание тем охотнее, что русские войска оставили Грузию. Простояв три дня под Ганжей, наши батальоны двинулись на линию, где нашли значительные перемены во внутреннем управлении края.

Глава 12

Открытие Кавказского наместничества. Деятельность Шейх-Мансура. Прокламация П.С. Потемкина аксаевцам и жителям Эндери. Бегство Шейх-Мансура в Турцию. Его прокламации. Волнение среди закубанцев. Вторжение их в наши границы. Постройка укреплений на линии. Расположение войск. Образование поселенного войска. Переход шамхала Тарковского в подданство России. Увольнение П.С. Потемкина и назначение командующим войсками генерал-аншефа Текелли

Волнение, произведенное на линии Шейх-Мансуром в 1785 году, не позволило генералу Потемкину приступить согласно воле императрицы к открытию Кавказского наместничества. Лес, заготовленный для присутственных мест и генерал-губернаторского дома, был или сожжен, или разграблен, и, хотя взамен его доставлялся новый из Астрахани, постройка, начатая 20 ноября, при всех усилиях могла быть окончена не раньше января 1786 года[338].

По указу императрицы Екатерины II Сенату, Кавказское наместничество составлялось из двух областей – Кавказской и Астраханской. В первую должны были войти Екатериноградский, Кизлярский, Моздокский, Георгиевский, Александровский и Ставропольский уезды, во вторую – Астраханский, Красноярский, Енотаевский и Черноярский, отчисленный из Саратовского наместничества. «Городу Екатеринограду, – говорится в указе[339], – быть губернским; Астрахань же до будущего нашего соизволения долженствует остаться областным городом. А в прочем постановление о границах Кавказского наместничества с прикосновенными к нему возлагаем на соглашение наших генерал-губернаторов и правящих ту должность».

Полагая единственным средством к обузданию горцев введение среди населения цивилизации и правильных понятий о гражданской жизни, Екатерина поручала генералу П.С. Потемкину заводить исподволь города поблизости от подгорных народов, подданных России. «Мы удостоверены, – писала императрица[340], – что в краткое время и сами они ощутят пользу из сего заведения и найдут собственную их выгоду в причислении их под управление, нами учрежденное, участвуя в оном выбором судей по званию и состоянию их. Но для сего нужно, чтобы они в торге, промыслах и прочих позволенных упражнениях имели полную свободу и чтобы военные и гражданские начальники не стесняли их в том ни под каким видом, но паче всяким благодеянием и помощью их подкрепляли».

В большей части городов Кавказского наместничества существовало исключительно военное управление, но теперь признано было более удобным применить к этим городам изданное в апреле 1785 года «Городовое положение». Генерал-поручику Потемкину поручено было объявить о позволении всем сходящим с гор явиться в Кавказскую губернию, и если число армян будет значительно, то основать для них особый город. Для связи Кавказской линии с Грузией была построена еще в 1784 году крепость Владикавказ на Тереке, при входе в ущелье Кавказских гор и затем по пути к Моздоку возведены редуты – Потемкинский на Тереке близ Татартупа, Комбелейский на реке Комбелея и Григориопольский у Малой Кабарды. Далее, на правом берегу Кубани, было построено укрепление Преградный Стан и при устье У руна – укрепление Прочный Окоп. Для усиления поселений на линии императрица приказала селить там отставных солдат, выдавая им пособие от казны по 20 рублей на двор. 14 июля 1785 года был обнародован манифест, по которому дозволено было селиться в Кавказской области всем желающим и иностранцам. Последним было обещано свободное отправление религии, предоставлены права наравне с русскими подданными с освобождением на б лет от государственных податей. Если бы по прошествии льготных лет поселенцы пожелали возвратиться на родину, то могли сделать это беспрепятственно, заплатив только трехлетнюю подать. Одновременно с этим приступили к раздаче свободных земель частным лицам, и с 1784 года на Кавказской линии появились имения князя А.А. Вяземского, графа (впоследствии князя) А.А. Безбородко, графа А.Р. Воронцова, графа И.Г. Чернышева и др.

В конце декабря 1785 года всем кубанским мурзам, кабардинским и кумыкским владельцам, как подданным России, было разослано приглашение явиться в Екатериноград на торжество по поводу открытия Кавказского наместничества[341]. К 15 января съехалась большая часть чинов, назначенных в состав правления, собралось до ста дворян и более 40 горских князей и владельцев.

Утром 17 января все они и офицеры собрались в доме правителя, и, когда П.С. Потемкин, приветствуя собравшихся, объявлял о предстоящем завтра открытии наместничества, по улицам города разъезжал городничий и возвещал то же самое народу. Сопровождаемый конвоем из одного унтер-офицера и 12 рядовых, при звуках труб и литавр он объявлял жителям о предстоящем торжестве «с беспрестанным восклицанием: «Виват Екатерина!»

В шесть часов утра в воскресенье 18 января 1786 года сто один выстрел дал знать жителям о начале торжеств. Немногочисленное еще в то время дворянство и все служащие собрались у правителя наместничества, откуда в сопровождении горских князей отправились в зал дома присутствия, в глубине которого виден был стоящий на возвышении портрет императрицы. Здесь они ожидали прибытия генерала Потемкина, который приветствовал представителей края особой речью[342].

«Глас трубный, – сказал он, – и пушек гром возвестили в стране сей торжество. Великолепное приготовление, здесь видимое, знаменует, что посвящен день сей на славословие бессмертной делами великой Екатерины, нашей лучшей самодержицы. Едва умолкнул гром оружия, потрясавший горы Кавказские, едва удержан меч, карающий врагов, и с восстановлением тишины открывается новое зрелище, благоденствие народу обещающее. Многочисленное собрание разных наций, предстоящее пред престолом славою, победами и щедротами сияющей Екатерины, готовится принять благодатное ее учреждение. Все пределы пространной империи Российской вкушают уже плоды народо-матернего сего узаконения. Вы ныне равное с другими вкусите блаженство; вы увидите, что любовь ее к подданным есть первым основанием, а благосостояние народное – главным ее предметом. Всевышний Царь царей, благословляя намерения возлюбленной благодетельницы человечества, увенчал успехами учрежденное ею благоустройство. Мы, внимая священной ее воле и зная цену истинного блага, от щедрой руки даруемого, имеем долг начать сие торжество излиянием Вседержителю Богу сердечных молитв, дабы Всемогущий Господь, милующий Россию, излиял все небесные благости и высочайшие намерения более и более успехами венчал».

Собравшиеся отправились в церковь, где выслушали проповедь преосвященного Антония, и должностные лица приняли присягу. Церемония произвела сильное впечатление на горских князей, смотревших с удивлением на все происходящее.

Не понимавшее русского языка и чуждое европейским понятиям, туземное население не могло принять непосредственного участия в управлении и, подобно прочим губерниям, иметь должностных лиц по выбору, но, чтобы сблизить его и ознакомить с порядками администрации, было выбрано в члены нижнеземских судов по два человека из местных в Кизлярский и Ставропольский уезды и один в Моздокский[343]. Генерал Потемкин просил А.А. Безбородко приказать перевести на армянский, татарский и грузинский языки учреждение о губерниях и доставить переводы к нему[344].

Во вторник 20 января были произведены выборы уездных предводителей дворянства, причем георгиевским был избран князь Потемкин-Таврический, а Александровским – статс-секретарь императрицы И.П. Елагин. Затем, когда из числа уездных предводителей последовали выборы губернского предводителя, конечно, единогласно избрали князя Потемкина, а на его место уездного предводителя – графа И.Г. Чернышева. По окончании выборов, открытия присутственных мест и избрания депутатов для принесения благодарности императрице представители сословий разъехались по домам. Генерал-поручик Потемкин напутствовал их речью, не лишенной интереса и в настоящее время.

«Во все дни торжественного происшествия, – сказал он, – на которое вы созваны, видели вы благость, на вас изливаемую, внимали сначала содержание благодатного учреждения (о губерниях), слышали вчера всемилостивейшую о правах и преимуществах дворянства грамоту. Кто из вас мог слышать сие без восторга наипризнательнейшей благодарности, узнав через первое, до какой крайней черты матернее сердце нашей самодержицы стремилось к народному устройству, и видел из последней (грамоты), коликие преимущества даровала она российскому дворянству.

В древние времена, когда человечество стонало под игом сильных, когда народ удручен был от властей, когда властители считали и правилом, и выгодой себе утеснять подвластных, – герои, которые, следуя побуждению человеколюбия, отличались добротою, были признаваемы народами превыше человеков; им созидали храмы, их боготворили.

В цветущие дни Рима воздвигали героям в ознаменование творимых ими дел монументы; в наши просвещенные дни видели мы, что великая душа самодержицы отреклась от монументов, благодарным народом многократно предлагаемых. Но если пройдем мысленно древних, средних и последних времен историю, то найдем, что никоторого из сих периодов времен народы не имели более причин славословить государей своих, как Россия ныне.

Мы с восхищением видим в лице царствующей самодержицы победительницу, видим с восторгом радостным нежную мать своего народа. Лавры ее побед не подобны лаврам тех завоевателей, кои для единой громкости и блеску стремились расхищать чужие пределы; те опустошали землю, а она населяет пространные области; те, поджигая грады, ознаменяли власть свою развалинами – она грады созидает, и власть ее ознаменяется человеколюбием; их следы орошены кровью – ее путь всюду усыпан благотворениями, и в законах ее зримо начертание горящей к народу любовью души пламенной.

Вся Европа, да и самые дальние пределы вселенной с удивлением видят процветающей России славу. Взирайте на растение нашего отечества в счастливые наши дни!

Могущественная мудрость самодержицы нашей торжествовала над силами многих супостатов, устроила внутреннее благосостояние наше, возвеличила славу нашу, утвердила личную безопасность частных людей, обнадежила каждого достояние, отверзла ворота наукам, даровала преимущества благорожденным, открыла способы основать состояние среднего рода, недостатком коего укоряли нас иные державы, преподала средства к заведению ремесел, и нет такого состояния в нашем отечестве, о коем бы проницательная душа ее не мыслила и не явила себя попечительною.

Исчислите ее попечения о славе и величии России! Она приобрела Белую Россию, присоединила к империи Крым, единое имя которого было россам страшилищем; Крым, откуда истекали к нам бедствия, ныне повержен империи Всероссийской навеки, и приобретение сие не оросило ее лавров ни единою каплей крови!

Воззрите, наконец, на сию страну, где по образу мудрого ее учреждения торжественно открыто наместничество. Сия страна, где прежде было пребывание древних скифов, присвоена к России; горы Кавказские под вечным льдом, облака превышающе, преклоняются ее державе; народы лютонравые, укрощаясь, внимают законы и учреждения, рукою мудрости начертанные. И там, где пространство степей ужасало воображение, ныне видим повсюду села и обитание; там, где скитающиеся народы не видели ничего, кроме терния, ныне видим воздвигнутые грады.

Здесь предлежит нам служение, требующее более тщания и кротости. Вам, поставленным судиям, должно радением, беспристрастием и неусыпностью привлечь сердца диких народов, приучить их любить благоустройство, познать пользу законов, цену покровительства их и выгоду каждого повиноваться законам, дабы многоразличные народы, составляющие сию губернию, и ей сопредельные разные нации сами отметали прежнее ослепление свое, возгнушались злонравием своим и чтоб общество их получило и то тело, и тот образ существа, каковым ему быть предполагают».

«А вы, – сказал П.С. Потемкин, обращаясь к депутатам из горских князей, – вы, призванные пред лицо и престол Великой Екатерины, любуйтесь участью вам дарованною, приучайтесь познавать состояние, природе человеческой свойственное. Славьте с восторгом имя Великой Екатерины, возглашайте ее царствование, повинуясь ее священным законам. Не требуют от вас ничего, кроме верности к императорскому престолу, спокойного пребывания и взаимной между собою безопасности».

Спокойствие и безопасность на линии были необходимы для того края. Грабежи и разбой тяжело отзывались на сельском населении, особенно с тех пор, как Шейх-Мансур назвал войну с русскими священной и посулил вечное блаженство каждому мусульманину, павшему на поле брани или убившему гяура. В конце 1785 года в Дагестане, Чечне и среди кумыков появились посланные с письмами от бывшего в то время в Константинополе дженгутайского Ахмет-хана, извещавшего горцев, что Порта даст им денег и войско, если они последуют советам пророка и восстанут против России[345].

Оставленный было всеми Шейх-Мансур снова вышел на сцену, и число его приверженцев быстро возрастало. Покинувший его Чапалов опять появился в числе самых горячих приверженцев имама. Мансур разослал всюду прокламации, в которых проклинал всех, кто слушает русских и повинуется им. Он приготовил большое знамя с длинным серебряным копьем, заготовил мешки для провианта, доставляемого жителями, и огромные котлы для довольствия войск и своих последователей. Вокруг дома пророка был поставлен караул из местных жителей[346]. Захватить его не представлялось никакой возможности, ибо туземцы не только не соглашались его выдать, но тщательно скрывали местопребывание человека, по их словам святого. Охотники до легкой наживы являлись к начальству на линии и предлагали за деньги достать голову Мансура, но, конечно, не исполнили данных обещаний, некоторые сумели воспользоваться доверием русского начальства и, получив часть денег вперед, исчезали бесследно.

Мансур между тем продолжал вербовать приверженцев и требовал, чтобы от каждой мечети к нему прибыло по три человека[347]. Аксаевцы и жители селения Эндери отличались сочувствием к пророку и охотнее других следовали его учению. Генерал-поручик Потемкин требовал, чтобы владельцы запретили своим подвластным исполнять требования Мансура и становиться под его знамена, но те отвечали, что они не в состоянии воспрепятствовать такому движению.

«Сожалею, – отвечал Потемкин[348], – что слабое ваше чиноначалие не может удержать подвластных ваших, кои прилепляются не к имаму, как вы в письме своем пишете, но к бунтовщику и разбойнику Ушурме, который, ложно назвав себя имамом, достоин сделался гнева Божия, который, наруша спокойствие, сделался бунтовщиком и достоин казни.

Бог всемогущий, видя мерзкие дела, не попустит сие без поражения и за кровь, от него пролитую, предаст его и казни на сем свете, и вечной муке после смерти.

Вы просите моего повеления – я даю вам оное кратко и ясно: удерживайте подвластных ваших от нового зла, вразумите их, что, когда прошлого лета ослепленный народ, веря обманам Ушурмы, подлого пастуха, прилепился к нему, много ли получил чрез него, много ли приобрел выгод?

Сей обманщик Ушурма на счет крови человеческой, – которую ослепленные простаки за него проливают, – сам грабил и наживался, и открылись его обман и злодейство».

Генерал Потемкин писал горцам, что, разбив прошлой осенью скопище Мансура, он остановил военные действия только потому, что был уверен, что они оценят милосердие русской императрицы, но если горские народы снова последуют советам лжепророка, то будут жестоко наказаны.

Воззвание это не оказало действия, народ стекался к Мансуру, и повсеместное брожение было настолько сильно, что П.С. Потемкин не находил возможным восстановить спокойствие на линии до тех пор, пока будет существовать Мансур[349]. По его наущению кабардинцы поддерживали постоянные контакты с закубанцами и вместе с ними или вторгались на линию, или служили проводниками. При одном из таких нападений кабардинский владелец Дол, один из наиболее деятельных пособников Мансура, был окружен нашими войсками. Не видя возможности уйти от преследования, Дол прислал своего узденя к командовавшему отрядом полковнику Нагелю с просьбой о прощении и обещанием покориться. Нагель обещал ему помилование, Дол явился в наш лагерь и был водворен на место своего жительства в Малой Кабарде. Пример милосердия к явному преступнику подействовал на некоторые племена, и аксаевцы вместе с жителями Эндери решили также просить прощения с обещанием в будущем не присоединяться к Мансуру[350]. Потемкин требовал от них присяги и выдачи аманатов, на что они и согласились[351]. Вслед за тем в сентябре и кабардинцы дали подписку, что, если Мансур явится в их селениях, они обязуются его задержать и представить начальству[352]. Обстоятельства эти, став известными Мансуру, заставили его позаботиться о собственной безопасности. Он прикинулся раскаявшимся, и в конце октября его родственник Этта явился к П.С. Потемкину с уверениями, что Мансур желает не только покориться, если ему будет обещано полное прощение, но и принимает на себя обязанность успокоить горские народы. Генерал-поручик Потемкин требовал, чтобы Мансур сам явился к нему, но тот отвечал отказом. Вскоре выяснилось, что Мансур подсылал своего родственника только для того, чтобы разгласить, что русское правительство ищет примирения с ним. «Но как к таковым разглашениям, – писал князь Таврический[353], – прямая есть причина спасти себя и не показаться гонимым Россией, то и предписал я генерал-поручику Потемкину означенного родственника представить ко мне, а Ушурме (Мансуру) дать знать, что прибегающие с повинною к престолу вашего императорского величества не отчуждаются монаршей милости, лишь бы только раскаяние их и исправление было истинно и чистосердечно».

Этого-то и не было у Мансура. Он вовсе не желал покориться, искал средства усилить свою партию и обещал приверженцам в одну из пятниц двинуться к Владикавказу и овладеть им. В Коране написано, говорил лжепророк, что если мусульмане начнут брань с беззаконными в пятницу, то непременно победят. Если мусульманин убьет хотя одного беззаконного в пятницу, это все равно, что он разорил бы 7000 церквей беззаконных в остальные дни, буде же мусульманин будет в этот день убит от руки неверных, он непременно будет в раю.

Мансур обещал своим соотечественникам содействие турок, аварского хана и уцмия Каракайдакского. Турецким войскам заходить сюда далеко и весьма затруднительно, говорили люди, не верившие обещаниям имама, и этого никогда не бывало. Гораздо легче бы было возвратить им отнятый Крым или прийти на Кубань, но и туда они не идут. Как нам противиться русским? Рано или поздно они загонят нас в горы, где мы умрем с голода, лучше успокоиться и просить пощады. Напрасно мы надеялись на него, говорили чеченцы, и сделались противниками русских.

Несмотря на нерасположение большей части населения, Мансур сумел собрать вокруг себя тысячу человек. Здесь были чеченцы, тавлинцы, андреевцы, аксаевцы и по преимуществу качкалыки – все бездомные или абреки[354]. Опасаясь оставить их без дела и тем подвергнуть опасности грабежей свои селения, Мансур двинулся против карабулаков. В произошедшем столкновении имам показал себя трусом, и чеченцы смеялись над ним, говоря, что он «робел быть близко к драке, а стоял всегда поодаль»[355]. Трусость у горцев всегда считалась самым величайшим пороком, и потому, естественно, Мансур подвергся страшным насмешкам и потерял всякое доверие. Видя безуспешность своих действий в Чечне и зная о приготовлениях Турции к войне с Россией, лжепророк решил отправиться в один из турецких лагерей и там предложить свои услуги. В начале июля 1787 года при помощи закубанского владельца Казы-Герея Мансур оставил Чечню и ушел за Кубань. Порта была рада переманить его на свою сторону, как политического деятеля. Еще до ухода Мансура за Кубань один из кумыкских жителей, путешествовавший в Мекку и возвращавшийся через Константинополь, был призван к визирю.

– Какой там явился у вас имам, – спрашивал визирь, – и какие он делает чудеса?

– Никаких, – отвечал истинный последователь Магомета, – он только развращает народ и производит смятение.

– Верят ли ему люди?

– Простые верят, а умные называют обманщиком.

– Разве у вас нет книг?

– Есть.

– Как же вы можете верить в появление пророка, которого по вашему закону, кроме Магомета, быть не может?

Хаджи объяснял это неразвитостью народа, но вместе с тем уверял визиря, что Мансур имеет много приверженцев. Последнее заявление послужило причиной, что, когда Мансур появился за Кубанью, Порта решила сделать его орудием своих планов и при помощи лжепророка поднять мусульман против России и прилагала все усилия, чтобы сделать Мансура своим приверженцем. Присланный от суджукского паши эфенди одарил эксимама деньгами, подарками и сумел взять с него присягу, что он не предпримет ничего, кроме как по повелению Порты[356]. Вслед за тем явился посланный от анапского паши и пригласил Мансура в Анапу, где было собрано до 10 000 турецких войск. Анапский паша расспрашивал Мансура о его проповедях, хвалил его за то, что он распространяет правила религии в таких диких местах, как Дагестан, и осведомился, не притесняют ли русские тамошних жителей.

– О притеснениях русских я ничего не слыхал, – отвечал Мансур, – чеченцы дают своих аманатов с тем, чтобы по прошествии года они заменялись другими, но с некоторого времени русские, получив от чеченцев новых аманатов, удерживают старых, и чеченцы на это ропщут.

– Удерживание русскими аманатов ваших, – заметил паша, – есть явный знак нарушения ими обязательств. Они разрушили уже мир с калифом (султаном) и умышляют истребить правоверных. Вскоре разгорится война, и каждый истинный мусульманин должен, вооружась, защищать правую веру до последнего издыхания. А как известно, что по ревности твоей к вере послушны тебе не только чеченцы, но и многие другие дагестанские народы, то сей случай подаст тебе лучшее средство приобрести Божественное милосердие и султанские щедроты для блаженства сей и будущей жизни. Старайся побуждать и увещевать, чтобы все магометане, вооружась, ополчились против россиян и нанесли бы вред врагу мусульманской веры. Будь уверен, что служение твое Богу и калифу награждено будет такими воздаяниями, какие только вообразить можно.

– Конечно, – отвечал Мансур, – я, как магометанин, обязан действовать по законам религии, но о чеченцах и дагестанцах ничего утвердительного сказать не могу, так как народы эти имеют своих начальников и свои обстоятельства, соображаясь с которыми устраивают свои дела.

Несмотря на уклончивый ответ Мансура, паша ласкал его и содержал хорошо[357]. Ободренный приемом и надеясь на поддержку со стороны турок, лжепророк прислал своим односельчанам письмо, в котором писал, что скоро вернется в Чечню знаменитым человеком[358]. Он советовал правоверным быть единодушными, держаться данных им наставлений и тогда обещал избавить их от притеснений русских. «Все закубанские народы, – писал Мансур, – меня чтут и ко мне присоединились». Он обещал прийти с ними в Чечню, как только получит турецкие войска, пушки и снаряды.

Покровительство паши и внушения турок принесли Мансуру большую известность во всем Закубанье. В Чечне от него требовали чудес, а здесь довольствовались одной его проповедью. Должно быть, Господь послал ему откровение, говорили закубанцы, если он, говоря только на одном чеченском языке, так твердо знает Коран.

Народ стекался к нему отовсюду: здоровые приходили для изъявления почтения и сочувствия, а больные для исцеления. Мансур настраивал их против России и поощрял к разбою на наших территориях. Закубанцы переправлялись на наш берег Кубани, и, хотя при встрече с нашими войсками всегда терпели поражение, отдельные партии их причиняли жителям большое разорение. «Всегдашнее подвержение поселенцев в губернии Кавказской набегам закубанским довольно доказывает, – писал князь Таврический[359], – особливо же в теперешних обстоятельствах, что рано они там поселены. Кажется, нужно будет ближайших к границам подать назад, дабы их обезопасить и лишить корысти закубанцев, которых наши селения приманивают».

«По известиям цареградским, – писал светлейший в другом письме от того же числа[360], – министерство турецкое, вопреки миролюбивым намерениям султанским, ищет разрыва мира; черкесы собираются делать за Кубань свои набеги. Ваше превосходительство доносите об усилении там имама Мансура. Все сие требует принятия сильных мер. Я предписываю вам, во-первых, собрать раздробленные части и привести себя в почтительное состояние. Лучше пожертвовать ненужным, нежели ослабить себя раздроблениями повсеместными. Кизлярскую сторону обеспечьте достаточным отрядом; главное же внимание устремите к правому флангу. Генерал-поручику Иловайскому приказал я собрать войско Донское, генерал-майору барону Розену расположиться на р. Ее и стоять обоим в полной готовности к предприятиям, каковых обстоятельства востребуют».

Осмотрев берега Кубани, генерал-поручик Потемкин счел необходимым немедленно приступить к устройству укреплений, которые могли бы хотя отчасти уберечь жителей от вторжений грабителей. Так, у устья Терновки был заложен редут Терновский на одно орудие и роту гарнизона; при устье Камышеватой на левом берегу – Мстиславльский редут на четыре орудия и два полка гарнизона; при Калмыцком броде – Надзорный редут для небольшой команды; близ бывшей Царицынской крепости – Царицынский редут на одно орудие и небольшую команду. Затем следовали Прочный Окоп; на излучине Кубани – Державный редут на одно орудие и небольшую команду; на месте прежнего Сенгилеевского редута Григориополисский ретраншемент на четыре орудия; на высоте по правую сторону речки Горская – Убежный редут на два орудия; при Овечьем Броде – Недреманный редут на два орудия и, наконец, Преградный стан на десять орудий; редут при Бесленейской дороге на два орудия, редут при Невинном мысе на два орудия, Усть-Невинный редут на Кубани на два орудия и ретраншемент при Воровском лесе на четыре орудия.

«Ваша светлость изволите знать, – доносил генерал Потемкин[361],– что дистанция, мне порученная, простирается на восемьсот верст, и недреманное бдение иметь должно, чтобы нигде не могли иметь татары (закубанцы) и малейшей удачи, ибо она послужит новым сигналом к общему народов возмущению, кое предупредить приложу я всевозможное старание».

Для лучшей защиты линии войска были разделены на два корпуса – Кубанский егерский, перешедший под начало генерал-аншефа П.А. Текелли, и Кавказский, оставшийся в ведении генерал-поручика Потемкина. Войска последнего были расположены: главный корпус[362]под личным командованием Потемкина находился между Бештовыми горами и Кум-горой, «дабы удобно было, прикрывая линию от самой вершины Кубани, или подкрепить отряды правого крыла, или обратить к Кабарде, если б оные поколебались». За главным отрядом следовал отряд генерал-майора Елагина[363], расположенный при Кум-горе для защиты участка от Преградного стана до Камышеватой и Ставропольского округа; отряд полковника Германа[364] для содержания коммуникационных постов с линией и охрану участка от Преградного стана до отряда полковника Ребиндера[365], расположенного у аулов Ислама-Муссина. Последний отряд должен был охранять пространство до Песчаного брода. При Лысой горе стоял отряд полковника Гротенгельма[366], назначенный для защиты участка от Песчаного брода до Павловской, и, наконец, подвижной отряд бригадира Нагеля[367] для защиты пространства от Кизляра до Моздока, а от Моздока до Павловской участок было поручено охранять екатериноградскому коменданту. Для лучшего и безопасного сообщения с Черкасском приказано было построить при селении Песчаном редут на тридцать человек и одно орудие, при Верхнем Егорлыке — также редут на сорок человек и одно орудие, в селении Вестослав – редут на тридцать человек и два орудия и при Медвежьем кургане — редут на двадцать человек. Сверх того в селениях Преградное и Безопасное были усилены гарнизоны, а по всей линии на высотах, где должны были находиться сторожевые посты, приказано было сделать башни с бойницами и иметь при каждой по три маяка. При приближении неприятельской партии меньше ста человек следовало зажигать малые маяки, до трехсот – средние и, наконец, при появлении партии до тысячи человек – большие[368].

Все эти меры лишь до некоторой степени спасали жителей от набегов горцев. При малочисленности войск невозможно было иметь сторожевые посты на близком расстоянии друг от друга, и грабители всегда могли найти лазейку для своих быстрых налетов. Безопасность селений обусловливалась защитой самих жителей, так сказать, местной или земской силой. Но русских селений на Кавказе в то время было мало, и князь Потемкин-Таврический решил отдать их под охрану местного населения, более или менее подвластного России. Он испросил высочайшего повеления на формирование поселенного или земского войска из осетин, ингушей и кабардинцев. Обе

Кабарды (Большая и Малая) были объявлены поселенным войском, от которого должно было находиться на действительной службе девять сотен – шесть от Большой и три от Малой. Каждой сотне полагалось по два князя и по четыре узденя. «Должность войск сих, – писала императрица князю Таврическому[369], – будет охранять расстояние, им определенное, от воров, дабы дорогу содержать в безопасности и притом стараться не допускать закубанцев к набегам в границы наши». Войска Большой Кабарды должны были охранять пространство от верховьев Ей до Невинного мыса или Преградного стана, а Малой Кабарды – от Комбулеи до Терека или от Колиновой станицы до Екатеринограда.

Пересылая кабардинцам грамоту светлейшего, генерал-поручик Потемкин просил их пристава внушить народу, что «всякое правительство, под властью которого они бы ни находились, не оставило бы народ без взимания податей». Русская же императрица не только не требует дани, но, напротив, изливает свои щедроты, «которые и обязаны они, с благодарностью приемля, заслужить верностью своею»[370].

В мае 1787 года в специально созванном собрании кабардинцев была прочтена грамота светлейшего. «Высочайшее матернее ее императорского величества о вас попечение, – писал кабардинцам князь Таврический[371], – всегда состояло в том, чтобы поставить вас в благополучнейшее состояние, доставить всевозможные выгоды, как верным своим подданным. Депутаты ваши в бытность свою здесь довольно могли насмотреться, коликих благ от милосердой ее десницы ожидать можно. Хотя случаи несчастные, а может быть, и советы пагубные вовлекали вас неоднократно нарушать верность подданническую, но, принося чистосердечное покаяние пред ее императорским величеством, всемилостивейше прощены вы во всем. Теперь настало время доказать вам свою верность точным исполнением высочайшего о вас распоряжения, к вашему благу клонящегося».

Далее из той же грамоты кабардинцы узнали как о количестве требуемого с них войска, так и о том, что все, состоящие на действительной службе, будут получать жалованье и чины. «Князьям и узденям, – писал князь Таврический, – отворяется путь к степеням по службе их. Подданные их, бежавшие от них, возвращаются к своим помещикам с обязательством доброго содержания; и если настоящее местопребывание обеих Кабард для них тесно и невыгодно, то могут они требовать лучших пространных и привольных мест, какие только есть праздные в империи Российской».

Не земли, а деньги особенно прельщали кабардинцев. Жадные до легкой наживы, они с особенным удовольствием узнали, что находящиеся на службе князья будут получать жалованья по 120 рублей в год, уздени – по 50 рублей, а рядовые – по 12 рублей да холста на две рубашки. Они охотно присягнули и тотчас же выбрали депутатов для отправки к князю Таврическому. Последний принял их ласково, до мельчайших подробностей применялся к их обычаям и старался не нарушать их привычек, чтобы не подать повода к подозрению, что русское правительство намерено изменить их бытовое и общественное устройство.

«Ее императорское величество, – писал он генерал-поручику Потемкину[372], – всемилостивейше позволяя свободное отправление веры разным народам в пределах пространные своея империи обитающим, предоставить им изволила и наблюдение их обычаев и обрядов. Таким образом все магометане, к высочайшему престолу являющиеся, не снимают шапок своих, но имеют оные на головах и в самом присутствии ее величества. Не лишаются сего права и кабардинцы; присланные от них депутаты пользовались оным во все время пребывания своего при мне и навсегда им сие дозволено, о чем я вашему превосходительству чрез сие знать даю, предписываю, ни кабардинского народа, ни прочих магометан к снятию шапок отнюдь не принуждать»[373].

Выказывая особую предупредительность к депутатам и одарив их подарками, князь Потемкин-Таврический отправил их обратно с предложением внушить кабардинскому народу, чтобы он жил в мире и тишине. «Во время вашего при мне пребывания, – говорил светлейший, – довольно вам известно быть могло попечение всемилостивейшей монархини о благе ее подданных. Соответствуя оному, старался я всемерно о доставлении возможных выгод народам от меня зависящим. Обе Кабарды опытом в том удостоверены. Несмотря на нарушение присяги, не уважая чинимых оными на наши селения набегов и предавая забвению явные их бунты, отвращал я от них наказание тогда, когда не оставалось им иного спасения, кроме пощады. Преступления их были прощены, и в довершение всех благодеяний возвращаются ныне бежавшие от них подданные, определяется жалованье за службу и награждаются чинами служащие. Таковые благодеяния обязывают народ кабардинский пресечь навсегда беспокойства и мятежи и жить в мире, тишине и ненарушимой верности. Сего я от вашего ожидаю старания, и сего, собственно, требует польза всего народа, ибо если еще откроются в Кабардах каковые-либо неустройства, то навлекут неизбежные бедствия, и тогда ничто не отвратит заслуженного наказания, в том удостоверяю я вас моим словом».

Депутаты ручались за верность кабардинского народа, но князь Таврический, не особенно доверяя их обещаниям, принимал меры, чтобы изолировать кабардинцев от контактов с соседними племенами, нам враждебными. Ввиду этого он охотно согласился на просьбу осетин-дигорцев принять их в подданство России и построить крепость у Татартупа. Возведение крепости в этом пункте разделяло кабардинцев с чеченцами и позволяло прервать сношения между ними, обуздывало Малую Кабарду и могло служить осетинам не только охраной от притеснений, но и поводом переселяться с гор на равнину. «А по множеству осетинского народа, – доносил генерал-поручик Потемкин[374], – уповательно, что со временем великое число выселится их на линию, и сие выселение тем полезнее будет, что они все желают быть христианами и весьма будут верны». Вслед за осетинами жители Эндери и аксаевцы обратились с просьбой завести у них земское войско по примеру кабардинцев. Их побудили к этому пример и внушения шамхала Тарковского, давно уже перешедшего в подданство России.

После смерти шамхала Муртаза-Али ему наследовал его брат Бамат, который еще в 1784 году отправил к князю Потемкину прошение на высочайшее имя. Отдавая себя в подданство России, шамхал Бамат просил только, чтобы не быть ему униженным перед другими владыками и особенно перед царем Грузии, «ибо через то могу я быть осрамлен в народе здешнем. Царь Ираклий никогда не мог считать себя в высшей меня степени, доколе не подвергся под покровительство Всероссийское, и я никогда не могу его предпочесть себе, будучи в равном с ним достоинстве».

Переговоры о подданстве шамхала тянулись довольно долго – до 1786 года. Заминка в подписании договора и присяге произошла из-за того, что шамхал по разным причинам долго не мог собрать своих советников для объявления им своего решения принять подданство России. Наконец, 19 мая 1786 года в Екатериноград прибыли уполномоченные шамхала, и через шесть дней приступили к торжественной присяге.

В десять часов утра 25 мая за уполномоченными были отправлены особые экипажи, в которых они прибыли в дом наместника. После обычной церемонии и угощения послы были введены в аудиенц-залу и поставлены напротив трона, у подножия которого сидел генерал-поручик Потемкин. Старший из уполномоченных обратился к представителю русской власти с особой речью.

«Промысл Всевышнего, – сказал он, – устроив солнце, луну и мир, предопределяет жребий земным царствам. Он возвысил славу империи Всероссийской под державою премудрой, победоносной и дивной в свете императрицы Екатерины Алексеевны. Блистающие лучи славы и величества ее освещают все концы вселенные. Озарен будучи величием дел и милосердием ее величества, наш владетель, шамхал Дагестанский, пожелал быть подчиненным всероссийскому императорскому престолу и прислал нас с полною мочью повергнуть себя в подданство и совершить присягу на верность ее величеству и ее высоких преемников».

После ответа П.С. Потемкина было зачитано полномочие, и затем приступили к присяге под гром пушечных выстрелов[375]. Отобедав у главнокомандующего и проведя несколько дней в Екатеринограде, уполномоченные отправились обратно, одаренные подарками[376]. Генерал-поручик Потемкин советовал Бамату отправить в С.-Петербург своего сына для принесения благодарности императрице. Шамхал охотно согласился, но беспокойства в Дагестане были причиной в промедлении с отправкой посольства. Эти же беспокойства побудили Бамата оставить сына при себе и оправить в Петербург депутацию из приближенных людей.

«Повергнув себя, – писал при этом шамхал императрице, – дом мой и все подвластные мне пределы и народ в зависимость знаменитого престола Всероссийской империи, удостоен я благоволением вашего императорского величества, сопричтен быть к тем счастливым народам, которые наслаждаются славой и благостоянием под премудрым правлением вашего величества.

С начала вступления моего на шамхальское достоинство ревновал я сего счастия. Провидение Господне благоволило увенчать желание и ревность мою успехом. Униженное мое прошение внято, и клятвенная присяга на подданство от моего лица и всего мне подданного народа совершена. Я почитаю себе священною должностию отправлением моего посольства подтвердить данную мне клятву на верность пред самим престолом вашего величества.

Повергая себя и весь народ, мне подвластный, высочайшему благоволению, обещаюсь новою клятвой за себя и преемников моих сохранить свято и навсегда верность к вашему величеству и престолу всероссийскому и учинить себя достойным мощного покрова и милосердного благоволения.

Сие чувство, напечатленное в душе моей, потщусь я впечатлеть в сердца всех народов моих, коих удостоили признать своими подданными и общим голосом молить Всевышнего, да продолжит Он драгоценный век ваш и да вразумит нас служить премудрой и Великой Екатеринее со всею возможною ревностию».

Произведенный в тайные советники и награжденный бриллиантовым пером, Бамат был утвержден в шамхальском достоинстве особой грамотой императрицы. Ему было пожаловано шесть тысяч рублей в год на содержание войск и в виде особой почести назначен особый конвой из русских войск для постоянного пребывания при шамхале.

Примеру шамхала последовали многие горские владыки, искавшие покровительства России. Ханы Казикумухский, Аварский и Дербентский также прислали своих посланных с просьбой принять их под покровительство России. Князь Таврический представил их прошения императрице и получил разрешение поступать по своему усмотрению. «Нужным делом для пользы нашей государственной почитаем, – писала императрица князю Потемкину[377], – дать вам общую полную мочь на принятие под державу и покровительство наше тамошних народов, заключение с ними постановлений, самим ли беспосредственно или поручая под вами начальствующим, быв уверены, что вы тут все ко благу империи и к славе нашей учреждать будете, уведомляя нас подробно для получения нашей решительной воли».

Получив такие полномочия, светлейший обнадежил посланных в милости императрицы к их владыкам, одарил подарками и, чтобы удержать Омар-хана Аварского от беспрерывных вторжений в Грузию, назначил ему шесть тысяч рублей в год под предлогом того, что хан при заведении земского войска вынужден будет нести лишние расходы. Вместе с тем в письме к Омар-хану светлейший высказывал уверенность, «что в настоящем положении дел, когда Россия, возбужденная сделанным со стороны Оттоманской Порты нарушением мира, подняла праведное оружие», хан будет считать врагов России своими врагами[378]. Фет-Али-хану Дербентскому князь Потемкин писал, что с особенным удовольствием исполнит его желание и заранее уверяет его в благоволении императрицы. «Впрочем, как теперь, – прибавлял князь Таврический[379], – Порта Оттоманская дерзнула приступить к разрыву с империей Всероссийскою, то я надеюсь, что в рассуждении Грузии и прочих подвластных России народов не оставите вы поступать так, как истинному доброхоту надлежит».

Глава 13

Интриги Порты. Нарушение ей условий мирного трактата. Разрыв с Турцией и объявление войны. Экспедиция генерала Потемкина за Кубань. Поражение полчищ Шейх-Мансура. Назначение генерал-аншефа Текелли командующим войсками. Боевые и продовольственные средства. Состояние края. Скудость известий о неприятеле. Экспедиция за Кубань. Поражение горцев на реке Уруп. Неудачный поход к Анапе. Бой на реке Убин. Назначение графа Салтыкова командующим Кавказским и Кубанским корпусами

Вынужденная признать совершившимся фактом присоединение к России Крыма и Кубани, Порта с течением времени все больше и больше осознавала важность потери. С этим присоединением весь северный берег Черного моря перешел под власть России, и ее корабли при первом удобном случае могли появиться под стенами Константинополя. Не имея возможности силой противодействовать усилению России, турецкое правительство прибегло к обычному своему средству – интриге.

Еще в начале 1787 года Порта отправила капиджи-башу через Баязет, Нахичевань и Шушу в Дагестан для настраивания местного населения против России. С капиджи-башой было послано 80 000 червонцев и 30 халатов для подарков разным владыкам и влиятельным лицам. В то же время, получив известие о бегстве лжепророка Мансура к закубанцам и зная, что он пользуется там доверием многих, турецкое правительство старалось войти с ним в контакт и сделать его орудием исполнения своих планов. Для Порты, конечно, выгоднее всего было держать закубанцев в заблуждении, что Мансур – это истинный имам, и, хотя султан Абдул-Гамид на вопрос, допускает ли Коран появление нового имама, получил у муфтия отрицательный ответ, он решил не препятствовать Мансуру называться имамом. Султан позволил ему сохранять этот титул, чтобы было более удобно поднимать бунт среди мусульман, и послал ему в подарок часы и подзорную трубу.

Рассчитывая, что восстание мусульманского населения затруднит положение русских войск в Грузии и отвлечет значительную часть сил от Европейского театра военных действий, Порта решила объявить войну России и стала нарушать заключенные договоры. Первым было нарушено постановление о Молдавии и Валахии, состоявшее в том, чтобы не брать с жителей княжества податей два года и не сменять господарей. Затем договор об удалении запорожцев за Дунай не только не был исполнен, но, напротив, они были поселены вблизи русских границ и пополнялись русскими беглыми. Дипломатические переговоры по этому поводу окончились тем, что 15 июля 1787 года Порта пригласила нашего посланника Булгакова на конференцию с рейс-эфенди. Тот передал нашему послу ультиматум, в котором требовал 1) выдачи молдавского господаря Маврокордато, бежавшего в Россию; 2) отзыва русских консулов из Ясс, Бухареста и Александрии; 3) допуска турецких консулов во все русские гавани и торговые города; 4) признания грузинского царя Ираклия II подданным Турции; 5) осмотра всех русских кораблей, выходящих из Черного моря, и 6) постановления, чтобы турецкие купцы платили пошлины не более 3 %.

Булгаков, конечно, не мог согласиться с подобными требованиями и спустя несколько дней был опять призван к рейс-эфенди. На этот раз турецкий министр иностранных дел не счел нужным скрывать истинного желания своего правительства и потребовал, чтобы Россия вернула Турции Крым и уничтожила договор о вечном мире. Удовлетворить такое требование Булгаков был не в силах, и 5 августа 1787 года Порта арестовала его и заключила в Семибашенный замок.

9 сентября 1787 года Екатерина II объявила манифестом о разрыве с Турцией и о начале военных действий. 21 августа турки напали на два наших бота, находившиеся в Очаковском лимане, и отправили отряд из Суджука к закубанцам для поддержки при их вторжении в пределы России. Получив известие об этом, генерал-поручик Потемкин решил опередить закубанцев и 20 сентября с отрядом в 7988 человек и 85 орудиями переправился через Кубань у Прочного Окопа. Он разделил свои силы на три отряда, а четвертому под началом генерал-майора Елагина приказал переправиться через Кубань ниже Овечьего Брода и прикрывать его наступление. Главной целью было уничтожение сборища имама Мансура числом 8000 человек между реками Уруп и Лаба. Высланный против него отряд полковника Ребиндера в тот же день, 20 сентября, встретил передовой отряд лжепророка, состоявший из 600 арб, расположенных вагенбургом. Заметив приближение русских, горцы громогласно прочли молитву, сочиненную Мансуром, и решили сопротивляться до последнего. Вагенбург был, однако, взят, и защитники его лишились 400 человек убитыми.

На следующий день Мансур с своей толпой атаковал отряд полковника Ребиндера, но был отбит после весьма упорного боя. Самая жаркая схватка горцев была с Ростовским карабинерным полком. При атаке неприятеля полк наткнулся на засаду и сверх того был атакован во фланг. Два эскадрона ростовцев и часть казаков пришли в замешательство, но подоспевшие драгуны Астраханского полка с батальоном гренадер опрокинули неприятеля. Горцы обратились в бегство.

При первых выстрелах генерал-поручик Потемкин отправил для поддержки Ребиндера отряд князя Ратиева, который уже не успел на поле сражения. Отступив верст на десять, Мансур остановился, к нему на помощь прибыли темиргойцы, бесленейцы и абазинцы, и 22-го числа он опять появился в виду нашего отряда. Генерал-майор князь Ратиев атаковал горцев, и они, не в состоянии выдержать жестокий огонь, «разделились по нациям и, заседая в лощинах и рощах», старались удержать напор атакующих, но были повсюду вытеснены. Ближайший к месту боя аул и дом, в котором поселился Мансур, были сожжены. При доме имама найдено было два сарая, в которых хранилось 10 000 пудов коровьего масла и множество ячменя, масло сожжено, а ячмень роздан войскам. «Никто из закубанцев не смел уже тут показаться, а смотрели только на сие позорище с вершин ближайших к снежным горам холмов»[380].

25 сентября генерал-поручик Потемкин приказал всем отрядам возвращаться к берегам Кубани. Горцы преследовали, но вяло из-за больших потерь, понесенных в последние дни. Многие из закубанцев не имели ружей, были вооружены луками, стрелами и хотя чувствовали неравенство в бою, но продолжали собираться толпами и группировались около Мансура.

В таком положении были дела, когда генерал-поручик П.С. Потемкин был отозван и вместо него назначен генерал-аншеф Текелли. 4 октября 1787 года Текелли принял командование всеми отрядами, расположенными между Азовским и Каспийским морями, в его же ведение поступила и эскадра русских судов, находившихся в Каспийском море.

«Ваше бдение и забота, – писал Текелли князь Потемкин-Таври-ческий[381], – должны обнимать все сие пространство, но при всем том держаться извольте генерального правила, чтобы не раздроблять силы свои, не иметь многих постов кроме нужных и поставить себя в состояние к сильному поражению, если бы неприятель к границам нашим покушение сделать осмелился».

Таким образом, в распоряжение генерал-аншефа Текелли поступили Кубанский и Кавказский корпуса. Первый, под командой генерал-майора барона Розена, был расположен по Кубани, упираясь правым флангом в Азовское море, и состоял из двух полков пехоты и егерского корпуса[382], двух драгунских полков[383] и 16 орудий полевой артиллерии. Кавказский корпус состоял из 9 полков пехоты и егерского корпуса[384], трех карабинерных[385] и двух драгунских[386], четырех Донских полков, полка уральских казаков, поселенных казаков астраханских и кавказских и 32 орудий полевой артиллерии[387].

Флотилия наша на Каспийском море состояла из трех фрегатов, одного бомбардирского корабля, трех палубных ботов и двух транспортных судов с 45 орудиями[388].

Пехотные полки были некомплектны и состояли из двух батальонов, в карабинерных полках было по шести эскадронов, но недоставало много лошадей, точно так же как и в артиллерии. В докторах был большой недостаток, а госпиталей совсем не было устроено.

Войска Кубанского корпуса располагались на зимних квартирах в Ейском укреплении, в Азове, в Таганрогском и Бахмутском округах и около Черкасска в донских станицах. Кавказский корпус был расположен в Ставрополе, в Прочном Окопе, Григориополе, Сенгилеевске и по Черкасской дороге[389].

Для продовольствия Кубанского корпуса была учреждена провиантская комиссия в Ростове, а для Кавказского корпуса – в Астрахани. Отдаленность комиссий от войск послужила причиной того, что в некоторых пунктах войска не имели даже хлеба в достаточном количестве и получали скудное довольствие от местных жителей.

Сдавая корпус Текелли, генерал-поручик П.С. Потемкин не оставил своему преемнику никаких сумм[390], не передал никаких дел, не оставил переводчика и не сообщил никаких сведений о крае и народах, его населяющих[391].

В то время русских поселений на Кубани не было совсем, и получать сведения о неприятеле было крайне затруднительно. Кабардинцы делали частые набеги, переправляясь всего чаще у Бабукова брода. Жившие за Кубанью племена, будучи подданными Порты, были нам явно враждебны, в особенности с тех пор, как турецкое правительство, готовясь к войне с Россией, усилило свои гарнизоны в Суджуке и Анапе и поставило там особых пашей для командования войсками и управления краем. Бежавший из Чечни имам Мансур побуждал мусульман к бунту, призывая их на брань против христиан. Кабардинцы волновались и готовы были восстать поголовно. При тогдашнем политическом положении России относительно Турции войск Кубанского корпуса было слишком мало, чтобы принудить горцев к повиновению и покорности. Князь Потемкин хотя и предписал войсковому атаману Иловайскому быть всегда готовым двинуться на усиление Кубанского корпуса, но советовал Текелли влиять на горцев и в особенности на кабардинцев не столько страхом оружия, сколько лаской и мягкостью обращения.

«Я надеюсь, – писал светлейший[392], – что благосклонное ваше с ними обращение более произведет в них привязанности и усердия к империи Российской, нежели страх наказания. Нужно иметь к ним снисхождение. По закону магометанскому они носят шапки, которые приказали им скидать, и сие их огорчило. Ваше превосходительство, оставьте их в шапках, так как и всех магометан, и больше их к себе привлечете.

Из всех прочих народов горских наиболее оказывают привязанности к России и даже склонности к закону христианскому осетины и ингуши. Надобно стараться умножить в них сию преданность и усердие, делая им ласковые приемы и отличая пред другими».

Ближайшие к нашим границам персидские ханы и владельцы частью искали покровительства России, частью были независимы. Шамхал Тарковский перешел в подданство России, и ему был пожалован чин тайного советника. Фет-Али-хан Дербентский искал расположения России, и хотя не был искренне предан нашему правительству, но один из немногих не принял подарков Порты и письмо к нему визиря прислал к князю Потемкину. Непримиримый враг Фет-Али-хана аварский Омар-хан двуличничал и, уверяя, что предан России, в то же время вторгался в Грузию и грабил ее жителей. Для защиты этой страны и вообще для содействия нашим планам князь Потемкин просил Текелли постараться соединить союзом царей Грузии и Имеретин. «С присовокуплением Фет-Али-хана, – говорил он, – в состоянии они будут одержать преимущество над врагами нашими». С этой целью князь Потемкин-Таврический отправил на Кавказ двух братьев Горичей для словесных переговоров и объяснения подвластным нам горским народам прямой для них пользы в привязанности к России и в сохранении тишины и спокойствия[393]. Зная по опыту, что азиаты неохотно поверяют бумаге свои сокровенные тайны и всегда предпочитают словесные объяснения, светлейший поручил генерал-майору младшему Горичу отправиться к «народам, пребывающим между Моздока и моря Каспийского», а бригадиру старшему Горичу – к кабардинцам, осетинам, бесленейцам, абазинцам и прочим закубанцам. Ему же приказано было посетить аварского и дербентского ханов и обнадежить их в том благополучии, которое их ожидает с переходом в подданство России.

«Два брата, бригадир и бывший в польской службе генерал-майор Горичи, – писал князь Таврический генералу Потемкину[394], – отправлены от меня в край Кавказский, чтобы по единоземству и уважению, которое там к ним имеют, способствовать к приведению народов в полезное для нас расположение».

Старший Горич просил подчинить ему Гребенское и Терское войска, но бывший в то время главнокомандующим генерал Текелли не мог согласиться на это требование, тем более что получил приказ князя Таврического провести мощную экспедицию за Кубань. Текелли сформировал два отряда: один под своим началом, а другой под началом атамана Иловайского[395].

Поручив Иловайскому переправиться 13 октября через Кубань у Темишберга, сам Текелли, сосредоточив отряд из 12 750 человек и разделив его на три колонны, также 14 октября перешел Кубань у Аджи-Кале, чтобы истреблением грабителей очистить левый берег Кубани от впадения в нее Лабы до самых вершин снеговых гор. По мнению князя Потемкина, войска эти должны были оставаться за Кубанью до тех пор, пока «надобность будет требовать, истребляя огнем и мечом неприятеля и его селения и приводя в несостояние покуситься когда-либо на границы» России[396].

Запасшись месячным сухарным продовольствием, генерал Текелли двинулся вверх по Большому и Малому Зеленчукам и в течение трех дней не встречал неприятеля. Оставив свои селения, закубанцы не решались вступать в бой с нашими войсками, и только по приближении отряда к Черным горам толпы неприятеля показались на их вершинах. Абазинцы заняли наиболее суровые ущелья между Кубанью и Большим Зеленчуком и считали себя в полной безопасности. Текелли отправил два отряда – полковника Ребиндера к верховьям Малого Зеленчука и Марухи и генерал-майора князя Ратиева на реку Аксаут. Скопившиеся здесь горцы были разбиты, рассеяны и вынуждены бежать к снеговым горам. Видя селения разоренными, жен и детей в руках победителей, а себя без всякой надежды на возвращение потерянного, абазинцы прислали к Текелли депутатов с просьбой о помиловании и приеме в подданство России.

Согласившись на просьбы покорившихся, генерал Текелли в то же время узнал, что Мансур собирает значительные толпы в верховьях Большого Зеленчука и Кефиры. Он тотчас же двинулся против Мансура, отправив в авангарде отряд полковника Ребиндера. Неприятель не выдержал первых атак и отступил к реке Уруп. Русские войска следовали по пятам отступавших и, настигнув неприятеля на реке Уруп, нанесли ему окончательное поражение. Большая часть толпы вынуждена была покориться, а имам Мансур с небольшим числом своего окружения едва смог спастись, пробираясь по вершинам снеговых гор, бросая по дороге старых и малолетних, которые бежать с ним были не в силах. Впоследствии по пути бегства Мансура было найдено множество мертвых тел, преимущественно младенцев[397].

По показаниям пленных, Мансур бежал в Суджук-Кале. Оставаясь несколько дней за Кубанью, генерал Текелли истребил остатки жилищ бесленейцев и темиргойцев и занимался выводом на линию покорившихся ногайских татар. Все они, более тысячи семей, были поселены по левому берегу Кумы между Кумским штерншанцем и селением Александрия.

2 ноября Текелли вернулся из экспедиции и поставил свои войска на зимние квартиры, а 5 ноября возвратился на правый берег этой реки и отряд Иловайского. Пройдя по обоим берегам Лабы, разгоняя повсюду неприятеля и уничтожая селения, Иловайский привел на линию много скота, захватил пленных и имущество[398].

Таким образом, закубанцы были разорены до основания, тем более что одновременно с экспедицией Текелли бригадир Горич испросил разрешения кабардинцам совершить набег за Кубань. Под видом услуг России кабардинцы, в сущности, хотели возвратить своих подвластных, бежавших от притеснений владельцев. Собравшись числом в 5000 под началом 36 владельцев и под предводительством Горича, кабардинцы напали на абазинцев, башильбаев и темиргойцев. Они вывели много пленных и поселили их вблизи Кабарды между истоков Кумы. Сверх того кабардинцы обязали письменным договором бесленейцев быть верными России и взяли с них аманатов. Обязательства и аманаты приносили мало пользы: горцы продолжали вторгаться в наши пределы, да и сами кабардинцы присоединялись к толпам грабителей и были их лучшими проводниками. Прорывы на линию и разбой закубанцев, кабардинцев и чеченцев происходили весьма часто. Пойманных в грабительстве гоняли сквозь строй и одних отпускали домой, а других отправляли в ссылку. Закубанцы были настроены к нам более враждебно, чем кабардинцы. Последние считались нашими подданными, и многие из них имели русские чины. Это, впрочем, не мешало ни мелкому грабежу, ни скользкому поведению: дороги в Екатериноград были небезопасны, и казенные транспорты требовали конвоя.

С выводом наших батальонов из Грузии сообщение с Закавказьем почти прекратилось, потому что Владикавказ и прочие укрепленные пункты по этому пути в 1788 г. были нами оставлены, а их гарнизоны присоединены к действующим войскам.

Таково было положение дел, когда князь Потемкин 22 апреля 1788 года предписал генералу Текелли выступить как можно скорее и начать военные действия против Суджук-Кале или Анапы. «Сие предприятие тем нужнее, – писал светлейший[399], – что послужит к отвлечению неприятеля от Тавриды, куда, по всем известиям, устремляет он главнейшие свои силы. Чем более можете вы собрать с собою войска, тем полезнее из того должно ожидать следствий. Ежели бы разлитие Кубани воспрепятствовало переходу войск на тот берег для предполагаемых действий, в таком случае движение ваше устремите к Таману».

Экспедиция могла, однако, состояться не ранее сентября. Поручив вновь назначенному командиром Кубанского корпуса[400] генерал-поручику Талызину занять лагерь в 17 верстах выше урочища Заны, генерал Текелли 19 сентября переправился через Кубань ниже Усть-Лабинской крепости и двинулся к Суджуку. Встретив сопротивление неприятеля при первом движении на левом берегу Кубани, Текелли при непрерывных стычках прибыл 25-го числа на реку Убин и на следующий день отправил оттуда два отряда под командой генерал-майора князя Ратиева и полковника Германа к Суджуку, а третий, подполковника Мансурова, к верховьям Убина для обнаружения неприятеля. Мансуров был атакован прежде других, причем горцы, подкрепленные турецкими войсками и артиллерией, дрались отчаянно. Построясь в каре, Мансуров выдерживал атаки с 4 до 9 часов утра. Для подкрепления ему были отправлены полковник Гротенгельм с Казанским пехотным полком и бригадир Савельев с батальоном гренадер и казачьими полками. Прибытие их на поле сражения и движение во фланг неприятелю возвращенного назад отряда генерал-майора князя Ратиева заставило горцев отступить с весьма значительными потерями. По свидетельству пленных, в этом сражении участвовало 2500 турок и 8000 закубанцев разных племен. Ими предводительствовал Мустафа-паша, присланный для защиты края. Неприятель потерял убитыми и ранеными более 1500 человек, наша потеря состояла из 28 убитых и 226 раненых.

После этого сражения Текелли уже не встречал сопротивления и, пройдя через урочище Заны, соединился с отрядом генерала Талызина. 13 октября он подошел к Анапе, где находился значительный гарнизон и лжепророк Мансур, готовивший город к обороне.

На следующий день была произведена полковником Германом усиленная рекогносцировка крепости с одной драгунской бригадой и Волжским казачьим полком. Допустив рекогносцировавших на весьма близкое расстояние, турки открыли по ним огонь. Вслед за тем была произведена вылазка из города одновременно с появлением горцев, скрывавшихся до условного знака в лесистых ущельях. Наша кавалерия была поставлена в крайне затруднительное положение, и ее выручили только подоспевшие сначала два батальона пехоты, а потом отряд генерал-майора Ратиева. Наступившая ночь прекратила сражение, убедившее генерала Текелли в значительности сил неприятеля. Не решаясь штурмовать Анапу и не имея средств для ведения правильной осады, Текелли после нескольких стычек с неприятелем вернулся на линию и расположился на зимних квартирах[401].

Так кончилась кампания 1788 года в Азиатской Турции. Ни князь Потемкин, ни Екатерина II не были довольны действиями генерал-аншефа Текелли и, приписывая столь малый успех отсутствию энергии у главнокомандующего, решили его заменить.

«В рассуждении, – писала императрица князю Потемкину[402], – отдаления корпусов Кубанского и Кавказского от мест, на которых действия армии, вам вверенной, обращаются, соизволяем, чтобы из оных была составлена особая армия по приложенному при сем расписанию[403]. К предводительству тою армиею назначаем нашего генерала графа Салтыкова с тем, чтобы он по делам, до снабжения и пропитания ее и до подробностей службы касающимся, распоряжал и относился к нам и Военной нашей коллегии беспосредственно; по действиям же военным, яко связь имеющим с вашими, соображался предположениям вашим, донося, однако же, и нам прямо о всех происшествиях в том крае. Что принадлежит до народов тамошних соседних, как вы уже уполномочены от нас на всякие для обеспечения границ наших и для интересов наших выгодные с ними переговоры и постановления, – трактование с ними со стороны помянутого генерала не инако происходить имеет, как по вашему точному руководству».

Таким образом, хотя на Кавказе и была теперь образована особая армия, но ее командующий был все-таки связан в своих действиях и не имел должной самостоятельности. Граф Салтыков, понимая это, не торопился отъездом, и императрица вынуждена была несколько раз напомнить ему, что польза службы требует скорейшего прибытия его к месту назначения[404].

В конце мая 1789 года были получены сведения, что турки произвели высадку на восточном берегу Черного моря и заняли пятитысячными отрядами крепости Анапу и Суджук-Кале. Опасаясь, что они займут Тамань и оттуда войдут в контакт с крымскими татарами, князь Потемкин-Таврический приказал Кубанскому корпусу занять Тамань, а части Кавказского корпуса придвинуться к Кубани и предохранить границу от вторжения закубанцев. С этою целью было сформировано несколько отрядов: при устье Лабы стоял отряд генерал-майора Булгакова (4 батальона, 8 эскадр., 300 казаков и 2 орудия); при Темишбеке – отряд бригадира Депрерадовича (1½ батальона, 6 эскадронов, 200 казаков, 2 орудия). Оба отряда прикрывали главную черкасскую дорогу, и первый поддерживал связь с Кубанским корпусом. Для прикрытия линии и селений от закубанских набегов были расположены: у Недреманного поста отряд генерал-майора Елагина (4½ батальона, 8 эскадронов, 300 казаков и шесть орудий) и у Невинного мыса бригадира Германа (2¼ батальона, 10 эскадронов казачьего Донского полка и 5 орудий). Сам главнокомандующий генерал Текелли расположился у Песчаного брода и имел в своем распоряжении 4 батальона пехоты, 3 эскадрона кавалерии, 350 казаков и 4 орудия[405].

Глава 14

Неудачный поход генерал-поручика Бибикова к Анапе. Назначение командующим войсками графа де Бальмена. Наступление турок. Переправа Батал-паши на правый берег Кубани. Поражение, нанесенное ему генералом Германом на реке Тохтамыги. Кончина графа де Бальмена и назначение Гудовича командующим войсками. Движение его к Анапе. Осада, бомбардировка и штурм крепости. Последствия экспедиции. Заключение Ясского мира

19 июля граф Салтыков прибыл по назначению и не успел еще познакомиться с положением дел, как был отозван для командования войсками, предназначенными для действия против шведов.

«По связи действий армий Кубанской и Кавказской, – писала императрица князю Потемкину-Таврическому[406], – с таковыми же производимыми в других частях под вашим предводительством, признали мы за нужное, чтобы войска, помянутую армию составляющие, отныне были под точным вашим начальством. А как командовавший там генерал граф Салтыков отозван ко двору нашему для употребления его к другому начальству, то и предоставляем вам к командованию означенными войсками употребить из подчиненных вам генералов, кого вы заблагорассудите».

Пока шел выбор нового начальника, остававшийся старшим генерал-поручик Юрий Бибиков в конце 1789 года получил известие, что султан Селим III отправил новый фирман Шейх-Мансуру с предложением склонить горцев к единодушным действиям против России. Чтобы парализовать действие фирмана и воспрепятствовать горцам вторгаться на линию, Бибиков решил предпринять экспедицию за Кубань в самое суровое зимнее время. Он сосредоточил 14 батальонов пехоты, 6 эскадронов драгун и 7 казачьих полков, но из-за значительного некомплекта в войсках силы его состояли всего из 7609 человек. Предпринимая трудный зимний поход, Бибиков не обеспечил отряда ни достаточным продовольствием, ни палатками, он надеялся найти значительные запасы хлеба у местных жителей и располагать войска по селениям.

Прибыв с отрядом в Прочный Окоп, генерал-поручик Бибиков узнал, что мохошевцы числом несколько тысяч собираются напасть на Григориополисский редут и, овладев им, двинуться к Донской крепости, чтобы пресечь сообщение с Черкасском. С целью опередить неприятеля Бибиков 10 февраля 1790 года переправился через Кубань по льду и направился во владения мохошевцев. Горцы рассеялись и скрылись в горах, а Бибиков, преследуя их, дошел до Лабы. Жившие на этой реке кланы черкесского народа (адыге) заявили о своей покорности, и Бибиков, поверив их чистосердечию, принял их в подданство России[407]. Устроив из новых подданных почту и вверяя им всю корреспонденцию, Бибиков двинулся к темиргойцам. «В рассуждении, – доносил он князю Потемкину[408], – теперешней жестокой здесь зимы не могу я точно донести вашей светлости, далеко ли продолжу путь мой; но полагаю кончить оный тогда, когда найду совершенную невозможность достигнуть до пункта, к которому все сии народы привязываются (Анапа). Пребывание же войск в горах уже сделало видимую пользу: торгующие в Анапе армяне, кои есть теперь в моих руках, заверно сказывают, что в оном городе, в рассуждении их (турок) заключения, что зимою русские войска не ходят, оставлено не более 500 человек гарнизона. Касательно до пропитания людей и скота, то оного есть здесь столько, чтоб хотя и на всегдашнее пребывание корпус здесь остался, то недостатка быть не может».

Поддавшись на ложные свидетельства армян и мнимую слабость горцев, Бибиков двинулся к Анапе. По мере того как он продвигался вперед и углублялся в горы, туземцы стали оказывать все большее и большее сопротивление. Возбуждаемые Шейх-Мансуром и турками, закубанцы все гуще и гуще окружали отряд и противились его дальнейшему движению вперед. Они появлялись в тылу, старались отрезать сообщение, а перед фронтом и в особенности по дорогам устраивали завалы и засеки. Русскому отряду приходилось ежедневно бороться с многочисленным неприятелем и преодолевать препятствия, создаваемые природой. Войска шли без дороги в такое время года, когда от первых весенних лучей из таявшего снега образовывались горные потоки или же ударивший мороз сопровождался сильными вьюгами, заметавшими отряд и заставлявшими его останавливаться и стоять на месте несколько дней. Воду добывали только растапливанием снега в солдатских котелках, и лошадей напоить было нечем. Провиант и в особенности фураж был весь израсходован, достать их было невозможно, и скоро пришлось кормить лошадей рублеными рогожами. Черкесы угоняли скот и истребляли все, что могло служить для продовольствия людей и лошадей на пути, по которому следовали русские войска. Преодолевая сопротивление неприятеля, солдаты вынуждены были терпеть нужду и голод. Когда были истрачены последние крохи истертых сухарей, мясо обозных лошадей стало их единственной пищей[409].

Между тем, не видя возможности остановить русских открытым сопротивлением, горцы стали избегать боя, старались заманить Бибикова в неприступные горы и верст на полтораста вперед и на десять по сторонам жгли свои селения со всеми запасами. Бибиков и в этом не видел опасности, напротив, объяснял поступки горцев какою-то ненавистью к туркам. «Видеть можно, – доносил он[410], – что народы сии несогласны были в точности исполнить повеление, данное им от Батал-паши, а показывали только один вид своего ему послушания, ибо в зажженных деревнях находил я самую малую часть дворов, и то ничего не значащих, сгоревших и зажженных. Прошел я по сим сгоревшим селениям верст семьдесят, не встретив для себя никакого препятствия, кроме пламя и дыму». Находя в селениях запасы проса, которое горцы не успели истребить, Бибиков 15 марта подошел к двум ущельям, выводящим на Анапскую равнину. 16 марта он пошел по левому ущелью[411] и, дойдя до реки Шибза, встретил двухбунчужного Мустафа-пашу с отрядом в 2000 человек. После непродолжительного боя наши войска заняли высоты и принудили неприятеля отступить. Дальнейшее движение нашего отряда вело к беспрерывным стычкам с неприятелем, тем не менее Бибиков дошел до деревни Зана и занял ее 21 марта.

После двухдневного отдыха генерал Бибиков предпринял рекогносцировку Анапы, в которой насчитывалось 40 000 жителей и гарнизона. При рекогносцировке удалось измерить ров, глубина и ширина которого оказались 14–15 футов. В тот же день, 24 марта, Батал-паша, заметив приближение русских, произвел вылазку из города двумя отрядами: под своим началом и под командой Мустафа-паши. Нападение было отбито, причем Батал-паша заперся в крепости, а Мустафа-паша не смог попасть в Анапу и отступил по дороге в Суджук-Кале.

Пользуясь успехом, Бибиков намерен был штурмовать крепость, но 25 и 26 марта поднялась такая жестокая буря со снегом, что в одну ночь пало 150 лошадей, и все начальники, доносил Бибиков, «кроме меня, такую получили простуду и ослабели, что ни к какому действию уже приступить не могли». Не оставалось ничего, кроме как отступить. 27 марта Бибиков оставил лагерь. Отступление сопровождалось ужасными лишениями. Разлившиеся горные потоки настолько затруднили движение, что с 27 марта по 11 апреля войска смогли пройти всего 120 верст, испытывая огромный недостаток в пище: люди питались травой, кореньями и кониной. Мясо кабанов считалось роскошью, и за него платили по 20 копеек за фунт, что по тогдашним ценам было очень дорого[412].

Известие о лишениях, которые испытывал отряд Бибикова, через Крым достигло князя Потемкина-Таврического. Он поручил командиру Кубанского корпуса генерал-поручику барону Розену отыскать Бибикова, возвратить его отряд в наши границы и принять под свое начало. Барон Розен тотчас же отправил из Донской крепости к Кубани значительный запас провианта и на розыски отряда послал 600 драгун по правому берегу Кубани.

4 мая войска Бибикова в самом жалком состоянии появились у Григориополиса. Люди пришли без мундиров и амуниции, даже без рубах, почти голые. Барон Розен доносил, что увидел «сих непоколебимых в твердости офицеров и солдат в такой жалости, которая выше всякого описания». Измученные голодом офицеры и солдаты «изнурены сверх человеческого терпения стужею и ненастьем, от которых ничего для укрепления себя не имели; босы, без рубах и без всякой нижней, а в беднейшей верхней одежде, которая вся сгнила и изодрана. Больные, едва имея дыхание, опухли, да и те, кои считаются здоровыми, немного от них разнятся и в самых слабейших силах; полки и артиллерия потеряли лошадей, и вообще весь корпус крайне расстроен».

Князь Потемкин был ужасно огорчен таким печальным результатом похода. «Сей недостойный офицер, – доносил светлейший императрице[413], – для снискания личной пользы пренебрег все и подвергнул гибели людей, из которых каждый поистине дороже его. Из приложенных рапортов высочайше изволите усмотреть состояние корпуса, из большей и лучшей части составленного, и по неопределенным описаниям всемилостивейше судить можете о моих заботах. Расстроил он связь и войска, а намерениям моим положил препону. Сколько сим возгордятся турки? А паче в краю, где все припишется чудесам лжепророка Шейх-Мансура».

Хотя впоследствии, получив подробное донесение, князь Таврический и изменил несколько мнение о поступке Бибикова, тем не менее императрица приказала отдать его под суд, «в котором исследовать помянутые его поступки и заключить приговор на основании законов»[414]. Нижним же чинам, перенесшим огромные лишения, императрица пожаловала серебряные медали с надписью «За усердие». Потери отряда составили 233 убитых, 618 умерших от болезней, 121 пленный, 23 утонувших и 111 бежавших. Экспедиция стоила более 52 000 руб.

По прибытии отряда в Прочный Окоп генерал барон Розен принял меры к приведению его в порядок. Он отделил больных и раненых от здоровых, «велел, перемывши всех, надеть чистое белье и одежду», предписал назначать людей на службу в течение месяца и кормить их улучшенной пищей[415]. Находя оборону правого фланга Кавказской линии ослабленной, барон Розен сформировал из Кубанского корпуса два отряда, один поставил на Карасу-Еи, а другой у Темишбека, сам же с остальными войсками расположился у Ейского укрепления и вызвал с Дона на линию несколько казачьих полков.

Такова была оборона линии, когда командование войсками было поручено генерал-поручику графу де Бальмену[416].

Он прибыл к месту назначения в тот самый момент, когда турки перешли в наступление, надеясь на содействие закубанцев, в особенности кабардинцев.

В июне 1790 года был прислан к ним от Батал-паши турецкий чиновник с подарками и письмами наиболее значимым владельцам с приглашением к совместным действиям против России. Кабардинцы приняли подарки и заявили, что, если Батал-паша придет к ним хотя бы с 2000 человек и достаточным количеством орудий, они восстанут поголовно и присоединятся к турецким войскам. Переговоры не остались скрытыми от нашего правительства, и князь Потемкин надеялся удержать кабардинцев в пределах покорности обещаниями устроить их благосостояние.

«Что кабардинцы, – писал светлейший графу де Бальмену[417], – переписываются с турками, на сие не смотрите и скажите, что позволяю им от турков деньги брать, лишь бы пребывали верны к России. Объявите им, что я имею Высочайшее повеление им сделать возможные выгоды, если пребудут верны, и отвести земли, и чтобы они от себя ко мне прислали шесть человек доверенных людей: четырех от Большой и двух от Малой Кабарды, которым и дайте на путь пристойную сумму и как можно скорее отправьте».

Тем временем Батал-паша, поверив обещаниям кабардинцев, тешил себя надеждой, что с появлением его на Кавказской линии все магометанское население присоединится к нему. Договорившись ахалцихским пашой, аварским ханом и дженгутайскими владельцами, Батал-паша собрал 8000 пехоты, 10 000 турецкой конницы, 15 000 закубанцев и 30 орудий и двинулся в Кабарду. Полагая, что оборона линии значительно ослаблена неудачным походом генерала Бибикова, Батал-паша рассчитывал на полный успех. Обстоятельства сложились, однако же, иначе, и надежды турецкого начальника не оправдались.

О намерении Батал-паши двинуться в Кабарду кавказскому начальству было известно с июля 1790 года, и тогда еще князь Потемкин-Таврический поручил графу де Бальмену атаковать турок, не дожидаясь их наступления. Генерал-поручику барону Розену приказано было приблизиться к Кубани, а из Тавриды для диверсии против Анапы был переправлен довольно значительный отряд.

Тяжелая болезнь лишила графа Бальмена возможности лично предводительствовать войсками, но он успел еще при жизни сформировать три наступательных отряда под началом генерал-майоров Германа, Булгакова и бригадира Матцена[418]. Командиру Кубанского егерского корпуса генерал-поручику барону Розену и войсковому атаману Иловайскому он приказал провести экспедицию за Кубань.

Пока шли приготовления к встрече неприятеля, Батал-паша 28 сентября переправился на правый берег Кубани[419] и двинулся в Кабарду.

Он надеялся разбить русских и занять Георгиевскую крепость, где ожидал присоединения к нему всех кабардинцев.

Находившийся ближе других генерал-майор Герман решил остановить турок. С отрядом около 3000 чел., расположенным на Куме при Песчаном броде, он двинулся навстречу неприятелю, стараясь преградить туркам путь в Кабарду. Присоединив небольшой отряд бригадира Беервица, генерал Герман просил Булгакова оказать ему помощь и, не ожидая его прибытия, 29 сентября подошел к лагерю Батал-паши на реке Тохтамыш при горе того же названия.

«Едва только стало видно, – пишет Герман в своих записках[420], – я собрал своих товарищей и, объявя им мое намерение (атаковать), изъяснил при том, что я нахожусь в таких обстоятельствах, что, не дождавшись прибытия генерал-майора Булгакова, необходимо должен атаковать неприятеля, и что ежели я дам ему только свободу еще ныне, то потеряю не только Куму, но, может быть, и всю границу. К тому же и хлеба больше не было, да и подвозить провиант из вагенбурга ни время, ни положение наше не позволяли».

Разделив отряд на пять колонн, Герман смело пошел на многочисленного неприятеля. Около 8 утра 30 сентября тронулся авангард из 700 человек с 2 орудиями под предводительством майора князя Орбелиани. Он имел приказ занять высоту за вершиной Подбаклеи и удерживать ее до прибытия главных сил. Когда главные силы оставили лагерь, пошел дождь – «российская счастливая примета, – замечает Герман, – которая сбылась и в тот день более, чем ожидать было можно». Лишь только авангард показался в виду неприятеля, как горцы атаковали шедших впереди фланкеров и казаков. Атака была отбита, и соединившиеся под началом секунд-майора кн. Орбелиани фланкеры и казаки сумели занять высоту над рекой Тохтамыш.

Бригадир Матцен со средней колонной и бригадир Беервиц с егерями заняли высоты. Турки, предводительствуемые Аджи-Мустафа-пашой, подошли к высотам почти одновременно с нашими войсками, и борьба за высоты была главной целью сражения. Попытки черкесов атаковать нас с флангов и тыла были неудачны. Полковник Буткевич с кавалерийской бригадой отбросил черкесов, затем генерал Герман перешел в наступление всей линией. Он приказал правой колонне егерей с бригадиром Беервицем атаковать левый фланг турок, а полковнику Чемоданову с мушкетерами – правый. Беервиц встретил сильное сопротивление неприятеля, пока врубившийся с драгунами полковник Жуханов не расстроил его ряды. Сбитые со своей позиции турки стали поспешно отступать по всей линии. Не дождавшись атаки полковника Чемоданова, неприятель оставил свои пушки и бежал к Кубани. Преследовавшие турок наши войска ворвались в лагерь, захватили в плен самого Батал-пашу и завладели богатой добычей. Помимо 30 орудий разных калибров победители взяли много снарядов и припасов. Турки понесли огромные потери, и много их утонуло при переправе через Кубань[421].

Генерал Герман был награжден за эту победу орденом Св. Георгия 2-й степени, ему было пожаловано 500 душ в Полоцкой губернии[422].

Таким образом, одним ударом были уничтожены двухлетние приготовления турок. «Слава богу, – доносил князь Потемкин-Тарический[423], – даровавшему презнаменитую победу, о коей чем более рассуждается, тем она важнее становится. Разбита армия турецкая, в сорока тысячах состоящая и с множеством присоединившихся закубанцев. Исчезла надежда, которою они ласкались в том краю, усмирились народы, ими взбунтованные, и хитрый план операций, от враждующих держав им данный, исчез как дым.

А как в самое то время, когда приказал я Кавказскому корпусу идти на неприятеля, дал я повеление генерал-поручику барону Розену, стоявшему при Кубани, с донским войском переправиться при удобном случае через Кубань, то я и ожидаю как от него, так и от тех корпусов еще последствий хороших».

Переправившись через Кубань, генерал-поручик барон Розен двинулся между рек Шекупс и Пчас, прошел больше 50 верст вверх и вниз по рекам и предал огню аулы горцев. Отсюда он прошел по рекам Марта и Пшиш. Разоряя повсюду аулы, барон Розен по прибытии на правый берег Пшиша узнал о пленении Батал-паши и рассеянии его армии. Не надеясь теперь на помощь турок, закубанцы выражали желание покориться и даже перейти в подданство России.

Удовлетворяя просьбы населения, барон Розен приводил всех желающих к присяге, взял аманатов и обнадежил милостью императрицы.

Кочевавшие на Лабе ногайские татары, просившие позволения перейти на правый берег Кубани числом в 2000 семей, были выведены в пределы Кавказской линии. Вместе с татарами переселилось с гор 390 армян мужеского и женского пола.

Окончив экспедицию столь успешно, барон Розен 2 ноября возвратился с отрядом на линию и вскоре скончался. Несколько ранее скончался граф де Бальмен, и командующим войсками Кубанского и Кавказского корпусов был назначен генерал-аншеф Иван Васильевич Гудович. Ему приказано было как можно скорее отправиться к месту назначения и приложить особое старание к «открытию самой ранней кампании на Анапу, дабы истребить сие гнездо турков, положить навсегда предел беспокойствам, которые Порта, подкупая и подушая закубанцев, в том крае производила»[424].

В конце января 1791 года Гудович прибыл на линию и стал готовиться к походу. Подготовка шла довольно медленно, а между тем турки прикладывали все усилия, чтобы восстановить против России магометанское население края. В марте было получено известие, что султан разослал открытый фирман, грозивший разлучением с женами и детьми всех, кто не примет участие в войне правоверных с гяурами. Анапский Мустафа-паша уверял горцев, что уже собрано множество войска, обещал выслать деньги и требовал аманатов от кабардинцев. Находившийся в Анапе Шейх-Мансур рассылал свои воззвания, требовавшие ополчения во имя религии.

«Изъявляю вам искреннее почтение мое, – говорил он, – и советую очистить сердца ваши от пороков и ходить путем истины, по закону Божию. Старайтесь ополчаться против беззаконных и мужественно наносите им вред. Я знаю достоверно, что война русских уже страшит; собираю теперь силы; ожидаю прибытия сюда войск правоверных и, с ними соединясь, предприму наступление на русских. Не бойтесь угроз их. Настало уже время ослабления беззаконных и торжества мусульман».

При таких условиях было необходимо как можно скорее овладеть Анапой.

Сосредоточив 4 мая 1791 года у Темишбека 11 батальонов пехоты, 1900 егерей, 24 эскадрона кавалерии и 20 орудий[425], генерал-аншеф Гудович 9 мая двинулся к Анапе. На соединение с ним шел генерал-майор Загряжский с отрядом, выделенным из Кубанского корпуса. В отряде находилось 4 батальона пехоты, 20 эскадронов драгун, два Донских казачьих полка и 16 орудий полевой артиллерии.

24 мая оба отряда соединились и остановились в восьми переходах от Анапы у так называемой Талызинской переправы через Кубань.

Для сохранения связи и сообщения с Кавказской линией и Ейским укреплением были устроены этапные пункты с укреплениями. В Темишбеке был устроен главный опорный пункт, возведен редут и оставлен гарнизон с четырьмя орудиями под началом бригадира фон Кропфа. Точно такой же опорный пункт для Кубанского корпуса был устроен в Ейском укреплении. На переправе через Кубань по обоим берегам были возведены укрепления, и в них оставлено 422 человека пехоты с 4 орудиями под началом подполковника Брауна. Сообщение производилось при помощи паромов, понтонный мост, по которому переправлялись войска, был снят, потому что черкесы разорвали его пущенными по воде обрубленными деревьями. При Талызинской переправе Гудович оставил тяжелобольных, обозы и лишние тяжести. Сюда же приказано было доставить из крепости Св. Дмитрия месячный запас провианта для всего действующего отряда.

Снабдив войска 40-дневным продовольствием, генерал-аншеф Гудович 29 мая переправился на левый берег Кубани и двинулся к Анапе. В одном переходе от нее он соединился 8 июня с отрядом генерал-майора Шица, посланным из Крыма через Тамань. Соединение произошло при деревне Адалы на речке Нартпсухо. В отряде генерал-майора Шица было 800 егерей, 10 эскадронов кавалерии, 800 донских казаков, 14 орудий полевой артиллерии и 90 штурмовых лестниц. На следующий день войска двинулись к Анапе и в четырех верстах от нее были атакованы несколькими тысячами черкесов. Расположившись на высотах, неприятель пытался препятствовать нашей переправе через небольшую горную речку, но был разогнан авангардом бригадира Поликарпова. Черкесы рассеялись по горам, и генерал-аншеф Гудович остановил свои войска в виду Анапы.

Анапа издавна была центром, откуда распространялась религиозная пропаганда турок среди горцев. Названная фирманом султана ключом азиатских берегов Черного моря, Анапа сначала была окружена только земляным валом, но в 1781 году по повелению султана Гамида была возведена крепость при участии французских инженеров. Она состояла из семи бастионов, соединенных куртинами.

Крепость была окружена глубоким, широким и одетым камнем рвом, упиравшимся концами в море и имевшим протяженность более 700 сажен. За рвом тянулся вал, а за валом был устроен палисад. Со стороны моря Анапу защищали утесистые берега, а морская отмель мешала подходить к городу большим судам. Крепость защищалась гарнизоном, состоявшим из 10 000 турок и 15 000 татар, ногайцев, закубанцев и других горских племен, значительное число мелких вооруженных судов защищали Анапу со стороны моря. В крепости было 83 пушки и 19 мортир, значительные продовольственные и боевые запасы. Начальником гарнизона был трехбунчужный Мустафа-паша. При содействии Шейх-Мансура гарнизон и жители готовились к упорному сопротивлению.

12 июня по распоряжению Гудовича было заложено три батареи на 32 орудия, причем ближайшая находилась всего в 250 саженях от крепостного вала. Частыми вылазками и сильным огнем из орудий неприятель старался воспрепятствовать возведению батарей, но попытки его, задерживая наши работы, не воспрепятствовали, однако, окончательно устроить батареи. 19 июня был открыт огонь по крепости, а в ночь на 20-е от наших бомб и брандскугелей произошли пожары в разных частях города. Пожар продолжался до рассвета, причем было много взрывов, сгорело много домов, в том числе и дом паши. Полагая, что жители устрашены и пали духом, генерал Гудович в 8 утра 20 июня отправил паше письмо, в котором советовал сдать город, обещая свободный выход гарнизону и жителям, в случае же отказа угрожал, что Анапу ждет та же судьба, что и Измаил. Паша готов был принять предложение, но Шейх-Мансур настаивал на сопротивлении. Проповедуя священную войну с неверными, лжепророк добился, что вместо ответа на письмо турки открыли огонь по нашим войскам.

Не имея осадной артиллерии и постоянно тревожимый черкесами, появлявшимися на флангах и в тылу отряда, Гудович решил штурмовать Анапу, тем более что получил известие о появлении турецкого флота в устьях Днестра. Можно было с уверенностью полагать, что турецкий флот направлен на помощь Анапе и, быть может, имеет десант.

Весь день 21 июня шла подготовка к штурму. Гудович и остальные генералы разъезжали по лагерю, ободряли войска, представляя солдатам «всю славу успеха, стыд неудачи и бедствия, сопряженные с оным, в стране неприятельской, в стане, окруженном со всех сторон или морем, или врагами»[426].

Поскольку правая половина крепостного вала и рва имели меньший профиль, решено было вести главную атаку с этой стороны.

С наступлением ночи 21 июня лагерь был снят и войска разведены по местам, с которых должны были начать атаку. Ожидая, что горцы не останутся праздными зрителями, Гудович назначил для отражения их атак и защиты вагенбурга отряд генерал-майора Загряжского из 4000 человек. Остальные 8000 были разделены на пять колонн, начиная с левого фланга: 1-я и 2-я под началом генерал-майора Булгакова, 3-я и 4-я под командой генерал-майора Депрерадовича и 5-я генерал-майора Шица. Последняя колонна назначалась для атаки левой оконечности крепостного вала. Для поддержки атакующих колонн кроме частных резервов, находившихся за каждой, назначался общий под командой бригадира Поликарпова.

В полночь Гудович приказал открыть огонь со всех батарей, и под его прикрытием атакующие колонны стали приближаться к крепости. В час ночи стрельба батарей была прекращена, неприятель также замолк. За полчаса до рассвета была снова начата бомбардировка города, и войска двинулись на штурм. Неприятель заметил их, только когда первые две колонны наткнулись у крепостного рва на один из пикетов. Турки бросили в ров несколько светящихся ядер и открыли почти в упор картечный огонь. Несмотря на это, войска наши спустились в ров и стали приставлять лестницы.

Четвертая колонна левого фланга под началом полковника Самарина, наиболее удаленная от берега, первая взошла на неприятельский вал и, невзирая на отчаянное сопротивление, в котором принимали участие и жители города, утвердилась на нем.

Полковник Келлер, командовавший третьей колонной, видя успех Самарина, удвоил усилия и уже с частью своего отряда был на валу, но раненый упал в ров. Заступивший на его место майор Веревкин сумел удержаться на валу, но впоследствии был также сильно ранен.

Вторая колонна полковника Муханова овладела бастионом, а первая колонна полковника Чемоданова встретила большие препятствия: ей приходилось овладеть не только частью вала, прилегавшего к берегу, но и находившимся позади кавальером. Сумев достичь вала, колонна вынуждена была потом спуститься в ров и была выведена из затруднительного положения только подоспевшим резервом. Турки были вытеснены из кавальера, и русские открыли огонь по городу.

Когда колонны левого фланга торжествовали победу, пятая, или правая, колонна встретила величайшие затруднения. Она должна была, подойдя к валу, спуститься с берега и, пользуясь малой глубиной воды, обогнуть оконечность вала и атаковать с тыла.

Вместо того чтобы подойти скрытно, генерал Шиц отправил на лодках 50 егерей, чтобы отвлечь внимание неприятеля перестрелкой с моря. Егеря слишком рано открыли огонь и этим дали туркам возможность подготовиться к сопротивлению. Таким образом колонна Шица была встречена столь жестоким огнем, что не смогла дойти до контрэскарпа и стала отступать. Генерал Шиц вызвал резерв, сам встал впереди колонны и повел ее вперед. К этому времени подоспели батальон пехоты и три эскадрона спешенных драгун, посланные Гудовичем из главного резерва.

Независимо от этого, считая этот пункт атаки наиболее важным, Гудович отправил на помощь Шицу бригадира Поликарпова со всей кавалерией главного резерва. Конница, частью верхом, а частью спешившись, ворвалась в крепость, в которой, как и в городе, уже кипел жестокий рукопашный бой.

Турки в течение пяти часов отчаянно защищались, и наши колонны вынуждены были несколько раз отступать и затем вновь лезть на стену. Успех штурма был сомнителен, пока генерал-аншеф Гудович не двинул из главного резерва 600 мушкетеров и три эскадрона спешенных драгун. Прибытие свежих сил решило дело, и 22 июня в 8 часов утра Анапа была в руках русских.

«Во всю мою жизнь, – писал Гудович тестю графу К.Г. Разумовскому[427], – не находил я себя в таком критическом положении».

Во время самого горячего боя у анапских стен 8000 закубанцев спустились с гор и атаковали с тыла наш вагенбург. Их встретили сначала гребенские и семейные казаки, а затем генерал-майор Загряжский со своим отрядом. Выдвинутый вперед Таганрогский драгунский полк бросился в атаку, несколько раз врубался в середину черкесов и заставил их отступить в горы.

В Анапе нами было взято 95 орудий, 130 знамен, значительные боевые и продовольственные запасы. Неприятель потерял убитыми и ранеными 8000 человек[428], было взято в плен 5900 мужчин и 7588 женщин. В числе пленных были начальник гарнизона Мустафа-паша, его помощник сын Батал-паши, много турецких чиновников и лжепророк Шейх-Мансур. Скрывшись в погребе, он упорно защищался и не хотел сдаваться до тех пор, пока генерал-майор Булгаков не послал сказать ему, что взорвет погреб. Тогда Мансур сдался и был отправлен в Петербург. Все же остальные пленные были высланы в Крым. Наш урон составил 930 человек убитых и 1995 раненых[429].

В день штурма Гудович отправил к князю Потемкину Астраханского драгунского полка секунд-майора князя Орбелиани с донесением, в котором писал: «Повеление вашей светлости исполнено. Сегодня в семь часов с половиною утра Анапа взята»[430].

«Приятное известие, – отвечал князь Таврический[431], – о покорении Анапы получено здесь с совершенным и общим удовольствием.

Происшествие сие служит и к собственной вашей чести, и к славе победоносного российского оружия. По доставлении от вас подробностей знаменитого дела сего ее величество не оставит без достойного воздаяния и начальника и сподвижников его».

С падением Анапы находившиеся в Суджуке турки сожгли почти все дома, взорвали пороховые погреба и, оставив несколько пушек, бежали из крепости. Получив известия об этом, Гудович отправил небольшой отряд, который 30 июня без всякого боя занял Суджук. Найденные орудия были испорчены и брошены частью в море, а частью в колодцы, которые потом были засыпаны. Разрушив крепостные верки, отряд вернулся в Анапу.

За взятие Анапы и занятие Суджука императрица пожаловала Гудовичу орден Св. Георгия 2-й степени и богатую шпагу[432]. Князь Потемкин приказал ему срыть все укрепления Анапы и возвратиться с войсками на линию.

На обратном пути Гудович подорвал батареи, засыпал ров, колодцы и выжег почти весь город. 10 июля русские войска оставили Анапу и 16 сентября прибыли на линию. Все горские племена, жившие по пути следования нашего отряда, спешили выразить покорность и готовность перейти в подданство России. Гудович приводил их к присяге и брал аманатов, но князь Потемкин не одобрил этого и приказал объявить им, что императрица освобождает их от подданства, «повелевая признавать их народами вольными и ни от кого не зависимыми».

«Генерал-аншеф Гудович, – доносил светлейший императрице[433], – дав им чувствовать сие великодушное вашего величества снисхождение, изъяснит, что спокойным единственно пребыванием, воздержанием от воровства и хищничества могут они сделать себя достойными высочайшего благоволения и оказать свою благодарность.

Я приказал также возвестить сим народам, что ваше величество повелеть изволили дозволить им для собственного их употребления брать соль из ближних к ним в Фаногорийском уезде озер безденежно и что могут они свободно для набирания оной приезжать, давая только наперед знать о своем приезде. Сие обяжет их к вящему восчувствованию милосердия вашего величества и послужит также к пресечению похищения людей, которое они делали, приезжая воровски за солью большими партиями».

Получив приказ князя Потемкина, генерал Гудович тотчас же возвратил аманатов и просил главнейших владельцев убедить народ прекратить грабежи, тем более неуместные, что Порта приступила к мирным переговорам, окончившимся заключением 29 декабря Ясского мира.

По этому договору Анапа возвращалась Турции, но Порта обязалась подтвердить, чтобы паша Ахалцихский и все пограничные начальники ни тайно, ни явно «не оскорбляли и не беспокоили земель и жителей, владеемых царем Карталинским». Порта обязалась «употребить всю власть и способы к обузданию и воздержанию народов, на левом берегу р. Кубани обитающих, дабы они на пределы Всероссийской империи набегов не чинили, никаких обид, хищничеств и разорений российско-императорским подданным и их селениям, жилищам и землям не приключали ни тайно, ни явно и ни под каким видом людей в неволю не захватывали».

Глава 15

Меры к усилению обороны Кавказской линии. Переселение донских казаков на Кубань. Побеги казаков на Дон. Волнение в Черкасске. Распоряжения императрицы. Переселение на Кубань Черноморского войска. Устройство быта кабардинцев. Интриги Порты

С окончанием 2-й турецкой войны стало возможным организовать войска для лучшей защиты Кавказской линии от вторжений горцев, и Гудович получил высочайшее повеление представить свои соображения по этому вопросу.

Он считал необходимым увеличить число укреплений и расположить их в таких местах, где горцам было удобнее всего пробираться на нашу территорию.

На этом основании в течение 1792 и 1793 годов были возведены крепости: Шелкозаводская при впадении Сунжи в Терек; Кавказская – у урочища Темишбек на правом берегу Кубани; Усть-Лабинская – в двух верстах ниже впадения в Кубань Лабы. Для связи двух последних были возведены редуты Кавказский, Тифлисский и Ладожский. Существовавшая крепость Константиногорская исправлена и усилена, на Куме построен Кумский штерншанец и, наконец, на месте переправы Батал-паши возведен Воровсколесский редут.

Для улучшения обороны линии Гудович предполагал выдвинуть вперед волгских и хоперских казаков и расселить их возле крепостей и укреплений, при Усть-Лабинской же крепости поселить донских казаков, взяв для этого три полка.

Одобрив в общих чертах предложения Гудовича, императрица не признала возможным переселять волгских и хоперских казаков, а повелела переселить 3000 семейств донских казаков. С этой целью было приказано шесть донских полков, находившихся на Кавказской линии, разделить на 12 станиц и поселить их у крепостей[434], в пособие переселенцам выдать по 20 рублей на двор и по 500 рублей на каждую станицу для постройки церквей. Станицы решено было строить не ближе 250 сажен от крепости или укрепления и непременно обносить рвом, у внутренней стены которого насадить терновник в качестве живой изгороди. Каждая станица должна была состоять не менее чем из 200 семей, а Усть-Лабинская – из четырехсот. Поселяемым казакам, в случае нежелания селиться, дозволено было приискать за себя охотников.

Зная, что в шести полках, находившихся на линии, был большой некомплект, Гудович просил войскового атамана Иловайского укомплектовать полки до пятисотенного состава и заменить всех холостых женатыми. Для обеспечения материального положения переселенцев решено было строить им избы при помощи войск и обеспечить всем необходимым.

«Я всемерно буду стараться исполнить, – писал Гудович графу Салтыкову[435], – но предусматриваю, что в тех местах, где еще нет крепостей, с весны строение станиц начать нельзя, потому что сии новопоселенцы, не будучи закрыты, опасности подвержены будут от хищных соседей.

Нужнее всего начать строение крепостей, но и тех в одно лето всех начать нельзя, ибо успеть не можно до осени отделать здешним числом войск, и, по моему мнению, важнейшее надобно стараться в будущее лето сделать, как то: Усть-Лабинскую, которая должна больше иметь укрепления, нежели полевая; Кавказскую, что неподалеку от урочища Темишбека, и ту, что против большой Кабарды, на реке Малке. Строение сих крепостей должно начаться сколько можно ранее с весны, дабы можно было их окончить прежде глубокой осени и войска там зимовать могли, приуготовя все на месте надобное. Нужно посему, чтоб как можно скорее присланы были сюда инженеры, один или два штаб-офицера и по меньшей мере 4 обер-офицера с принадлежащими к ним чинами и с нужными инженерными инструментами, которых здесь нет. Шанцевого и другого инструмента для строения сих крепостей и казармов здесь достать нельзя, ниже оный скоро сделать».

Одновременно с возведением крепостей Гудович предполагал начать и постройку станиц для поселенцев. «Жен сих новопоселяющихся, – писал он П.А. Зубову[436], – и детей, не думаю я, чтоб возможно было перевезти сюда на будущую осень, как потому, что не успеют завестись хозяйством, сделать посев хлеба, так и что, привезши жен и детей, необходимо бы надобно было кормить их казенным провиантом, которого на такое число в нынешний год не заготовлено, а заготовить оный без всякого убытка казны теперь уже не можно, потому что покупается с начала зимы.

Мне известно, сколько всемилостивейшая Государыня занимается о благоденствии своих верноподданных, и потому должно употребить все способы, чтобы сии новопоселяющиеся не потерпели не только изнурения, но ниже крайнего отягощения, расставаясь с своими прежними жилищами. Генерал-майор Савельев к сему поселению человек весьма способный».

Происходя сам из старшин Волгского войска, Савельев в 1770 году переселил на линию Моздокский казачий полк и был его командиром. Ему, как человеку уже опытному в этом деле, Гудович поручил устройство новых станиц, но переселение донцов на линию произошло, однако, не без затруднений.

Весной 1792 года на правом фланге Кавказской линии были расположены по крепостям и укреплениям донские полки походного атамана Поздеева и полковников Луковкина и Кошкина. Уже третий год полки эти находились на линии, тогда как по заведенному в войске Донском порядку они должны были быть сменены через два года. Казаки с нетерпением ожидали смены, но вместо этого полк Поздеева был послан в Григориополисскую крепость для постройки домов и поселения. Вслед за тем и другие полки получили такой же приказ, и генерал-аншеф Гудович потребовал к себе приемщиков за получением денег, предназначенных для устройства нового хозяйства. Казаки отказывались работать и не желали селиться. Они говорили, что каждый из них по жребию и очереди, кому достанется быть поселенным, обязан то исполнить, но если они станут работать без согласия на то войска, то жребия и очереди им не будет, и всех оставят на линии[437].

Гудович приказал употребить силу и заставить их работать.

Тогда казаки стали оставлять свои посты и уходили на Дон. Войсковой атаман генерал-поручик Иловайский, узнав о побеге казаков, отправил в полки приказ, уговаривая казаков продолжать службу по-прежнему, исполнять все приказания начальства и тем соблюсти всем известную славу войска Донского. Атаман уверял казаков, что о столь важном предмете, как поселение казаков на линии, он берет попечение на себя, ожидает разрешения отправиться в Петербург и надеется испросить у императрицы сохранение войсковых привилегий. Казаки не верили атаману, и побеги продолжались. К 14 июня из полка Поздеева бежало 330, Луковкина – 241 и Кошкина – 213 человек. Кроме того, многие партии были задержаны регулярными войсками на постах и возвращены с дороги драгунами. Поздеев доложил начальнику правого фланга линии генералу Булгакову, что и все остальные казаки колеблются и положиться на них он не может. Опасаясь, что прибытие на Дон бежавших казаков может оказать сильное влияние на все население и вызвать волнения, Гудович предписал генерал-майору Савельеву подготовить небольшой отряд на случай необходимости усмирить население, а командовавшему войсками Кубанского корпуса бригадиру князю Щербатову приказал задерживать бежавших казаков в местах расположения его корпуса – в Ростове, Таганроге и Бахмуте. Князю Щербатову приказано было шестью эскадронами Нижегородского драгунского полка охранять все течение Дона, а батальонам Кубанского егерского корпуса как можно скорее следовать к Черкасску и уведомить атамана Иловайского, чтобы он не пропускал беглецов на правый берег Дона.

Между тем побеги казаков продолжались, и в конце мая в Подпольном собралось 400 казаков с 15 захваченными ими знаменами. «В воскресенье, – доносил князь Щербатов[438], – когда бунтовщики трех донских полков прибыли в Подпольное с 15 знаменами, собрали круг. Из них один выбранный старейший Екатериновской станицы, но как зовут, неизвестно[439], стал спрашивать: знаете ли, с чем мы ушли с линии и зачем пришли сюда? На сие отвечали все: знаем. После сего всем сказал, чтобы сели, и потом велел встать и молиться Богу с клятвою, что в знаемом ими одному за другого умереть, и, преклоня знамена, их целовали. По исполнении клятвы, того же дня зачали ловить лодки у разного рода людей и женщин, ездящих на ту сторону, коих, наловя в ночь несколько человек, поехали тихонько к пристани и там, сколько потребно было, взяли лодок и, переведя на свою сторону, вчерашний день поутру (31 мая) сели вдруг и въехали в город Черкасск с превеликим криком, бросились к атаманскому двору, требуя атамана, чтобы вышел к ним».

Когда Иловайский вышел к собравшимся, казаки жаловались, что он их губит, а не защищает.

– Зачем отпускаете нас на поселение? – кричали голоса из толпы. – Этого не будет, мы не пойдем!

Иловайский отвечал, что на это есть высочайшее повеление.

– Покажи нам! – кричали казаки.

Иловайский приказал дьяку Мелентьеву прочитать, но казаки, не слушая, кричали: «Мы еще не ели, а поевши опять придем к тебе. И тотчас пошли на базар, не делая никаких озорничеств, но покупая себе надобное за деньги». С базара толпа опять появилась у дома атамана. Иловайский выслал к ним дьяка, который и прочитал высочайшее повеление. Едва он окончил чтение и произнес: «На подлинном написано тако: Екатерина», – как казаки с криком: «Вы нас обманываете!» – бросились на дьяка, сшибли его с ног, нанесли несколько ударов и отняли все бумаги. Бушуя и крича, толпа бродила по городу и под вечер опять пришла к дому атамана.

Иловайский уговаривал их и уверял, что поедет в Петербург просить для них милости.

– Без резону не езди! – кричали казаки. – И мы тебя не пустим, а назад ехать не хотим, хоть сейчас велите всех побить.

– Вы домой хотите? – спросил атаман.

– Хотим. Прикажи нам ехать и дай билеты, чтобы в станицах нас приняли, не порицали побегом и зачли в службу бытность теперешнюю в походе.

– Ступайте, а в станицы я пришлю о вас повеление, – отвечал Иловайский.

Казаки несколько успокоились и стали расходиться.

По поводу этого происшествия Иловайский писал генерал-аншефу Гудовичу: «Известные трех полков беглецы с прибытия их в Черкасск в 31-й день мая волнованием их, продолжавшимся через весь день, привели всех сограждан здешних в ужасный страх и искали собственно моей головы, ставя одного меня причиною в назначенном поселении. Если бы употребить тут против них строгость, то бы, конечно, гибели и невинному кровопролитию я и сограждане здешние подвергнуты были. Но к погашению злобы их прибегнул я не к оружию, а к единой ласковости и увещаниям и усмирил, наконец, тем, что склонился на их требование к роспуску их по домам с обнадеживанием ходатайствования моего за них у Монархини о прощении их проступка и об избавлении их от поселения».

Заботясь о сохранении спокойствия в войске, Иловайский отправился в Петербург. Оставшийся за атамана генерал-майор Мартынов продолжал принимать бежавших с линии казаков и рассылал их по станицам. На требование Гудовича вернуть их в полки Мартынов отвечал отказом, говоря, что подобное возвращение может взволновать все войско, в котором уже заметно некоторое брожение. «В станице Михайловской и в других в окружности оной, – доносил князь Щербатов[440], – от застарелых невежд и гнусных отступников от церкви нашей читаются некоторые книги, из коих одну называют св. Кирила, и по коим толкуют подобному же себе несмысленному народу, что в половине восьмой тысячи (но какое сие исчисление, сказать не могут) опустеет Дон на семь лет, и тогда будет конец века. А по случаю происшедших ныне повелений о поселении казаков на линии полагают настоящее тому время».

Между тем из Петербурга было прислано повеление объявить казакам, что побег их будет прощен только в том случае, если они возвратятся к своим полкам. Генерал-майор Мартынов и бригадир М.И. Платов применяли все средства убеждения, но возвратилось к полкам не более 50 человек, остальные объявили, что служба их на линии кончилась. Военная коллегия приказала полки, бывшие на линии, заменить новыми, а Екатерина II поручила атаману Иловайскому по своему усмотрению выслать 3000 человек для поселения.

«Побег казаков донских, – писала императрица Иловайскому[441], – из полков Поздеева, Луковкина и Кошкина служит к предосуждению войска Донского, которое всегда отличалось верностию и усердием своим к службе нашей. Какие войсковое правительство к заглаждению сего пятна примет меры в рассуждении сих преступников, особливо же зачинщиков их, о том повелеваем немедленно нам донести. А дабы сделанное нами распоряжение о поселении казацких станиц по Кубани в точности с надлежащею пользою могло быть в действо производимо, имеете вы впредь по распоряжению и лучшему усмотрению войскового правления, каким образом выгоднее сделать наряд с войска Донского назначенному от нас для поселения на Кубани трехтысячному числу казаков, и о успехе сего возложенного на вас дела нам доносить, давая знать о том и генералу Гудовичу».

Выселение казаков шло с большими затруднениями и не обошлось без применения силы. Только в августе 1794 года прибыла с Дона тысяча семейств, которые образовали казачий Кубанский полк и были поселены в шести станицах: при Усть-Лабинской крепости (300 семей), при Кавказской крепости (150 семей), при Григориополисском укреплении (150 семей), при Прочном Окопе (150 семей), при Темнолесском ретраншементе (150 семей) и при Воровсколесском редуте (100 семей). Скоро на Дону узнали о зажиточности переселенцев, о богатстве природы и привольной жизни. Тогда под предлогом родства и разным другим причинам казаки стали уходить с Дона целыми семьями и селиться на Кубани. Охотников появилось так много, что пришлось принять меры к прекращению подобного переселения.

Одновременно с поселением донских казаков решено было заселить все пространство по Кубани от Усть-Лабинской крепости до берегов Азовского и Черного морей. Для этого предназначалось войско верных черноморских казаков. Указом сенату 30 июня 1792 года за подвиги в последнюю турецкую войну, как на море, так и на суше, Черноморскому казачьему войску был пожалован полуостров Фанагория и земля от этого полуострова по берегу Азовского моря до Ейского городка и вверх по Кубани до устья Лабы. Большая часть земель, дарованных войску, входила в состав Таврической области, а потому и черноморцы поступили в ведение таврического генерал-губернатора.

Получив указ о переселении, кошевой атаман Черноморского войска Чепега весной 1793 года отправил в Тамань войскового есаула Гулика для осмотра дарованных войску земель. Ему дано было 40 человек разных чинов Черноморского войска. В предписании Гулику было сказано, чтобы он не в свои дела не вмешивался, а старался с тщанием исполнить возложенное на него «великое дело».

Гулик подробно осмотрел Таманский полуостров и Кубанский край и затем поехал в Георгиевск, где явился к генерал-аншефу Гудовичу. От главнокомандующего Гулик узнал, что предполагается уменьшить и без того ограниченное пространство земли, пожалованной черноморцам. Гудович писал таврическому губернатору Жегулину, что, хотя указом черноморцам дарована земля вверх по Кубани до Усть-Лабы, но, так как по высочайше утвержденному проекту об устройстве Кавказской линии предположено у самого устья Лабы построить крепость и дальше от нее вниз по Кубани редут Воронежский, то и граница земли войска Черноморского должна быть от этого редута верстах в четырех. Это известие крайне опечалило Гулика, и он подробно донес обо всем войску.

Между тем почти одновременно с отправкой Гулика на Кубань был отправлен в С.-Петербург войсковой старшина Головатый, имевший дружественные связи с многими влиятельными лицами. Он имел поручение от войска испросить у императрицы право на вечное владение землей, пожалованной войску.

«Прибегая под покровительство вашего императорского величества, – писало войско[442], – всеподданнейше рабски просим: нас, войско, во всеподданнейшее свое монаршее благоволение матерински приняв, для поселения на Тамани с окрестностями оной милостиво повелеть отвесть выгодные земли так достаточно, чтобы имеющее быть приумножение сему войску безнужно помещаться могло, и навечно спокойное потомственное оною владение отправленному за сим избранному от нас войсковому судье, армии полковнику и кавалеру Антону Головатому, с старшинами высочайшую вашего императорского величества милостивую грамоту выдать».

Помимо этого казаки просили повеления выдавать им хлеб в течение двух лет, производить вольную торговлю на своей земле без пошлины и откупов, иметь право на свободный перевоз с Кубани на Крымский полуостров и, наконец, определения порядка учреждения войска, «на каком положении ему быть».

Головатый был встречен в столице радушно и 1 апреля принят императрицей. «Всепресветлейшая монархиня, всемилостивейшая государыня! – сказал он[443]. – Жизнеподательным твоего величия словом перерожденный из небытия верный черноморский кош приемлет ныне дерзновение мною вознести благодарный глас свой к светлейшему величеству твоему и купно изглаголати глубочайшую преданность сердец его. Прими оную яко жертву единой тебе, от нас сохраненную, прими и уповающим на сень крилу твоея пребуди прибежище, покров и радование».

Высочайшей грамотой 30 июня 1792 года Черноморскому войску был пожалован остров Фанагория со всей землей, лежащею на правом берегу Кубани от устья до Усть-Лабинского редута, так, «чтобы с одной стороны река Кубань, с другой же Азовское море до Ейского городка служили границею войсковой земли». Разграничение с прочих сторон повелено было сделать губернаторам Кавказскому и Таврическому вместе с депутатами Черноморского войска.

На черноморцев возлагалась обязанность охраны границы от набегов закубанцев, и за это им предоставлялись многие выгоды. Они заключались в пожаловании ежегодно войску 20 000 рублей жалованья, в пользовании «свободною внутреннею торговлею и вольною продажею вина на войсковых землях», в единовременной выдаче 30 000 рублей на помощь бедным переселенцам и в выдаче всем провианта по сентябрь 1793 года[444].

Земское управление войска должно соотноситься с положениями об управлении губерний.

Получив две высочайшие грамоты, войсковой судья Головатый 13 июля имел прощальную аудиенцию у императрицы. «Всеавгустейшая монархиня! – сказал он. – Мы к тебе прибегли, в тебе, монархиня правоверная, – ты нас прияла яко матерь. Тамань дар благоволения твоего о нас будет вечным для обитающих в нем залогом милостей твоих. Мы воздвигнем грады, заселим села и сохраним безопасность пределов. Наша преданность и усердие к тебе, монархиня, и любовь к отечеству пребудут вечны, а сему свидетель всемогущий Бог».

Отпуская Головатого, императрица пожаловала кошевому атаману золотую саблю, а войску приготовленный хлеб-соль на золотом блюде с такой же солонкой[445]. Сверх того Екатерина II пожаловала войску большое белое знамя, серебряные трубы и печать с надписью: «Ее императорского Величества печать коша войска Верного Черноморского».

Получив известие о возвращении Головатого из Петербурга, кошевой атаман устроил ему парадную встречу. Чепега командировал «за тридцать верст пятисотенный полк, пригласил в войсковую резиденцию всех старшин войска, херсонского архиепископа и прочее духовенство. На устроенном великолепном месте кошевой Чепега при собрании казаков и многочисленном стечении народа, окруженный свитой, выслушал приветствие Головатого и принял с честью Высочайше пожалованную ему за доблестное управление войском саблю, алмазами украшенную. Препоясавшись дорогим подарком, Чепега с чувством глубокого умиления взял от войскового судьи драгоценные знаки Монаршего благоволения к Черноморскому войску, объявил народу высочайшие грамоты и, с подобающей церемонией возблагодарив Бога в войсковой церкви, угостил войско царским хлебом и солью на славу»[446].

После праздников войско стало готовиться к переселению. Еще до возвращения Головатого черноморские казаки числом 3847 человек под командой войскового полковника Саввы Белого отправились морем на Тамань, куда и прибыли 25 августа. Затем 2 и 5 сентября выступил сухим путем с Буга и кошевой атаман Чепега со всем остальным войском, и в конце октября черноморцы, изнуренные дальним походом, остановились зимовать в Ханском городке у Ейской косы. 10 мая 1793 года атаман Чепега с своими казаками подошел к Кубани при впадении в нее Лабы и сразу прикрыл границу кордонами и пикетами. Отсюда Чепега отправился к Гудовичу.

– Захар Алексеевич, – говорил ему Гудович, – на что ты с такою большой командой по границе разъезжаешь? Черкесы, вас видя, пугаются и начали из своих прибрежных селений убираться в горы.

– Дай Бог им страх, – отвечал Чепега, – чтобы они нас всегда боялись.

Вернувшись к войску и выбрав место для главного поселения, Чепега с не расставленными по пикетам казаками и с войсковым правительством прибыл туда 10 июня и расположился лагерем. Через месяц, 15 июля, прибыл и войсковой судья Головатый с казаками, временно остававшимися на Днестре.

15 августа собрались в войсковое правление кошевой атаман, войсковые старшины, полковники, бунчуковое товарищество, полковые старшины и атаманы. «Они положили в Карасугском куте, против дубравы, называемой Круглик, в достопамятное воспоминание имени жизнедательницы нашей великой государыни императрицы Екатерины Алексеевны, воздвигнуть главный город Екатеринодар, построить в нем войсковое правительство и сорок куреней. По границе же для скорейшего заведения с закубанскими народами любовно-соседственной дружбы, исключая зловредных людей, дороги и переправы, через р. Кубань лежащие, закрыть военными куренными селениями под названием их куреней».

Таким образом было поселено при кордонах:

6 января 1794 года в день Богоявления в Екатеринодаре в десятом часу при церемониальном освещении воды на реке Кубань была произведена пушечная и ружейная стрельба. По заранее сделанному распоряжению в этот же самый час была произведена стрельба во всех пограничных селах и кордонах. Утром 8-го числа к состоявшему при Екатеринодарском кордоне старшине Семену Щербине пришли три черкеса. «Нас послали князья, – говорили они, – узнать, по какой причине у вас большая стрельба так долго продолжалась? Наши черкесы, такой страшной стрельбы никогда не слыхав, до того испугались, что, оставляя имущество и жилища, уходят в горы». – «В тот день, – отвечал Щербина, – по нашему закону был такой праздник, что надобно было стрелять. А как у нашей императрицы высоких особ царской фамилии много, то при совершении благодарственного молебствия такая стрельба будет часто в году производиться. И так скажите своим князьям и черкесам, чтобы они вперед такой стрельбы не боялись»[447].

Все это происходило, когда черноморские казаки не были еще окончательно введены во владение пожалованной им землею.

На основании высочайшей грамоты в августе 1793 года депутаты Черноморского войска прибыли для размежевания в Ейское укрепление, но работы скоро прекратились из-за разногласий в проведении границ. Ссылаясь на указ, черноморцы требовали направления межи прямо на устье Лабы, а не ниже ее на 20 верст, как предлагал Гудович. Главнокомандующий стоял на своем, и кошевой атаман попросил, чтобы граница была проведена от Ейского укрепления не к устью Лабы, а вверх по речке Кугай-Ейке до верховьев, а оттуда уже прямо на Кубань. «Иначе, – говорил Чепега, – войско, желая поселиться по Кубани в числе 40 куреней, не будет иметь сзади себя земли, удобной для хлебопашества и скотоводства, потому что большая часть этих земель состоит из болот и с горькою водою».

Граф Зубов спрашивал Гудовича[448], не сочтет ли он удобным отмежевать для черноморцев землю согласно их просьбе. Гудович доказывал, что с верховьев Кугай-Ейки нельзя провести границы по прямой на Кубань, потому что тогда Усть-Лабинская крепость и Воронежский редут, где предполагается поставить станицы, не будут иметь позади земли, необходимой для обработки. Таким образом вопрос о проведении границы возбудил споры и пререкания, окончившиеся лишь в 1795 году после взаимных уступок. К марту этого года на земле, пожалованной черноморцам, было уже поселено 17 000 душ. На их долю выпала упорная и продолжительная борьба с горцами и славное участие, которое принимали черноморские казаки во всех войнах России с внешними врагами на Европейском и Азиатском театрах[449].

С передачей части кубанской земли черноморцам появилась необходимость удалить ногайских татар, кочевавших на этих землях, и с этою целью часть из них была переведена на Молочные воды, а другая на Куму, где и присоединена к туркменам.

Наконец, для более надежного обеспечения спокойствия на линии императрица поручила Гудовичу обратить особенное внимание на кабардинцев.

«Безначалие, вкореняющее беспорядки, – писала она[450], – наглость и хищничество, как в Большой, так и в Малой Кабарде, есть причиною, что сей подданный нам народ до сих пор не мог быть обращен ни к какой пользе империи, но буйством своим наносил единые беспокойства и заботы. Уверены мы, однако же, что свирепые нравы оного укротить удобовозможно, последуя правилам, свойственным известному человеколюбию нашему и попечению о благе каждого.

Не единою силою оружия предлежит побеждать народы, в неприступных горах живущие и имеющие надежные в оных от войск наших убежища, но паче правосудием и справедливостью нужно приобрести их к себе доверенность, кротостию смягчать нравы, выигрывать сердца и приучать их более обращаться с русскими, для чего и нужно: 1) всячески ласкать и привлекать к себе лучших людей народа сего; о тех же, кои более оказывают преданности к нам и империи нашей, позволяем вам чинить нам представления, вследствие коих не оставим жаловать их чинами, деньгами или иными отличностями по благоусмотрению нашему; наипаче же излияется монаршая щедрота и милость наша на приемлющих добровольно веру христианскую. А таковые щедроты, конечно, послужат и для прочих ободрением подражать тем, кои оказываться будут к нам приверженными. 2) Твердо наблюдать, чтобы ни от войск наших, ни же от казаков, на линии обретающихся, не было чинено ни малейшее притеснение и обиды горцам, приезжающим в крепости наши, наистрожайше подтверждая, чтоб начальники военные, полевые и гарнизонные не попускали подчиненных своих ни на какие своевольства против кабардинцев и иных горских народов, отогнанием табунов, хищением и тому подобным образом, подвергая под суд и жесточайшее наказание всякого, кто станет поступать сему противно, яко преступника, который поведением своим дает повод к нарушению спокойствия подданных наших, и тем, коим уверенность и тишина от нас дарованы; ибо нет сомнения, что таковое с нашей стороны попущение навлекало бы от сих диких народов воровства и грабежи из мщения. 3) На первое время признаем мы полезным учредить между ними по числу родов суды, для владельцев под именем кабардинский такого-то рода суд, а для узденей родовые расправы, составя и те и другие из лучших людей, выбранных самими ими, не примешивая к оным никого из наших офицеров по примеру тому, как с пользою заведены в Оренбурге между киргизцами расправы. Таковым выбранным в родовые суды и расправы членам не оставим определить приличное жалованье по получении от вас примерного положения. Сверх сей выгоды должно будет им дать и уважение, дабы послушание к решениям своим утвердить могли. Неизлишним признаем также учредить и верхний пограничный суд в Моздоке или Екатеринограде, в коем бы присутствовали также выбранные из их родов первейшие люди и депутаты приезжающих туда народов с определенными от нас чиновниками. Вообще, кабардинские родовые суды и расправы могут судить тяжебные их дела и малые проступки по их обыкновениям; но важные преступления, как то: измена, убийство и разбой, долженствуют рассматриваемы быть в пограничном суде по законам нашим и со мнением его представляемы к генералу-губернатору. Но если бы случилось, что имевшие дела в родовых судах и расправах не были разбором их довольны, в таком случае могут они просить в пограничном суде, который потому в обязанности будет рассматривать таковые дела и доставлять тяжущимся справедливое и безволокитное удовлетворение. Таковое образование возлагаем на благоразумие и опытность вашу и требуем, чтобы вы, основываясь на сих общих начертанных нами правилах, старалися произвесть оное в действо наилучшим способом единым убеждением и не инако, как сходственно желанию и доброй воле кабардинцев, для чего и предоставляем вам по местным сведениям тамошнего края, по обстоятельствам и умоначертанию сих народов сделать обстоятельное предположение, где учредить сии родовые суды и расправы и верхний пограничный суд и как к исполнению сему приступить удобнее; по мере же ваших к нам донесений не оставим и впредь давать наши наставления. Для лучшего и удобнейшего убеждения и поощрения к принятию подобных учреждений порядка и подчиненности за благо признаем, чтобы вы заведения сии и внушения ваши чинили способом единородца их генерала-майора Горича или кого иного, по усмотрению вашему к тому способного; а дабы и веру их обратить, к тому же предмету нужно бы придать ему в помощь несколько мулл из наших казанских татар, коим бы и мечети заводить в Большой и Малой Кабарде мы позволить не отреклись. Для сильнейшего ж впечатления и утверждения привязанности к нам горских народов не найдете ли нужным, чтоб отправлен был к вам на некоторое время находящийся в Оренбурге муфтий, который с пользою употреблен был для спокойствия тамошнего края и для введения устройства между диких киргизских народов. Впрочем, предлежит вам вообще долг и старание привлекать к нам все народы кавказские, приводить их в некоторый род зависимости от высочайшего престола нашего, обращать к пользам империи и их собственным и распространить убеждением благоустройство и законы наши, кои мы им дать готовы к их собственному спокойствию, тишине и благоденствию».

Прося о присылке муфтия, Гудович считал генерал-майора Горяча не особенно способным для водворения спокойствия среди кабардинцев. Они его не любили и не имели к нему никакого доверия. Хотя Горич сам был кабардинец, но был не из рода владельцев, гордившихся своим происхождением. «Сей народ, – писал Гудович, – надобно исправлять мягким образом, но, однако же, летом, чтобы в виду войско стояло»[451]. При помощи уговоров, советов и наставлений Гудович сумел достичь того, что кабардинцы сами просили учредить у них родовые суды и расправы.

19 апреля 1793 года были высочайше утверждены родовые суды для владельцев – два в Большой и один в Малой Кабарде – и родовые расправы для узденей – две в Большой Кабарде и одна в Малой. В Моздоке был учрежден для уголовных дел верхний пограничный суд под председательством моздокского коменданта. Суды эти, по несколько поспешному заключению Гудовича, имели будто бы большое влияние на смягчение крутого нрава и обычаев кабардинцев и на «поселение в них познаний о повиновении» русской власти. То, что прежде достигалось содержанием в земле значительного отряда наших войск, теперь было достигнуто небольшой воинской командой, «посылаемой весьма редко и только в самой крайности».

Все это было справедливо только отчасти, в действительности же кабардинцы долгое время после того оставались такими же грабителями, какими были до учреждения судов. Иначе и быть не могло. С учреждением судов кабардинцы почувствовали во всем стеснение своей вольности и независимости. Им запрещено было отлучаться за границу без разрешения начальства, самовольно мстить убийце, укрывать преступников по обычаю куначества и гостеприимства, собираться джигитам и совершать грабежи в соседних племенах или на линии.

Столь крутой поворот в общественной жизни кабардинцев заставил их подумать о возвращении потерянной независимости, и они стали искать защиты у Порты.

Не имея возможности явно вмешиваться в дела кабардинцев, турецкое правительство старалось всеми силами поддерживать в них нерасположение к России. Турки восстанавливали разрушенные укрепления Анапы, куда ожидали прибытия новых войск под предлогом обуздания закубанцев, не повиновавшихся анапскому паше. В феврале 1794 года были перехвачены в Большой Кабарде фирман султана и письмо Мурат-Гирей-султана, который называл себя начальником над всеми закубанскими народами и уверял, что ему поручено султаном иметь попечение о кабардинцах. Посылая фирман султана, Мурат-Гирей просил прочесть его внимательно и быть готовыми на действия против неверных[452]. Султан Селим сообщал кабардинцам, что «заключенный у нас с Россиею мир по большей части нужен был нам для Кабарды и Крыма. Итак, если постараетесь вы перейти за Кубань, то сомневаться вам в рассуждении избавления своего от России не для чего, потому что Порта вас не оставит.

Что же касается до происхождения у нас с Россиею, то уведомляем вас, что через присланного от двора российского посланника требовала Россия позволения приезжать подданным своим во Иерусалим на поклонение; но отправлен посланник тот в Россию почти ни с чем. А потому если Россия в силах, то, рассердись на то, поднять вражды не преминет, а мы также иметь ее намерены. И когда так случится, то тогда как Кабарда, так и Крым оставлены от нас, в рассуждении избавления от России, не будете. До того же старайтесь вы, не склоняясь с подвластными вашими к России, перейти в горы и относитесь о расположении и состоянии вашем к анапскому сераскиру Мурат-Гирей-султану, к которому можете присылать от себя по надобностям и посланников, не сомневаясь нимало в том от России… Потщитесь только быть с магометанами, в стороне вашей обитающими, в согласии, и какое будет у всех вас вообще намерение и расположение, пришлите для донесения о том ко двору турецкому с письмом своим нарочного посланника. В желании вашем будьте совершенно уверены, и опасаться вам теперь от России нечего, потому что в мирном у нас с Россиею постановлении выговорено всем магометанам, где бы они ни были, безобидное пребывание.

Что же касается до войска магометанского, то оное обучается в военнодействии, так же как немецкое. Вы же старайтесь как можно взять веры на избавление мусульман от России, для чего к вам сие предписание с нарочным Чолак дервишем и отправлено».

Озабоченный тем, что шамхал Тарковский принял подданство России, а хан Дербентский вел переговоры о том же, султан отправил фирман в Дагестан и Персию с целью отклонить владык от союза с Россией.

«Предписывая сим высочайшим моим фирманом, – писал он[453], – объявляю вам, что мир теперь с Россиею заключен потому более, что народы магометанского исповедания в расстройстве и рассыпаны по разным местам, но и теперь, однако же, прочие государи с Россиею воюют и спокойствия в России нет. Но в сем случае, что Россия имеет с прочими войну, злодействовать нам ей неприлично и постыдно, а стараться только о том, чтобы народы правоверные были все в согласии, так как о сем писано от меня в Мекку, Индию и западной страны к государям, на что, конечно, будут мусульмане согласны. Да сверх сего и войско наше сколь можно приучается к военной экзерциции искусными людьми, а города у нас укрепляются, а потому старайтесь сколь можно быть между собою согласны и не оставляйте присылать сюда нарочных и уведомлять о всех своих надобностях. Я же с моей стороны сколько можно стараться буду освободить от России Крым, Кабарду и прочие мусульманские области и селения, потому что сие меня крайне беспокоит.

Сверх же сего доносят мне кабардинские хаджи, что у кабардинцев между собою происходят несогласия и в Кабарде учреждено правление. На сие им сказано здесь, что учреждение новых правлений сделано по необходимости; другие говорили, что правление у них сделано не по необходимости, и во время сего спору возвратился ко мне посланный отсюда шпион Чолак дервиш. Он объявил здесь о всем подробно, как о кабардинцах, так и дагестанцах, что сами они к России преданы и много между ними лукавых и неистовых людей, из коих один шамхал, предавшись России, склонил даже и Дербент на отдачу России ж и получает за то каждогодно немалое от России жалованье. Почему и предписываю сим фирманом, чтобы таковых лукавых и неистовых людей, каков шамхал, стараться истреблять или избрать на место шамхала из природы шамхальской другого достойного. Если ж кто не поступит по силе сего моего фирмана, то таковой разлучен будет с женою и останется так, как беззаконный и неверный.

Сверх же сего постарайтесь вы и о том, чтоб не было кабардинцам от России притеснения, а если сил ваших недостанет, то можете спасаться в горах и донести о том ко мне, почему и не оставлю я употребить об вас моего попечения и снабдить помощью, и тогда уже нарушению мира не я буду причиною, а Россия. Впрочем, каковым образом обыкновенно награждал я вас за службу и за исполнение моих повелений казною, то и ныне по присылке от вас сюда нарочных также в награждении оной не сумневайтесь. Впрочем, если не будет вам от России обиды, то вы отнюдь противного ей не делайте и сие мое повеление храните от России в тайности; мусульманам же как можно старайтесь сие обнародовать».

Султан просил кабардинцев и владык Дагестана войти в контакт с Ахта-ханом[454] и быть готовыми к действиям. Действительно, в это время Порта готова была воспользоваться политическим положением России и разорвать с ней мир. Второй раздел Польши возбудил неудовольствие многих держав, в особенности Франции, старавшейся восстановить Порту против России. Екатерина II поручила Гудовичу иметь особое наблюдение за народами, живущими по ту сторону Кубани, в особенности за кабардинцами, тем более что между ними уже стало замечаться некоторое волнение. В феврале 1794 года в Большой Кабарде возникли беспорядки и неповиновение родовым судам и расправам, так что пришлось применить силу. Генерал-майор Савельев с отрядом в течение девяти месяцев ходил по Кабарде и водворял порядок[455]. Главные зачинщики возмущения подполковник Атажуко Хамурзин, Измаил Атажукин и его брат премьер-майор Адиль-Гирей Атажукин были высланы на жительство в Екатеринослав[456].

По восстановлении порядка знатнейшие владельцы обязались письменным договором не притеснять подвластных и давать им удовлетворение в справедливых претензиях. При этом все сословия постановили, что, если кто из владельцев удалится в горы, тот лишается всякого права на подвластный ему народ, который и поступает в непосредственное управление русского правительства.

Видя, что кабардинцы бессильны оказать какое бы то ни было сопротивление, Порта интриговала в Персии, чтобы совместными силами препятствовать политическим планам России.

Глава 16

Стремление Ага-Магомет-хана к единовластию в Персии. Борьба его с братом Муртаза-Кули-ханом и Лютф-Али-ханом Ширазским. Неприязненные поступки Ага-Магомет-хана против нашего купечества, которые привели к столкновению с Россией

В Персии по-прежнему происходили беспорядки и безвластие. Два наиболее значительных владыки, Лютф-Али-хан, и Ага-Магомет-хан, оспаривали друг у друга право на владение всей страной. Ага-Магомет-хан помимо этого враждовал и с родными братьями. Один из них, Муртаза-Кули-хан, бежавший в Баку, просил наше правительство о содействии в возведении его на ханство Гилянское. Командующий каспийской флотилией генерал-майор Шишкин получил секретное предписание генерал-поручика Потемкина от 2 сентября 1787 года, чтобы наши фрегаты находились близ Баку «для пользы» Муртаза-Кули-хана и в случае надобности защищали находящееся в Энзели наше купечество. Шишкин спрашивал П.С. Потемкина, чем и как ему помогать Муртазе: войсками, оружием или деньгами, и, не получая долго ответа, условился с ханом как можно дольше хранить в тайне намерение русского правительства его поддержать.

Муртаза-Кули-хан нарушил обещание и самовольно сел на фрегат, стоявший у Баку, и, надеясь найти много приверженцев среди туземцев, думал завладеть таким образом Гилянской провинцией. Выйдя на берег в Талышах и собрав 200–300 человек разного сброда, Муртаза вошел без сопротивления в никем не обороняемый и не укрепленный город Решт и занял его 28 августа 1788 года[457]. Он сразу же отправил на линию посланного к генералу Текелли, в то время командовавшему войсками, с изъявлением желания перейти в подданство России. Основываясь на его заявлении, генерал Текелли предписал начальникам судов, находившихся в Персии, оказывать содействие во всех требованиях Муртазе. С наступлением же весны предполагалось отправить к гилянским берегам два судна, чтобы они «во всех случающихся надобностях преподавали помощь на удержание провинции Гилянской со всеми благоугождениями владельцу и защищением наших торгующих и селения».

Когда наш бот под началом лейтенанта Моллера явился в Энзелинский порт, Муртаза-Кули-хана не только там, но и вообще в Гилянской провинции уже не было. Еще за несколько месяцев Ага-Магомет-хан, узнав, что Муртаза-Кули-хан занял Решт, немедленно отправил с отрядом своего брата Джафар-Кули-хана, который, пользуясь нерадением и совершенной беспечностью Муртаза-Кули-хана, вошел в Решт.

Последний 14 октября 1788 года бежал в Энзели, где и укрепился. Джафар-Кули-хан атаковал укрепления, но был отбит и вынужден ограничиться осадой. Обе стороны возводили новые укрепления, производили вылазки и вели почти ежедневную перестрелку. Так продолжалось до 18 ноября, когда Джафар-хан обратился к русским морским офицерам с просьбой примирить его с братом. Находившиеся в Энзелинском порту для защиты русского купечества капитан-лейтенант Харламов и лейтенант Окороков взяли на себя посредничество и содействовали заключению договора, по которому Джафар обещал под присягой исходатайствовать Муртазе владение Гиляном на правах генерал-губернатора, но не самостоятельного владельца. В ожидании ответа от Ага-Магомет-хана Муртаза-Кули-хан обязался выйти из Энзели в Ленкорань или Сальяны и существовавшую в Энзели стену разрушить.

По заключении этого договора Джафар 23 ноября с войсками отошел к Решту, а Муртаза 12 декабря сел на русское купеческое судно и отплыл в Сальяны к дербентскому хану. Он отправил через Астрахань посланного на Кавказскую линию с заявлением о своем желании перейти в подданство русской императрицы. Муртаза просил прислать ему в помощь 2000 человек русского войска и несколько военных судов к марту 1789 года. Он обещал по мере своего возвышения идти на большие и большие уступки персидской территории в пользу России. Князь Потемкин видел в Муртаза-Кули-хане человека смелого, предприимчивого, преданного русскому правительству и достойного владеть Персией. Война с Турцией мешала нам оказать существенное содействие Муртазе, и на все его искания ему отвечали только заверениями о милостях и покровительстве императрицы.

Между тем Муртаза-Кули-хан, уезжая в Сальяны, оставил в Энзели несколько человек, преданных ему, для сбора пошлин. При Энзелинском порте после разрушения стены и укреплений оставалась только одна русская колония, и уполномоченные Муртазой персияне вынуждены были приютиться в ней. Скоро цель оставления их стала известна правителю Гиляна Сулейман-хану. Он потребовал, чтобы эти люди на основании договора, заключенного с Муртаза-Кули-ханом, были немедленно высланы из русского селения, угрожая в противном случае применить силу.

Бывшие там наши офицеры, не имея на этот случай никаких предписаний, выслали людей. Муртаза-Кули-хан, оставшись недоволен этим и не обращая внимания на заключенный с братом договор, 12 июля 1789 года снова прислал в Энзели к лейтенанту Моллеру своего шурина с семью человеками для сбора пошлин и изгнания сборщиков, поставленных от Ага-Магомет-хана. Вместе с этими посланными Муртаза отправил письма некоторым старейшинам, с которыми он имел постоянную переписку, и хвастался поддержкой России. Некоторые из его писем, в том числе и то, в котором Муртаза уверял гилянцев, что скоро прибудет к ним с 12 000 русских, были захвачены Сулейманом и тотчас же отосланы к Ага-Магомет-хану. Последний арестовал единоутробного брата Муртазы, бил по пятам «нещадно» его сына и приказал своему племяннику Баба-хану, не входя в открытые враждебные действия с русскими, блокировать издали нашу колонию и Энзелинский порт, пресечь торговлю и всякое сообщение с русскими и даже близлежащие персидские селения перевести в другие места. Поселенцы наши скоро почувствовали во всем недостаток и голод, число больных росло, и среди одних только нижних чинов было больных 85 человек.

Видя бездоходность своего положения, торгующее население подало прошение лейтенанту Моллеру о позволении покинуть селение и отправиться в Россию. Моллер вынужден был выслать шурина Муртазы и тем восстановить спокойствие, но не торговлю, так как купечество понесло огромные убытки.

Встретив и здесь неудачу, Муртаза просил генерал-майора Шишкина прислать ему в помощь тысячу человек русских войск вдобавок к будто бы собранным им 8000. Не веря, что ополчение Муртазы могло дойти до столь большой цифры, и получив сведения о безвыходном положении наших поселенцев в Энзели, Шишкин был в крайнем затруднении, как поступить. Надежды на то, что Муртаза может снова завладеть Гилянской провинцией, было мало, а между тем его враждебные действия против Ага-Магомет-хана могли поставить наших поселенцев в еще худшее положение. Шишкин приказал находившемуся в Ленкорани капитан-лейтенанту Аклечееву, не упуская случая к пользе отечественной торговли, стараться склонить на свою сторону правителя Решта и уверить его, что при замешательствах в Персии мы защищаем только нашу торговлю и селение, а Муртаза-Кули-хана уговорить, чтобы он до более удобного времени оставил свое предприятие и бесполезными покушениями не пресекал нашей торговли.

Предположения Шишкина о бессилии Муртазы оправдались: он сумел собрать только 160 человек праздношатающихся, но и те, не имея никакого вооружения, разбрелись в разные стороны, и сам Муртаза уехал неизвестно куда – одни утверждали, что он отправился просить помощи у тушинского хана, другие говорили, что в Шираз.

Поступки Муртаза-Кули-хана и его хвастовство возбудили недоверие Ага-Магомет-хана к русским, и он стал еще больше стеснять нашу торговлю. Постоянные жалобы наших купцов заставили генерал-майора Шишкина, все это время не получавшего никаких предписаний[458], самому решиться на какую-либо меру, и он, имея в виду главным образом развитие торговли и сохранение нашего селения при порте Энзелинском, обратил на них все свое внимание.

Отправляя с наступлением весны на смену лейтенанту Моллеру лейтенанта Атреплева, генерал Шишкин в инструкции от 2 апреля писал, чтобы он в бытность свою в Энзелинском порту старался свести знакомство с правителем Решта и тем обеспечил нашу торговлю, но если возникнет надобность, то для защиты купечества и селения использовать силу оружия. Атреплеву было запрещено вмешиваться в дела Муртаза-Кули-хана, но если бы он, при несчастном для него обороте дел, прибег под защиту русского флага, то принять на судно, никому не выдавать и отправить в Астрахань.

Атреплев прибыл, когда Ага-Магомет-хан, вынужденный неудачными обстоятельствами, изменил свое поведение относительно России. Незадолго до этого Лютф-Али-хан овладел Ширазом, и большая часть персидских войск перешла на его сторону. Услышав о происходившем в Ширазе, Ага-Магомет-хан занял Исхафань и форсированным маршем двинулся к Ширазу. Лютф-Али-хан противопоставил своему сопернику значительное войско и после нескольких упорных боев в июле 1789 года принудил Ага-Магомет-хана отступить. Вот в это-то время Ага-Магомет-хан стал заискивать расположение России и приказал начальникам прибрежных провинций удовлетворять все требования русских.

Доверие к торговле возобновилось по-прежнему, и торговцы стали без всякой опасности ездить до Исхафани. Так было до середины 1790 года, когда живший в Ленкорани Муртаза-Кули-хан снова распустил слух, что с 2000 талышинцев идет в Гилянскую провинцию, и 4 октября опять прислал в Энзели своего шурина Али с 40 человеками для овладения таможней, находившейся вблизи нашего селения. Али занял таможню без всякого сопротивления и потом, явившись на судно к лейтенанту Атреплеву, потребовал от него именем своего хана пороха, свинца и одно купеческое судно. Получив отказ, Али отправился на берег, где был встречен людьми, высланными из Решта для его задержания. После небольшой перестрелки Али скрылся в нашем селении и тем избежал печального жребия. Узнав о происшествии с шурином, Муртаза набрал себе шайку и 25 октября 1790 года занял Решт. Не заботясь об упрочении своей власти, Муртаза пригласил к себе Атреплева и предложил ему, как самовластный правитель, заключить коммерческий трактат с Россией.

Переговоры еще не начались, когда 6 ноября Муртаза, получив известие о приближении войск Ага-Магомета, бежал из Решта и 12-го числа прибыл в Энзели, где потребовал помощи от лейтенанта Атреплева, но, поскольку тот не имел чем помочь, Муртаза снова бежал в Ленкорань.

В декабре того же года Муртаза выпросил у Мустафа-хана Талышинского несколько человек, напал с ними на небольшой отряд войск Ага-Магомет-хана и, разбив его, снова занял Решт. Желая на этот раз утвердиться в Гиляни более прочно, Муртаза распустил слух, что русские пришлют ему на помощь 12 000 человек и все суда, находящиеся в Каспийском море, будут отданы в его распоряжение. 8 января 1791 года Ага-Магомет-хан прислал в Решт свою мать уговорить Муртазу, чтобы он оставил Гилянскую провинцию, не разорял жителей и не затруднял торговли. Муртаза не послушал советов матери и тем принудил Ага-Магомета применить против него силу. Опасаясь попасть в руки жестокосердого брата, Муртаза взял с собой мать и 21 февраля уехал в Талыши, где и оставался долгое время.

Отделавшись от своего назойливого брата, Ага-Магомет-хан обратил все внимание на борьбу с Лютф-Али-ханом. Последний, стараясь также получить верховную власть в Персии и одолеть своего соперника, повел переговоры с англичанами и сумел склонить их оказать ему помощь. Весной 1790 года англичане отправили к Лютф-Али-хану из своих владений в Индии 200 солдат, 20 орудий с принадлежностью и значительную сумму с обещанием содействовать ему в дальнейшем покорении Персии. Прося у англичан миллион рублей, Лютф-Али-хан послал в залог весьма дорогой камень и обещал, став верховным правителем Персии, принять английских консулов в пристани Персидского залива для сбора в пользу англичан пошлин с привозимых товаров.

Со своей стороны Ага-Магомет-хан искал помощи у Порты, но оба не добились ничего существенного и принуждены были бороться теми средствами, которыми располагали. Весной 1791 года Ага-Магомет-хан отправил к Ширазу своего племянника Баба-хана с отрядом в 10 000 человек. Лютф-Али-хан с 20 000 встретил его у Гардемала, разбил и вынудил возвратиться в Исхафань. Ага-Магомет-хан стал собирать новые войска. «Его армия, – пишет бывший в то время при нем русский конфидент, – простиралась до 45 000; из оной до 25 000 состояли на жалованье, а прочие без жалованья, состоя из разного сброда людей, совсем невоенных. Пеших и конных было по равной части. Пехота имела ружья по большей части с фитилями, но конница с замками. Пушек было самой большой величины семь чугунных, лафеты о трех колесах, оси вертелись вместе с колесами; в упряжи каждой пушки употреблялось по четыре пары волов; ящиков с зарядами к каждым двум пушкам по одному. Притом было 50 верблюдов, из коих на каждом лежало по два фальконета, коими и действует один человек. Продовольствие войск производится не из магазинов, а нарочно посланные собирают хлеб по селениям и оный к армии доставляют».

С таким ополчением Ага-Магомет подошел к Ширазу. Лютф-Али-хан также с армией в 40 000 человек и 2 орудиями встретил наступающих в двух переходах до города и разбил их. Войска Ага-Магомет-хана были приведены в такой беспорядок, что потеряли весь лагерь, и сам хан едва не попал в плен. Ага-Магомет бежал с поля сражения, и долгое время не знали, где он находится. Пользуясь успехом, Лютф-Али-хан направился в Исхафань с намерением занять город, но во время движения один из его военачальников, Жея-Зарчи-баши, взбунтовал большую часть войск, бежал с ними в Шираз и, запершись в нем, не пустил в него своего хана. Лютф-Али отошел с остатками своих сил к Багдаду, а Зарчи-баши передал Шираз Ага-Магомет-хану с условием, что он будет назначен ханом Ширазским[459].

Обрадованный этим, Ага-Магомет считал своего врага окончательно побежденным, а себя единственным повелителем Персии. Он до того возгордился, что принял титул падишаха, возложил на себя знаки шахского достоинства и «начал даваемые от себя приказания, которые назывались талаги, или ордера, называть фирманами, употребляя в оных вместо своего титула «высокостепенного», титул «величества». Но таковое самовольное присвоение им себе сего титула, – доносил Гудович[460], – не может утвердиться, поколику, по обыкновениям персидским, шахом признан быть может общий владетель всей Персии, избранный в сие достоинство общим согласием всех ханов персидских в городе Ардевиле, лежащем в провинции Азербайджане. Но Ага-Магомет-хан владеет только среднею частью Персии, а не всеми провинциями оной, и самая провинция Азербайджан не вся принадлежит ему, ибо считающийся в ней Карабах имеет особого владельца, тоже Тарковский Шамхал, принадлежавший прежде Персии, от оной не зависит, да и во всех почти ханах, владеющих лежащими внутри Персии провинциями Ага-Магомет-хан имеет себе неприятелей».

Всеобщее нерасположение было причиной, почему Ага-Магомет-хан недолго владел Ширазом. Собравшись с силами, Лютф-Али-хан сумел склонить на свою сторону жителей Шираза. Во время праздника общего поминовения жители восстали против правителя, поставленного Ага-Магомет-ханом, и убили его. Лютф-Али-хан вступил в Шираз, истребил большую часть войск, присланных Ага-Магомет-ханом на помощь Жея-Зарчи-Баши, и казнил многих, изменивших ему. Ага-Магомет не мог в это время оказать помощи Ширазу по причине болезни. Болезнь эта имела большое значение, так как его подвластные стали колебаться в верности и помышляли о переходе на сторону его врагов. Когда народ, не видя Ага-Магомет-хана «долгое время в диване, – доносил Гудович[461], – начал сомневаться в его жизни, чиновники его разделились было на две партии, и оттого происходил бунт, то Ага-Магомет-хан при всей своей слабости вынесен был в диван и, призвав к себе обманом нескольких человек из бунтовавших, их казнил и тем прекратил народное волнение. С того, однако же, времени народ опять не видит его в диване, что и подает причину к новому беспокойствию, и думают иные, что Ага-Магомет-хан в продолжение своей болезни уже и умер, но диван только по обыкновению своему скрывает смерть его от народа, доколе взяты будут для предупреждения народного несогласия в выборе нового владетеля нужные меры. Между тем визирь его мирза Шефи именем его начал собирать в Тегеране распущенные по домам войска, которые, однако же, неохотно ему повинуются».

Слухи о болезни Ага-Магомет-хана, а может быть, и о его смерти усыпили бдительность Лютф-Али-хана, и он, потеряв в конце 1792 года Шираз, вынужден был скрыться сначала в Табасе, а потом в Кермане.

В конце 1794 года Ага-Магомет-хан блокировал Керман в течение восьми месяцев. Вся сила Лютф-Али-хана состояла из 25 000 арабов, кочующих в Керманской области. Имея запас продовольствия на два года, Лютф-Али надеялся удержать Керман, но Ага-Магомет сумел подкупить нескольких влиятельных лиц, тайно впустивших в город его войска. Несчастный Лютф-Али-хан узнал об измене, когда в городе было уже до 10 000 неприятелей. Он сражался на улицах целый день, а затем с 500 преданных ему человек отступил к Босту. Ага-Магомет-хан предал город разграблению и приказал в течение трех дней не давать никому пощады. Преследуя сам Лютф-Али-хана, он сумел догнать его и захватить. Несчастному пленнику выкололи глаза и отправили в Тегеран, где жестокий враг назначил его ему пожизненную пенсию.

Захватив в Кермане значительные сокровища, Ага-Магомет-хан вернулся в Тегеран и, считая теперь себя единственным правителем Персии, стал украшать себя шахским пером. Оставаясь в Тегеране, он занимался окончательным упрочением своей власти и первым делом обратил внимание на Азербайджан и Грузию. Неприязненные действия против последней привели Ага-Магомет-хана к столкновению с Россией.

1792–1802

Русские войска в Грузии, Дербенте, Баку, Ганже. Присоединение Грузии

Ф. Рубо. Генерал-майор Лазарев вводит 17-й егерский полк в Тифлис 26 ноября 1799 года

Глава 1

Стремление Ага-Магомет-хана к единовластию в Персии. Его борьба с персидскими ханами и владельцами. Бегство в Россию Муртаза-Кули-хана Гилянского. Отношение Грузии к Персидскому государству. Внутреннее состояние Грузии. Опасение Ираклия, что Ага-Магомет вторгнется в его владение, и просьба о помощи. Прибытие в Георгиевск посланников Ага-Магомет-хана. Цель и последствия этого посольства. Попытки Ага-Магомет-хана подчинить своей власти азербайджанских ханов. Рескрипт императрицы Гудовичу

Коварство, хитрость и измена доставили в руки Ага-Магомет-хана Каджарского большую часть Персии. Раздираемая междоусобиями, страна эта долгое время являлась местом убийств, зверства и жестокостей всякого рода. Искание трона было поводом к беспрерывной вражде и междоусобной брани между владельцами. Каждый из ханов, считавший себя сильнее других, старался захватить власть в свои руки и сделаться повелителем Ирана.

В конце восьмидесятых годов прошлого столетия наиболее сильным владельцем был Ага-Магомет-хан Астрабадский, происходивший из фамилии Каджаров, овладевший Испаганом и стремившийся с единовластию в Персии. Убийца многих ханов, имевших несчастие попасть в его руки, Ага-Магомет-хан известен был своими жестокостями.

Маленький ростом и сухощавый, Ага-Магомет-хан издали казался мальчиком 14 или 15 лет. Сморщенное и безбородое лицо делало его похожим на старую, опустившуюся женщину, а черты лица, которые никогда не были приятны, придавали ему ужасный вид при неудовольствии или гневе, что случалось весьма часто.

Ненависть и кровавая злоба сверкали в глубоко вдавленных глазах его, которые при внутреннем волнении как будто обливались багровым мерцанием. Проницающий взгляд Ага-Магомет-хана охватывал трепетом тех, на кого он смотрел, а презрительная улыбка тонких и постоянно сжатых губ выражала полное и глубокое презрение его ко всему окружавшему.

Высокая остроконечная шапка из черных смушек покрывала его бритую голову, придавая мертвенный вид желтому, безбородому и морщинистому лицу, свидетельствовавшему о том противоестественном увечье, которое, будучи некогда совершено над ребенком, сделало из него в зрелом возрасте ненавистника всего человечества. Изуродованный телесно, он стал извергом нравственным… «Бренные останки Надир-шаха, виновника увечья Ага-Магомета, сложил он под плиты коридора, ведущего в сераль, чтобы иметь возможность ежедневно попирать прах, ему ненавистный; точно так же желал бы он уложить в одну гробницу весь род человеческий, чтобы целое человечество презрительно попирать ногою…»[462]

Господствующая страсть в его поблекшей душе была властолюбие, вторая – скупость, третья – мщение. Всем им он предавался в крайней степени, в особенности последней. Ага-Магомет-хан отличался своею жестокостью от всех бывших властителей Персии. Слова пощады, милости и человеколюбия никогда не выходили из уст властителя-евнуха, давно привыкшего к ненависти, злобе и бесчисленным казням.

Почти все шахи Персидские были богомольны, или по крайней мере наружно соблюдали обряды своего закона, необходимые для поддержания власти. Правила нравственности не были известны шахам. С самых ранних лет каждому из них дозволялось пользоваться грубейшими чувственными наслаждениями, предаваться которым они считали особым преимуществом, исключительно принадлежавшим их званию.

Персидский шах не признает никакой другой обязанности, кроме исполнения обрядов религии. Человеколюбие, великодушие и справедливость считает он в числе добродетелей, но не называет их царскими обязанностями. Он предается роскоши, его окружающей, и слушает льстецов, изнеможенный ленивой и порочной жизнью.

Шах привык, чтобы всякому его взгляду повиновались беспрекословно, и потому каждый из них сколько нетерпелив в исполнении своих желаний, столько же и равнодушен к самым важным услугам.

История Персии показывает, что шахи всегда выбирали приближенных к себе людей из самого низкого состояния. «Гордость самовластителя никогда не чувствует большего утешения, как при воззрении на людей, обязанных милостям его и которых он одним дыханием может уничтожить». Зато в Персии не редкость, что эти лица низкого состояния быстро возвышались и, умертвив своего повелителя, присваивали себе власть его.

Так точно было и с Ага-Магомет-ханом. Евнух Надира, он после его смерти сделался властителем Персии и впоследствии, как увидим, сам был умерщвлен двумя любимыми своими нукерами.

Изувеченный на шестом году жизни и лишенный способности к чувственным наслаждениям, которые на Востоке всегда истощали душу и тело, Ага-Магомет стал искать для себя иной пищи. С самого малолетства им овладели честолюбие и мысль о возвышении, которую он преследовал всю свою жизнь с редким постоянством и с неутомимым стремлением.

Счастие, возвысившее попеременно Надир-шаха и Керим-хана до степени властелинов Персии, ослабило то религиозное уважение народа к царственному дому, которое так сильно охраняло слабых правителей Персии из дома Софи. Каждый, предводительствуя несколькими людьми, думал и надеялся достигнуть престола. Сан государя был так часто похищаем, что не внушал к себе уважения народа. Ага-Магомет-хан был на пути к престолу тогда, когда в Персии господствовала полная анархия.

Солдаты, привыкшие к бунтам и грабежам, восставали против всякой власти, которая могла их устрашать опасностью лишиться беззаконной жатвы. Города и селения подвергались так часто грабительствам, что жители, бросая дома, не находили других способов к пропитанию, кроме взаимного грабежа; другие добровольно убегали, оставляя на расхищение свое имущество. Дороги были наполнены разбойниками, грабившими караваны с товарами, и оттого торговля значительно упала.

Слабость государства, недостаток в решительных и энергичных людях способствовали возвышению Ага-Магомет-хана и его утверждению на престоле.

Сухой телом, Ага-Магомет-хан приучил себя к воздержанию и к деятельной жизни. Восемнадцать лет он уже вел войну из-за обладания персидским престолом и не пренебрегал ничем, чтобы достигнуть своей заветной цели. Желание захватить власть в свои руки заглушало в нем все человеческие чувства, и он не пощадил своих братьев, из которых одного умертвил, другому выколол глаза, а третьего, Муртаза-Кули-хана, выгнал из Гиляна и завладел принадлежавшими ему городами Рештом и Энзели. Покинув свои владения и оставив в руках жестокого своего брата мать, жену и детей, Муртаза-Кули-хан искал содействия ханов Ширванского и Талышинского к возвращению отнятого у него ханства. Он отправил также посланника и в Россию с просьбой о помощи и покровительстве.

Наше правительство смотрело неравнодушно на возвышение Ага-Магомет-хана, человека изменчивого, коварного и известного своим недоброжелательством.

Обещая покровительство Муртаза-Кули-хану, русский двор не мог, однако же, оказать ему существенной помощи по слишком большому отдалению Гиляна от наших границ.

При содействии ханов Ширванского и Талышинского Муртаза-Кули-хан успел снова сделаться владетелем Гиляна, но Ага-Магомет-хан тотчас же отправил против него пять ханов с войсками, приказав им выгнать брата из его владений. Муртаза-Кули-хан встретил неприятелей и разбил их так, что все пять ханов попались в руки победителя. В числе пленных были два: Риза-хан и Аббас-хан, особенно близкие Ага-Магомет-хану, на которых Муртаза-Кули-хан наложил оковы и оставил у себя в обеспечение своего семейства, захваченного Ага-Магомет-ханом.

Эта победа все-таки не обеспечивала положения Муртаза-Кули-хана, который в течение восьми лет принужден был бороться, с переменным счастьем, со своим сильным братом. Он несколько раз возвращался в свои владения и был снова выгоняем; наконец, в конце декабря 1792 года, Муртаза-Кули-хан бежал из Гиляна на русский фрегат, на котором, 30 апреля 1793 года, и был доставлен в Астрахань вместе с двумя плененными им ханами.

По прибытии в Россию Муртаза испрашивал дозволения отправиться в Петербург для представления своей просьбы императрице, но желание это было отстранено.

«Вы отклоните его от сего желания пристойным образом, – писала Екатерина Гудовичу, – как-то внуша ему трудность столь дальнего осеннего пути, жестокость зимы здешней и другие тому подобные обстоятельства. Он может остаться в Кизляре до тех пор, дондеже откроется удобность, без дальнего усилия, восстановить его в Гиляне. Происходящие в Персии беспокойства и междоусобия вскоре могут представить таковую удобность».

Не получив разрешения ехать в Петербург, Муртаза-Кули-хан был переселен на жительство в Кизляр, «как негубернский город, – писал Гудович, – ближе к персидским границам и ближе в надзиранию моему». Здесь повелено было производить Муртазе по тысяче рублей в месяц на содержание как его, так и многочисленной его свиты, простиравшейся до тридцати человек.

Климатические условия Кизляра и его окрестностей не благоприятствовали здоровью Муртаза-Кули-хана. Вскоре после приезда в этот город он сделался болен и просил об отправлении его обратно в Астрахань. «Я и сам, – писал Гудович, – найдя его, в бытность мою в Кизляре, действительно весьма больным, принужден был согласиться на переезд его, для перемены воздуха, в Астрахань».

С удалением Муртаза-Кули-хана в Россию единственным противником Ага-Магомет-хана остался Лютф-Али-хан Ширазский. После нескольких столкновений противников Ага-Магомет-хан победил Лютф-Али-хана, овладел Ширазом, захватил в нем большие сокровища и возвратился в Тегеран.

Сделавшись властителем большей части Персии, Ага-Магомет-хан стал теперь мечтать о шахском достоинстве и об утверждении своей власти на всем пространстве древнего владения персов, но для этого ему необходимо было сделать еще весьма многое. До истребления в Персии царственной династии Софи Грузия была под властью шаха. Властитель Персии имел право, по произволу своему, поставлять царем Грузии того, кого пожелает, лишь бы он был из дома Багратионов. Царь и князья Грузинские получали ежегодно приличное жалованье от шаха, имели жалованные поместья в Персии, доходы с которых ежегодно доставлялись в Грузию, и сверх того каждый год грузинский царь и знатнейшие князья получали от шаха подарки. Взамен того, грузинский царь обязан был давать один раз в течение семи лет семь мальчиков и девиц. Для охранения Грузии от вторжений соседственных народов в тифлисской крепости находились персидские войска.

Турки выгнали персиян из Грузии и завели в ней новые порядки, клонившиеся к тому, чтобы заставить население принять магометанский закон, но Надир-шах восстановил прежнюю зависимость Грузии от Персии и поставил там царем сначала Александра Багратиона, а после него отдал Карталинское царство дяде его Теймуразу, Катехинское же сыну Теймураза Ираклию. Первый, с позволения шаха, короновался в Мцхете. Впоследствии Ираклий соединил под свою державу оба царства и, пользуясь смутами, происходившими в самой Персии, освободился от власти шахов. Отделение Грузии имело весьма большое значение для царствующей династии Иранского государства.

Персия, кроме ханств, входивших в состав государства и непосредственно зависевших от власти шаха, имела еще наместничества, правители которых назывались вали. Таких наместников, или вали, было четыре: арабитанский, гуржистанский (грузинский царь), лористанский и курдистанский.

Все они имели при шахском дворе звания и должности и обязаны были непременно находиться при коронации персидских шахов, происходившей обыкновенно в городе Ардевиле, в Азербайджане. Во время этой церемонии вали Арабистанский держал всегда жигу (перо из шапки, заменяющей корону), Гуржистанский – меч, Лористанский – балабут (порфиру) и Курдистанский – украшение, состоящее из двух перевязей, убранных алмазами. Без признания властителя Персии в шахском достоинстве хотя бы одним из четырех вали шах не мог короноваться.

Понятно, почему Ага-Магомет-хан, искавший трона, должен был прежде всего завладеть Азербайджаном и подчинить своей власти царя Грузинского. Он знал, что если станет короноваться не в Ардевиле, а в каком-либо другом городе и если при этой церемонии не будет присутствовать вали Гуржистана, то народ не признает его шахом. Поэтому, вскоре после возвращения своего в Тегеран, Ага-Магомет-хан, пользуясь приглашением Джевад-хана Ганжинского, обещавшего ему действовать совокупно против царя Грузии, отправил одного из своих приближенных, Сулейман-хана, с 20 000 войск в Тавриз, с приказанием собрать в себе всех окрестных ханов: Ардевильского, Хойского, Нахичеванского, Эриванского, Ганжинского и других с тем, чтобы заставить их признать над собою власть Ага-Магомет-хана и склонить к тому же Ибраим-хана Шушинского (Карабахского), а в противном случае разорить его владения и взять Шушу. В случае согласия Ибраим-хана подчиниться властителю Ирана Сулейман-хан должен был, соединившись с приглашенными им ханами, действовать против Грузии.

Посылка в Азербайджан Сулейман-хана не имела успеха. Ханы не явились на его призыв, за исключением одного только хана Ганжинского. Будучи данником царя грузинского, Джевад-хан был недоволен Ираклием за покровительство племяннику его, Раим-хану, искавшему случая возвратить имение, законно ему принадлежавшее, но отнятое дядей. Ираклий требовал, чтобы Джевад-хан отдал имение племяннику, и, в случае несогласия, грозил принудить его к тому силою. Не соглашаясь на требование и зная, что в Тифлисе набираются уже войска, Джевад-хан обратился к Ага-Магомет-хану и, обещая ему содействие, уговаривал его вторгнуться в Грузию и овладеть ею.

Переговоры Джевад-хана с Ага-Магомет-ханом крайне беспокоили Ираклия. Пользуясь тем, что один из сыновей его, царевич Мирная, находился в то время в Петербурге, Ираклий просил через него защиты России.

«Обстоятельства понудили меня, – писал он сыну, – сим письмом уведомить тебя о нашем ныне опасном состоянии, ибо носится слух вероятный, что Ага-Магомет-хан, приуготовляя войско, имеет стремление в движении своем против нас чрез призывающих его некоторых ханов, и ежели сие намерение ему удастся, то принудит признать себя шахом над всею Персией. Как мы не имеем другой защиты, кроме высочайшего ее императорского величества престола, то приказываю тебе, яко родитель, принять сыновнее усердие и сию просьбу мою, повергая к священным стопам, всенижайше поднести ее величеству, через его сиятельство графа Платона Александровича Зубова, дабы, воззрев премудрейшим и высокомонаршим оком на наше нынешнее опасное состояние, оказала материнскую милость, дабы каким-либо знаком дать неприятелю восчувствовать, что Грузия находится под покровительством и защитою столь великой монархини, чрез что враг, опасаясь страшного гнева, оставит легкое свое покушение».

Царевич Мириан исполнил желание отца и через графа Платона Александровича Зубова обратился с просьбою к самой императрице.

Просьба Мириана была рассмотрена в совете, который признал необходимым обнадежить Ираклия помощью в том случае, если бы Ага-Магомет-хан имел действительное намерение вторгнуться в Грузию.

Командовавшему войсками на Кавказе генералу Гудовичу поручено было внушить Ага-Магомет-хану, что Россия не может смотреть равнодушно на его неприязненные поступки против владений, находящихся в ее подданстве или покровительстве, и стараться поощрить прочих горских владельцев к совокупному сопротивлению, «подавая с своей стороны им или самому царю (Грузии) деятельное пособие, поколику возможно, не заходя в большие издержки и хлопоты».

Вскоре после того, а именно в феврале 1794 года, прибыл в Георгиевск посланный царя Ираклия, его генерал-адютант, князь Герсеван Чавчавадзе. Он просил Гудовича отправить его в Петербург, говоря, что имеет полномочия Соломона, царя Имеретинского, князя Дадиана Мингрельского и князя Вахтанга Гуриеля и прошение за общей подписью о принятии их под покровительство России, на том же самом основании, на котором принята Грузия, но что главнейшей целью посольства была просьба царя оказать ему помощь против покушений Ага-Магомет-хана.

– Хотя теперь, – говорил князь Чавчавадзе Гудовичу, – Ага-Магомет-хан и не делает еще никаких претязаний царю Ираклию, но как он сильнейший хан в Персии и показывает виды сделаться общим владетелем в оной, то, в случае нападения его на Грузию, царь Ираклий, как находящийся под державою ее императорского величества, надеется на защиту войск российских.

Опасность Грузии могла предстоять весьма скоро.

После падения Лютф-Али-хана, изменою попавшегося в руки своего противника, в Персии не оставалось ни одного из ханов, который был бы предприимчив и настолько силен, чтобы мог противиться властолюбивым намерениям Ага-Магомет-хана. Можно было предполагать с полною вероятностью, что Ага-Магомет, подчинив своей власти всю Персию и добиваясь шахского достоинства, не оставит, по причинам вышеизложенным, своих притязаний на Грузию и будет стараться всеми силами подчинить ее своей власти. Хотя для достижения этой цели ему и предстояло еще покорить некоторых ханов, владения которых отделяли его от Грузии, но на препятствия эти нечего было полагаться. Отличаясь непостоянством своего поведения, каждый из персидских ханов склонялся на сторону того, кого считал сильнейшим и подчиниться которому находил наиболее выгодным. Сегодня враг и соперник, он легко делался завтра союзником и сторонником. Зная все свойства и характер персиян, Ираклий не без основания беспокоился о своем положении, хотя казалось, что Ага-Магомет-хан не мог быть особенно страшен Грузии. Если он в течение трех лет должен был бороться и оспаривать первенство у Лютф-Али-хана, сравнительно слабого, то Грузия, по своему населению, конечно, могла бы дать отпор войскам Ага-Магомет-хана и отбиться от его притязаний; но, к сожалению, беспорядки в стране и раздоры, существовавшие в царском семействе, не давали Ираклию никакой надежды на спасение Грузии в случае неприятельского вторжения.

Царь Ираклий имел много детей и от двух жен. Он разделил все свое царство на мелкие части и передал их в управление своим детям, вскоре между собою перессорившимся. Удрученный годами и ранами, сам Ираклий сознавал свою слабость и легко поддавался влиянию своей супруги, царицы Дарьи, которая мало-помалу захватывала власть в свои руки. Интересы и виды царицы Дарьи не согласовались с видами и желаниями Ираклия; царица недоброжелательно смотрела на царевича Георгия, родившегося от первого брака, и, несмотря на то что он был объявлен наследником царства, Дарья старалась устранить его от престолонаследия. Желая сделать преемником Ираклия своего старшего сына, царевича Юлона, царица была главнейшим центром, из которого исходили все интриги и недоразумения в царском семействе, превратившиеся впоследствии в открытую и явную вражду.

Царевичи не слушали друг друга, не повиновались отцу; в стране проявились многочисленные беспорядки, не было единства, не было и силы. При таком положении Грузии Ага-Магомет-хан имел полную возможность, покорив соседних Грузии ханов, вторгнуться в ее пределы и разорить владения царя Ираклия. Он удерживался только опасением разрыва с Россией, против которой не хотел до времени оказывать неприязненных поступков. Не сознавая в себе достаточно силы для открытой борьбы, Ага-Магомет-хан старался выказать свое расположение русскому правительству. С этою целью он стал покровительствовать русским купцам, торгующим в Персии, и предлагал, через жителей Гиляна, построить там дом для консула и склады для товаров. Ага-Магомет-хан хлопотал, чтобы русские основали свой главный торговый центр в Гиляне и находились в его руках, что было, конечно, для него гораздо выгоднее, чем устройство нами торгового пункта на острове Capo, где мы были совершенно независимы и самостоятельны.

Занятие острова Capo и устройство там складов было вызвано необходимостью. Постоянные беспорядки в Персии, своевольство ханов и притеснения, испытываемые русским купечеством, заставили наше правительство искать средств к обеспечению торговли и к устранению всех препятствий, до крайности разнообразных. Так, когда последовало запрещение на вывоз из России серебряной и золотой монеты, то у нескольких бакинских купцов в Астрахани были конфискованы спрятанные ими деньги. По жалобе этих купцов Хусейн-Кули-хан Бакинский стал притеснять наших купцов в Баку, требовал от них огромных пошлин, силою отбирал товары и даже побоями вымогал у них деньги. На представление нашего консула хан отговаривался тем, что все это делает не он, а духовенство, которое, по их обычаям, решает все дела.

– У вас, – говорил хан, – точно так же не Гудович распоряжается торговлею, а астраханская уголовная палата. Я полагаю, что мои духовные не хуже вашей палаты.

Ханы Ширванский и Шекинский, наиболее других терпевшие от такого своевольства бакинского хана, жаловались на упадок торговли с Россией, грозили войною Хусейн-Кули-хану, но тот не обращал на угрозы никакого внимания. Наш консул говорил, что если подобное положение дел будет продолжаться, то необходимо избрать другой пункт для склада товаров. Таким пунктом и избран был остров Capo.

Занятие этого острова, возведение на нем необходимых построек и постоянное нахождение там русской флотилии возбудили сильное опасение со стороны прибрежных персидских владетелей. Бакинский хан тотчас же переменил свое поведение, а ближайший к этому острову владелец Мустафа-хан Талышинский стал искать подданства России; другие ханы точно так же выказывали наружные знаки своей преданности. Примеру талышинского хана последовал хан Шемахинский, а несколько ранее его дербентский Шейх-Али-хан прислал в Георгиевск своего посланника, который хотя и присягнул на подданство России, но когда Гудович отправил в Дербент офицера с просьбою, чтобы хан сам подписал условия, то Шейх-Али отказался от этого.

Будучи пятнадцатилетним ребенком, хан руководился в своих поступках советами матери и дядьки. Он искал подданства только потому, что, испуганный движением Сулейман-хана, опасался вторжения персиян в его владения; но едва только опасность эта миновала, лишь только он узнал, что Ага-Магомет-хан занят внутренними делами в Персии, он тотчас же отказался от подданства. Шейх-Али-хан говорил, что, по их обычаям, подписать условий не может, а в знак своей верности целует Коран. Он прислал письмо на высочайшее имя, в котором писал, что отправил своего посланника для заключения условий подданства, по примеру предков. Гудович отвечал, что если хан не подпишет условий подданства, то письмо его не будет представлено императрице.

– Вступая в подданство ее императорского величества, – говорил Гудович посланнику дербентского хана при его отправлении, – вы находите свое счастье, тогда как государыня принимает вас под свою державу только из одного великодушия и употребляет лишь одни издержки.

Несмотря на эти убеждения, Шейх-Али-хан все-таки не соглашался подписать условий. Он признавал себя теперь настолько самостоятельным и независимым, что находил возможным заявить свое притязание на Баку, хана которого считал своим данником. Шейх-Али-хан собрал войска и двинулся против Хусейн-Кули-хана, не обращая внимания на то, что бакинский хан давно искал покровительства и даже подданства России.

Хусейн-Кули-хан просил о принятии его в подданство еще в 1792 году, и если не был принят, то по проискам того же дербентского Шейх-Али-хана. При отправлении своего чиновника с прошением о подданстве Шейх-Али-хан включил в число своих владений и Бакинское ханство, так что наше правительство было в первое время в весьма затруднительном положении, не зная, как поступать с бакинским ханом: считать ли его независимым или подданным хана Дербентского.

Город Баку имел всегда своего хана, который еще при императоре Петре I пользовался особым покровительством России. Незначительность владений бакинского хана была причиною того, что он в последнее время находился в некоторой зависимости и вассальстве дербентского хана, которому и платил дань.

Имея в виду, что Баку весьма важен для нашей торговли, Гудович ходатайствовал о принятии отдельно бакинского хана в подданство России, с тем чтобы положить конец притязаниям на него Шейх-Али-хана Дербентского. Последнему Гудович писал, чтобы он не разорял Баку, так как, включив город этот в число своих владений, Шейх-Али-хан тем самым уже передал его под покровительство России.

В сентябре 1795 года последовало согласие императрицы на принятие бакинского хана в подданство России, и 5 декабря его посланник был отправлен в Петербург. Не ограничиваясь этой отправкой, Гудович требовал личной присяги хана, с соблюдением следующих условий подданства: 1) чтобы он и его преемники утверждались в ханском достоинстве русскими императорами и оставались им верными; 2) чтобы ханы не делали никаких сношений, условий и переговоров с соседями без согласия на то главного русского начальника того края; 3) чтобы ханы оказывали покровительство и доставляли все возможные преимущества русским купцам, торгующим в Баку и в Персии; 4) чтобы бакинцы не грабили товаров с разбившихся судов, а сохраняли их, для выдачи владельцам; 5) чтобы в Баку постоянно находился русский консул и столько военных судов, сколько русское правительство признает необходимым, и, наконец, 6) чтобы бакинский хан платил дербентскому ту дань, которую он платил до сих пор.

Почти одновременно с бакинским ханом искал подданства России и уцмий Каракайдакский, владения которого, прилегая к Каспийскому морю, находились между владениями шамхала Тарковского и хана Дербентского.

Аварский хан также старался показать, будто бы предан России. Человек до крайности корыстолюбивый, дикий и хищный, владетель народа грубого и буйного, но крайне бедного, аварский хан не имел в действительности искреннего расположения к России, но искал его из одного только интереса: он просил, чтобы ему выдавали ежегодно жалованья по 10 000 рублей. Гудович возвратил посланника аварского хана, которому писал, что неприлично ему входить в договоры «с наивеличайшею в свете государынею» и что, искавши покровительства, он должен положиться на ее волю, без всякого условия, с полною надеждою на известное всему свету ее великодушие и щедроты. Гудович приводил в пример шамхала Тарковского, вступившего в подданство России и облагодетельствованного милостями императрицы.

Шамхал Тарковский, без сомнения, был самый преданный нам из всех владельцев Дагестана и персидских ханов. Принимая подданство России, он не испрашивал себе никаких привилегий, полагаясь вполне на великодушие императрицы. Шамхал был произведен в тайные советники; ему пожалована грамота, знаки инвеституры, бриллиантовое перо и по шести тысяч рублей в год на наем войск. Под предлогом содержания при нем постоянного почетного конвоя был назначен секунд-майор Манеев и с ним двадцать человек нижних чинов. Манеев имел главнейшим образом поручение следить за тем, что происходит в шамхальстве.

Сам по себе Магомет шамхал Тарковский ничего не значил в своем владении. Будучи человеком старым и нетрезвого поведения, Магомет, не входя в дела правления, передал их старшему сыну и наследнику Мегтию, по настоянию которого и вступил в подданство России. Имея около тридцати лет от роду, Мегтий хорошо сознавал все выгоды такого подданства и настаивал на этом. При жизни отца он управлял уже шамхальством – одним из обширнейших владений в Дагестане. Хотя шамхал Тарковский, кроме незначительного числа стражи, не имел постоянных войск, но, в случае нужды, мог собрать вооруженных жителей, как пеших, так и конных, до 15 000 человек. Эта цифра была весьма значительна для прочих горских владетелей, и потому шамхалы Тарковские всегда имели большое влияние не только на соседних ханов и горских владельцев, но и на ханов ближайших к ним внутренних персидских провинций.

Такая безусловная покорность шамхала Тарковского и искание покровительства России многими персидскими ханами не нравились Ага-Магомет-хану, желавшему подчинить их своей власти. Смотря крайне недоброжелательно на Россию, он до времени старался, однако же, скрыть свое нерасположение, все еще надеясь выручить из Астрахани находящагося в плену у Муртаза-Кули-хана преданного ему Аббас-хана.

В исходе июля 1795 года прибыли через Астрахань в Кизляр посланные Ага-Магомет-ханом два чиновника, просившие препроводить их в Георгиевск к Гудовичу, которому и объявили, что присланы от шаха, «теперь Персиею по благости Божией владеющего». На вопрос Гудовича, имеют ли они письма или кредитивные грамоты, посланники передали ему два письма: одно от правителя Гиляна, а другое от Аджи-Ибрагима, называвшего себя шахским визирем. Оба они писали, что шах, будучи искренно расположен к России, желает продолжения дружбы и доброго согласия и что во всей Персии приказано обращаться с русскими приязненно и «со всею ласкою». Надеясь, что русское правительство не откажется доказать дружественное расположение к Персии и ее новому властителю, писавшие просили, от имени Ага-Магомет-хана, освободить находившегося в Астрахани Аббас-хана и вместе с тем отправить их к высочайшему двору для «донесения дел, порученных им от шаха».

– Я до сих пор не знаю в Персии шаха, а тем менее его визиря, – отвечал Гудович посланникам. – Так как вы не имеете от Ага-Магомет-хана Исфаханского ни письма к императрице, ни полномочия, то и не могу вас принять за посланцев, а еще менее отправить вас к высочайшему двору. Могу только принять вас, как партикулярных людей, приехавших по своей надобности, и предоставляю вашему усмотрению оставаться здесь, если имеете надобность, или ехать обратно. Находящегося же в Астрахани Аббас-хана я без повеления ее императорского величества освободить не могу.

Отказ Гудовича выдать Аббас-хана окончательно восстановил Ага-Магомет-хана против России. Увлеченный успехом внутри Персии и не имея возможности нанести России непосредственный вред, Ага-Магомет-хан стал требовать покорности ханов, искавших нашего покровительства. Он разослал повсюду своих посланников с объявлением, что те ханы, которые не признают себя его подданными, будут изгнаны, владения их разорены, а жители истреблены. Чтобы еще более устрашить непокорных, Ага-Магомет-хан распустил слух о значительности собранных им войск.

– Для персиян и для горцев, – говорил Гудович, – слух этот может быть и страшен, но на самом деле он ничего не значит, ибо Ага-Магомет-хан имеет войско слабое, всякую собранную сволочь, с ружьями большею частию с фитилями, мало порядочных пушек, а больше возимые на верблюдах, имеет много слонов и тому подобное.

Заявив притязания на Эривань и Ганжу, ханы которых сорок лет перед тем признавали над собою и своим народом власть царя Грузии, Ага-Магомет-хан становился в неприязненные отношения к нашему правительству, зная, что Грузия находится под покровительством России.

«Обстоятельства Персии переменяются, – писал Гудович. – Ага-Магомет-хан Исфаханский усиливается и, победивши своего неприятеля Лютф-Али-хана Ширазского, который изменою чиновников своих попал в плен и умерщвлен[463], возрастает в высокомерных своих замыслах, собирает войска и устрашает прочих ханов себе на покорение, грозит нападением на Грузию, отчего царь Ираклий Теймуразович сильно встревожился и просит военной помощи».

По первому слуху о сборе персидских войск Ираклий отправил уже своего посланника на Кавказскую линию с просьбою оказать ему помощь войсками для отражения Ага-Магомет-хана. Не имея прямого повеления послать в Грузию русские войска, Гудович писал Ираклию, что не видит скорой опасности Грузии, так как между ею и владениями Ага-Магомет-хана есть еще много персидских ханов, ему не покорившихся. Гудович советовал царю Ираклию соединиться с имеретинским царем Соломоном для совокупного отражения врага, который к тому же должен был встретить сопротивление от пограничных с Грузией ханов Карабахского и Эриванского, как известно, не признававших над собою власти Ага-Магомет-хана.

Эриванский хан принимал меры к обороне и снабжал свою крепость всем необходимым на весьма продолжительный срок – на семь лет. Кроме коренных жителей города и крепости, он собрал туда 7000 человек войска: 4000 персиян и 3000 армян. Каждому персиянину дозволено было, во избежание тесноты в крепости, привести с собою только одну жену, оставивши остальных и детей в селениях, на попечении родственников и ближних.

Такая система обороны и защиты не могла быть продолжительна. Оставив все свое имущество и семейство в селениях, ничем не защищенных от неприятеля, и теряя все с их разорением, мог ли гарнизон упорно и долго защищаться от атак противника? При первом известии о вторжении неприятеля или о движении его вблизи тех селений, где оставлены были семейства, гарнизоны персидских крепостей разбегались по домам, и на защиту крепости оставалась только половина, а иногда и менее. Несмотря на то, эриванский хан надеялся отстоять свою независимость и на требование Ага-Магомет-хана соединиться с ним для совокупного действия против Грузии отвечал отказом.

– Мы были прежде подвластны персам, – говорил он, – и платили им дань; владетель же Гуржистана (царь Грузии) сокрушил могущество персов, подчинил нас своей власти, и теперь мы платим дань ему. Воюй ты один с Ираклием, и, если победишь, тогда тебе будем повиноваться.

Ибраим-хан Шушинский, от которого властитель Персии требовал аманатов, отказался их выдать и не признавал его шахом. Почти все остальные ханы были в большом опасении и не знали, что делать. Каждый из них сам по себе был не в силах сопротивляться Ага-Магомет-хану, а соединиться вместе для совокупного действия мешали им взаимные раздоры. Ага-Магомет-хан видел это и потому действовал весьма энергично. Шекинский и шемахинский ханы, будучи бессильнее шушинского, страшась наказания, приняли посланников весьма ласково и высказывали свою готовность покориться, но, по персидским обычаям, медлили окончательным решением. Дербентский Шейх-Али-хан встретил посланника «с уважением», наделил его подарками и отправил своего доверенного к Ага-Магомет-хану, с уверением в своей готовности ему покориться. Человек ветреный и коварный, Шейх-Али-хан не думал уже теперь о подданстве России и совершенно склонился на сторону Ага-Магомет-хана, увлекшись обещанием, что будет сделан наибом всей Ширвани. Бакинский Хусейн-Кули-хан, которого уполномоченный находился в Георгиевске, для заключения условий о подданстве, просил Гудовича оказать ему помощь русской флотилией и спрашивал, может ли он надеяться на такую помощь в случае нападения Ага-Магомет-хана на Баку. Гудович уклонился от прямого ответа хану.

Мустафа-хан Талышинский, ближайший сосед занятому нами острову Capo, также не согласился признать над собою власти персидского правительства и просил принять его в подданство России. Он сообщил, что Ага-Магомет-хан имеет неприязненные виды против нас; что он, при страшных истязаниях, умертвил некоторых чиновников гилянской провинции за то, что они не захватили в Энзели русского судна.

Вслед за тем получено было сведение, что персияне вторгнулись во владение талышинского хана, разорили многие деревни и захватили его жен и много женщин. Мустафа укрылся в горах, а брат его и многие из талышинцев ушли на остров Capo под покровительство русской эскадры.

Одновременно с движением персиян по берегу Каспийского моря против талышинского хана Ага-Магомет-хан снарядил до шестидесяти киржимов (перевозных береговых судов) с десантом и направил их также к талышинским берегам. Когда десант этот, остановившись близ острова Capo, стал высаживаться на берег, то начальник русской эскадры, имея приказание не допускать на Каспийском море никаких чужих военных судов, послал от себя пакетбот, который лишь только стал угрожать отступлению киржимов, как храбрые войска персиян поспешили сесть опять на суда и отошли к устью Ленкорани. Один из киржимов подошел к пакетботу с заявлением, что персияне не имеют никаких враждебных замыслов против России, но получили только приказание своего шаха наказать хана Талышинского.

Таким образом, желание Ага-Магомет-хана подчинить своей власти ханов Азербайджана осталось на этот раз неисполненным. Возвратившиеся посланники привезли своему повелителю ответы большей частью неудовлетворительные и известия о том, что ханы, повиновения которых он требовал, не признают его шахом и решаются противиться ему до последней крайности. Оставалось силою достигнуть того, чего нельзя было получить добровольно.

Захвативши в свои руки Сальяны, город, принадлежавший дербентскому хану, Ага-Магомет-хан стал деятельно собирать войска для действия против непокорных ему ханов. Главным сборным пунктом был назначен город Ардевиль, где устраивался и склад для провианта; другим складочным местом избран Тавриз.

Соседние ханы с лихорадочным вниманием следили за сбором персидских войск, стараясь угадать, куда будет направлен первый удар; все говорили, что шах идет в Карабах. Желая скрыть истинное намерение, Ага-Магомет-хан, собравши ополчение в 50 000 человек, сам объявлял, что идет на Шушу.

Положение Карабаха было в то время самое печальное и затруднительное. Повсеместный голод от неурожая, продолжавшегося три года сряду, возвысил цены на все произведения и в особенности на хлеб, так что четверть пшеницы, по тогдашним ценам, стоила 45 руб. Народ бедствовал и унывал, но Ибраим-хан не хотел, однако же, подчиниться требованиям властителя Персии, готовился к встрече врага и просил помощи у своего союзника царя Грузинского Ираклия. Последний послал ему войска под начальством сына своего царевича Александра. При содействии грузинских войск шушинцы успели разбить передовой отряд персиян и выгнать их из Карабаха, но эта неудача не остановила Ага-Магомет-хана. Он набрал новые войска, более значительные числом, с намерением вторично вторгнуться в Карабах, разорить его и двинуться в Грузию под тем предлогом, чтобы наказать царя Ираклия за его союз с Ибраим-ханом Шушинским.

Подобное поведение и поступки Ага-Магомет-хана не могли быть оставлены без внимания нашим правительством, и потому Гудович предписал военным судам, находившимся на Каспийском море, охранять владычество и единство русского флага и следить за поступками и движениями персиян. Для лучшего же обеспечения в этом отношении, а также для покровительства русской торговле в Персии и, наконец, для охранения острова Capo, как безопасного пристанища для русского купечества, Гудович приказал оставить у этого острова значительное число военных судов.

В то время у персидских берегов находилось четыре наших военных судна, из которых два прикрывали остров Capo. Хотя этих судов и было достаточно для отражения всех покушений Ага-Магомет-хана со стороны моря, но Гудович признал, однако же, полезным приготовить к выходу в море еще один корабль, и по его ходатайству было сделано распоряжение об усилении каспийской флотилии постройкою нескольких военных судов в Казани и Астрахани.

«Принятые вами предварительные меры осторожности, – писала императрица Екатерина Гудовичу, – против покушений Ага-Магомет-хана, усилившегося в большой части Персии, мы в полной мере одобряем, быв уверены, что все таковые покушения не предуспеют, по крайней мере, нанести беспосредственный вред пределам нашим, и что вы в пограничных народах потщитеся сохранить тишину и к нам приверженность.

Правда, чем далее помянутый хан распространяться будет к западу, тем вящие предстанут ему трудности; сверх того, ни лета его, ниже образ властвования, жестокостями сопровождаемый, не обещают ему долговременных и совершенных успехов. По смерти же его и при знатном перевороте счастья все сии замыслы в ничто обратятся, и Персия паки разделится, как оная была со времени кончины шаха Надира и при самом усилении в ней двух правителей: Керима и Али-Мурат-ханов. С другой же стороны, не можем опасаться и тесного сближения тут с турками, где взаимная ненависть, из разности обеих сект и из других давних причин проистекающая, глубоко вкоренилась; но тем не менее нужным признали мы, как для лучшего на будущее время обеспечения границ наших, так и для предположения однажды навсегда системы нашей относительно края оного, начертать для вас следующие наставления:

Первое. Царя Карталинского и Катехинского, яко вассала нашего, сходно с собственным нашим достоинством и интересами, обязаны мы защищать против неприязненных на него покушений. Согласие его с шушинским ханом и общее их действие много восспособствуют в затруднении дальних успехов Ага-Магомет-хана; но, дабы и паче усилить царя Карталинского против сего беспокойного человека, соизволяем, чтоб вы подали помянутому царю пособие положенными по тракту с ним двумя полными батальонами пехоты, к которым сверх обыкновенных орудий отделить несколько из артиллерии, прежде ему обещанных. Но поелику перевоз и употребление орудий большого калибра в том крае неудобны, для того и заменить оные легкими, не выше шестифунтовых пушек и тому соразмерных единорогов, определяя к оным людей, потребных для действия ими. Смотря же по обстоятельствам и по лучшему вашему на месте соображению, можете присовокупить и другие два батальона, остерегаясь только, дабы оные не были напрасною жертвою в отдаленности и тем при потере людей не подвергнулась предосуждению честь оружия нашего.

Второе. Утверждая нашего тайного советника шамхала Тарковского в его верности и благонамеренных расположениях, не оставьте склонять его на то, чтобы и он часть войска своего обратил против Ага-Магомет-хана; то же самое внушите и другим приверженным нам владельцам, подкрепляя их вашим пособием, для чего позволяем вам: во-первых, по усмотрению вашему, с наблюдением хозяйства, на таковые войска действительно отряжаемые против неприязненных покушений помянутого хана, делать помощь из суммы, на чрезвычайные расходы по начальству вашему отпускаемой, а затем от корпуса, вам вверенного, производить всякое движение и действие, каковые только за полезные найдете, сообразно общему положению дел и края сего, с предосторожностию, дабы не обнажить границ наших, иметь в обуздании кабардинцев и тому подобных и не выходить из готовности обратиться на случай новых каких-либо беспокойств от других соседей наших.

Третье. Взирая равнодушно на положение персидских южных провинций, не можем не иметь особенного внимания на край Азербайджанский и на области, к морю Каспийскому прилежащие. Когда преемник Керим-хана в наместничестве шахском, Али-Мурат-хан, под конец правления своего, располагался провозгласить себя настоящим шахом и, чувствуя, что к произведению того в действо необходимо нужны были и наше признание и наша помощь, прислал, вследствие сего, к покойному генерал-фельдмаршалу князю Потемкину-Таврическому своего эмиссара, для предварительного соглашения о посольствах, о дружбе и даже о союзе, мы в то время, поддавшись на его искание, между прочим, за непременное условие предполагали оставить отчасти в непосредственном владении нашем, отчасти же под покровительством нашим области, при Каспийском море лежащие, и весь край Азербайджанский. В сем виде от покойного генерал-фельдмаршала отправлен был полковник, что ныне генерал-майор, Тамара. Но смерть Али-Мурат-хана и восставшие уже тогда от Ага-Магомет-хана беспокойства воспрепятствовали событию сего плана. А как в рассуждении означенных областей приморских и к западу лежащих наши предположения суть непременны, для того и ныне дозволяем вам принимать всех таковых владельцев под нашу верховную власть и покровительство, начав с уцмия Каракайдакского и потом ханов Бакинского, Талышинского и других, делая с ними постановления, с интересами нашими сходственные, отправляя посланников их ко двору нашему и стараясь приводить всех сих владетелей к согласным действиям против нападающего на них Ага-Магомет-хана.

Четвертое. По принятии таким образом нужных мер, вопреки дальним замыслам сего хана, надлежит возвратить присланных от него чиновников. Образ присылки оных есть таков, что мы весьма одобряем все вами по сему случаю учиненное. Неприличным почитаем ответствовать вам так называемому визирю мнимого шаха, но довольно будет, если вы прикажете дать им на письме ноту, без подписания, во взаимство фирмана или инструкции, ими сообщенной, с объяснением, что послать сих чиновников ко двору нашему для того не можно, что никакие посланники от владетелей не отправляются инако, как буде они имеют грамоты к нам, от того владетеля составленные, с титулами нашими и в выражениях, приличных достоинству нашему и величию империи Всероссийской; которые грамоты и должны быть предварительно сообщены в копиях главному пограничному начальнику, дабы он ведал, может ли пропустить внутрь пределов наших таковых посланников и препроводить их ко двору нашему; что добрый прием приезжающим из разных персидских провинций по торговле в России наблюдается и наблюден будет в рассуждении всех тех областей, которые благоприязненные расположения и должное к империи Российской сохранят уважение: что касательно отпуска Аббас-хана, оный, быв привезен в аманатах ушедшим под покровительство наше братом Ага-Магомет-хана Муртаза-Кули-ханом, не может на сей раз отпущен быть, по поводу, что жены и прочие сему последнему принадлежащие, быв захвачены Ага-Магомет-ханом, и по сие время удерживаются; что, впрочем, Аббас-хан, находясь в России, охранен от всяких притеснений и что отпуск его будет зависеть от собственного поведения Ага-Магомета. Впрочем, принимая ласково сих присланных чиновников, в разговорах, через третьего человека, старайтесь внушать им, что если Ага-Магомет-хан хочет достигнуть признания его в шахском достоинстве, то надо, во-первых, чтобы он прекратил свои предприятия на области, к Каспийскому морю прилежащие, и на владетелей, скипетру нашему подвластных, именуя тут точно, во-первых, царя Карталинского, а потом шамхала Тарковского, уцмия Каракайдакского, ханов Дербентского, Бакинского, Талышинского, также Шушинского и других, в Азербайджане находящихся; во-вторых, чтоб учинил приличный и почтительный отзыв, и если по взаимным соглашениям положено будет о границах и о прочем, то и может тогда отправить ко двору нашему посольство, во взаимство коего таковое же и от нас получит. Словом, наклонять его к такому же поступку, как выше об умершем Али-Мурат-хане сказано. Тут, может быть, выйдет неприятное напоминание о бывшем его посланце, высланном за границу, но на сие отвечать должно, что недостаточное наблюдение обряда приличного в той присылке, крайняя грубость сего посланца и, наконец, непростительные его поступки были к тому убедительным поводом. От усмотрения вашего зависеть будет с крайнею, однако же, деликатностию внушить, что Ага-Магомет-хан всего удобнее может обратиться к стороне Багдада и к другим турецким владениям, к югу лежащим, и тем скорее предуспеет в пользе и славе своей, что может надеяться на благоприязненное России расположение; смотря же по обстоятельствам, и на деятельную ее помощь диверсией, которая одна, занимая все почти существенные силы Оттоманской монархии, облегчит ему способы в достижении своей доли в таком крае, где дух непослушания и своевольства отъемлет у Порты всякую возможность сильно обороняться. Какое действие произведут подобные внушения, мы будем ожидать ваших в свое время донесений.

Пятое. Осталося нам, от избытка предосторожности, изъяснить здесь, что хотя и весьма полезно утверждать с вашей стороны беспосредственно царя Имеретинского в связи его с карталинским царем и в пособии сему последнему против злых замыслов Ага-Магомет-хана, но тут надлежит соблюсти всемерную деликатность, для отвращения, дабы Порта не возымела подозрения, что мы, вопреки мирному Кайнарджийскому трактату, служащему основанием всем потом последовавшим договорам, ищем себе присвоить власть над Имеретинским царством. Сношения собственные царя Ираклия со своим родственником всего удобнее могут вам способствовать во всем, что вы нужным найдете».

Рескрипт этот получен был Гудовичем тогда, когда персидские посланники давно оставили Георгиевск и уехали обратно в Персию, а сам Ага-Магомет-хан явно обнаружил враждебные действия против России.

Глава 2

Вторжение Ага-Магомет-хана в Грузию. Разорение Тифлиса и его окрестностей. Положение Грузии. Союзный трактат владельцев Грузии, Имеретии, Мингрелии и Гурии. Просьба Ираклия о помощи. Рескрипты императрицы Гудовичу. Предположение последнего о походе в Персию. Отправление в Грузию русских войск. Движение отряда генерал-майора Савельева в Дагестан

Во второй половине 1795 года по степным и горным дорогам в Грузию из Карабаха, Нахичевани, Эривани и других мест тянулись огромными толпами жители этих областей, как христианского, так и магометанского исповедания. Они узнали, что Ага-Магомет-хан «идет войною на Эривань».

Стараясь избежать насилий и разорений, сопряженных с каждым подобным вторжением, они бежали со всем имуществом и скотом в пределы Грузии, надеясь там иметь спокойное пристанище, и были уверены, что Ага-Магомет не одолеет грузинского царя.

Переселенцы ошиблись в своих предположениях. Тянувшиеся длинными вереницами, преимущественно по долине реки Куры, бежавшие от родных городов и селений, они с самого начала своего странствования встретили недостаток в пропитании. Истощив на покупку хлеба все свои средства, переселенцы по приходе в Грузию должны были испытать еще большую нужду и платить за все дорогой ценой. За три фунта хлеба они отдавали овцу, за лидер (10 фунтов) – лошадь; наконец, пришлось продавать и последнее свое платье. Бедствия их тем не кончились. «Грузины чего не успели лишить их (за деньги), то отняли у них силою и даже весьма многих из них обобрали совсем, то есть сняли рубахи и оставили нагих. Таковыми бедствиями доведенные до отчаяния, томимые голодом и обнаженные, отдавались они тамошним богатым грузинам в рабство, лишь бы только избавиться от голодной смерти. Многие из них, помершие от такового бедствия, валялись по полям непогребенными, ибо у сих пришельцев не было лопаток, чтобы зарыть в землю умерших собратий своих…»

По следам переселенцев двигался и Ага-Магомет-хан со своими войсками. Он разделил их на три части: одну, под начальством братьев своих, Джафар-Кули-хана и Али-Кули-хана, отправил к Эривани, другую на Муганскую степь, около которой река Кура, одна из лучших рек Грузии, сливается с Араксом и где обыкновенно персидские шахи принимали в прежние времена шахское достоинство. Покоривши ханов Талышинского, Ширванского (Шемахинского) и Текинского (Нухинского), они должны были вторгнуться в Грузию. Сам же Ага-Магомет-хан с третьим отрядом двинулся в Карабах против Ибраим-хана, чтобы наказать его, как за то, что тот отказался признать его шахом, так и за союз его с царем Ираклием.

В последних числах августа 1795 года Ага-Магомет-хан обложил Шушинскую крепость. Известие о вторжении персиян в Карабах быстро распространилось по всему Закавказью. Ираклий просил о присылке ему 3000 русского войска. Еще раньше того, узнавши только о намерении Ага-Магомет-хана вторгнуться в Грузию, царь обращался с просьбою оказать ему помощь войсками или казною, а супруга его, царица Дарья, умоляла императрицу «подать им помощь непобедимою конницею».

Не ограничиваясь этим, Ираклий просил позволения лично повидаться с Гудовичем и объясниться с ним словесно по делам весьма полезным, «нужным и касающимся как до интересов высочайшего двора, так и до здешних стран».

«Сим способом, – писал Ираклий к князю Герсевану Чавчавадзе[464], – хочу я на самом деле доказать усердие и преданность мою к службе. Если воспоследует такое высочайшее дозволение на мое прошение, в каком я не отчаиваюсь, то оное ко мне прислать, дабы я, при изыскании удобного случая, мог снестись с упомянутым главнокомандующим и просить его, чтобы он для принятия меня выслал на границу военную команду свою, состоящую из 300 или 200 человек, в деревню Чин или Моздок, где, по условию нашему, удобнее съехаться будет».

В ожидании ответа царь надеялся, что если карабахцы и не отразят персиян, то задержат их настолько, что он успеет приготовиться к обороне. Царь поручил жителям Тифлиса составить соображение о приведении города в оборонительное положение, но грузины, надеясь главнейшим образом «на руки российские», просили Ираклия исходатайствовать присылку русских войск, которые одни только, по словам самих жителей, могли избавить их «от стыда» и с помощию которых надеялись составить гарнизон из 4000 или 5000 человек.

Грузия находилась тогда в самом печальном положении: никто не мог ручаться ни за свою жизнь, ни за безопасность.

Вокруг столицы бродили шайки хищных лезгин, грабивших и разорявших селения. В течение шести лет, начиная с 1789 года, грузины не знали покоя. В июле 1789 года они воевали с турками, которые проникли в Карталинию со стороны Ахалциха. Девятое число этого месяца памятно грузинам; три раза схватывались они с врагом и, предводимые царским внуком, храбрым царевичем Давидом Георгиевичем, одержали победу близ Кварели. В октябре того же года курды ворвались в Грузию и производили в ней опустошения. Царевич Давид спешил разогнать разбойников, но за них заступились турки, восстали карсские жители и под предводительством Али-бека и Мехмет-бека, в числе шести тысяч, двинулись преследовать грузин. Царевич Давид отчаянно защищал родину, убил одного из предводителей, но зато и сам был поражен шестью ударами; кольчуге своей он обязан тем, что нанесенные ему раны были не смертельны, и он скоро выздоровел.

В следующем году лезгины ворвались в Кахетию; они явились в августе, именно в то время, когда жители, занятые сбором плодов и винограда, оставляют свои селения и уходят за несколько верст от дома. Тогда деревни пусты, и для грабителей представляется полная свобода и широкий простор распоряжаться чужим добром как угодно. Селение Тионеты подверглось первое нападению хищников; окрестные сады, поля и леса были усеяны трупами оплошных жителей. В сентябре лезгины снова спустились в числе 3000 человек в Кахетию, и хотя грузины, сделавши засаду, успели положить на месте множество врагов, но это не помогло – грабежи лезгин производились по-прежнему. Их не смущало то, что царевич Давид отрезал 700 неприятельских носов и отправил их как трофеи в Тифлис.

Не лезгин смущали эти трофеи, а грузинам надоели постоянные разорения и вечно тревожная жизнь; жители впали в уныние. Истощенные безпрерывною борьбою и грабежами, грузины видели, что ничто и никто, кроме собственного ружья и кинжала, не в состоянии защитить их, что заниматься земледелием и обзаводиться собственностью нет возможности. Всякий стал думать о себе, и интересы общества были забыты; целое раздробилось на части без связи, силы и значения. Всеобщая бедность породила преступление; между самими грузинами явились разбойники и грабители; многие монастыри были ограблены, разорены и обращены в развалины. О восстановлении порядка никто не думал, об умственном развитии, чести, долге – и подавно; каждому прежде всего необходимо было, для собственной защиты, умение владеть конем, кинжалом или шашкою, чем заниматься хозяйством, хлебопашеством, торговлей и наукой. Народ с каждым днем мельчал, общество разлагалось, и в нем не было ни силы, ни единства.

«Времена славы исчезли из народной памяти, народ помнил только иго персов, иго турок, иго Магомета; казна была до того истощена, что царь занимал деньги у своих подданных».

В царском семействе существовали раздоры и несогласия. Царевичи не спешили на защиту отечества и не слушали просьб царя-отца. Старший сын его Георгий, как увидим, не пошел вовсе навстречу неприятелю. Собравши до 4000 человек, он остановился в Сигнахе, где кутил и бражничал. Понимая очень хорошо свое положение и видя настроение общества, Ираклий предложил было всем жителям оставить Тифлис и скрыться в горы; но население не приняло предложения правительства, потому что в подобных случаях, как говорили грузины, «подданные грабили своих помещиков, а соседи своих соседей, так что и церковных уборов не оставили, а что все сие справедливо, то о том и вашему высочеству также и всем известно».

Слух о том, что Джафар-Кули-хан и Али-Кули-хан, отправленные к Эривани, захватили в свои руки армянского патриарха и требовали с него выкупа 80 000 рублей и 8 фунтов золота и что сам Ага-Магомет обложил уже Шушу, заставил Ираклия торопиться обороною царства. Готовясь к встрече, царь собрал наскоро войска и, не надеясь на свои силы, пригласил имеретинского царя к совокупному действию с грузинами, на основании заключенных союзных условий.

В 1790 году в Тифлисе был заключен союзный трактат между царем Грузии и Имеретии и владетелями Мингрелии и Гурии.

«Мы, – сказано в трактате, – будучи единоверный народ, глагольствующий единым языком, и сыны единой церкви, благоумыслили водворить в отечестве нашем вожделенный покой, распространить исповедуемую в оном религию и восстановить любовь, к каковой приглашают нас христианский закон и тесный союз родства».

По трактату этому грузинский царь обещал:

1) Всех врагов договаривающихся признавать своими врагами.

2) Принять верховное попечение над царем Имеретинским и владетелями мингрельским и гурийским.

3) Заботиться о них так, как прилично попечительному отцу о своих детях.

4) В случае вторжения неприятеля в пределы союзников Ираклий должен был отражать их или своими силами, или ходатайством, или же, наконец, приисканием помощи у соседей.

5) Своим ходатайством доставить договаривающимся покровительство России.

Со своей стороны опекаемые обещались:

1) Признать над собою «отцепопечительную» верховную власть Ираклия.

2) Признавать врагом того, кто будет врагом Ираклия.

3) Заботиться о спокойствии Грузинского царства и, по мере сил своих, быть его защитниками; заботиться о благоденствии царя Грузии и его семейства.

4) При неприятельских вторжениях быть послушными в предлагаемых советах и признательными за ходатайство.

Вскоре после заключения этого трактата союзники обратились с общей просьбой о принятии их под покровительство России.

«От давних времен мы желали, – писали они, – и от высочайшего двора к нам всегда через посланников писано было о соединении нас, царей всея Иверии. Чего для мы ныне между собою вечным трактатом соединились, согласись положить и утвердить, чтобы нам, царям и владельцам, по единоверию закона и православия, единодушно рабски служить и повиноваться вашему императорскому величеству, как православной монархине. Все вообще христиане усерднейше просим, дабы подтвердить сие наше вечное соединение и принять во всеавгустейшее ваше покровительство, сходственно так, как благоденствует Грузия.

Но каким средством или силою нам сие оказано быть может, сие мы, все христиане, предаем премудрому материнскому вашего величества благопопечению и просим единодушно принять нас, рабов своих, соединенных царей и владельцев, к услугам, под сень скипетра вашего и освободить нас из-под ига магометанской власти».

Предстоявшая возможность вторжения персиян давала повод к тому, чтобы союзный трактат привести в исполнение и подтвердить делом. Ираклий просил помощи имеретинского царя Соломона и приготовлялся к встрече его войск.

За воротами города Тифлиса собралось множество жителей посмотреть на вступление своих союзников – имеретин. Князь Зураб Церетели, начальник имеретинского войска, посредством обмана думал внушить Ираклию мысль о многочисленности своего отряда. Он разбросал его по всей равнине маленькими кучками, с целью показать возможно большее число людей, которых на самом деле было не более 2000 человек.

Ираклий II встретил их с радостью и с торжеством, «которое заключалось в нескольких выстрелах из пушек и ружей».

Имеретинские войска расположились в Казахе и Картсанисе.

В Грузии не было обыкновения запасать провиант для продовольствия войск; поэтому продовольствие имеретин производилось сбором с каждого обывательского дома по нескольку хлебов, вина и прочих жизненных потребностей.

Жители Тифлиса с охотою угощали своих союзников, тем более что по городу был распущен слух о числе прибывшего имеретинского войска, простиравшегося будто бы до 8000 человек, с прибавлением, что оно составлено из отборнейших воинов. Грузины ободрились; народ верил в превосходство своих сил против неприятеля.

– Пускай покажется теперь Ага-Магомет-хан! – кричали одни с сознанием собственного достоинства, ходя по городу.

– Кто может устоять против нас! – кричали другие.

– Хотя персияне в сражении нападают как львы, – слышалось в беседах грузин, – но весь успех полагают только на первую удачу, а в противном случае тотчас же обращаются в бегство.

– Ты видишь, – говорили встречавшиеся на улице Тифлиса, – что город крепок и жители все герои; сверх того, из каждой удельной области грузинские царевичи пришлют по 1000 воинов. Эриванский хан уже противится шаху, с надеждою на нашу помощь. Нет никакого сомнения, что мы истребим все персидское войско и завладеем его имуществом. В городе будет тогда хорошо и все дешево. Я не один раз был в сражении и сужу так по опыту…

Грузины придавали слишком большое значение той горсти войск, которая была прислана им на помощь имеретинским царем Соломоном.

Присоединив к себе эти войска и поручив жителям Тифлиса принять меры к обороне города, Ираклий выступил на границы царства, куда звал и царевичей с их дружинами. Никто из них не явился на помощь, и царь очутился с весьма небольшим числом войска, но и то не имело почти никакого устройства. Присланные на помощь имеретинские войска, простоявши несколько дней на границе, стали расходиться по домам; их примеру последовали и многие грузины. Вероятность отразить врагов с успехом с каждым часом уменьшалась, тогда как опасность для Грузии постепенно возрастала.

Действия Ага-Магомет-хана под Шушою не увенчались успехом, и эта неудача только ускорила развязку дел по отношению к Грузии. Постоянным нападением небольшими партиями шушинцы беспокоили персидские войска, отгоняли у них скот и тем причиняли значительный вред неприятелю; да и положение Шушинской крепости представляло немалое затруднение к ее овладению.

Высоко, до облаков поднимается гранитная крепость Шушинская, построенная между утесистых гор и скал, представляющих один только узкий проход. «С вершины отвесной скалы взор простирается далеко к югу, через лесистые горы и знойные долины, вплоть до серебристых струй Аракса и до темной цепи Карадага. К северу сверкают громады снежных гор, означая пределы благословенной Грузии».

Располагая войсками, состоящими преимущественно из одной кавалерии, Ага-Магомет-хан сознавал, что подобной твердыней овладеть нелегко, и к тому же, встретивши сильное сопротивление со стороны жителей, он не мог рассчитывать на скорую сдачу Шушинской крепости. Не желая же терять напрасно время, повелитель Персии решился оставить Карабах и быстрым движением в Грузию вознаградить свои неудачные действия.

«Известно тебе да будет, – писал Ага-Магомет-хан брату своему Джафар-Кули-хану, – что, хотя народы шушинской округи, Карабахцы, и пришли теперь в ослабление, однако я брать еще город Шушу вдруг не велел, потому что располагаю тут зимовать, а между тем, оставя там с войском Сулейман-хана, намерен идти с 20 000 войска на Грузию, почему и предписываю тебе, оставя под Эриванью 4000 войска, быть в готовности с остальными на прибытие ко мне и ожидать на сие моего повеления. Впрочем, если даст эриванский хан в аманаты жену и сына, то можете оставить Эривань в покое».

Посланный братьям указ Ага-Магомет-хана был перехвачен Ираклием и отправлен к Гудовичу; из него он узнал об опасности, угрожавшей Грузии. Вскоре получено было сведение, что Ага-Магомет снял блокаду Шуши и отступил сначала к местечку Хатун-Архи, а потом перешел в Ганжу. Из Хатун-Архи он послал воззвание к джаро-белоканцам, которых подговаривал действовать с ним заодно, обещал выдать на каждого по 100 рублей и распускал слух, что все встреченное на пути победоносных войск его, вплоть до Ганжи, покорилось, а непокорные преданы огню и мечу.

Остановившись в Ганже, Ага-Магомет-хан отправил к царю Ираклию своего посланника с требованием покорности; но царь, надеявшийся на помощь России, отверг это требование.

Супруга Ираклия, Дарья Георгиевна, со своей стороны, обратилась к Гудовичу с просьбою о помощи. Описывая, что Ага-Магомет-хан, овладев Ганжею и Эриванью, приближался к Грузии, она сообщала, что Ираклий со своими и имеретинскими войсками двинулся на встречу персиян, к стороне Эривани.

Гроза, висевшая над Грузиею, с каждым днем увеличивалась. Аварский хан, имевший в своем подданстве значительное число лезгин и подговоренный Ага-Магомет-ханом, располагал напасть на Кахетию.

Ираклий писал о том генералу Гудовичу и сообщал, что Ага-Магомет-хан имеет гораздо более войска, чем он вместе с союзником своим, царем Имеретинским. Царь снова просил о присылке ему 3000 русских войск.

На все просьбы Гудович отвечал Ираклию, что Ага-Магомет-хану предстоит достаточно еще препятствий и затруднений для исполнения своих замыслов относительно Грузии; что соединенные силы грузин и имеретин довольно велики; тем более что они имеют еще и третьего союзника – Ибраим-хана Шушинского, который, твердо решившись отразить Ага-Магомет-хана, уговаривал и обнадеживал даже в том Ираклия. Гудович советовал только грузинскому царю соблюдать осторожность и не допускать персиян вторгнуться внутрь страны. Он обещал также донести императрице о том положении, в котором находятся Грузия и Имеретия. К аварскому хану, который несколько раз изъявлял свою преданность и усердие к России, Гудович писал и просил его, чтобы он не только не предпринимал лично ничего против Грузии, но и запретил бы лезгинам, на которых он имеет значительное влияние, делать то же самое.

Аварский хан отвечал, что, хотя он был совсем уже готов идти на Грузию, но, получив письмо, остановился. Хан просил себе за это вознаграждения. Гудович отправил ему соболью шубу в подарок и советовал скорее прислать посланника с просьбою о принятии его в подданство и покровительство России.

Положение Грузии не улучшалось от таких советов.

Сознавая это, Гудович считал необходимым для защиты Грузии дать ей помощь нашими войсками.

«Для проведения в Грузию войск, – писал он, – хотя переход чрезвычайно труден, но осенью с половины августа и до ноября месяца, а весною с апреля до половины мая месяца, с приуготовлением дороги возможен. Но в ноябре месяце стужа в горах начинается, часто выпадает большой снег, жилья но дорогам почти нет, и фуража подножного иметь нельзя, и тогда, без крайнего изнурения, войска провести не можно; в другое время, с половины мая месяца до половины августа, вода в реке Тереке очень велика и быстра, вдоль которой через горы проходит одна только возможная дорога и через которую на одном марше шесть мостов надобно делать».

Только теперь, когда персияне стали уже приближаться к границам царства, среди его защитников был поднят вопрос, вызвавший горячие споры, о том, встретить ли врага грудью или отступить внутрь страны. Одни говорили, что следует обороняться на границе, но большинство, а с ними и царь Ираклий положили отступить к Тифлису. Присланные на помощь имеретинские войска разошлись по домам, высказывая нежелание драться с персиянами. По отступлении от границ и по приближении к Тифлису имеретины нападали на выезжавших из города для спасения себя в горы и грабили их имущество. Границы царства остались безо всякой обороны. Ага-Магомет-хан, узнав о несогласии между грузинами и имеретинами и о недостаточности средств к обороне самого Ираклия, не останавливаясь, быстро двинулся к Тифлису по пути, указанному Джевад-ханом Ганжинским, лучшим проводником персиян.

Известие о том, что персияне, миновав Шушу, вступили уже в Ганжинское ханство, произвело всеобщее волнение. Разнохарактерное население Тифлиса не имело единства. Ираклий требовал, чтобы царица была отправлена в горы. Жители согласились, но царица намерена была выехать с огромною свитой. Это возбудило всеобщее негодование, так как уменьшало число защитников. Рассерженный царь объявил, что каждый может ехать куда хочет, и Тифлис быстро расползся в разные стороны: большинство населения оставило город. Армяне, татары и даже сами грузины спешили укрыться в горах или в деревнях, лежавших по реке Арагве. Покидая дома, жители прятали свои драгоценные вещи в кувшины и зарывали их в землю. По дороге к Мцхету бежала столь огромная толпа, что женщины принуждены были привязывать своих детей друг к другу, чтобы не затерять их среди бегущих. Большинство переселенцев скрылось в горах неподалеку от Тифлиса, но были и такие, которые пробрались к Моздоку и даже достигли до Георгиевска. Ираклий отправил царицу в Мтиулеты; все почти царевичи разъехались в разные стороны.

В Тифлисе осталось очень немного жителей, когда 9 сентября Ага-Магомет подошел к городу и расположился в семи верстах от него. Он окружил себя рвами и насыпал земляные валы, в обеспечение от нечаянной атаки грузин. Повелитель Персии думал, что грузины не отдадут ему дешево Тифлис и употребят все средства к его защите; но в городе мало заботились об обороне, все надеялись, как писал Ираклий Гудовичу, «на одни только руки российские», и каждый старался уйти как можно далее от театра военных действий.

На следующий день, 10 сентября 1795 года, Ага-Магомет-хан подошел к Тифлису. Авангард его войск был разбит небольшою горстью грузин, решившихся защищать свое отечество и не последовавших примеру большей части соотечественников, искавших спасения в бегстве.

Из Тифлиса полетели во все стороны гонцы с известием о победе. Один из них 11 сентября прибыл и в Сигнах, где жил царевич Георгий, тотчас же отпраздновавший торжество победы. Он выехал на загородный луг и предался народному празднику, состоявшему в том, что царевич и Народ «стреляли из находившихся там четырех пушек, пили много нового вина, делали радостные восклицания и определяли погибель шаха».

Расположившись на пике Шави-Набада (что означает черная бурка) и испытав неудачу, Ага-Магомет готов был отступить, но ганжинский хан уверял шаха в бессилии грузин и малочисленности их войска. Опасаясь военной хитрости царя Ираклия, Ага-Магомет-хан все еще не решался перейти в наступление, и тогда ганжинский хан показал ему в подзорную трубу на Дигомское поле, по которому тифлисские жители уходили из города в большом беспорядке, кто пешком, кто верхом, кто на арбах. Тогда шах решился двинуться на штурм города. Ираклий вышел навстречу со своими войсками, число которых не превышало 2700 человек против 70 000 человек, приведенных Ага-Магомет-ханом. Царь расположил их у сайдабадских садов и разделил на четыре отряда. Справа, на верхней тифлисской дороге, там, где пересекается она дорогами из Салалака и Табаклили, стоял отряд царевича Давида. Проходя через Сайдабад, дорога эта, суживаясь к Чорчкале, соединяется с нижнею дорогою. Вся эта местность скалиста, а дороги были неровны и неудобны. В центре стоял сам Ираклий с царевичем Вахтангом и князем Амилахваровым; на левом фланге стоял князь Иоанн Мухранский со своим отрядом, а авангард поручен был внуку царскому, царевичу Иоанну.

Авангард персиян спустился в долину, примыкающую к позиции, занятой грузинами, а царевич Давид, по приказанию Ираклия, занял Картсанисы.

Пользуясь утренним туманом, грузины напали на персиян и гнали их перед собою, но, лишь только прояснилось, персияне увидели перед собою горсть храбрых и, пользуясь своею многочисленностью, перешли в наступление. Разбивши свои войска на четырнадцать отрядов и занявши приступом возвышенности Саганлуга, Каснабада, Телет и Картсанис, Ага-Магомет-хан решился штурмовать город.

Для поощрения своих солдат к храбрости и для возбуждения в них особенных усилий к одержанию победы повелитель Персии прибегнул к весьма странному способу. «Он всегда водил с собою до 6000 туркменов, ненавидевших персиян и возбуждавших в последних то же самое чувство. Связанные религией, по разделенные обычаями и привычками, эти два народа явно враждовали и презирали один другого. Ага-Магомет-хан воспользовался этим обстоятельством, собрал туркменов вокруг себя, поставил в тылу своего войска и приказал бить и умерщвлять каждого персиянина, которому пришла бы охота показать пятки».

Вынужденные обстоятельствами и изобретательностью своего предводителя, персияне упорно наступали. Авангард грузин, дравшийся с семи часов утра, потеряв много убитыми, стал было отступать, когда на подкрепление ему явился царевич Вахтанг, посланный Ираклием с отборным войском, составленным из кизихцев, жителей берегов Арагвы, пшавов и хевсуров. Подкрепленный авангард дрался отчаянно и перешел в наступление тогда, когда получил новую помощь, посланную царем, под начальством Мочабелова, начальника над шутами и музыкантами. Взяв свой чонгур и пропев несколько строк веселой песни, Мочабелов присоединился к отрядам царевичей Иоанна и Вахтанга и вместе с ними «проник до знамен персидских», из которых многие достались грузинам, отнявшим их у персиян на глазах Ага-Магомет-хана.

– Я не помню, – проговорил тогда властитель Персии, – чтобы когда-либо враги мои сражались с таким мужеством.

Находившаяся в резерве и в арьергарде мазендерская пехота получила приказание шаха идти в атаку. Ираклий двинул свои последние и немногочисленные резервы, и если только не все, то большая часть их погибла в свалке с несоразмерным числом неприятеля.

Сражение продолжалось с утра до вечера. Три раза персияне были отбрасываемы грузинами от стен города; но превосходство персидских войск подавило незначительное число грузин, начавших отступать к городу. Ираклий все-таки не хотел покинуть места сражения.

– Каждый из подданных твоих, – говорили царю его окружающие, – знает, что ты готов к смерти для пользы народа и отечества; но если уже суровая судьба изменила нам, то не увеличивай своей смертью торжества неприятелей. Ты нужен для отечества.

Царь не слушал увещаний даже и тогда, когда персияне зашли в тыл отрядам Вахтанга и Иоанна, чтобы завладеть дорогами, и двинулись к позиции, занимаемой Ираклием. Произошла жаркая схватка. Ираклий бросился на персиян и, наверное, погиб бы, если бы «внук не спас своего знаменитого деда».

С 300 человек царевич Иоанн врубился в глубь толпы персиян «и вырвал своего деда почти из рук их».

Тем не менее Тифлис был взят и предан разграблению. Ираклий, покинув город, скрылся в ущельях Арагвы; при нем было только до 150 человек грузин, по большей части раненых.

«Царь сам в Кахетии, – писал Гудович, – с царицею и с детьми, но войска при нем нет; большой царевич Георгий имеет тысячи три; он стоит тут же в Кахетии, но особливо. Общим голосом грузины ропщут, что войска грузинского совсем в собрании на границах с царем не было и что будто сие по совету царицы, надеясь на внука – царя Имеретинского; но имеретины, увидя, что одним им остается драться, ушли».

С удалением Ираклия из Тифлиса в городе произошло страшное смятение.

Оставшиеся жители искали спасения, а ворвавшиеся персияне грабили и опустошали дома, покинутые их хозяевами. Один только царевич Давид твердо держался на своей позиции и несколько раз опрокидывал нападавших персиян. «Но когда он увидел, что толпы их занимают город, когда сведал, что царь покинул свою столицу, то решился отступить к северу в горы. Узкими и крутыми тропинками проник он туда и через три дня прибыл на Арагву в Мтиулсты, с намерением не покидать своего деда, пока персияне не уберутся восвояси».

С удалением царевича Давида Тифлис всецело перешел в руки персиян. «Сие сделалось так странно, – писал Гудович, – что похоже, как будто хотя не сам царь Ираклий Теймуразович, а приближенные его умышленно отдали Ага-Магомет-хану».

«Ага-Магомет-хан не завладел Тифлисом, – сказано в одной частной современной записке, – а ему отдали Тифлис тамошние раздоры и интриги. Все приезжающие оттуда так сказывают, и на царя, а особливо на царицу жалобы горькие приносят. Говорят, что совсем не защищали и не имели намерения защищать».

Если бы грузины сколько-нибудь хотели отстоять свою столицу, они легко могли это сделать и даже отразить неприятеля. Царю и всей Грузии давно были известны неприязненные намерения Ага-Магомет-хана, и более четырех месяцев было времени для приготовления к защите. В день штурма в городе было тридцать пять пушек, тогда как во всей армии Ага-Магомет-хана было только два дурных орудия. Насколько нетрудна была защита, видно из того, что цитадель тифлисская, «ничего не значащая и развалившаяся», защищалась и неприятелем взята не была. По всему видно было, что Ага-Магомет-хан имел себе преданных среди подданных царя Ираклия, вел с ними переписку и шел смело, заранее зная, что не встретит значительного сопротивления.

В течение шести дней персияне грабили Тифлис; увели в плен более 10 000 человек и оставили вдовыми до 7000 грузинских женщин; из 61 000 населения едва осталось 35 000. Город был обращен в груду развалин; христианские храмы разрушены, Авлабарское предместье все выжжено, мост через реку Куру сожжен, и во всем предместье один только дом мелиса князя Бебутова уцелел от пожара.

Ага-Магомет-хан вступил в Тифлис в сопровождении Джевад-хана Ганжинского, показавшего ему дворец Ираклия. Шах осмотрел все внутренние покои, присвоил себе все сокровища и украшения, которые ему понравились, а затем остальные богатства отдал на расхищение своему войску, которому прежде всего приказал ограбить и разрушить христианские храмы.

Узнав о существовании в Тифлисе царских бань, Ага-Магомет-хан отправился осмотреть и их. «Построенные из твердого камня и мрамора, они понравились ему своим устройством и богатством. Он с охотою и удовольствием нежился в них, искал в теплых струях минеральной воды исцеления от болезней, не нашел и приказал разрушить бани».

Из бань он отправился в арсенал, забрал оружие, а все остальное приказал разрушить и уничтожить.

Опасаясь располагаться на ночь в самом городе, Ага-Магомет-хан расположился лагерем в Саганлуге. С каждым рассветом дня толпы персиян, вместе со своим повелителем, устремлялись в столицу Грузии, где предавались полному неистовству, не щадя даже и мусульманского населения города. Татары были убиваемы своими единоверцами. Многие из них заперлись в мечетях и молили о пощаде; персияне ломились в запертые двери.

– Оставьте нас! – кричали муллы. – Мы такие же правоверные…

– Отворяйте! – отвечали им персияне. – Мы пришли истреблять подданных грузинского царя.

Персияне ворвались в мечеть. Одна девушка в испуге бросилась к отцу; старик обнял дочь, но ему отрубили руки; дочь в свою очередь обняла отца – ему отрубили голову. Красота девушки заставила персиян пощадить ее жизнь, но, оставшись живою, она не спаслась от поругания.

Персияне отнимали у матерей грудных детей, хватали их за ноги и разрубали пополам, чтобы попробовать, хороши ли их сабли; они издевались над женщинами, уводили их в свой лагерь, заставляя бросать детей на дороге. Выставив на мосту через реку Куру икону Богоматери, персияне заставляли грузин издеваться над этим образом, и кто не соглашался на это, того бросали с моста в реку Куру, которая была запружена трупами. Дорога за банными воротами была усеяна детьми моложе трехлетнего возраста, которые, будучи брошены персиянами, плакали по своим матерям. К довершению бедствия спустившиеся с гор лезгины и пришедшие было на помощь имеретины грабили грузин и уводили множество пленных.

Помощь имеретин была столько же гибельна для Грузии, сколько и самое вторжение неприятеля. Мало того что имеретины бежали от неприятеля: они, кроме того, на пути своего бегства грабили, разоряли Карталинию и уводили в плен тысячи беззащитных семейств.

– В дымящихся развалинах Тифлиса блуждали по ночам, как тени, кахетинцы, приходившие отыскивать или свое имущество, или средство к пропитанию.

«Пройдя в Тифлис через тапитагские ворота, – говорит современник, – я еще более ужаснулся, увидев даже женщин и младенцев, посеченных мечом неприятеля, не говоря уже о мужчинах, которых в одной башне нашел я, на глазомер, около тысячи трупов. Бродя по городу до ганжинских ворот, я не встретился ни с одним живым человеком, кроме некоторых измученных стариков, которых неприятели, допрашивая, где есть у них богатство или деньги, делали над ними различные тиранства. Город почти был выжжен и еще дымился, а воздух от гниющих убитых тел, по жаркому времени, был совершенно несносен и даже заразителен».

«Страшный был час, – говорит в своей летописи протоиерей Тер-Оган Воскерчянц, – и не в состоянии ум мой обрисовать тот страшный гнев, ниспосланный Господом над своей маленькой паствой, ибо пока раздавался благовест с колоколов христианских церквей и голос молитвы стада Христова возносился к небу подобно дыму, в то же время распространился над плачевным городом дым Вавилонской печи, а потому замолкли звуки колоколов и возвысился голос крика; онемели прославляющие Господа, и раздался печальный вопль матерей и детей… Смыли город от конца до конца стремительным потоком христианской крови, а после восьмидневного истребления жителей подожгли город, сожгли и уничтожили украшения святых церквей и увеселительные дворцы городские и, оставив город как дымящую головню, ушли.

Взяв в плен множество женщин и невест с покрывалами и красавиц девиц и отделив как стадо животных дочь от матери, сына от отца, влекли их плачущих, босых и нагих; таковых средних лет и лишенных красоты продавали персам, армянам и туркам в ближайшие города, а красавиц вели в Персию и оттуда далее, чем внутренний Хоросан. Число же убитых и пленных знает лишь Тот, Кто дал им жизнь».

Историограф Ага-Магомет-хана сознается, что, при разорении Тифлиса храброе персидское войско показало неверным грузинам образец или пример того, чего они должны ожидать в день Судный.

Множество жителей разбежалось в Карс, Ахалцих и другие места турецких владений. Разорение города было так велико, что у Ираклия в первое время явилась мысль уничтожить Тифлис, а оставшихся в нем жителей перевести на другое место, но грузины не соглашались на это. Сам царь не имел в нем пристанища; захватив с собою мощи святых угодников и некоторые вещи, он бежал из города и укрылся сначала в Мтиулетской провинции, а потом в Анануре. Богатая добыча досталась Ага-Магомет-хану.

«Уверяем, ваше высокопревосходительство, – писал Ираклий Гудовичу, – что приобретенное как нашими предками, так равно и нами имущество, пожалованное от всемилостивеишеи государыни: корона, скипетр, порфира, знамя, пушки, также детей и верноподданных наших имение, от святых церквей драгоценные образа, кресты, ризница и прочая церковная утварь, словом сказать, все тифлисское богатство попало в его руки».

Грузия гибла от недостатка единодушия не только среди народа, но и среди царского семейства. Вместо пособия и помощи Ираклию, царевичи, его сыновья и внуки, разъехались кто куда попало, а старший сын царя и его наследник Георгий хотя и собирал войско, но стоял «без соединения с родителем в Кахетии».

Еще до приближения Ага-Магомет-хана Ираклий убедительно просил Георгия[465] и других царевичей поспешить присылкою ему войска. Георгий торопился исполнить просьбу отца. Он формировал войска в Сигнахе, отправлял их из города; но грузины, не заботясь о защите отечества, возвращались назад окружными дорогами и расходились по домам, «чтобы успеть собрать с полей хлеб, сделать вино и тем доставить семействам своим пропитание».

В окрестностях Тифлиса началось опустошение. По дорогам открылись разбои и грабежи. Бежавшие грузины начали убивать друг друга, чтобы захватить себе чужое имущество.

Известие о падении Тифлиса скоро достигло и до Сигнаха. Оно дошло туда 14 сентября, около полудня. Городские жители стали также оставлять город и искать спасения в бегстве; должен был бежать и Георгий, будущий царь Грузии.

Сундуки его (яхтаны) были уже навьючены на лошадей, когда народ узнал о желании царевича оставить Сигнах. Собравшись огромною толпою вокруг его дома, грузины кричали Георгию, что они его не выпустят. Они упрекали его в том, что «умел их быками, баранами и вином довольствоваться, а когда пришла опасность, то хочет их бросить».

– Так нет же, – повторяли они все в один голос, – теперь мы тебя не выпустим; умирай вместе с нами! Когда будут рубить наши головы, то пусть срубят и твою.

Георгий просил сигнахцев отпустить его из города; но народ не только не слушал его просьб, а, напротив того, приставил к его дому караул. Царевичу оставалось одно средство – подкупить караульных, в чем он и успел, простившись, однако же, навсегда со всем своим имуществом, которое имел при себе. В одном кафтане он бежал в Телав.

Мцхет был также выжжен персиянами, которые хотели сжечь и знаменитый мцхетский храм, но были остановлены начальником отряда, нахичеванским ханом.

– Не следует осквернять святыню и гроб царей, – сказал он своим войскам.

Монастырское имущество было разграблено, и повсюду валялось множество убитых. Монахи все разбежались, предоставив расхищению монастырские богатства.

Наместник и монашествующие, при побеге своем, спрятали монастырские сокровища в потаенном месте внутри стены, в которой отверстие сделано было в самом верху и закладывалось таким же камнем, как и прочие. Но, спрятав их, по торопливости или по простоте, монахи оставили у того самого места лестницу, а это подало повод догадаться персиянам, что тут есть скрытые сокровища, которые и похищены были ими без остатка.

Отряды персиян проникли в Мухпар и Джалы, не встретив там ни одного человека. Села и деревни были пусты. Близ Гори отряд остановился в виду крепости, но, простояв некоторое время и не предпринимая ничего, отступил. Персияне бродили по всей Верхней Карталинии, проникли до Цхинвала и возвратились, не находя нигде ни людей, ни стад, не поживившись богатою добычею.

Разоренный народ, за неимением хлеба, питался орехами и травою, когда узнал, что Ага-Магомет-хан оставляет Грузию и что он отступил уже к Ганже.

Укрывавшиеся в лесах за Душетом и Анануром жители Тифлиса и других мест стали выходить в селения. В Анануре собралось огромное кочующее поселение. Пришельцы, не имея помещения, проводили день и ночь под открытым небом, в ненастную погоду, без одежды и пропитания. Каждый из них недосчитывался кого-нибудь в своей семье: отец потерял сына, сын не знал, где и что сталось с его отцом, матери лишились дочерей, жены мужей, и со всех сторон стоны и вопли оглашали улицы Ананура.

В полуразрушенном старинном грузинском монастыре Ананура, в одной ветхой келье, бывшей в углу монастырской ограды, можно было встретить человека, сидевшего лицом к стене и закрытого простым овчинным тулупом. Человек этот, некогда гроза всего Закавказья, был царь Грузии, Ираклий II. Подле него стоял старый армянин-слуга.

– Кто сидит в углу? – спрашивали проходившие.

– Тот, которого ты видишь, – отвечал со вздохом армянин, – был некогда в большой славе, и имя его уважалось во всей Азии. Он был лучший правитель народа своего. Как отец он старался о благоденствии его и в течение сорока лет, до сего времени, умел сохранить целость царства своего; но старость, лишившая его сил, положила всему преграду и конец. Чтобы отвратить раздоры и междоусобия в семействе своем, могущие последовать после его смерти, он думал сделать последнее добро народу своему и для лучшего управления разделил царство по частям. Несчастный царь Ираклий ошибся в своих надеждах. Бывший евнух шаха Надира, в то время когда Ираклий носил звание военачальника Персии, пришел ныне победить немощную старость его. Собственные дети отказались помочь ему и спасти отечество, потому что их было много, и всякий из них думал, что будет стараться не для себя, а для другого. Царь Грузии принужден был прибегнуть к царю Имеретин; но если ты был в Тифлисе, то, конечно, видел весь позор, какой представляли там войска его. Ираклий с горстью людей сражался со ста тысячами и лишился престола оттого, что был оставлен без жалости детьми своими, и кому же на жертву? – евнуху, человеку, который прежде раболепствовал пред ним!.. Померкла долголетняя слава его; столица обращена в развалины, а благоденствие народа его в погибель. Вот под сею стеною видишь ты укрывающегося от всех людей славного царя Грузии, без помощи и покрытого только овчинною кожею!.. Царедворцы и все находившиеся при нем ближние его природные подданные, которых он покоил и питал на лоне своем во всем изобилии, оставили его: ни один из них не последовал за владыкою своим, кроме меня, самого последнего армянина…

При вторжении Ага-Магомет-хана в Грузию все кочующие там народы, которые находились поверх так называемого «Красного моста», отошли к Карсу и Ахалциху, где жители их обобрали. Впоследствии они поодиночке возвращались в Грузию. Многие князья с их семействами, жены, дети и женщины оставлены персиянами в числе пленных.

Ираклий молил Гудовича о помощи; он надеялся, что Россия не оставит без отмщения поступок Ага-Магомет-хана. Грузинский царь уверял главнокомандующего, что если бы он не надеялся на помощь России, «то, – говорил он, – через других приглашенных войск против его (Ага-Магомет-хана) вооружились бы или другим способом сохранили бы наше царство; но мы были уверены в вспомоществовании от высочайшего двора и от вас». Ираклий II просил не потерять навсегда для России «столько народа и городов» грузинских и помочь ему русскими войсками выгнать персиян из Грузии.

«…Мириан и Герсеван (Чавчавадзе)! – писал Ираклий в Санкт-Петербург[466]. – Вот время принять вам всевозможный труд за отечество ваше, за церковь и христианский народ! Ничего уже у нас не осталось, всего лишились. Вы сами знаете, что ежели бы мы присягою к высочайшему двору привязаны не были, а с Ага-Магомет-ханом согласны были, то бы сего приключения с нами не было.

Для Бога приложите возможное старание, чтобы ускорить исходатайствованием войск, пока Ага-Магомет-хан не усилился, не успел овладеть всем и отогнать находящийся при нас кочующий народ, до прибытия помощи. Войско получит Богом данную знаменитую победу, страны же сии навеки славою своею освободят».

Из Мтиулет Ираклий разослал повсюду повеления готовиться к войне и собираться на назначенных местах, а из Ананура отправил князя Кайхосро Авалова с письмом к Ага-Магомет-хану.

«Если ты считаешь себя шахом, – писал Ираклий, – и повелителем всей Персии, зачем разорил ты мою столицу, зачем полонил моих подданных, неповинных пред тобою? Умей ты поступать по-царски. Ты после битвы даровал бы мир жителям Тифлиса и привлек бы тем их сердца. Выслушай теперь мое предложение: возврати свободу пленным, а после мы подумаем об условиях союза, заключим его, и я исполню его ненарушимо, как требуют того честь и справедливость. Если ты не исполнишь моего желания, я сделаю все, чтобы спасти отечество, потому что сердца всех грузин полны негодованием и мщением. Обявляю тебе также, что единоверная нам императрица России не потерпит того, что ты делаешь с нами».

В ответ на это Ага-Магомет-хан требовал от Ираклия выдачи пришедших к нему на помощь карабахских жителей (которых Ираклий успел, однако же, проводить в горы); большой белый алмаз, доставшийся грузинским царям от Азат-хана, и часы, висевшие в диване (совете)[467], и в качестве аманатов нескольких человек из своих приближенных и одного из сыновей или внуков. Ага-Магомет обещал при этом, если Ираклий согласится на все требования, освободить 30 000 пленных грузин, исправить все сгоревшее и разоренное в Тифлисе и даже заключить с царем Грузии дружественный союз.

Считая свое положение безвыходным, Ираклий готов был согласиться на это требование и стал было приготовлять к отправлению в стан персидский своего внука царевича Давида, которого сам воспитал, познакомил с персидской политикой и любил за его ум, храбрость, красноречие и энергию. Случайные обстоятельства помешали решимости царя согласиться на требование Ага-Магомет-хана. Едва только Джевад-хан Ганжинский узнал о готовности Ираклия на уступку, как тотчас же решился во что бы то ни стало расстроить это дело в самом его начале…

– Если союз состоится, – говорил Джевад-хан, – то мне, состряпавшему всю эту грозу, упавшую на Грузию, плохо придется…

Зная, что Ираклий разочтется с ним, как только выйдет из затруднительного положения, Джевад-хан действительно успел поколебать доверие персидского властителя к чистоте намерений Ираклия II. Ганжинский хан говорил, что грузинский царь не помышляет о заключении союза; что он собирает в Кахетии и Мтиулетах войска и послал за помощью к русским. Подарками приближенным Ага-Магомет-хана, подложными письмами, будто бы полученными от некоторых ему преданных грузин, и другими пронырствами Джевад-хан успел в своих происках настолько, что Ага-Магомет-хан согласился на отправление к Ираклию нескольких посланников, с тою целью, чтобы, под предлогом переговоров, они высмотрели настоящее положение Грузии.

Со своей стороны Джевад-хан пустился на новую хитрость. Ганжинский хан писал Ираклию, что он самый вернейший раб его, что персияне пришли внезапно в его город, ничем не укрепленный, и потому он не мог защищаться, и если бы Ага-Магомет-хан не взял его насильно с собою, то все заботы хана были бы устремлены на укрепление его подданных в верности грузинскому царю. В конце письма Джевад-хан предлагал свое посредничество между Ираклием и Ага-Магомет-ханом и просил все дело по заключению мира возложить на него.

Ираклий, хорошо зная двуличие ганжинского хана и то участие, которое он принимал при вторжении персиян в Грузию, не принял письма и прогнал его посланников. Джеваду только то и было нужно. Явившись в персидский лагерь, его посланники, по наущению хана, рассказывали, что Ираклий собрал уже войска и в самом непродолжительном времени атакует персиян; что они сами видели до 5000 человек грузинского войска и что со всех сторон спешат к царю новые силы.

По поводу этого известия Ага-Магомет-хан собрал совет, на котором его приближенные, опасаясь потерять награбленное, считали лучшим отступить, не ожидая нападения грузин.

– Мы взяли Тифлис, – говорили они, – разорили и разграбили все, что поценнее. Теперь Тифлис почти не существует: жители ушли, улицы и базары безлюдны, дома пусты и очищены от пожитков. Чего нам более? Зачем нам ждать грузин, наших заклятых врагов? К тому же у нас не хватит надолго хлеба и боевых припасов, нужно идти домой.

Оставив предместье Саганлуга, Ага-Магомет-хан отступил от Тифлиса, но, остановившись неподалеку от города, вел переговоры с дагестанцами, которых подучал сделать нападение на Кахетию, обещая им за то много денег.

Между тем, не зная о решении персиян оставить Грузию, Ираклий, по получении требований от Ага-Магомет-хана, отправил посланника к Гудовичу с просьбою о помощи. Царь писал, что если помощь эта не будет дана ему в скором времени, то, не в состоянии будучи противиться силам персиян, вынужден будет согласиться на все требования Ага-Магомет-хана. Такое решение Ираклия не согласовалось с видами многих, и в том числе армянского архиепископа Иосифа. Все еще мечтая о соединении армян в одно целое, Иосиф явился горячим ходатаем за Грузию и за ее царя Ираклия. Архиепископ говорил, что предвидел все бедствия, писал о том многим, но они не хотели верить «искренности дома грузинского».

«Благоверный царь, государь скорбящий! – писал Ираклию архиепископ Иосиф. – О бедственном происшествии с вашим царством, о разорении, гибели и полонении моего отечества узнал я… Пусть проснутся наши предки и пусть сложат ныне раздирающий душу плач про падение царства Багратидов, на поколение которых возлагались надежды, что оно пустит большие ветви и отростки, – но ныне стало хуже чем прежде. Ныне да плачут вместе с вами и рассеянные по лицу земли армяне, ибо они возлагали надежду лишь на страну и царство ваше».

Иосиф обещал похлопотать за Грузию, уверял царя, что Россия не оставит его без помощи, и заявлял, что он написал уже о том кому следует в Петербург, и в том числе графу П.А. Зубову.

«Виноват Гудович, – прибавлял Иосиф в письме Степану Давыдову. – Несчастный и злополучный царь еще в марте (1795 года) присылал к нему и писал: помочь или отречься (от покровительства Грузии). Хотя я много говорил ему, что страна без вашей (русской) помощи погибнет, но крепкая голова его не приняла».

Не имея прямого повеления действовать наступательно[468], Гудович не решался, без разрешения императрицы, оказать существенную помощь Ираклию. При всем том, в уважение крайнего положения, в котором находился тогда Ираклий, Гудович приказал осмотреть дорогу в Грузию, исправить ее и двинул часть войск к Моздоку, с тем чтобы некоторые из них переправились через реку Терек. Он рассчитывал, что один слух о намерении русских двинуться в Грузию заставит Ага-Магомет-хана отступить в свои владения.

Все эти меры не могли, однако же, удовлетворить Ираклия, просившего, чтобы русские войска прибыли к нему на помощь не позже как через восемь дней – срок, в который невозможно было, при самых усиленных маршах, перейти с Кавказской линии в Тифлис. При подобном движении, по местам безлюдным, войскам необходимо было иметь с собою провиант не только на весь путь, но и, прибыв на место, иметь в запасе, так как получить его в Грузии не было возможности. Притом одна пехота не могла быть отправлена на помощь, а движение кавалерии и артиллерии, по тогдашним дурным дорогам, было крайне затруднительно, а главное, весьма медленно.

Гудович писал Ираклию, чтобы он переговорами старался выиграть время и в крайнем случае согласился на отдачу шаху белого алмаза и часов, если успеет за них выговорить отступление его от Тифлиса, так как вещи эти могут быть со временем возвращены грузинскому царю.

Относительно же отдачи сына в аманаты главнокомандующий предлагал Ираклию отвечать, что он исполнить этого не может, так как состоит под покровительством России, и что о том снесется с русским главнокомандующим.

«Прискорбно мне чрезвычайно, – писал Гудович[469], – что, по переменившимся неожиданным, так сказать, обстоятельствам, от внутреннего несогласия в Грузии и от распоряжений в ней недостаточных, во всех пунктах оный (рескрипт от 4 сентября) в точности теперь исполнить скоро невозможно. Когда Ага-Магомет-хан без пушек в восемь дней завладел знатною частью Карталинии и взял без обороны Тифлис, то могло ли тут поспеть от войск российских подкрепление, по отдаленности и труднейшей дороге чрез ущелины снеговых гор, и кого же бы российские войска подкрепляли, когда грузинских в собрании не было, так что при царе у Тифлиса оставалось не более 200 человек… По свидетельству многих грузин, слышал я известия странные: первое действительно справедливое, что, по неудовольствию на царевичей, большая часть дворян не поехали на ополчение к царю; потом, что царевич Юлой, любимый сын царицы, которому поручен был Тифлис, уехал прежде своего родителя и, наконец, чему я не даю веры, будто царица, желая сделать царевича Юлона наследником, равнодушно глядела, что Грузия попадается в руки Ага-Магомет-хана, чтобы через то отдалить от царства признанного наследником большого царевича Георгия, от первого брака».

Положение Грузии было весьма критическое. Царь нуждался в поддержке русских войск не только для защиты царства от врагов внешних, но и для водворения спокойствия внутри страны, среди подданных, «которые худо ему повинуются».

Хотя в половине октября Ага-Магомет-хан и отступил к Ганже, находившейся в 180 верстах от Тифлиса, однако грузины опасались обратного возвращения его в их столицу, тем более вероятного, что климатические свойства страны не могли воспрепятствовать Ага-Магомет-хану употребить все свои усилия к окончательному покорению Грузии.

Имея приказание отправить в Грузию два или четыре батальона пехоты, Гудович спрашивал Ираклия: где находится Ага-Магомет-хан и не вступал ли он с ним в какие-либо переговоры? В каком положении находятся персидские войска и может ли царь исправить дороги и доставить продовольствие для войск, назначенных в Грузию? Ираклий отвечал, что Ага-Магомет-хан находится в Ганже; что условий с ним никаких не заключал; что сам он с царицею Дарьею находится в Кахетии; но войск у него нет, а есть несколько у старшего сына Георгия, который также в Кахетии, но не вместе с ним; что дорог исправить не имеет средств, но продовольствие надеется доставить для 7000 или 8000 человек[470], которых и просил прислать как можно скорее, так как Ага-Магомет-хан намерен зимою опять вторгнуться в Грузию и предать ее столицу новому разграблению.

Разорение Тифлиса обнаружило явное нерасположение Ага-Магомет-хана к России, под покровительством и охраною которой находилась Грузия. Оставить безнаказанным подобный поступок было бы несогласно с достоинством России и могло иметь весьма вредное влияние на ханов и владетелей соседних им областей. Последние, заботясь о своей независимости, не были искренно преданы ни России, ни Персии и всегда склонялись на сторону того, кто был сильнее, кто мог нанести им больше разорения. Поэтому Гудович находил необходимым, для пользы дел того края, наказать Ага-Магомет-хана за его вероломный и коварный поступок против России.

«Ежели благоугодно будет повелеть, – писал он, – опрокинуть Ага-Магомет-хана и покорить надежно и с пользою высочайше предположенные провинции в Персии, а особливо шушинского хана и азербайджанских, которые отдалены, то, по известности мне положения здешнего края, всеподданнейшее мое мнение в том (состоит), чтобы с самого начала весны послать небольшую часть войск прямо через горы в Грузию, ежели удобности не предстанет теперь оные туда доставить, а другой знатнейшей части войск, не меньше как с двенадцатью полными батальонами, с знатною частью артиллерии, с тридцатью эскадронами драгун, с частью казаков – располагая оставить надобных на линии – вступить в марте месяце в Персию, берегом Каспийского моря и идти с оными мне или, как благоугодно будет повелеть, в Гилян, а оттуда и далее».

Движение этого последнего отряда, отвлекая главные силы персиян, дозволяло надеяться, что незначительный отряд русских войск, отправленный в Грузию, будет достаточен для того, чтобы восстановить в ней должный порядок и спокойствие. Наступление же наше с главными силами внутрь Персии могло склонить на нашу сторону многих ханов, пограничных с Россиею, а дойдя до Гиляна, мы могли восстановить там в ханском достоинстве преданного России Муртаза-Кули-хана, непримиримого врага брата своего Ага-Магомет-хана.

К тому же направление экспедиции вдоль берега Каспийского моря, при тогдашнем положении наших границ, было единственно возможным направлением. Здесь для экспедиции мог быть составлен довольно значительный отряд, успеху которого могла содействовать каспийская флотилия; здесь можно было, пользуясь выгодою морского сообщения, сосредоточить в некоторых прибрежных пунктах значительные запасы продовольствия и боевых припасов. Всякое же движение прямым путем, через горы, было сопряжено с большими затруднениями. Отсутствие путей сообщения, затрудняя движение войск, делало почти невозможным доставку продовольствия и боевых припасов. Рассчитывать на возможность прокормления войск средствами края было бы крайнею ошибкою: Грузия, как увидим, не могла прокормить и двух батальонов, в ней бывших.

За направление экспедиции вдоль берега Каспийского моря стоял и епархиальный епископ всех обитающих в России армян Иосиф князь Аргутинский-Долгоруков.

Архиепископ Иосиф пользовался вниманием нашего правительства и особым доверием князя Потемкина-Таврического. Последний, при посредстве Иосифа, поддерживал постоянные сношения с армянами, обитавшими в Персии и Турции. Иосифу известны были виды и намерения русского правительства относительно народов, населявших закавказские провинции; ему же впоследствии было поручено перевести на армянский и персидский языки и напечатать в своей типографии, в Астрахани, манифест императрицы, обращенный к народам, населяющим Персию[471].

Доверие, оказываемое Иосифу, сделало его настолько самонадеянным, что он, как увидим ниже, считал себя вправе вмешиваться в дела и был причиною некоторых замешательств среди населения Дагестана и всего Закавказья. Лишь только узнал Иосиф о предполагаемой экспедиции в Персию, он тотчас же отправил графу Платону Зубову составленные им сведения об Армении и о прилежащих к ней персидских провинциях и просил о назначении Суворова начальником экспедиционного отряда.

«Если русские войска, – писал Иосиф, – пойдут лишь на Тифлис, то ничего не помогут, разве легко завладеют развалинами, ибо неприятель разорил (Тифлис). Если же пойдут на Дербент, Баку и на Ганжу, то сперва легко завладеют Шекою и Ширваном, а потом возьмут Ганжу; оттуда же могут помочь эриванским армянам и другим, а также и полоненным в Персию. Если же хан Шушинский все еще находится в крепости своей, то он присоединится к нашим и положит конец скопцу (Ага-Магомет-хану). Хотя составленный мною, на основании существующих у меня данных, проект о Грузии и Армении поднес я через Попова графу (П.А. Зубову) вместе с собственным моим рассуждением и письмом, но, может быть, его утеряли, а потому присылаю вновь; ибо сверх этого плана, полного указаниями, ничего не могут предпринять. Но если пошлют графа Суворова, то все дело разом будет копчено ко благу нашему. По сему делу и 1 января 1780 г. был он же назначен; он приехал в мае и в доме Турджинова записал все; тогда и сам он желал быть в тех краях, но потом все изменилось. От меня привет ему с благословлением и скажи: о святой Георгий, быстро летящий на помощь страждущим и спаситель пленных, поспеши на помощь злополучному Грузинскому царству и моему отечеству, любимому тобою».

В столь быстрой помощи нужды уже не было. По полученным сведениям, Ага-Магомет-хан оставил Грузию и отступил к Ганже. Гудович полагал, что, за недостатком продовольствия, персияне принуждены будут отступить еще далее и, следовательно, отказаться от вторичного вторжения в Грузию. Основываясь на этих соображениях, он писал Ираклию, что в посылке теперь просимых царем 7000 или 8000 русских войск надобности не встречается, тем более что нет возможности продовольствовать такое число войск ни во время пути, ни в самой Грузии, разоренной до основания, а потому и считает достаточным, «для поддержания в его царстве должного уважения к высокой его особе», послать 2000 человек пехоты с шестью орудиями. Отправление этих войск в Грузию признавалось необходимым еще и потому, чтобы показать соседним с нами персидским ханам и прочим горским владельцам, «что успехи Ага-Магомет-хана ничего не значат» и что он ушел уже от одного известия о движении русских войск.

«Донесение ваше, – писала императрица Гудовичу, – о выходе войск Ага-Магомет-хана из Тифлиса в Ганжу, об отзывах к вам царя Ираклия Теймуразовича и хана Аварского, о приуготовлениях, чинимых вами для переходу войск через горы Кавказские, и о посылке в Кахетию двух батальонов пехоты и шести орудий в первых числах ноября, мы получили в 15-й день сего месяца, и потому учиненные вами распоряжения и отзывы как царю Грузинскому, так и хану Аварскому, одобряя в полной мере, возобновляем вам войска обращать лучшим усмотрением вашим по обстоятельствам, поелику по частым переменам оных нет возможностей, за вашею отсюда отдаленностью, вовремя снабжать вас надлежащими наставлениями. Но со всем тем, если бы повеление сие дошло до вас до переправы за Кавказские горы отряженных батальонов, и в походе сем, а особливо по причине позднего годового времени, встретились большие трудности, от коих войска те могли потерпеть изнурение, в таком случае, поелику разорением Тифлиса и причиненным расстройством в Грузии от впадения Ага-Магомет-хана, сами вы в предыдущих донесениях ваших, видя совершенную перемену положения дел в той стране, заключали, что данные вам прежде сего разрешения о посылке войск в Грузию с большею осмотрительностию производиться имеют, почему считая, что отправление войск в Грузию полезнее быть может в будущую весну, а паче потому, что подвиги их облегчены бы были, когда при открытии весны предположенным походом к Дербенту и вдоль берега Каспийского моря и содействием у оных каспийской флотилии в пользу их учинена бы была сильная диверсия, повелеваем, отложа поход сей до будущей весны, батальоны те для зимования расположить по распоряжению вашему, дав знать царю, что позднее годовое время и непроходимость дорог, кои он заблаговременно починить отказался, тому причиною. Если же они прошли за горы, то обратите все попечение, чтоб до весны, чрез зиму, никаковым недостаткам и изнурениям тамо они подвержены не были. Снабдите их нужным продовольствием, покойными и безопасными, а следовательно, и совокупными зимовыми квартирами, которые, судя по донесению вашему, могут они иметь в Кахетии, поелику в сию часть владений царя Ираклия Теймуразовича войска Ага-Магомет-хана не вступали, и сия область, оставаясь неприкосновенною, осталась неразоренною. Пятьдесят тысяч рублей золотою или серебряною монетою предписали мы графу Самойлову доставить к вам в самой скорости.

Что же лежит до дальнейших предположений, до походу войск с весны и до обращения их в Персии, вскоре не оставим мы снабдить вас обстоятельнейшими наставлениями, надеясь между тем получить от вас достовернейшие известия об ответах и расположениях разных владельцев, а равномерно и о дальних решимостях самого Ага-Магомет-хана, а паче куда и в каких намерениях из Ганжи он обратится. Всего бы лучше для нас, если б он устремился к пределам Оттоманской Порты; в том ни препятствовать, ни отвлекать его не следует. Если же обратится он вновь для грабежа в Карталинию или в Кахетию, то пребывающим там батальонам, до помощи и до сильного отворота от моря Каспийского, соединенно удерживать честь и славу оружия нашего; если же он вступит в Ширван и займет Шемахию и Баку и тем приблизится к Каспийскому морю и к пределам нашим, тогда уже, по учинении всех нужных приуготовлений и принятии всех надлежащих мер, должно будет предупреждать елико возможно его в Дагестан и занятием Дербента от войск наших оградить безопасностию и не оставить без покровительства подданного нашего шамхала Тарковского, уцмия Каракайдакского и самого хана Дербентского. При дальнейшем же походе стараться, опрокинув скопище Ага-Магомет-хана поражением и преследованием, искоренить властителя сего, если дерзнет он до конца противиться пользам и воле нашей».

Рескрипт этот получен был Гудовичем в конце ноября, когда назначенный в Грузию отряд был уже на пути в Кахетию.

Вскоре после обещания послать в помощь Ираклию 2000 человек Гудович отправил один батальон пехоты для починки дороги и для устройства, в 95 верстах от г. Моздока, по дороге в Грузию, складочного депо для провианта. Кроме починки дороги, батальон этот должен был сделать 27 мостов через реку Терек. Далее, за Дарьяльским ущельем и до самого Тифлиса, починка дороги и заготовление провианта возлагались на попечительность грузинского царя, которому и посланы были необходимые для того инструменты и 100 пудов пороха.

Ко 2 ноября дорога была исправлена настолько, что можно было проходить по ней без разборки повозок на части, а в конце ноября два батальона, под начальством полковника Сырохнева, выступили в Грузию. Отряд этот численностью в 1480 человек строевых чинов состоял из двух батальонов пехоты[472], тридцати казаков и шести полевых орудий.

Сырохневу было приказано не входить в Тифлис иначе как тогда, когда получит от Ираклия уведомление, что к нему собрались его вооруженные подданные, так как «без того не был бы сей отряд подкреплением, но единым действием войск российских». По приходе в Тифлис Сырохнев должен был требовать от Ираклия укрепления города его подданными, «на что время и обстоятельства ныне способствуют, тем более что Ага-Магомет-хан оставил Ганжу и отступил на Муганскую степь, на реке Куре лежащую».

Весть о том, что русские войска переправились уже через горы, достигла и до Ага-Магомет-хана. Несмотря на просьбу Джевад-хана не покидать его, он оставил Ганжу и отступил на Муганскую степь. Пограничные с Грузиею ханы и владельцы земель, лежащих по берегу Каспийского моря, вздохнули свободнее, тем более что большая часть их получили письма Гудовича, обнадеживавшие в скорой помощи.

Шамхал Тарковский, уцмий Каракайдакский, посланник которого присягнул уже на подданство России, хамбутай Казыкумухский и прочие владельцы Дагестана решились единогласно и общими силами противиться Ага-Магомет-хану, причем первые два владельца просили, для лучшего успеха, прислать им на помощь русские войска.

Дербентский Шейх-Али-хан, зная, что Ага-Магомет-хан, отступив на Муганскую степь, отдалился на значительное расстояние от его владений, также думал извлечь возможную пользу из этого положения. Не желая вовсе вступать в подданство России, Шейх-Али-хан готовил на всякий случай подарки Ага-Магомет-хану, и в то же самое время, считая невыгодным навлекать на себя нерасположение нашего правительства, заявлял Гудовичу о своей преданности и просил помочь ему против Ага-Магомет-хана присылкою денег, говоря, что «войск ему не надобно».

Между тем Ага-Магомет-хан, остановившись на Муганской степи, распускал слух, что идет на покорение провинций, лежащих по берегу Каспийского моря, и что он посылает к Шемахе 20 000 человек войска для завладения этим ханством.

По получении этих сведений и просьбы дагестанских владельцев прислать им в помощь русские войска Гудович, руководясь последним рескриптом императрицы, тотчас же собрал у Кизляра отряд под начальством генерал-майора Савельева, состоявший из трех батальонов пехоты, шести орудий, одного регулярного эскадрона легионной казачьей команды, 400 казаков и 500 калмыков. Главнокомандующий приказал Савельеву двинуться в Дагестан и следовать через город Тарки[473] в Бойнаки, куда пригласить к себе всех владельцев Дагестана и обязать их собрать войска для общей обороны против персиян;

кроме того, внушить ханам, что вступление войск в их владения доказывает покровительство русской императрицы; что силы персиян ничтожны в сравнении с силою и могуществом России и что «гордые замыслы Ага-Магомет-хана и сам он скоро ни во что обращены будут».

Согласив владельцев на общую оборону, Савельев должен был поспешно следовать к Дербенту, занять город и, потребовав к себе Шейх-Али-хана, как изъявившего желание вступить в подданство России, заставить, «чтобы он, оставя свои ветреные поступки, вошел, конечно, без обмана, в общую связь с дагестанскими владельцами против Ага-Магомет-хана, стремящегося на их разорение, для обороны собственных земель своих».

Стоявшие на линии небывалые морозы задерживали переправу Савельева через реку Терек, и он мог выступить только 19 декабря, имея с собою продовольствия на два месяца. В Тарках Савельев был встречен с полным почетом, и сын шамхала, Мегтий, изъявил желание следовать с русским отрядом. Уцмий Каракайдакский равномерно высказывал желание принять присягу на подданство России. Табасаранский и акушинский кадии и султан Дженгутайский также согласились действовать общими силами против Ага-Магомет-хана, но только потому, что видели пред собою русские войска. Тем не менее для поддержания верности в одних и расположения к нам в других Гудович приказал Савельеву выдать уцмию Каракайдакскому 2000 рублей и кадиям Табасаранскому и Акушинскому по 500 рублей, под предлогом необходимых расходов на содержание войск, предназначавшихся для действий против Ага-Магомет-хана.

Последний, оставаясь еще на Муганской степи, отправил двадцатитысячный отряд для покорения Шемахинского ханства. Переправившись через реку Куру, персияне разорили и разграбили Шемаху. Хан бежал в горы, а персияне хозяйничали в его владениях. Пользуясь этим успехом, Ага-Магомет-хан разослал свои фирманы в Дагестан, к ханам Дербентскому и Бакинскому, требуя от них безусловной покорности и повиновения. Один из таких фирманов был перехвачен шамхалом Тарковским и доставлен Савельеву.

«Высочайший повелителя Персии фирман в том состоит, – писал Ага-Магомет, – дабы известно и ведомо вам было, что удостоился уже я быть в Персии шахом; азербайджанские же ханы и владельцы все мне покорились, и я прибыл теперь с войском к стороне здешней с тем, чтобы наказать противников. Почему и можете вы прислать своего посланника с прошением и изъяснить все до вас касающееся, что, конечно, приму я за благо. Только пришлите ко мне нарочного своего с обстоятельным вашим прошением; по исполнении же сего и по мере услуг ваших, не останетесь вы без воздаяния».

По получении этого фирмана дербентский хан отправил к Ага-Магомет-хану подарки, но последний, не довольствуясь этим, требовал доставления к нему фуража и 20 000 рублей денег; от бакинского хана властитель Персии требовал 10 000 рублей дани, но тот не отвечал, точно так же, как и владельцы Дагестана отказались признать его власть над собою.

Таким образом, только один Шейх-Али-хан высказывал явное нерасположение к России. Услышав о движении русских войск в Дагестан, он заперся в Дербенте, с намерением защищаться и отстоять свою независимость. На требование Савельева, чтобы он, как желающий вступить в подданство России, прислал довереннейших чиновников для заключения условий к совокупному действию с дагестанскими владельцами против Ага-Магомет-хана, дербентский хан отвечал отказом. Поэтому Гудович признал необходимым усилить отряд генерала Савельева двумя батальонами[474] и предписал ему, устроив дела в Тарках, тотчас же двинуться но направлению к Дербенту, с целью, приблизившись к владениям Шейх-Али-хана, заставить его исполнить наши требования.

Глава 3

Просьбы Ираклия II о присылке русских войск в Грузию. Приготовления к походу в Персию. Указ императрицы графу Валериану Александровичу Зубову. Предположения и виды правительства относительно предстоящих действий

Отряд Савельева был слишком ничтожен для самостоятельных и одновременных действий внутри Дагестана и по берегу Каспийского моря; он был ничтожен и для того, чтобы испугать Ага-Магомет-хана и заставить его отказаться от нового вторжения в Грузию и разорения страны, лишившейся многих жителей, уведенных персиянами и оставленных ими в разных городах: в Ганже, Эривани, Нухе и других местах.

Большая часть пленных оставлены были в Ганже, откуда их распродали туркам и лезгинам. На тех, которые могли быть выкуплены родственниками, ганжинский хан, сверх продажной цены, наложил по 25 рублей пошлины на каждого человека и все-таки неохотно освобождал их, так как турки, которым запрещено было прежде покупать пленных, покупали теперь грузин с большою охотою и платили за них значительные деньги.

Оставив Грузию, Ага-Магомет-хан не только освободил Ганжу и Эривань от всякой зависимости к Ираклию, но и отторгнул от него некоторые провинции, как, например, Памбаки, Казахи и Борчалы, отдав их во владение эриванского хана.

Эриванский хан тотчас же послал объявление ко вновь пожалованным ему народам и требовал от них повиновения.

Ираклий вынужден был, в защиту своих прав, снова обратиться с просьбою к нашему правительству.

«Хотя сии народы, – писал он, – противны повелению Ага-Магомет-хана и не желают ему повиноваться, но если нынешнею зимою не получу я высочайшей помощи присылкою победоносных войск российских, то помянутые народы и прочие присоединившиеся к ним соседи по слабосилию своему принужденными найдутся искать покровительства Ага-Магомет-хана».

Желая устранить столь печальное для Грузии обстоятельство, князь Чавчавадзе умолял наше правительство поспешить посылкою русских войск для изгнания персиян из Азербайджана.

«Нынешнею зимою, – писал грузинский посол, – причинит он (Ага-Магомет-хан) тамошним такую дороговизну, что будущею весною отправленные туда войска будут бесполезны, и он всех грузин приведет под свою власть. Я, узнав таковые обстоятельства, по долгу моему имею честь донести, что ежели сей зимой не будет отправлена к царю такая сила, которая бы помогла ему идти против Ага-Магомет-хана, то нехорошо последует, почему и нижайше прошу отправить сей зимой если и небольшое число, то, по крайней мере, хотя два полка с провиантом. И сия нынешняя малая помощь выведет тамошних из всякого сомнения и будет им до весны благополучною защитою и ободрением, покуда будут иметь отсюда совершенную помощь.

Если кто в сем препятствует и уверяет о неудобности гор и что будто нельзя перейти оные и перевезти провиант, то я, как честный человек, усердный сын отечества, приемлю на себя сию комиссию, чтобы по сию сторону гор, на границах наших, при первом селении, называемом Степансцминда, то есть Св. Степан, принять оные полки с провиантом и со всем тем, что отсюда отправлено будет, и, по долгу моему, переправить за горы и довести благополучно до Грузии».

Государственный совет, рассматривая эту новую просьбу посла грузинского, признал необходимым подтвердить Гудовичу, чтобы он принял и привел в действие все те меры, которые не только могут служить к освобождению царя Грузии и других преданных нам ханов от нападений и притеснений Ага-Магомет-хана, но и те, которые могут представить «удобность к учинению и дальнейшего поиска на Ага-Магомет-хана, в тех местах, откуда сей хан почерпает способы на свои предприятия».

Гудовичу поставлялось, однако, в обязанность вести дела так, чтобы не причинить беспокойства Порте Оттоманской, и отнюдь не вступать в земли, находящиеся в зависимости Турции и «прилеглые к ее пределам». На этом основании предполагалось двинуть войска сухим путем к Дербенту, а флотилию послать к острову Сара. Отправление войск к Эривани признавалось неудобным. Эриванский хан и народ его были всегда в зависимости Грузии, и потому можно было надеяться, что с появлением русских войск в Закавказье хан сам добровольно подчинит себя царю Грузии и будет исполнять все его повеления, «какого бы рода они ни были». К тому же смежность Эриванской провинции с турецкими владениями, с которыми она граничила, заставляла наше правительство, во избежание всяких недоразумений с Портою Оттоманскою, оставить эриванского хана без наказания.

Приглашение с нашей стороны царя Имеретинского к совокупному действию против персиян признавалось также неудобным. Действие имеретинских войск, при вторжении Ага-Магомет-хана в Грузию, было известно настолько, что можно было ожидать скорее вреда, чем пользы, от их союза, а между тем всякий сбор и всякое движение имеретинских войск, в особенности вместе с нашими войсками, могли возбудить внимание Порты, как земли, издревле ей принадлежавшей, которая и «займет все те места, кои в силу мирного договора предоставлены Имеретин».

Двуличное поведение дербентского хана было причиной того, что предполагалось двинуть наши войска прямо на Дербент и морем на Гилян. Узнав об этом, Ираклий просил о присылке в Грузию собственно в его распоряжение от трех до пяти тысяч человек. С этим числом войск он считал возможным привести в повиновение всех ханов за рекою Араксом и убедить их восстать против Ага-Магомет-хана.

Относительно действий против последнего грузинский царь писал своему посланнику князю Чавчавадзе:

«Мнение мое суть такое, что если войско сухим путем или на судах отправлено будет, как я о том прежде писал, то Ага-Магомет-ханово наилучшее богатство и большая часть оного находится в Астрабаде. Множество дорогих каменьев, жемчуга, золота и серебра хранится зарытым в земле, почему и нужно поспешить к получению и отысканию сокровищ его, которые, надеюсь я, что обретены будут. В здешних краях, ежели у кого после Надир-шаха осталось казны из драгоценных вещей, то оное ныне в руках Ага-Магомет-хана.

Сие я пишу, чтобы вы где следует сообщили это известие и все то представили на соизволение и власть; но паки тебе подтверждаю, прошу и говорю вторично, буде сей зимой не будет дано нам помощи, а Ага-Магомет-хан (будет) находиться в здешних местах, то мы предполагаем, что он еще вновь покусится своим на нас нападением, которое да отврати Боже страхом гремящего праведного российского оружия».

Снисходя на просьбы Ираклия и соглашаясь с мнением Гудовича о необходимости наказать Шейх-Али-хана Дербентского и Ага-Магомет-хана за их неприязненные поступки против России, императрица поручила составить из числа войск, находившихся на Кавказской линии, отдельный самостоятельный отряд для экспедиции в Персию.

В состав этого отряда назначались: Кавказский гренадерский полк, два полка мушкетеров, один егерский корпус, 30 эскадронов драгун, 3000 человек из лучших легких войск, 33 орудия полевой артиллерии и 20 понтонов. Независимо от этого, Гудовичу приказано было отправить с линии в Астрахань два батальона мушкетеров для производства десанта и для подкрепления благонамеренных к нам ханов и, по возможности, озаботиться обеспечением наступающего отряда продовольствием, без значительных запасов которого успех действий в тех странах справедливо признавался невозможным.

Так как главные действия предполагались по берегу Каспийского моря, то для обеспечения продовольствия повелено было устроить в Астрахани запасный магазин, в котором заготовить к весне 1796 года 70 000 четвертей муки, с пропорцией круп, и 40 000 четвертей овса. Из Астрахани провиант этот легко мог быть доставлен в Баку или иной пункт, смотря по надобности.

Войскам действующего отряда приказано иметь подвижной магазин с запасом продовольствия на три месяца и, сверх того, на вьюках сухари и крупу на один месяц. Для составления вьючного транспорта Гудовичу поручено было искупить до 1200 верблюдов[475].

Гудович стал деятельно готовиться к походу, вполне уверенный, что ему будет поручено начальство над войсками, но, к прискорбию своему, скоро узнал, что ошибся в своих предположениях. Оставаясь на линии, он должен был заботиться только о продовольствии действующего отряда, начальство над которым вверено было генерал-поручику графу В А. Зубову, которому подчинены: каспийская флотилия, отряд генерал-майора Савельева и войска, находившиеся в Грузии под начальством полковника Сырохнева.

«Готовясь сам на экспедицию в Персию, – писал Гудович графу Платону Александровичу Зубову, – утешаю себя тем, что достается оная на исполнение братцу вашему, графу Валериану Александровичу, достойному генералу, душевно мною почитаемому».

Спустя месяц Гудовичу было сообщено, что граф Зубов отправлен уже на Кавказскую линию для принятия начальства над войсками и снабжен инструкцией, в которой указана цель и направление действий, виды и намерения правительства к уничтожению враждебных замыслов Ага-Магомет-хана и к обеспечению наших границ.

«Приведя к желаемому концу дела империи нашей в Европе, – писала императрица графу В.А. Зубову, – и утвердя пользы подвластных нам народов прочным и наивыгоднейшим образом в сей части света, желали мы устремить все попечения и заботы наши, оградив империю в сих странах миром и безопасностью, к распространению торговли и всех тех частей, от коих истекает обогащение государств и народов, и, пребывая в мире, пользоваться плодами людных, пространных и богатых приобретений наших.

Не ослабевая в сем стремлении нашем непоколебимо утвердить сии миролюбивые и благие намерения, простерли мы внимание наше и на азиатские пределы и с прискорбием видим в областях, объемлющих море Каспийское и составляющих древнюю монархию персов, что на развалинах многих богатейших городов и изобильных областей, от начала века сего опустошаемых безначалием и всеми неистовствами и лютостями от того проистекающими, возникает злое мучительство свирепого и коварного Ага-Магомет-хана, насильственная власть коего еще более отягощает судьбу давно уже бедствующих там ханов и подвластных им народов.

От начала века сего кровавые междоусобия их, разоряя области и города, ввергая народы в нищету и отчаяние и отъемля повсюду личную и имущественную безопасность, тем самым соделывали персов в нынешнем столетии мятежными и к браням склонными. Порочное правление последних законных шахов их от (из) роду столь чтимого ими и доныне поколения Софиев, расстроили основания, на коих утверждены были порядок, благосостояние, изобилие, богатство и спокойствие государства сего; возникшие по причинам сим дерзостные предприятия и бунты известных Мир-Вейса и сына его Мир-Махмута повергли все пространство областей сильной сей державы во все те бедствия, коим блаженный и вечно достойный памяти император Петр Великий вступлением с войском своим в области персидские искал положить предел занятием некоторых провинций по удобности и удержанием от мятежей, хотя сопредельных Российской империи и связанных взаимною пользою торговли, которую по должной уверенности и при взаимном спокойствии и по естественному богатству земель и многих народов, обитающих и в отдаленнейших пределах Азии, считал он быть важнейшею и для Российской империи наивыгоднейшею. Обретенные им трудности, а паче безвременная кончина сего великого государя положили на тот раз конец мудрым и дальновидным намерениям его, всегда мужественно устремленным к истинным пользам и ко славе империи, трудами его в славе и в пользах утвержденной.

Восстановление единой токмо тени законной власти шаха коварством, кратковременное прекращение междоусобий в Персии похищением насильственной власти лютыми убиениями и бесчеловечными мучениями предоставлено было судьбою Тохмасн-Кули-хану, который, по соединении во власть свою всех областей персидских и по умерщвлении шахов, законных государей своих, дерзнул похитить власть и название шаха Надира. Тогда увидел, что государства, чем более привержены междоусобиям и разорениям, от коих следующая нищета и отчаяние наполняют ополчения воинами неустрашимыми и ввергают необходимостию народы в новые брани, тем менее на спокойствие от них сопредельным государям считать и на бессилие областей находящихся в гибельном положении сем полагаться можно, ибо мир утвердить и сохранить удобовозможнее с народом, управляемым порядком и законною властью; народу спокойному, в богатстве, в изобилии и в неге живущему, безопаснее быть соседом, чем народу мятежному, гибелью и нищетою влекомому к отчаянию и к презрению жизни. Народ, погруженный в бедствия междоусобий, разоряя и пожирая внутренность, – извне еще более опасен. Он тогда только ничтожным быть кажется, когда разделенные внутри части оного восстают одна на другую и взаимными поражениями занимают и изнуряют силы свои, решительно не превозмогая одна другую. Но коль скоро произволением судеб исчезнут противодействия сии, и явится власть, соединяющая противоборствовавшие силы воедино, и если, подобно шаху Надиру, предуспеет жестокостями утвердить неограниченное и слепое повиновение, а притом и воинство предуспеет ободрить успехами и победами, тогда, воздвигаясь из казавшегося ничтожества, народ тот может произвесть усилия, каковых бы он в изобильном и спокойном положении явить не мог. События с шахом Надиром свидетельствуют вышеизреченное: успешная война, им произведенная против Порты Оттоманской, повергнувшая все области ее в Азии в трепет, поражение и истребление многочисленных ее ополчений, завоевание от Порты областей, прежде к Персии принадлежавших, и, наконец, уничтожение сей сильной и тогда гордой державы принуждением к миру, для персов выгодному, а паче завоевание царства Великого могола в Индии и других в Великой Татарии, ясно доказали, что может в свирепостях хотя и изнуренный народ, но движимый нищетою и отчаянием, соединенный надеждою грабежа и обогащения, руководимый предприимчивостию и сопровождаемый лютостями и беспощадою.

Напротив того, восстановлением и утверждением личной и имущественной безопасности, а паче введением непоколебимого правосудия восстановляются народы в бытие мирное и, приобретая способы, поощряются сохранением от насилия собственностей, торгов и промыслов, к мирным и полезным обществу трудам, коими народы обогащаясь – а паче те, кои подобно персам, столь щедро одарены природою и изобилием от богатства земель их, – и водворяя посреди себя взаимную безопасность и избыточество, отвлекаемы будут от пагубных ополчений и, вдаваясь в торги и промыслы, соделаются себе и обществу своему, а не менее того и сопредельным народам полезными; для коих и охранение их в таковом для всех выгодном положении соделается нужным, а потому и бытие обеспечено будет.

Персия, положением своим простираясь от пределов Российской империи при Каспийском море с одной стороны, до богатейших и люднейших областей Порты Оттоманской в Азии и до моря Персидского с другой, до океана, до пределов Индии и до Великой Татарии, вмещает много богатых областей и роскошных городов, коим посредством успокоения и уверенности дорог, если бы открылись токмо возможности к торговле, то не токмо потекли собственные богатства персов, но посредством счастливого положения и сосредоточия торгов Индии, России и Турции вскоре бы открылись беспредельные связи торговли меж сими обширными, людными и богатыми областями, доднесь разрушаемыми едиными насилиями и грабежами алчных хищников Персии.

Таковое желаемое состояние дел в Персии, весьма различное от настоящего его положения, крайне выгодно и полезно для России быть может. Восстановленное спокойствие и порядок в Персии откроет нам богатый торг не токмо при берегах моря Каспийского, но и внутри пределов персидских областей. Посредством сих последних удобовозможно будет открыть путь в Индию и, привлекая к нам богатейший торг сей кратчайшими путями, чем тот, коему следуют все народы европейские, обходя мыс Доброй Надежды, все выгоды, приобретаемые европейцами, обратить возможно будет в пользу нашу. Соседство Персии будет для нас не токмо крайне выгодно по причинам сим, но и безопасно, поелику и при случае соединения всех сил народа сего воедино, – что, однако же, польза империи нашей взыскивает предостерегать и не допускать до утверждения – более уверенности иметь будем сохранять мир и дружбу с правителями народа, связанного взаимными выгодами и интересованного обоюдными пользами в соблюдении тишины и спокойствия и с народами имущими большие связи по торговле и пребывающими в довольстве, в богатстве и роскоши, чем с лютым и коварным хищником, дерзко отвергшим не токмо прежде сего приобретенные выгоды предками нашими, но и отложившим всякое уважение к достоинству Российской империи и соединяющим насилиями и корыстями народ, разорениями, междоусобиями и нищетою в исступление и отчаяние приведенный.

Государственное положение не насильственное и не к разорению клонящееся, но водворяющее посреди народа мир и спокойствие, хотя бы оное для ослабления воинских сил и на многие части раздроблено было, может быть прочно основано, и быв руководимо правосудием продлится на долгие времена; но мучительство, похищенное коварством и лютостями и утверждаемое теми же бесчеловечными способами, ни твердо, ни продолжительно быть не может, ибо свойство порочности есть собственное сокрушение и злоупотребление власти разрушает власть.

Истребитель дерзавших восстать против него и покоритель отдаленнейших пределов Азии, свирепый шах Надир, соединивший богатства неимоверные и поселивший страх и трепет не токмо в подвластных, но и прикосновенных к нему народах, не избежал участи мучителей. Насильственная смерть его все области персидские вновь повергла в междоусобия, поелику для спокойствия и безопасности сопредельных с Персиею народов Всевышнему угодно было, чтобы сын шаха Надира, по малости духа своего, да и никто из последовавших потом властителей достичь не мог до приобретения довольной поверхности над ханами и областями их.

После многих, частых и скоропостижных перемен, доведших Персию в настоящее положение, а торговлю нашу на Каспийском море и в тех странах в сущее ничтожество, хитрый и коварный Ага-Магомет-хан, вышед из заточения после смерти Керим-хана, ознаменовал начальное правление свое в Астрабаде изменою и неблагодарностию к брату своему, Муртаза-Кули-хану, коему быв обязан свободою и восстановлением, не токмо сделался ему врагом и гонителем, но лишив его астрабадской и мазендеранской, а после того и гилянской области, других братьев своих предал смерти. С того же времени явно обнаружил нерасположение свое к Российской империи известным изменническим и наглым поступком с графом Войновичем, начальствовавшим тогда каспийскою флотилиею нашею.

Смерть Али-Мурат-хана Исфаханского открыла пути Ага-Магомет-хану к овладению Исфаганом и приращению корыстей грабежом богатой столицы сей, по совершении чего, обращаясь на гонение несчастного Гедает-хана Гилянского, более коварством, чем храбростью, овладел он сею областью и торговлею процветавшим городом Рящшею (Решт), чем сокровища его еще знатное получили приращение. Возгордившийся сими успехами и распространением владычества своего, обратился он, для лучшего утверждения власти своей, на сильнейшего владетеля в Персии, Лютф-Али-хана Ширазского, который, властвуя по берегам моря Персидского и быв сопределен Индии, имел связи и сношения с англичанами, от коих имел и подкрепления, но Ага-Магомет-хан, преодолев его, завоевал области и взял Шираз и Керман приступом и, пленив противника своего, отослал в Тегеран, получив и тут в добычу все сокровища Лютф-Алихана. За сими великими успехами, по присоединении к власти своей завоеванных областей, оказывал он намерение умножить число войска своего до двухсот тысяч. Сии оказательства и пребывание персиян в Курдистане крайне озаботили Порту Оттоманскую; тогда сильный паша Багдадский, отложа кичливость свою, посылал посланцев в стан Ага-Магомет-хана. Наконец, в минувшем 1795 году повел он ополчения свои вдоль границ турецких, не касаясь, однако же, нигде пределов Порты Оттоманской: паши Диярбакырский, Баязетский, Карский и Эрзерумский казались быть встревоженными походом сего хищника, и самая Порта оказывала себя смущенною и сильно с той стороны озабоченною. Но с одной стороны неприкосновение персиян к землям турецким и пользам их, с другой скорое удовлетворение пашами Турецкими всех требований Ага-Магомет-хана и оказываемое ими повсюду к нему снисхождение, даже посылкою по требованиям его продовольствия к войскам его, ясно доказывает существующее между ними согласие, так что помыслить можно, что и те приуготовления, которые Порта под видом собственной защиты пограничным в Азии пашам учинить повелела, доставив к оным артиллерию, жизненные, а паче воинские припасы в руки персиян перейти могли в намерении руками хищника сего оскорбить достоинство, испровер-гнуть все пользы и обратить оружие его против империи Российской.

Нетрудно было склонить Ага-Магомет-хана, давно уже явным и злым врагом России обнаружившегося, восстать на гонение предавшихся покровительству России и обратиться на грабительство и опустошения, простирая оные и до сопредельнейших областей с империею нашею, приведя тем в опасность и собственные пределы наши; а паче если бы не наказанная дерзость сего хищника, распространяясь до оных, предуспела рассеять в горских народах восстание и мятежи против войск наших, на линиях пребывающих. В минувшем году область Азербайджанская была предметом грабительств и лютости Ага-Магомет-хана; нетрудно ему было столь превосходными силами покорить всех ханов Азербайджанских и перенести оружие свое на левый берег реки Аракса; дальное его оттуда обращение касалось уже непосредственно польз и безопасности нашей империи, тогда же мы не оставили дать по сему предписаний наших генералу Гудовичу от 4 сентября 1795 года, но между тем хищный Ага-Магомет-хан хотевшего ему противиться хана Эриванского принудил к признанию власти своей и, покорив область его, взял заложников в верности.

В сих трудных для тех стран обстоятельствах Ибраим-хан Шушинский есть один из всех ханов, подвергшийся игу мучителя, ибо, приняв намерение защищаться в городе своем, неприступном для войск азиатских, предуспевает он и доныне держаться в оном. Ага-Магомет-хан оставил его в тылу своем и, приняв решимость в оскорблении торжественнейших прав и достоинства Российской империи и вопреки объявленного ему от генерала Гудовича, чрез посланцев его, – коих присылал к нему с требованием о выдаче плененных Муртаза-Кули-ханом и коих сей последний удерживал яко заложников для уверения жизни матери и ближних родственников своих, захваченных в неволю мучителем и доныне пребывающих в руках его, – чтобы не касался он владений царя Ираклия, находящегося в покровительстве Всероссийской империи, и что всякое на него и на владение его нападение сочтено будет оскорблением прав России. Несмотря на сие, гордый хищник вступил в Грузию, где, по завладении самой столицы, от нескольких уже лет предавшегося покровительству нашему царя Карталинского и Кахетинского, по разграблении и разорении храмов Божиих и по опустошении земель увлечением в неволю великого числа христиан и многих других неистовств, обратился он через Ганжу к берегам моря Каспийского на гонение ханов, приверженных к нам, миролюбивых и всегда благоприятствовавших торговле подданных наших.

Столь неистовые много раз причиненные оскорбления сим грабителем и поход его к Ширванской и Дагестанской областям, лежащим при берегах Каспийского моря и к нам сопредельным, в явном намерении, приближаясь к границам нашим и в тех землях испровергая все то, что польз и выгод наших касаться может, поставить нас с сей стороны в заботливое положение и возбудя беспокойство в горских народах и самые пределы наши привести в опасность, привлекли до всей справедливости все внимание наше.

По последствию всего вышеобъясненного, ради отвращения многих неудобств и самых опасностей, от распространения до пределов наших и утверждения мучительской власти и вящего усиления, а паче при берегах Каспийского моря и так уже предуспевшего соединить мощное владычество почти над всею Персиею коварного Ага-Магомет-хана, всегда являвшегося врагом империи нашей, все пользы и выгоды торговли нашей стеснившего, в противность и наглое нарушение трактатов наших, с Персиею постановленных, в коих права и преимущества, России присвоенные, приобретены были уступкою областей, завоеванных оружием вечной славы достойного императора Петра Великого, и, наконец, для сильного подкрепления царя Карталинского и Кахетинского, многих благонамеренных ханов и владетелей дагестанских, взывающих защиту и покровительство наше, за лучшее признали мы избрать вас к управлению тех сил и способов, которые на сей конец употребить заблагорассудили. Обширное, трудное и важное предлежащее вам в тех странах служение предоставили мы, при настоящем отправлении вашем, изяснить вам во всех подробностях, снабдив вас по всем частям полными разрешениями и уполномочив вас всею нужною властью, для наилучшего управления вам порученных дел в столь отдаленных странах, где, следуя преподанным вам правилам, основанным на лучших пользах империи, в сем и в прежде данных от нас по сему наставлениях собственные соображения и побуждения ваши, последуя обстоятельствам, будут лучшие там руководители».

Графу В.А. Зубову повелено было отправиться в Кавказскую губернию, в местопребывание Гудовича, и, получивши от него все те сведения, которые он признает необходимыми, принять начальство над войсками, назначенными для заграничного похода. Для командования отдельными частями экспедиционного корпуса было командировано семь генералов и один бригадир[476], которым и приказано явиться к генерал-поручику графу Зубову. Выступление в поход предполагалось произвести самою раннею весною, чтобы, пользуясь лучшим временем года, можно было достигнуть каких-либо результатов до наступления сильных жаров, обыкновенно бывающих там в июне, июле и в августе месяцах.

По составленному плану предполагалось открыть военные действия с двух сторон: берегом Каспийского моря и со стороны Грузии.

«Сохранение двух батальонов, – писала Екатерина II, – в Грузию в минувшую осень вступивших, и скорейшее подкрепление оных, дабы тем возможно было обратить к действиям и сию часть, привлечь должно все попечение ваше. Коль скоро предуспеете вы соединить оную, то и должны устремить ее к занятию Тифлиса и к восстановлению царя Ираклия не только в столице, но и в прочих областях его, наблюдая токмо то, чтобы, не разделяя войска наши и предоставляя собственно царю Ираклию, способами у него имеющимися, обратить в повиновение свое подвластных своих и сношениями сопредельных ханов Эриванского и прочих азербайджанских, властвующих в околичностях границ Порты Оттоманской.

Предает и назначение корпуса сего, быв освобождение Грузии и подкрепление царя Грузинского, меликов армянских в Карабахе и Ибраим-хана Шушинского, твердо и мужественно сопротивляющегося Ага-Магомет-хану, и других утесненных и нам благонамеренных ханов, ищущих освободиться от лютой власти мучителя и как предмет и главные усилия войск, вами лично предводимых, устремлены будут вдоль берегов моря Каспийского, то сообразно тому и в облегчение тех подвигов, действия и сего кавказского корпуса простираемы быть долженствуют от Тифлиса вниз по р. Куре на Ганжу и через город сей восстановляя христиан, живущих в Карабахе, и, показывая намерения к стороне шушинской крепости для освобождения Ибраим-хана, стремиться должны к скорейшему открытию связи с каспийским корпусом, от коего не оставите вы делать всего того, что может споспешествовать к тому.

По восстановлении хана Шушинского, для повсеместного поражения войск Ага-Магомет-хана желательно бы, переправя его (корпус) на правый берег Аракса, устремить в те страны на ниспровержение власти хищника и на призыв в соединению тамошних и азербайджанских ханов с действующими под покровительством нашим противу общего врага и гонителя их. Корпус же кавказский совокупные операции свои продолжать имеет меж Курою и Араксом до соединения сих двух рек, устремляя все способы к удобнейшему утверждению комуникации с каспийским корпусом, лично вами предводимым. С другой стороны, временем сим, по соединении войск, долженствующих составлять каспийский корпус, и по занятии оным Дербента, быв сопровождаемы флотилиею, сильным и решительным наступлением на войска Ага-Магомет-хана – которые, по последним известиям, устремились к берегам Каспийского моря, к ширванской области – стараться привлекать к битве на сей стороне Куры и Аракса и взять город и порт Бакинский, где и главный депо учредить, и тем отвлекая главные силы от корпуса кавказского, облегчить ему подвиги и скорейшее, лучшее и безопаснейшее с вами соединение: начальные успехи оружия нашего, первые подвиги и оными приобретенная слава разрешают многие последствия и облегчают дальнейшие предприятия».

Таким образом, двигаясь по берегу Каспийского моря, Зубов должен был занять Дербент и Баку, где соединить свои силы с каспийской флотилией и учредить главный склад провианта и боевых припасов. В то же самое время, усилив войска, находившиеся в Грузии, и придав им название корпуса кавказского, наше правительство предполагало двинуть их к слиянию рек Куры и Аракса, где, войдя в связь с каспийским корпусом, бывшим под непосредственным начальством графа Зубова, они могли действовать совокупными силами против Ага-Магомет-хана.

Главнейшею целью действий кавказского корпуса было восстановление карабахских меликов, хана Шушинского и других ханов и владельцев, желавших избавиться от тиранического ига Ага-Магомет-хана.

Уничтожение властолюбивых замыслов последнего, составляя всю суть предстоящих военных действий, заставляло наше правительство желать, чтобы кавказский корпус следовал как можно быстрее к Ган-же на соединение с корпусом каспийским. Утверждение же спокойствия в ханстве Эриванском и во всех областях верхнего течения реки Аракса предоставлялось собственно царю Ираклию в тех видах, чтобы вступлением русских войск в области, прилегающие в Турции, не подать повода Порте Оттоманской к беспокойству и тревоге.

Открывая одновременно военные действия в Грузии, Дагестане и на прибрежье Каспийского моря, мы не могли, конечно, определить, куда Ага-Магомет-хан обратит свои полчища. Имея в виду, что главные силы наши предназначались для действия в Дагестане и по берегу Каспийского моря, всего бы желательнее было, чтобы персияне двинулись в Дагестан. Тогда кавказский корпус, имея перед собою лишь незначительные силы неприятеля и будучи закрыт с левой стороны течением реки Куры, мог быстрым движением зайти в тыл персиянам и поставить их в крайне затруднительное положение: быть теснимыми с фронта и не иметь отступления. К тому же действия нашей каспийской флотилии при берегах бакинских, сальянских и талышинских и высадка русских войск на одном из этих берегов могли побудить и содействовать к восстанию ханов и к ниспровержению владычества Ага-Магомет-хана.

Но если бы он, сознавая всю невыгоду движения в Дагестан, обратился вновь на Ганжу или на Грузию и противостал корпусу кавказскому, то последний, занимая крепкие и труднодоступные места, должен был задерживать неприятеля до тех пор, пока каспийский корпус занятием Баку, завоеванием ширванской области и быстрым движением к рекам Куре и Араксу, в тыл персиянам, заставит их, поспешно отступив, отказаться от преследования войск кавказского корпуса.

Во всяком же случае, будут ли персияне искать столкновения с русскими войсками, или, не желая подвергать себя поражению, станут отступать внутрь Персии, графу Зубову приказано было соединить под свою команду все части войск, очистить от персиян все пространство до Аракса, восстановить ханов, изгнанных Ага-Магомет-ханом, утвердить спокойствие в Грузии и, расположив войска лагерем на берегах Аракса, выждать, пока минуют жары и наступит осень, благоприятная для дальнейших действий.

Между тем, пока расположенные лагерем войска отдохнут и оправятся, начальник каспийской флотилии, контр-адмирал Федоров, должен был сделать все необходимые приготовления для экспедиции в Гилян и высадки на тамошних берегах сильного десанта, с целью содействовать к восстановлению на ханском достоинстве Муртаза-Кули-хана.

Высадку на гилянских берегах предполагалось произвести именно в то время, когда сухопутные войска, с наступлением осени, переправившись через реку Араке, двинутся далее на «уничижение сил и власти Ага-Магомет-хана».

Успех в этом случае зависел сколько от быстроты действий и храбрости войск, столько же, если не более, и от поведения самого главнокомандующего. Поэтому наше правительство признавало необходимым обратить на это внимание графа Зубова, указав ему, что лучшее убеждение народов в том, что успехи наши обратятся в их пользу, есть безукоризненное поведение войск, отсутствие притеснений жителей, снисходительность, строгая справедливость, внимание к просьбам и обеспечение их имущества и собственности. Зубову поручено принять все зависящие от него меры к утверждению в верности шамхала Тарковского, удмия Каракайдакского, владетеля Казыкумухского и хана Аварского, отличая и награждая их, по мере заслуг, подарками и деньгами.

«Во время обращения войск наших в Дагестане, – писала императрица Екатерина II, – наикрепчайше наблюдайте, чтобы лезгины и другие хищные горские народы удерживаемы были от нападений, в чем наилучше предуспеть можете, воздерживая легкие войска ваши от всякого с ними озлобления или совместничества; ибо, касаясь нравов и собственностей их, легко побуждаются они к отмщению, а паче занимаясь покорением народов, оружием неукротимых и от сотворения мира не признававших ничьей власти и не входя внутрь гор и ущелин их, не озлоблять их и не приводить в исступление и отчаяние разорением жилищ и хижин и похищением скотоводства. Хан Аварский, владения коего лежат при ущелинах гор, возможет удержать их, и по сей причине благорасположение и верность его весьма полезна быть может. Не входя в горы хищных и храбрых народов сих и не касаясь жительств и собственностей их, старайтесь предуспеть сохранить их в спокойствии, презирая неважные грабежи, против коих полезнее умножить собственные предосторожности и оными наказывать дерзающих, чем отмщать целому народу за грабежи нескольких хищников и возбудить против себя взаимное отмщение целого народа и трудными походами в ущелины терять людей напрасно, тратить время и одерживать победы бесполезные и, умножая тем озлобление, привлекать на себя не хищные набеги, но совокупные и сильные нападения лишенных жилищ и собственностей и соединенных общим отчаянием и мщением.

Наблюдая равные правила и при обращении войск наших, в Грузию вступивших и в походах их к Ганже и далее, для содействия же корпусу кавказскому, а более для того, чтобы иметь в руках своих заложников в верности царя Грузинского, жены и детей его и лучших людей народа сего, нужно будет присоединить и взять к войскам нашим хотя до тысячи человек отборных грузин и при них тех из сыновей царицы Грузинской, к которым она наиболее привязана. А дабы удостовериться и в большем сыне, царевиче Георгии, наследнике царства Грузинского, взять должно к войскам сына его царевича Давыда, с прошедшего года пожалованного в полковники армии нашей, и других, которые бы, наиболее привязывая родственников своих к пользам нашим, предуспели утвердить желаемое единодушие в их к нам верности и приверженности».

Восстановлением в единой зависимости России меликов армянских и подвластных им карабахских жителей, привлечением на нашу сторону патриарха Армянского, покровительством приверженным нам ханам и всему христианскому населению Закавказья и, наконец, распространением царства Грузинского присоединением к нему ханств Ганжинского и Эриванского, мы могли приобрести значительное влияние на дела Персии и Турции.

«Быв равнодушны, – писала императрица Екатерина II в конце своего наставления графу Зубову, – в происшествии южных и отдаленных от пределов империи нашей персидских областей, не можем, однако же, не обращать все внимание наше на ограждение границ наших и берегов моря Каспийского, таковым положением, чтоб никто из властвующих тамо не мог быть опасен империи Российской, но, напротив того, миролюбием, преданностию и усердием полезен и россиянам и персам.

Сильное наступление войск наших и тем отдаление Ага-Магомет-хана от левого берега реки Аракса, защита дагестанской и ширванской областей, восстановление Грузии и Армении, освобождение Ибраим-хана Шушинского и соединение с ним ханов Азербайджанских против Ага-Магомет-хана на западе, высадки войск наших в Энзелинском и Астрабадском заливах и содействии от сухопутных войск устремленные в подкрепление и к успешному завладению Муртаза-Кули-ханом с помощию хана Талышинского областью гилянской, мазендеранской и астрабадской и, наконец, диверсия туркоманов на востоке – все разные обороты сии, устремленные к единому и тому же предмету, к уничтожению слишком и так уже пространной власти Ага-Магомет-хана, удобны к достижению предположенной цели. Все то, что к сему споспешествовать, важное сие предприятие утвердить может, конечно, вами упущено не будет».

Таковы были виды и предположения правительства относительно предстоявших нам действий в Персии.

Для лучшего достижения предположенной цели и скорейшего привлечения на нашу сторону армян решено было призвать к участию в этом деле армянского архиепископа Иосифа.

«Ее императорскому величеству, – писал граф Платон Зубов архиепископу, – благоугодно повелеть отрядить в Персию сильный корпус войск, под предводительством брата моего графа Валериана Александровича. Извещая о сем ваше высокопреосвященство для собственного вашего сведения, прошу покорнейше показать новый знак усердия вашего к службе, отправиться в Моздок, для свидания с братом моим, ради объяснения по делам персидским и сопредельных с сим государством народов, о которых вы имеете столь обширные и подробные познания».

Иосиф тотчас же воспользовался таким приглашением и отправился на Кавказскую линию.

Глава 4

Прибытие графа Зубова в Кизляр. Изменение плана действий. Письмо князя П.А. Зубова царю Ираклию. Положение Грузии. Приготовление к походу. Движение каспийского корпуса к Дербенту. Действия генерал-майора Савельева. Обложение Дербента. Штурм передовой башни. Занятие города

Оставив Петербург вскоре после назначения, граф В.А. Зубов приехал в Кизляр только 25 марта. Сильная вьюга, застигшая его на пути и продолжавшаяся день и ночь целую неделю, значительно замедлила его путешествие, тем более что в степи между Астраханью и Кизляром не осталось ни одной почтовой лошади – все они были истреблены небывалыми морозами и продолжительными метелями. Проезжие принуждены были нанимать лошадей на стороне и ехать, как говорится, «на долгих».

В бытность свою в Астрахани граф Зубов осмотрел находившиеся там суда подчиненной ему каспийской эскадры. Вся флотилия наша на этом море состояла тогда из 12 военных судов, из которых пять находились в Астрахани[477] и семь – у персидских берегов[478].

Поручив начальнику каспийской эскадры контр-адмиралу Федорову озаботиться изготовлением по возможности большего числа транспортных судов, граф Зубов отправился в Кизляр, где и встретился с архиепископом Иосифом, получившим приглашение от графа П.А. Зубова сопутствовать брату его в предстоящей экспедиции. Сообщая о том, что был принят графом В.А. Зубовым с большим почтением, Иосиф писал Ивану Лазареву, что говорил с главнокомандующим о всех нуждах края. «Как брат его, прибавлял архиепископ, так и он сильно желают нашего сопутствования в его экспедиции, для обнадеживания и пользы нашей нации. Мы не могли отказать и щадить наше изнуренное тело, и как думаем, быть может, к концу дела, с помощью Бога, будет помощь или обеспечение нашей нации».

Иосиф просил позволения съездить на некоторое время в Астрахань и потом присоединиться к отряду. Из Астрахани он писал: «Армяне, находящиеся во всей Персии, желают днем раньше видеть русских и достичь свободы… Графу (В.А. Зубову) словом и письмами советовал я: если даже Дербент сдадут добровольно, то не соглашаться, а взять его силою, и это по двум причинам: 1) доказать персам пустоту их самохвальства, что Дербент никем не может быть взят; и 2) нагнать страх и на другие города, чтобы знали, что после взятия Дербента они сопротивляться не могут».

Между тем Гудович, в ожидании прибытия графа В.А. Зубова, стягивал к Кизляру войска, назначенные в экспедицию, и для переправы их через реку Терек устраивал плавучий мост. Двадцати понтонов, собранных для отправления с отрядом, оказалось недостаточно для наводки моста, и Гудович должен был прибавить к ним несколько больших лодок.

В состав действующего отряда были преимущественно назначены полки, находившиеся на Кавказской линии, а для замещения их на линии были отправлены войска с Дона и из Тавриды, из Екатеринославской и Воронежской губерний. Хотя большая часть из них только выступила с места своего расположения и была весьма удалена с места назначения, тем не менее Гудович обещал графу Зубову собрать войска у Кизляра к 10 апреля, с тем чтобы 12-го числа можно было выступить в поход.

На взаимном совещании графа Зубова с Гудовичем признано необходимым изменить несколько план военных действий, составленный в Петербурге, и отменить вовсе отправление кавказского корпуса через горы в Грузию.

Грузия была в таком положении, что не только не могла предпринять войны наступательной, но требовала посторонней помощи для водворения в ней внутреннего порядка. Дела шли так, что в стране этой, можно сказать, не существовало никакой законной власти. Ираклий, по беспорядкам своего правления и по слабости характера, привел Грузию в совершенное расстройство. Недавний громовой удар, разразившийся над страною, не образумил членов царского дома. Царевичи, по-прежнему не слушая отца, враждовали друг с другом, восстановили против себя дворянство и образовали множество враждебных партий. Преследуя только собственные материальные интересы, царевичи приводили своих подданных в полное отчаяние. Грузин не видел защиты и знал, что его достояние и имущество ничем не обеспечены. «По сей причине, – писал Гудович, – народ грузинский, бывший довольно бойким, приведен ныне в слабость и робость. Сему несчастному положению главною причиною царица».

Приняв Грузию под свое покровительство и защиту, русское правительство, даже по одному только чувству собственного достоинства, не могло оставить ее в столь печальном состоянии. Воспользовавшись просьбою находившегося в Петербурге грузинского посла, князя Герсевана Чавчавадзе, о возвращении его на родину, князь Платон Александрович Зубов, по приказанию императрицы, просил Ираклия принять меры к лучшему устройству внутреннего положения его царства.

«Хвалы, – писал он, – достойные усердия к пользам Российской империи и к благу отечества своего министра вашего высочества, князя Чавчавадзе, возбудили его в настоящих трудных обстоятельствах для царств ваших просить августейшую императрицу употребить его ко благу предприемлемой защиты христианства, против свирепства, лютости и варварства хищного Ага-Магомет-хана. Великая монархиня, зная способности и ревность князя Чавчавадзе, повелеть изволила отправить его для употребления там, где он действительно полезнее будет. Он важные услуги возможет оказать вашему высочеству, если употребите его к сношениям с воинскими начальниками, коим высочайше поручено предводительство победоносных войск российских. Он и для них полезен будет, облегчая сношения и нужные связи с вашим высочеством, так что общее дело сие, управляемое, так сказать, единым духом и согласно устремленное к единым предметам, удобнее успехами увенчиваться будет, а особливо когда и ваше высочество, поступая откровенно и не щадя никаковых способов, во власти вашей имеющихся, для собственного блага рода, царств и подданных ваших, а равно и во утверждение безопасности и избавления от грабежей и от гонения и самой христианской веры нашей, – всеми силами и способностями вашими способствовать будете усилиям, видам и подвигам войск наших.

Любезный брат мой, граф Валериан Александрович, не пропустит, конечно, ни единого способа и ни малейшей возможности явить вам и областям вашим, что войско, им предводимое, стремится не только на избавление и ограждение безопасностью царств ваших, но и на поражение и отмщение дерзнувших разорять христиан, подданных царя, пребывающего в мощном покровительстве империи Всероссийской. Я надеюсь, что он не обманется в ожидании своем, что ваше высочество усердно и рачительно преподавать ему будете всевозможные от вас пособия и во всем удовлетворять и споспешествовать ему будете, чем привлекая к себе еще более благоволение и милости щедрой императрицы нашей и нашу благодарность и доверие, тем самым навеки утвердите благосостояние рода и царств ваших.

Если сильные пособия и мужественные подвиги победоносных войск российских достаточны будут на избавление, ограждение и утверждение в неприкосновенности и в безопасности в настоящем случае царств ваших извне, то впредь внутреннее благоустройство оных одно токмо возможет, укореняя тамо порядок и общее благосостояние, сохранить навеки те преимущества, кои сильным российским покровительством и победоносным оружием приобретены быть могут. Раздельность власти есть расслабление государств. Несогласия и раздоры, от такового гибельного положения всегда проистекающие, удобны разрушить и обратить в ничтожество наисильнейшие царства. В благовествовании святого евангелиста Марка сказано: «и аще царство на ся разделится, – не может стати царство то»; ибо в таковом развлеченном состоянии что может власть, ослабленная разделением и неминуемым несогласием?

Владетели разных уделов, противоборствуя намерениям и видам один другого и не имея взаимного уважения, научают примерами подданных к непослушанию и, все стремясь к разным предметам и видам, не достигают ни единого. Области, управляемые таковою властью, не могши быть сильными в собственной защите своей, не могут быть полезны союзникам своим; не имея же соединения, бывают токмо что жертвою врагов своих. Не токмо дееписания многих народов, но и настоящее происшествие с Грузией примером научить должно, сколь нужно для сохранения царств соединение царской власти и сколь, напротив того, пагубно для всех разделение царства на уделы. Министр вашего высочества, князь Чавчавадзе, в бытность свою в Петербурге, имел случай много раз говорить со мною по поводу положения сего, и он, по разуму и просвещению своему, а не менее того и по усердию к лучшим пользам вашим, во всех подробностях изустно объяснить вам может все то, что лучшим быть кажется, для славы вашей и для выгод подвластных вам народов. В сем важном для блага подданных и для бытия царств ваших государственном учреждении отличные свойства мудрости, разума, проницания и опытностей ваших, конечно, руководимы будут желанием и сильным стремлением к содеянию лучшего, не токмо особенно для рода и царств ваших, но и вообще для блага христиан, те страны населяющих.

Если, пользуясь днесь сильным покровительством победоносных войск российских, ваше высочество предуспеете, во славу свою и для блага рода, царств и подвластных вам народов и для христианства вообще, соединить и утвердить навеки царскую власть нераздельно и распространить владычество ваше до Аракса и до пределов Порты Оттоманской, тогда, устроя в порядке и возвелича силы и способы царств и областей ваших, не токмо навсегда сами собой против неверных в состоянии будете защищать права свои и собственность подвластных вам народов, но, опровергая дерзостные покушения врагов ваших, наказывать их ослаблением их силы и приращением польз подданных ваших. Таким образом, твердо основанное бытие царств, и законной, и справедливой власти царя христианского, ободрит надеждою христиан, страждущих в порабощении у неверных, и представит им верный покров и убежище под сению кроткой и справедливой державы вашей; стечение их в подданство ваше умножать будет как славу и пользы ваши, так прочное основание и, наконец, нерушимое бытие областей ваших; ограждением же безопасностью и неприкосновением пределов доставите всем жизнь и спокойную, и изобильную. Событие такового благополучного для царств ваших состояния не укоснит совершиться, если вы, светлейший царь, удостоите внять беспристрастному моему гласу, внушенному мне прямым к пользам вашим усердием и истинным к особе вашей доброхотством».

Чтобы, со своей стороны, содействовать скорейшему восстановлению порядка в Грузии и исполнению предположенных планов относительно предстоявших действий в Персии, императрица Екатерина II, еще в январе 1796 года, поручила Гудовичу отправить в Грузию на усиление войск, там находившихся, два батальона пехоты с восемью орудиями, двенадцать эскадронов кавалерии, направленных из Екатеринославской губернии, и два полка казаков, командированных с Дона, под начальством полковника Киреева. Гудович не находил возможным исполнить это повеление, из опасения, что посланные в Грузию войска умрут там от голода. Царь Ираклий, хвалившийся тем, что может продовольствовать 20 000 человек, в действительности, с приходом в Грузию двух батальонов Сырохнева, не в состоянии был прокормить и их, а между тем грузины возили хлеб в значительном количестве в Ганжу, где и продавали его за дорогую цену. Находясь с войсками в Ганже, Ага-Магомет-хан истребил все бывшие там запасы, так что жители принуждены были для собственного пропитания покупать хлеб и платить за него большие деньги.

Будучи не в силах прекратить беспорядки в стране и запретить вывоз хлеба из Грузии, Ираклий предоставил полковнику Сырохневу самому заботиться о продовольствии вверенных ему войск и покупать провиант на русские деньги, по мелочам, у местных жителей. Сырохнев принужден был разослать команды и фуражиров по разным местам Грузии и приобретать продовольствие с большим затруднением. Скоро отпущенная в распоряжение Сырохнева сумма истощилась, и Гудович отправил к нему еще 4000 червонных. Зимнее время затрудняло доставку денег в Грузию. «Во время зимы, – доносил он, – через снеговую гору нельзя иначе переходить как пешим и на лыжах, то, положа деньги на офицерах спрятанные и наняв надежных осетинцев, для их провождения, туда их отправил».

При таких условиях посылать в Грузию еще большее число войск было бы весьма рискованно, тем более что переправа кавалерии и обоза через горы признавалась крайне затруднительной, а в зимнюю пору почти невозможной. Доставка продовольствия с Кавказской линии в Грузию была немыслима, так как подвижной магазин должен был состоять из множества повозок, по недостатку лошадей запряженных волами, которые не в силах были карабкаться на каменистые утесы и спускаться с отвесных скал в глубокие ущелья.

Основываясь на этом, как Гудович, так и граф Зубов считали более рациональным оставить отряд Сырохнева без подкреплений, тем более что опасности для него никакой не предвиделось и два батальона русских войск могли смело оставаться в Грузии, в ожидании прибытия туда войск кавказского корпуса, направленных иным путем, хотя и обходным, но зато более верным.

Следуя быстро к Дербенту, а оттуда в Баку, граф Зубов имел всегда возможность ввести войска кавказского корпуса в Грузию через Шемаху и двинуть их далее к Ганже, лишь бы только обеспечено было их продовольствие. Поэтому решено было, что когда войска соберутся у Кизляра, то отправить их вслед за каспийским корпусом, а для продовольствия как двух батальонов, находившихся в Грузии, так и тех, которые прибудут туда впоследствии через Шемаху, устроить в Тифлисе магазин и поручить Сырохневу заготовить провиант на три месяца для 5000 человек.

Поручение это поставило Сырохнева в крайне затруднительное положение. Для такого числа войск надо было приобрести 27 187 пудов муки и 2812 пудов крупы, а этого количества невозможно было найти во всей Грузии. Сырохнев хотя и послал офицеров в города Гори и Сурам – единственные места, где можно было купить хлеб, – но не надеялся, чтобы они могли с успехом выполнить данное поручение, тем более что если бы посланным и удалось закупить провиант в достаточном количестве, то доставить его в Тифлис было положительно невозможно. Грузины повозок не имели, «а держат, – доносил Сырохнев, – по лености своей, весьма малое число воловьих ароб, отменного построения и по тягости на таковое употребление мало способные и не иначе запрягаемы должны быть в четыре вола, но и тех искупить во всей Грузии едва можно до тридцати, и то через весьма продолжительное время».

Туземцы всю транспортировку кладей производили вьюками на лошаках, волов же у них было очень мало, а лошадей еще меньше – их имели только дворяне, или люди зажиточные, и употребляли преимущественно для верховой езды и редко для вьюков. Кулей для насыпки хлеба в Грузии также не имелось, а рогож нельзя было достать ни за какие деньги; если же грузин возил хлеб на продажу, то он насыпал его в небольшие волосяные мешки, в которых помещалось от 2 до 3 пудов. Каждый держал эти мешки для себя, и приобрести их в значительном числе не представлялось никакой возможности, тем более что такая покупка стоила бы больших денег, ибо каждый мешок продавался по 1 рубль 50 копеек и дороже.

Особенности грузинского быта и недавнее разорение страны уничтожали всякую надежду на успешное заготовление продовольствия. Тем не менее Сырохневу поручено было стараться закупить провианта сколько окажется возможным и устроиться так, чтобы не только не возбудить против себя неудовольствие со стороны жителей, но снискать их расположение и полную готовность оказывать ему во всем содействие и пособие.

В случае если бы царь Ираклий стал просить помочь ему наказать ганжинского хана, то Сырохнев, имея постоянно в виду незначительность своего отряда, должен был отклонить эту просьбу, под предлогом того, что в Грузию ожидается прибытие новых войск, от начальника которых он не получил еще никаких разрешений. Но если бы Ираклий потерпел неудачу и был преследуем ганжинским ханом, тогда Сырохнев должен был занять выгодное место, могущее совершенно оградить «от самомалейшего вреда порученный ему отряд, и, сделав запас для его продовольствия, ожидать прибытия кавказского корпуса, а до тех пор отнюдь не отваживать сил своих ни на какую опасность».

Распорядившись таким образом, граф Зубов стал готовиться к походу. Назначенные в состав каспийского корпуса войска сходились весьма медленно, и к 10 апреля только часть их была сосредоточена у Кизляра; кавказский же корпус еще не собирался, и когда он будет готов – определить было трудно. Опасаясь пропустить удобное время для похода и опоздать выступлением, граф Зубов решился не ожидать окончательного сбора всех частей и 10 апреля принял начальство над собравшимся отрядом, численность которого доходила до 12 323 человек, в том числе пехоты 6190 человек.

Перед выступлением в поход отряд этот, состоявший из восьми батальонов пехоты, двадцати восьми эскадронов кавалерии, семи казачьих команд и двадцати одного орудия полевой артиллерии[479], был разделен графом Зубовым на четыре бригады: две пехотные и две кавалерийские.

Первая пехотная бригада, под начальством генерал-майора Булгакова, составлена из двух батальонов Кубанского егерского корпуса и двух – Кавказского гренадерского полка; вторая бригада, под командою генерал-майора Римского-Корсакова, образована из сводногренадерского батальона, одного батальона Воронежского и двух – Тифлисского мушкетерских полков.

Первая кавалерийская бригада, составленная из драгунских полков Владимирского и Нижегородского, поручена генерал-майору барону Беннингсену, а вторая — из Астраханского и Таганрогского драгунских полков, поступила под начальство бригадира графа Апраксина. Все иррегулярные войска, составляя резерв, подчинены генерал-майору Платову, а до прибытия его с Чугуевским полком находились в ведении подполковника Баранова.

Генерал-майор князь Цицианов оставлен был в Кизляре до окончательного сформирования корпуса. Сосредоточив под своим начальством все части войск, князь Цицианов должен был следовать на соединение с каспийским корпусом.

Последний 10 апреля переправился через реку Терек по наведенному мосту и, сделав один переход, принужден был остановиться у Лашуринского форпоста на реке Каргине. Суровая и холодная зима, несвойственная тамошнему климату, и непрестанные вьюги были причиною остановки. Подножного корма вовсе не было; запасы провианта и фуража оказались весьма ограниченными, и потому двигаться далее было невозможно. Граф Зубов возвратился в Кизляр, чтобы принять безотлагательные меры к обеспечению войск продовольствием. Подвижной магазин не был еще сформирован и не мог быть переправлен через реку Терек ранее 16 апреля, по причине недостатка фур и волов, как перевозочного средства. Хотя для закупки их и были разосланы коммиссионеры в разные места России, но, по полученным от них сведениям, в половине апреля могла быть переправлена через реку Дон только третья часть волов и фур, и, следовательно, они могли прибыть на линию только к концу мая. Направленные из внутренних губерний рекруты, для исполнения обязанности погонщиков, также не прибыли и ожидались не прежде июня месяца. Поэтому, чтобы не остановить экспедиции до наступления жаров, Гудович собрал сколько возможно было ногайских арб и нанял фуры частных лиц, с обязательством платить им помесячную плату. Сбор этих подвод и нагрузка провианта также требовали времени, и потому, как ни торопился граф Зубов выступить в поход, он не мог этого сделать ранее 18 апреля. Только к этому дню, при усиленной деятельности Гудовича, могла быть сформирована часть подвижного магазина, назначенного следовать за армией.

«Принужденным себя нахожу признаться вашему сиятельству, – писал Гудович князю П.А. Зубову, – что я дохожу до устали, не имея помощников; не говоря о генеральских чинах, из коих у меня ни одного нет, я имею очень мало штаб-офицеров. Все, что было, старался доставить к войскам, идущим в поход, и могу сказать, что отправлял иногда должность штаб-офицерскую. Подвижной магазин меня сокрушает: самый угол государства, отделенный пустою и дурною степью от Астрахани; линия пространная, войск осталось мало, и все слабые большею частию, и оные еще не пришли; транспорты отдаленные, которые конвоировать надобно.

Я стараюсь и употреблю все мои к тому силы, но или способности у меня не довольно, или лета уменьшать ее начинают. Ежели еще прибавлены будут войска в Персию, как граф Валериан Александрович мне сказывал, то осмеливаюсь предварительно представить мое мнение, чтоб по комплекту оных годовой провиант был заготовлен, и, дабы не упустить времени, надобно из Петербурга прямо разослать коммиссионеров с деньгами в удобные места, которые должны, покупая, прямо доставлять три части в Астрахань и четвертую на линию, для употребления при переходе и для доставления вслед за войсками до Дербента».

18 апреля войска, назначенные для экспедиции в Персию, двинулись по направлению к Дербенту, имея за собою, сверх полкового обоза, 1414 фур с боевыми припасами и продовольствием, состоявшим из 3500 четвертей муки и 4117 четвертей сухарей с пропорциею круп. Это количество провианта обеспечивало выступившие войска, вместе с отрядом Савельева, по 26 июня. Независимо от этого, граф Зубов предписал контр-адмиралу Федорову нагрузить в Астрахани десять транспортных судов и отправить их, под прикрытием одного военного судна, к Дербенту, куда сам спешил на соединение с отрядом генерал-майора Савельева.

Последний, вступивши во владение Шейх-Али-хана Дербентского, отправил к нему посланника со вторичным требованием, чтобы хан прислал довереннейших чиновников для заключения оборонительного союза против Ага-Магомет-хана. Отвечая отказом, Шейх-Али-хан писал, что не знает и не видит повеления императрицы, разрешающей вступление русских войск в его владения, и что хотя он и просил прежде о присылке ему денег для найма войск против Ага-Магомет-хана, но тогда он не знал могущества персидского властителя; теперь же он не решается впустить в город столь малый отряд русских, из опасения, что не только его владения около Кубы будут разорены персиянами, но и отряд русских войск может также пострадать.

– Ежели и большее число российских войск придет, – говорил хан, – то и тогда может быть кровопролитие.

На требование впустить русские войска в город хан отвечал отказом.

– Я не могу этого сделать, – говорил Шейх-Али-хан, – потому что, впустив русские войска в город, должен расположить их по квартирам, а по нашему закону иметь иноверца на постое строго запрещается. Наши жены, по обычаю, не должны встречаться с неверными, отчего произойдет жителям большое стеснение.

Противясь вступлению русских войск в Дербент, Шейх-Али высказывал намерение защищаться. Посланный к нему для переговоров майор Ахвердов был задержан в городе, где обращались с ним весьма дурно. Хан держал его под присмотром и хотел отправить в лагерь Ага-Магомет-хана, у которого просил помощи[480], но потом, по совету уцмия Каракайдакского, оставил свое намерение и отпустил Ахвердова к отряду.

Шейх-Али-хану объявлено было, что если он не отопрет ворота, то русские войска будут бомбардировать город. Хан не только отвечал отказом, но когда Савельев подошел к Дербенту, то Шейх-Али-хан выслал против него свою конницу, которая открыла огонь по нашим казакам. Савельев отступил от города и расположился лагерем в двух верстах от него. На следующий день он занял высоты, командующие Дербентом, на которых и устроил батарею не далее 200 сажен от городской стены.

С открытием огня этой батареей Шейх-Али-хан прислал парламентера с просьбою не стрелять по городу. Оп говорил, что готов бы впустить в Дербент русские войска, но боится быть наказанным за свои поступки, и потому, в обеспечение себя, просит, чтобы русские выдали ему аманата. Хотя требование это, несовместное с достоинством и честью русского оружия, доказывало, что Шейх-Али не имеет искреннего намерения покориться и желает только протянуть время, пока возвратится его посланник от Ага-Магомет-хана, тем не менее Савельев вел с ханом переговоры, потому что войска наши нуждались в отдохновении.

В то время в горах стояла погода, небывалая по тамошнему климату: то дождь с сильным ветром, то снег с вьюгою изнуряли войска. Давая им отдых и переговариваясь с Шейх-Али-ханом, генерал Савельев в то же время строил вторую батарею, которая вскоре и открыла огонь. Дербентцы защищались; укрывшись во рвах садов, они вели перестрелку с нашими войсками, но скоро были прогнаны батальоном егерей, посланным под начальством полковника Мансурова. Шейх-Али-хан выслал вторично парламентера, прося Савельева остановить действия и дозволить ему послать письмо Гудовичу, с тем чтобы, до получения ответа, русские войска отступили от города на 15 верст.

Савельев отказался исполнить просьбу хана, тем более что, по полученным сведениям, посланник хана возвратился из персидского лагеря с крайне неудовлетворительным ответом. Ага-Магомет-хан отказался подать помощь жителям Дербента.

– Войска мои утомлены, – говорил он посланнику, – и с русскими драться не могут. Когда отдохнут, то летом, может быть, я и приду на помощь.

На эту помощь трудно было рассчитывать, потому что Ага-Магомет вслед за тем снялся с Муганской степи и пошел внутрь Персии. Уходя, он захватил с собою жен и детей ханов: Хойского, Нахичеванского, Эриванского и других, считая пленных лучшими заложниками в верности самих ханов. В то же время Гудович отправил дербентскому хану довольно «крутое письмо», в котором требовал покорности и предупреждал, что вскоре вступит в Дагестан большое число русских войск, «которые пойдут по головам всех противящихся высочайшей воле».

Отступление Ага-Магомет-хана было крупным явлением в жизни народов, населяющих Закавказье. Некоторые владельцы радовались такому отступлению, другие были недовольны им. Ханы Шекинский и Шемахинский выгнали оставшихся персиян из своих владений и восстановили в них спокойствие и тишину. Бакинский хан, хотя и присягнул на подданство России, но, видя, что со стороны Персии гроза миновала, по вероломству, свойственному всем азиатским народам, отправил в Дербент две пушки с прислугою. Уцмий Каракайдакский также колебался; хотя он искал подданства России и даже прислал своего посланника в Георгиевск для заключения условий, но посланник этот, вскоре после приезда, скрылся неизвестно куда, а на место его уцмий другого не присылал. Коварный и явно неприязненный России хамбутай Казыкумухский склонялся на сторону дербентского хана, обещая ему свою помощь и содействие. В подобном же расположении к нам были кадий акушинский и Али, султан Дженгутайский. Шушинский Ибраим-хан более других радовался отступлению персиян и хвалился тем, что не покорился Ага-Магомет-хану.

«Я, надеясь на милость Божию, – писал Ибраим царю Ираклию, – прибытие его (к Шуше) почел не более летучей мухи, и на него совсем не взирал, а только слушал, ибо я как прежде жил в своем доме, так и тогда находился, а войска моя всякий день и во всякое время их лошадей, верблюдов и ослов партиями отгоняли. Ага-Магомет-хан, сорок или более дней простояв у берега Ораза (р. Аракса) и усмотрев, что мы на него не взираем и всегда стараемся укреплять дороги, прошедшего месяца 27-го числа отправился, и будет ныне его отбытию двадцать дней».

Только два хана, Дербентский и Ганжинский, были явно недовольны уходом Ага-Магомет-хана. Джевад-хан ожидал, что Ираклий разорит его владение, в отмщение за содействие персиянам, и он не ошибся в своем предположении. Действительно, с уходом Ага-Магомет-хана, хотя Ираклий сам и не в силах был наказать хана Ганжинскаго, но, по совету его, Ибраим-хан Шушинский тотчас же двинулся к Ганже. К Ибраиму присоединились Раим-хан, племянник Джевада, и лезгинские войска Омар-хана аварского, всегда готового на грабеж чужой собственности. Царь Ираклий, также не желая, чтобы, по его словам, «добыча ганжинская» досталась другим, отправил в Ганжу двух своих сыновей с войсками и располагал сам отправиться туда, как только устроит несколько внутреннее положение своего царства.

Не лучше было положение и Шейх-Али-хана Дербентского. Видя перед городом русские войска, он ежеминутно ожидал, что они выгонят его из Дербента. Хан хлопотал о привлечении на свою сторону большого числа союзников и успел получить помощь от хамбутая Казыкумухского и от других сопредельных ему дагестанских владельцев. По слухам, в Дербенте собралось до 10 000 человек, решившихся защищаться. Имея в виду, что отряд Савельева, состоявший только из 4180 человек, встретил сильное сопротивление со стороны Шейх-Али-хана и что «помянутый отряд, стоя немалое время под крепостью, слышно, многими охраняемою, как бы приучил оную взирать нетрепетно на победоносное российское оружие и за подобное оного оскорбление отмстить сам по себе недостаточен», граф Зубов предписал Савельеву отступить от города, занять выгодную позицию, быть как можно более осторожным и ожидать прибытия главных сил, с которыми он уже выступил в Дагестан.

Отряд графа Зубова первое время подвигался довольно быстро.

15 апреля войска каспийского корпуса были уже в Тарках, где, за три версты от города, были встречены шамхалом Тарковским с сыновьями и «с некоторыми из сопредельных ему малых владельцев». Приняв явившихся ласково, граф Зубов подарил шамхалу часы, осыпанные бриллиантами, в 1325 рублей.

Шамхал был человек лет шестидесяти, приятной наружности. «Старость не затмила еще того, – писал П.Г. Бутков в одном из своих писем, – что он был довольно видный мужчина. Это только было и есть лучшее в нем; ум его в тесных границах, а водка российская есть самый лучший предмет его упражнений».

По выступлении из Тарков отряд 23 апреля достиг до реки Озени, где и расположился лагерем. Сюда возвратился посланный в окрестности Дербента астраханский житель Сергей Богданов. Он донес главнокомандующему, что Шейх-Али-хан получил значительную помощь от хамбутая Казыкумухского, с которым, видевшись 21-го числа, оба союзника положили собрать до 3000 войска, пройти через табасаранские и каракайдакские ущелья и напасть на отряд Савельева с тыла. В тот же день известие это подтверждено было и генерал-майором Савельевым, который доносил, что бывшие при его отряде дагестанцы, смутившись этою вестью, оставили его отряд и возвратились в свои дома. Враждебное намерение Шейх-Али-хана заставило графа Зубова поторопиться соединением с отрядом генерал-майора Савельева.

Сделав два перехода, войска каспийского корпуса 27 апреля достигли реки Урусай-Булак. Переход от реки Маняса до этой последней речки был особенно затруднителен. То поднимаясь почти на отвесные скалы, то спускаясь в глубокие ущелья и следуя по излучистому и узкому дну их, войска тянулись длинною вереницею, на несколько верст. Артиллерия и огромное число повозок еще более затрудняли движение; выпрягая лошадей и волов, солдаты перетаскивали орудия и фуры на себе, то спуская, то поднимая их в гору. В двенадцать часов времени отряд прошел 29 верст и остановился лагерем у речки Урусай-Булак. Сюда прибыли с изъявлением своей покорности брат уцмия Каракайдакского и сын кадия Табасаранского. Депутаты передали графу Зубову письма их владельцев, в которых последние высказывали преданность России и готовность на все услуги.

В разговоре с посланниками главнокомандующий узнал, что через земли их есть такие дороги, по которым, хотя и с трудом, войска могут двигаться и подойти к Дербенту с противоположной южной стороны. Граф Зубов тотчас же воспользовался этим указанием и отправил с депутатами капитана Симоновича, поручив ему сделать самую тщательную рекогносцировку этих дорог.

Симонович донес, что хотя дороги эти неудобны и весьма затруднительны для движения, но все-таки не могут считаться непроходимыми. Тогда граф Зубов предписал генерал-майору Булгакову присоединить к своей бригаде две роты гренадеров Владимирского полка, полки Астраханский и Таганрогский драгунские, всех хоперских и семейных казаков, шесть орудий полевой артиллерии[481], с необходимым числом инженерных чинов, и, обеспечив себя провиантом на 20 дней, следовать к Дербенту по указанию капитана Симоновича.

Для большей уверенности в безопасности движения Булгакову поручено было взять с собою брата уцмия Каракайдакского и сына кадия Табасаранского, с несколькими человеками приближенных им людей, а подойдя к Дербенту, рекогносцировать крепость и на выгодных позициях построить батареи.

Предполагая подойти к Дербенту не позже 2 мая, граф Зубов просил Булгакова, чтобы он поспешил своим движением и мог в тот же день обложить город с противоположной стороны. С этою целью, для облегчения движения, ему приказано было взять с собою только самое необходимое число повозок обоза, а остальные оставить при главных силах и передать в распоряжение вагенмейстера. Отряду Булгакова приходилось следовать окольным путем, и потому, доносил граф Зубов, «я размерю марши на тот конец, чтоб одновременно обложить стены и из шестидесяти орудий возвестить неприятелю о нашем прибытии. Таковым маневром надеюсь привести неприятеля в крайний ужас и великую из того для себя предусматриваю пользу, ибо слабейшие крепости места нам будут открыты, и на оные внезапно направится поражение».

Зная о приближении русских войск к Дербенту и не довольствуясь помощью одного Сурхай-хана Казыкумухского, Шейх-Али-хан просил содействия Омар-хана Аварского, обещая выдать за него свою сестру, долго не соглашавшуюся быть его женою, и, наконец, решился обратиться с просьбою о помощи к турецкому правительству. Снабдив своего посланника подарками на сумму до 30 000 рублей и 10 000 рублями денег, Шейх-Алихан отправил его через Эрзерум в Константинополь.

В письме своем, адресованном к министрам Порты Оттоманской, дербентский хан писал, что не только он, но и весь род его всегда были преданы турецкому правительству и считали себя слугами повелителя правоверных, к которому теперь и обращается с просьбою о защите против неверных русских.

«По причине опустошения Грузии, – говорил хан[482], – и пленения ее жителей войсками Ага-Магомет-хана, презренная русская нация отправила, в отмщение за Грузию, нечестивую свою рать на Дербент, всегда служивший воротами в Персию и крепкою преградою между правоверными и неверными. Они хотят овладеть городом, построенным Александром Великим, и полонить его жителей, взамен взятых в Грузии, с тем чтобы отправить их в рабство в нечестивую русскую землю и продавать их там на улицах и в церквах. С этою именно целью неверные стали лагерем в расстоянии пушечного выстрела от города и вот уже три месяца, как бросают бомбы и жгут его. Я, воссылающий постоянные мольбы за могущество турецкой империи и в надежде на милосердие Всевышнего и на покровительство его величества – прибежище верных – укрепил стены этой крепости и согласно изречению: «Бог помогает обороняющимся» стараюсь отбиваться от нечестивых. При появлении русских я посылал просить помощи у Ага-Магомет-хана, и он обещал мне прислать ее. Но вскоре я узнал, что Ага-Магомет углубился внутрь своих владений, и причина столь быстрого движения осталась мне неизвестною.

Русские подкупили и успели склонить на свою сторону шамхала Тарковского, уцмия Каракайдакского и кадия Табасаранского; они старались подкупить и меня, чтобы я покорился, но я не хотел продавать свою честь за деньги и отказался им покориться. Владельцы Дагестана ослабели в вере мусульманской и соединились с неверными; но пока Богу не угодно будет отделить мою душу от тела, я не покорюсь им. Если тень милосердия его величества – прибежища мусульман – не распространится на обитателей этой страны, то не будет возможности защищать границ правоверных. Я, который всегда желаю благоденствия империи оттоманов, прошу ныне покровительства его величества, подобно тому как древние персы просили у Александра Македонского против скифов, прошу и умоляю, чтобы министры великого императора простерли тень их покровительства на жителей этой страны и прислали отряд победоносных войск, дабы скорый приход их помог мне, воссылающему молитвы за славу могущественной империи, освободиться от неприятеля. Если же, по причине большого расстояния, не будет возможно прислать мне войск, то прислать несколько повелений за императорскою печатью на имя владельцев Дагестана с несколькими сановниками и с деньгами, дабы я мог, по пословице «подарки пленяют людей», отклонить их к русским и тем освободиться от тиранства презренной нации».

Порта оставила просьбу эту без всякого ответа, и Шейх-Али-хану пришлось возложить всю свою надежду на дагестанских союзников.

В ожидании прибытия их войск дербентский хан усиливал крепость, заваливал излишние ворота и строил каменную башню на том самом месте, где была насыпана Савельевым батарея, против ворот города, у замка Нарын-Кале.

В Дербенте существовало в то время две партии, враждебные друг другу. Одна, состоявшая из жителей города, не желая подвергать опасности свои семейства, требовала покорности русским; другая, состоявшая из пришельцев от разных горских народов, требовала защиты и отстаивания своей независимости.

Получив сведение, что в Дербенте происходит борьба партий, граф Зубов, тотчас же по соединении на реке Дарбахе с отрядом Савельева, отправил в город своего посланника с прокламациею к Шейх-Али-хану и всем жителям.

«От ее императорского величества самодержицы всероссийской, – писал он в своем воззвании, – на разрушение сил хищника Ага-Магомет-хана, посланный с многочисленным воинством генерал-поручик граф Зубов сим извещает, что не имеет ни повеления, ни желания вредить таким, кои не отваживаются подымать оружия против победоносных ее императорского величества войск, но паче священным именем ее императорского величества обещает сильное свое покровительство, личную и имущественную безопасность всем спокойным и благонамеренным обитателям. Вследствие сего, объявляя свое расположение, предлагает дербентскому народу обмыслить, что, не имея причины ко вражде и не долженствуя иметь никакой от россиян опасности, не надлежит жертвовать напрасно кровию людей. Высокостепенный хан обязан войти в состояние своих подданных, за что они с россиянами, кои никогда их неприятели не были, будут сражаться? Они обязаны сберечь жен своих и детей и не внимать буйному гласу освирепевших наемников, которые жизнь свою оценили и продали яко отчаянные, но и сих увещевать должно, чтобы возвратились восвояси, ибо будут отпущены и все останутся спокойны, если крепость для войск российских будет отворена».

Прокламация эта не имела успеха, и отряд графа Зубова 2 мая подошел к Дербенту. Версты за четыре от города передовые наши казачьи разъезды были встречены огнем дербентских наездников и стрелков, засевших по горам и оврагам. Перестрелка эта продолжалась более трех часов, до тех пор пока спешившиеся гребенские и волгские казаки и рассыпанный в цепь третий батальон Кавказского егерского корпуса не вытеснили неприятеля из засад и не принудили его, отступивши в крепость, в ней запереться.

Войска подошли к городу и расположились по высотам, его окружающим.

Дербентская крепость разделялась на три части: первая, или верхняя, почти примыкавшая к горам, состояла из весьма укрепленного природою и искусством замка Нарын-Кале; вторая, собственно Дербентом называемая, состояла из стены, окружавшей жилой город, и, наконец, третья часть, ближайшая к морю и известная под именем Дубари, хотя и была окружена стеною, но не заселена жителями. Эта часть отделялась от жилого города поперечною стеною и служила местом, где дербентцы содержали свой скот. Населенная часть города была окружена непрерывною стеною, сложенною из дикого камня, до семи сажен высотою. Постепенно суживаясь кверху, стена эта имела в своем основании или фундаменте до двух сажен толщины, оканчивалась зубцами и была усеяна целым рядом башен, число которых доходило до восьмидесяти: десять больших, десять средних, а остальные малые. Впереди стены, на западной оконечности города, саженях в шестидесяти от него, была устроена башня, именно с той стороны, откуда ожидалось прибытие русских войск. Крепостные стены были вооружены пушками и несколькими фальконетами, для которых жители ежедневно приготовляли заряды и выделывали порох. Защитники более всего опасались ночного нападения и потому всю ночь проводили на стенах, а днем спали. Оборона распределялась таким образом: все большие башни имели гарнизона до 100 человек, средние – 50, а малые – от 15 до 20 человек; в интервалах между башнями, вдоль крепостной стены, расставлялась частая цепь, и затем все остальные защитники располагались в городе близ стен.

Осмотрев город и произведя рекогносцировку окружающей его местности, граф Зубов видел, что прежде всего необходимо овладеть передовою башнею, которая, прикрывая большую часть стен, препятствовала не только устройству батарей, но и сообщению между войсками. Он приказал тотчас же открыть огонь из нескольких орудий по разным частям города и направить выстрелы одной двенадцатифунтовой пушки исключительно против башни. Выпущенные четыре ядра не произвели никакого действия на ее стены, и потому огонь был прекращен. Видя, что огонь нашей артиллерии против башни недействителен, и предполагая, что внутри ее может поместиться не более семидесяти человек гарнизона, граф Зубов решился овладеть ею штурмом.

С этою целью в ночь на 3 мая главнокомандующий приказал батальону Воронежского пехотного полка, с двумя гренадерскими ротами того же полка, овладеть башнею. Штурм этот не удался; воронежцы подошли к башне и, не имея лестниц, могли только окружить, но не штурмовать ее. Частый огонь неприятеля заставил скоро отказаться от овладения башнею, оказавшеюся четырехъярусною и весьма крепкой кладки. Командовавший батальоном полковник Кривцов и почти все офицеры были переранены, и потому генерал Римский-Корсаков, распоряжавшийся штурмом, приказал воронежцам отступить. Батальон отошел на прежнюю свою позицию, потеряв 25 человек убитыми и 72 ранеными. В тот же день граф Зубов приказал заложить батарею на четыре орудия для действия против внешних башен, расположенных по северную сторону замка Нарын-Кале. Со своей стороны неприятель подвел в прикрытие передовой башни около 500 человек гарнизона, который и расположился во рву между стеною и башнею.

Во все это время об отряде Булгакова не было еще никаких известий. Предполагая, что трудность пути была причиною его замедления, граф Зубов послал нарочного через Табасаранские горы с приказанием, чтобы Булгаков поспешил к городу и, подходя к нему, занял находящееся вблизи Дербента старое укрепление и вошел в сношение с главным отрядом.

Булгакову пришлось пройти с лишком восемьдесят верст, и в том числе двадцать весьма трудною дорогою. Кадий Табасаранский сам сопровождал отряд через все свои владения, ежеминутно выпрашивал себе разные подарки и с особым удовольствием слушал музыку и полковых песенников. Постоянное пребывание кадия Табасаранского в нашем лагере не помешало брату его сообщить Шейх-Али-хану, что русских войск не более 8000 человек. Так полагал он, видя только один отряд Булгакова, но дербентцы, после обложения крепости, считали русских войск не менее 20 000 человек.

1 мая Булгаков стал подыматься близ селения Дарбах на главный Табасаранский хребет по весьма узкой тропинке, просеченной в дремучем лесу, где могла пройти только одна фура.

Трехверстный подъем был столь крут, что следование артиллерии и обоза было весьма затруднительно, так что до половины дня могли переправить через гору только один батальон пехоты и казаков с их обозами. Почти все люди и верховые лошади были употреблены в помощь упряжным. К довершению затруднений после полудня пошел дождь, продолжавшийся до следующего утра. Глинистая почва горы распустилась и сделалась настолько скользкою, что в помощь шести лошадям, запряженным в 12-фунтовое орудие, принуждены были посылать до 200 человек солдат, но и те едва могли сдвинуть орудие с места.

Только в одиннадцать часов утра 2 мая отряд Булгакова мог подняться на гору. Здесь решено было, для ускорения движения, оставить обозы под прикрытием двух гренадерских рот и идти налегке. Отряд спустился с горы, прошел сквозь тесное и глубокое ущелье, по дну которого протекала речка, и ночью 2 мая вышел на долину Девечумагатан, где начинались владения хана Дербентского.

Оставив далеко позади себя обозы, войска принуждены были провести ночь без палаток. Проливной дождь все еще не прекращался; вода горной речки, быстро возвышаясь, вышла из берегов и в несколько часов наводнила всю окрестность. За неимением места, люди всю ночь простояли в воде, не смыкая глаз и не имея возможности отдохнуть. Только ясное и теплое утро 3 мая дало возможность солдатам обогреться и обсушиться. В одиннадцать часов утра Булгаков выступил далее и в час пополуночи подошел к Дербенту.

На последнем переходе отряженная им вперед казачья сотня захватила в плен пять человек армян и одного персиянина, а вслед за тем была встречена выстрелами неприятеля, вышедшего из города в числе до 500 человек. Для поддержания сотни Булгаков отправил сначала бывших при его отряде остальных казаков, а затем и оба драгунских полка. Часть драгун, спешившись, стала теснить персиян с фланга в то время, когда казаки атаковали их с фронта. Дербентцы отступали к крепости и, столпившись у ворот ее, были рассеяны выстрелами выдвинутых вперед полевых орудий.

С отступлением неприятеля Булгаков протянул цепь с одной стороны до самого моря, а с другой – до соединения с цепью отряда графа Зубова.

Таким образом, Дербент был обложен со всех сторон и ни жителям не было возможности выбраться из города, ни союзникам Шейх-Алихана оказать ему помощь. Будучи отрезаны со всех сторон, дербентцы пытались устроить сообщение морем, но и это им не удалось, так как отправленная ими лодка, с несколькими вооруженными людьми, была захвачена нашими казаками, лишь только стала причаливать к берегу. Посланники не ожидали, чтобы русские посылали свои разъезды так далеко от города, и потому, высаживаясь, считали себя вне всякой опасности. Выбравшись на берег, они должны были разойтись по разным дорогам и спешить к хану Бакинскому, хамбутаю Казыкумухскому и другим владельцам Дагестана с просьбою о помощи и с известием о первой победе над русскими.

Шейх-Али-хан писал им, «что войско беззаконных город Дербент совсем окружило и в одну ночь сделало приступ к новой нашей батарее с тысячью человек лучших воинов, но при помощи Божией много мы из них побили; после же сего, хотя и стреляют они в город, но нимало тем не вредят».

Посланники показали, что в городе считается 2500 домов, в том числе до шестидесяти армянских, что Шейх-Али-хан может располагать 10 000 человек, вооруженных ружьями; что в числе защитников находится 400 конных казыкумухских жителей, от 1200 до 1300 человек кубинцев, до 90 человек каракайдаков, 800 акушинцев и до 900 человек от разных горских мелких племен. Пленные говорили, что если Шейх-Али-хан, выказавши свое нерасположение к России, решился защищаться, то причиною тому был Ага-Магомет-хан, обнадеживший его своею помощью.

– Как только русские приблизятся к Дербенту, – говорил Ага-Магомет, – я подам тебе скорую помощь.

Властитель Персии хвалился численностию своих войск и тем, что не только не боится русских, но что сам скоро пойдет на Кизляр. Большая часть владельцев Дагестана и ханы приморских провинций верили этому и, полагая, что у Ага-Магомет-хана не менее 100 000 войска, были убеждены, что русские не совладают с ним.

Подобно другим, положившись на обещания властителя Персии, Шейх-Али-хан скоро должен был раскаяться в своей доверчивости. Русские были у стен его города, а о помощи персиян не было и речи. Ага-Магомет ушел сам в Персию и, как мы видели, обещал помочь тогда, когда отдохнут его войска. Оставшись при одном обещании, Шейх-Али-хан деятельно готовился в обороне, успел сделать значительный запас продовольствия[483], но скот был весьма стеснен, так как весь был загнан в необитаемую часть города, ближе к морю.

В ночь с б на 7 мая была построена нами вторая брешь-батарея на три орудия. В семь часов утра батарея эта, вооруженная 12-фунтовыми пушками, открыла огонь против передовой башни, но после восьмидесяти выстрелов оказалось, что на башне были сбиты только одни зубцы и то не до самых стен, оставшихся невредимыми. Заложить траншею против башни не представлялось никакой возможности по каменистости грунта; следовательно, для овладения ею было единственное средство – штурм.

В состав штурмующей колонны назначены были те же две гренадерские роты Воронежского полка и третий батальон Кавказского егерского корпуса. В девять с половиною часов утра 7 мая граф Зубов приказал гренадерам штурмовать башню в своем присутствии и в виду неприятеля, унизавшего все стены города.

– Ты нас увидишь! – говорили гренадеры, обращаясь к кургану, на котором стоял главнокомандующий, и с криком «ура!» бросились к укреплениям.

Не обращая внимания на огонь неприятеля, воронежцы быстро окружили башню, и спустя несколько секунд поручик Чекрыжев с несколькими нижними чинами был уже на башне. Там завязалось горячее дело: одни кололи засевшего в башне неприятеля, другие ломали перемостки, желая пробраться в средний и нижний этажи. Штыками, камнями и всем, что попадало под руку, ломали воронежцы перемостки до тех пор, пока не обрушились на головы засевших в среднем и нижнем этажах и не перекололи их.

Пока гренадеры работали в башне, батальон егерей атаковал прикрытие, вогнал его в крепость, и около полудня башня была в наших руках, несмотря на отчаянную храбрость ее защитников.

Падение башни не умалило решимости Шейх-Али-хана защищаться. Он все еще надеялся на помощь дагестанцев, под клятвою обещавших оказать ему свое содействие. И действительно, многие из тех владельцев, которые предлагали свои услуги графу Зубову, втайне собирали войска на помощь Шейх-Али-хану. Скопища их появлялись в разных местах, желая проникнуть в Дербент, но, находя все пути прегражденными, не смели нападать на русские войска. Только одна из таких партий напала на обоз генерала Булгакова.

Следуя за отрядом и придя в урочище Девечумагатан, обоз остановился здесь и далее двигаться не мог. От трудной дороги многие повозки сломались; волы изнурились и падали. Имея надобность пополнить запас продовольствия, Булгаков отправил 8 мая от всех батальонов провиантские фуры, с приказанием взять провиант на шесть дней. На каждой из отправленных фур было посажено по два человека вооруженных солдат, и приказано им следовать всем вместе, но, по недосмотру, 12 фур, ушедших вперед, версты за две, были атакованы партией казыкумухцев, и часть из них захвачена в плен. Кадий Табасаранский хотя и преследовал хищников, но без успеха. Случай этот заставил Булгакова поспешить присоединением к себе всего транспорта, который в тот же день и был препровожден в лагерь, под прикрытием более сильного конвоя.

«Я, обложив неприятельский город, – доносил граф Зубов, – есмь теперь взаимно как бы окружен неприятелями. За всем сим, всемилостивейшая государыня, буде по теперешнему моему положению и долженствую содержать денно и ночно в сугубом напряжении воинскую в станах осторожность, но при порядке, который, впрочем, не токмо не изнуряет солдат, но еще придает им бодрости и духа, твердо уповаю разрушить все злоумышления противников воле вашего величества и наказать их одного за другим».

Падение передовой башни дозволило нам, спустившись с каменистых высот, заложить траншеи в весьма близком расстоянии от города. Желая воспользоваться впечатлением, которое произвело это падение на жителей Дербента, во множестве высыпавших на стены города и следивших за штурмом, граф Зубов приказал приготовить к вечеру того же дня все необходимое для заложения траншей. К закату солнца все было готово и, по осмотре местности, решено вести подступы против замка Нарын-Кале, как командующего над всем жилым городом.

Хотя граф Зубов, не имея вовсе осадной артиллерии, и сознавал, что твердость стены может долго противостоять 12-фунтовым пушкам, – наибольшему калибру, у него бывшему, – но надеялся постепенным приближением батарей к городу и сокращением дальности выстрелов овладеть Дербентом.

К рассвету 8 мая траншея была окончена и построены две брешь-батареи: одна на пять, другая – на шесть 12-фунтовых пушек; последняя была расположена в сорока саженях от крепостной стены. С самого раннего утра этого дня было открыто бомбардирование Дербента, но, несмотря на усиленный огонь, нам не удалось произвести ни одного пожара в городе, где все дома были каменные, без признаков дерева и весьма прочной постройки. Имея стены толщиною от полутора до двух аршин, каждый дом представлял собою вид укрепленного замка, взять который можно было не иначе как штурмом. При узкости улиц, присущей всем азиатским городам, такой штурм оказывался весьма затруднительным для атакующего и, наоборот, представлял все выгоды для обороняющегося. Засев в своих домах и имея значительный запас продовольствия, дербентцы, при единодушии, могли обороняться упорно и долго, но среди них, как известно, существовало две партии: одна – требовавшая мира и покорности, другая – сопротивления и защиты крепости. Естественно, что туземное население, по своей многочисленности, имело перевес над пришельцами и требовало, чтобы хан сдал крепость. Опасаясь долгим сопротивлением восстановить против себя жителей, Шейх-Али-хан на другой день после открытия бомбардирования отправил в русский лагерь для переговоров одного муллу, из числа лиц наиболее ему преданных.

Вечером 9 мая мулла вышел из крепости и явился в лагерь Булгакова. Он просил, чтобы русские отправили к Шейх-Али-хану одного из доверенных лиц, знающего их язык, для переговоров с ханом. На донесение Булгакова главнокомандующему о прибытии муллы граф Зубов приказал отпустить муллу обратно в крепость, под предлогом того, что ему придется долго ждать ответа главнокомандующего и что на следующий день Шейх-Али-хан может отправить своего посланника прямо к графу Зубову.

Присылка муллы была весьма важным происшествием этого дня: становилось ясным, что жители города не намерены долго противиться нашим усилиям и что они сдадут крепость при первом удобном случае. Намерение Шейх-Али покориться было тем более важно, что, несмотря на учащенный огонь наших брешь-батарей, им не удавалось сделать пролома ни в башне, ни в прилежащей к ней стене.

Заручившись желанием хана покориться, граф Зубов приказал на следующее утро, 10 мая, открыть самый усиленный огонь, продолжавшийся до двух часов пополудни, то есть до тех пор, пока нам не удалось сделать в башне брешь.

Башня рушилась, «и через образовавшийся пролом, – доносил Зубов, – блеснуло в очи неприятелю победоносное оружие вашего императорского величества, приготовленными к штурмованию замка воинами носимое».

В городе заметно было всеобщее волнение, продолжавшееся около четверти часа, но вслед за тем все успокоилось, и крепостные ворота растворились настежь. Из крепости хлынула толпа народа, во главе которой шли старшины и представители разных народов, пришедших на помощь к Шейх-Али-хану. Подойдя к нашим войскам, вся толпа стала на колени, и из среды ее отделился едва движущийся стодвадцатилетний старец, имевший в своих руках серебряные ключи Дербента, тот самый старец, который за семьдесят четыре года перед сим подносил ключи императору Петру Великому. «Оруженосец Екатерины II, – писал граф Зубов, – те же ключи, от того же старца, принял 10 мая 1796 года».

Вслед за тем и Шейх-Али-хан, в сопровождении своих чиновников и с повешенною на шею саблею, приехал в русский лагерь. Не приняв хана, граф Зубов приказал поместить его в большом шатре и послал сказать его сестре, Периджи-ханум, чтобы она не беспокоилась о своей участи и спокойно оставалась в своем городском доме. Периджи отвечала, что она, как старшая сестра хана, имевшая участие в дербентском владении, должна также разделить участь брата, и сама, закутанная покрывалом, явилась верхом в русский лагерь. Она была помещена в одном шатре с братом, но на следующий день возвратилась в город.

«Крепость войсками вашего императорского величества занята, – доносил граф Зубов. – Али-хан, с саблею на вые, в знак, по их обычаю, признания преступления и повиновения без изъятия, предстал мне с своими чиновниками и содержится в стане моем. Гарнизон обезоружен. Я даровал всем жизнь, да лобызают мысленно, с благоговейным ужасом и любовию побеждающую и вместе всех милующую десницу Вашу».

Овладение Дербентом стоило нам 3 офицеров и 47 человек нижних чинов убитыми и 8 офицеров и 160 человек нижних чинов ранеными. Крепость была занята четырьмя с половиною батальонами, под начальством генерал-майора Савельева[484]; жители успокоены обещанием графа Зубова ходатайствовать о всеобщем их прощении. Войска вступили в город с распущенными знаменами и музыкою, при огромном стечении народа, собиравшегося на улицах и на крышах домов. Победителям досталось 16 годных орудий, 13 подбитых, 5 знамен и 11 000 штук оружия, отобранного у населения.

Узнав из донесения Савельева, что в городе находится до девяноста трех армянских семейств и что христианское исповедание было в большом порабощении, граф Зубов почел первым долгом обеспечить им свободное отправление «святой религии», чтобы тем расположить к себе всех христиан, ощущающих иго магометан, и приготовить их к объединению всего христианского населения Закавказья.

Императрица щедро наградила всех участников похода.

«С особливою благодарностию, – писала она, – получили мы донесение ваше о покорении победоносными войсками нашими, под вашим предводительством, города Дербента. Приобретение сей важной крепости, обеспечивая совершенно пределы наши, подает сугубые возможности держать горские народы в вящем обуздании и, открывая врата в Персию, долженствует возыметь на последующие успехи дел, вам порученных, весьма полезное влияние. Вследствие чего, отдавая полную справедливость вашим благоразумным и искусным распоряжениям, как в приобретении помянутого города, так и в провождении войск, вам вверенных, чрез столь дальний и трудный путь, не токмо без всякой утраты, но и без изнурения и похваляя деятельную подвижность предводимого вами храброго воинства, восхотели мы ознаменовать наше монаршее благоволение, как к предводителю их, так и ко всем тем, кои, по засвидетельствованию вашему, оказали себя достойными награды».

Граф Зубов получил за взятие Дербента орден Св. Георгия второй степени, крест и звезду с алмазами Св. апостола Андрея Первозванного и алмазное перо. Генералы Булгаков, Савельев, Римский-Корсаков и барон Беннингсен награждены орденом Св. Анны, бригадир граф Апраксин – орденом Св. Владимира третьей степени. Многим штаб-офицерам пожалованы чины и ордена, а для награждения обер-офицеров отправлено в распоряжение графа Зубова по шести крестов орденов Св. Георгия и Св. Владимира четвертых степеней; нижним чинам приказано раздать по рублю на человека.

На другой день после занятия Дербента главнокомандующий известил о том письмами царя Ираклия II и всех дагестанских и персидских владельцев, нам преданных, причем многим из них выдал подарки. Так, кадий Табасаранский получил золотую табакерку в 875 рублей; максютовский владелец – золотую табакерку в 275 рублей; три сына кадия Табасаранского получили перстни, осыпанные бриллиантами: первые два – в 250 рублей; а третий – в 220 рублей; тархалинский владелец получил горностаевый мех в 90 рублей.

13 мая граф Зубов имел торжественный въезд в Дербент. В сопровождении многочисленной свиты и разнообразного конвоя и при пушечной пальбе с крепостных стен, занятых русскими войсками, главнокомандующий подъехал к воротам города. Здесь он был встречен армянским архимандритом с крестом и многочисленною толпою народа, впереди которого находились старшины, поднесшие ему хлеб-соль. Осмотрев достопримечательности города, главнокомандующий проехал в незаселенную часть его к ставке генерал-майора Савельева, близ которой, в нарочно устроенной для того походной церкви, был отслужен благодарственный молебен. По окончании молебна граф Зубов был угощаем Савельевым обеденным столом, после которого возвратился в свой стан, сопровождаемый радостными восклицаниями народа, «с восторгом сыплющего к ногам его цветы».

Глава 5

Деятельность главнокомандующего после занятия Дербента. Просьба его о присылке подкреплений. Воззвание Шейх-Али-хана к жителям Дербентского ханства. Манифест императрицы к персидскому народу. Движение каспийского корпуса к Баку. Переправа через реку Самур. Прибытие транспортов с провиантом. Занятие нашими войсками городов Кубы и Баку. Бегство Шейх-Али-хана

После занятия Дербента каспийский корпус оставался на месте в течение двух недель. Прежде чем двинуться вперед, главнокомандующему необходимо было снабдить войска продовольствием, обеспечить свой тыл и устроить дела покоренного ханства.

При выступлении из Кизляра отряд был обеспечен продовольствием по 26 июня. В конце апреля Гудович отправил вслед за отрядом 1900 четвертей сухарей и 178 четвертей круп и при этом уведомлял графа Зубова, что остальной провиант, на три месяца, будет доставлен в самом непродолжительном времени.

Трехмесячный запас продовольствия, составляя только путевое довольствие войск до Баку, не обеспечивал их даже и до этого пункта, потому что транспорты подвигались весьма медленно; волы изнурялись и падали. Снабжение отряда продовольствием при движении от Баку в глубь Персии должно было производиться морем из Астрахани, где, с этою целью, как мы видели, приказано было заготовить, на первый случай, 70 000 четвертей муки с пропорциею круп и 40 000 четвертей овса. Между тем в начале мая в Астрахань не было еще доставлено из внутренних губерний ни одного зерна хлеба, и даже не было известно, когда он туда прибудет. Граф Зубов опасался двинуться вперед, рассчитывая, что, дойдя до Баку, может остаться вовсе без продовольствия и в таком невыгодном положении встретиться с войсками Ага-Магомет-хана.

Последний, по имевшимся сведениям, хотя и отступил к Тегерану, но, укрепляя свои прибрежные провинции от Гиляна по восточному берегу Каспийского моря, располагал собрать войска и возвратиться опять к реке Араксу. Принужденный оставить гарнизоны в Дербенте и Баку и имея в своем распоряжении незначительные силы, граф Зубов не рассчитывал на возможность уничтожить противника и просил об усилении его новыми войсками. Предположенное в Петербурге одновременное действие против Ага-Магомет-хана со стороны Ганжи и берегов Каспийского моря не могло иметь места, потому что кавказский корпус не только еще не присоединился к отряду графа Зубова, но едва собирался у Кизляра; возможность его продовольствия средствами Грузии, как мы видели, была сомнительна. Изменение плана, давая иной характер действиям, заботило графа Зубова и связывало ему руки.

«Зайдя в Баку, – писал он, – боюсь, чтобы не оставили меня без хлеба. Также, с нынешним числом войск, а особливо без кавказского корпуса, нельзя там, как бы хотелось, приняться за дело, потому что надобно занимать большую дистанцию и отделять сильные отряды, которых не можно отделять, если главные силы должны тем ослабиться. Малые же части войск неминуемой подвержены опасности, как узнал я по вшествии в Дагестан, ибо даже на самые цепи мои наскакивают разбойничьи партии, которые могут жить здесь в той уверенности, что, быв от лагеря в пяти верстах, безопасны от поисков, и хотя бы открылись где, то их выжить трудно».

В двадцатых числах мая главнокомандующий получил уведомление Гудовича, что с Кавказской линии отправлено к нему еще несколько транспортов с продовольствием; что, по расчету, провиант этот должен обеспечить отряд по 16 июля и что по 11 мая доставлено в Астрахань 4000 четвертей муки с пропорциею круп, которые уже и отпущены на суда в распоряжение контр-адмирала Федорова, для доставления морем в Дербент или в Баку, куда назначено будет главнокомандующим.

«Я рад и готов от всего сердца вам помогать, – писал при этом Гудович графу Зубову, – и снабжать всем, что есть в моей власти, но должен вам объяснить, что со стороны войск, а особливо пехоты, не в состоянии я теперь сделать вам прибавление важное».

Хотя в распоряжение Гудовича и были отправлены из России на Кавказскую линию новые полки, но ни один из них не прибыл, кроме Павлоградского легкоконного полка, подходившего в то время к Георгиевску. Поэтому Гудович, желая исполнить обещание, данное Зубову, занять Дербент войсками, находившимися в его распоряжении, собрал с разных мест 140 человек рядовых[485] и отправил их в Дербент, вместе с транспортом, состоявшим из 100 верблюдов и 50 фур, нагруженных провиантом. Вскоре после того он собрал у Кизляра Павлоградский полк, второй батальон Кубанского егерского корпуса, Донской полк Киреева и шесть полевых орудий и, поручив командование ими генерал-майору князю Цицианову, приказал идти на соединение с графом Зубовым[486].

«По всей искренности, – прибавлял Гудович, – уверяю вас, что как скоро назначенные войска на линию прибывать станут, то я тот же час, не останавливая их, подвигать стану к Кизляру, а особливо полки пехотные, в которых, считаю, вам больше надобности будет, откуда и к вам тотчас, по востребовании, доставлять стану, не имея никакой нужды и желания оставлять у себя, кроме самого нужного числа для сохранения линии. Вас о том только покорнейше прошу: если можно оставить у меня, по крайней мере, до поздней осени, казачий полк Янова, который стоит против Кабарды и нужен тут для поддержания спокойствия. Вы меня тем крайне одолжите».

Получив сведение о движении подкреплений, а главное о появлении хлеба в Астрахани и возможности скорого доставления его к персидским берегам, граф Зубов решился двинуться вперед; но, зная вероломство и хищность окружающих его народов, принужден был позаботиться об обеспечении своего тыла и правого фланга.

Обширная дербентская крепость, вмещавшая в себе до десяти тысяч вооруженного населения, не могла быть оставлена в тылу без надежного гарнизона, в состав которого необходимо было назначить по меньшей мере три батальона. Тогда, имея за собою верный опорный пункт в Дербенте, граф Зубов имел возможность двинуться далее, не дождавшись подкреплений и без опасения за свое положение даже и в том случае, если бы встретил сопротивление со стороны бакинского хана или значительные силы персиян. Снабженный в достаточной степени продовольствием, он всегда мог, заняв крепкую позицию, дождаться прибытия подкреплений и, присоединив их к себе, перейти в наступление.

Что касается до обеспечения правого фланга, то главнокомандующий возложил это на обязанность преданных нам владельцев Дагестана. Он писал шамхалу Тарковскому, уцмию Каракайдакскому и кадию Табасаранскому, чтобы они прислали к нему своих детей или родственников в аманаты и соединили вместе состоявшие в готовности свои войска «для закрытия марша моего со стороны гор».

Приглашенные не только изъявили полную готовность исполнить требование главнокомандующего, но выказывали особую предупредительность, свойственную азиатским народам в тех случаях, когда слабый заискивает у сильного. Известие о падении Дербента – ворот в Персию – быстро распространилось по всему Дагестану, и все горские владельцы, до сих пор неприязненные России, наперерыв друг перед другом спешили в лагерь главнокомандующего. В течение двух недель русский стан был переполнен дагестанцами, приезжавшими заявить о своей покорности России.

– Мы пребывали, – говорили они, – с дербентскими владетелями в дружбе, а как теперь Дербент состоит под властью Всероссийской монархини, то мы не преминем служить России лучше, чем дербентским владельцам.

Некоторые из них, не ограничиваясь одним заявлением своей преданности, принимали присягу на подданство, подобно тому как принимали ее и жители Дербентского ханства. Последним объявлено, что владение Шейх-Али-хана принимается под защиту России, что каждый, оставаясь спокойным в своем владении, будет обеспечен в личной и имущественной безопасности; что в случае каких-либо претензий друг на друга никто не вправе разделываться сам собою, но должен обратиться к русскому главнокомандующему; что весь Дагестан и Дербентское ханство, находясь под покровительством России, обязаны положить конец взаимным распрям и мирною жизнью и послушанием заслужить благоволение императрицы.

Видя приверженность народа к своему хану и то участие, которое принимал он в его судьбе, граф Зубов не решился выслать Шейх-Али-хана в Россию, тем более что такая мера, кроме восстановления народа, не представляла никаких выгод. Все дербентское владение было разделено на части, управляемые наибами. Каждый наиб, с удалением Шейх-Али-хана в Россию, мог объявить себя ханом в своем владении, а такое раздробление, при сомнительной преданности наибов, было для нас скорее вредно, чем полезно: в каждом наибе мы могли встретить человека враждебного, готового противиться нашим видам и намерениям. Оставить Шейх-Али-хана в Дербенте, после его поступков и неуверенности в чистосердечном раскаянии, было совершенно невозможно, и потому граф Зубов решился взять его с собою, а управление дербентским ханством, для успокоения народа, поручил сестре хана, Периджи-ханум, в помощь которой назначил Хадыр-бека[487], как человека, казавшегося более других преданным России.

Когда Шейх-Али-хану было объявлено решение, по которому он должен был следовать за русскими войсками, то хан принял это известие не только с покорностию, но и с видимым удовольствием.

Чтобы привлечь к себе расположение главнокомандующего и выставить свою преданность, Шейх-Али вызвался написать воззвание, призывающее бывших его подданных к спокойствию и переполненное самыми льстивыми выражениями относительно императрицы и ее главнокомандующего.

«Благодарение Всевышнему, – писал он дербентцам, – что мы избавились, за совращение с истинного пути, наказания милосердием величайшей, счастливой и всемогущей на земном шаре императрицы – тени Божией, – которая послала, яко ангела ей повинующегося, ужасного в брани, но к покорным милостивого и кроткого предводителя воинов непобедимых, графа Валериана Александровича Зубова.

Сами вы, любезные нам подданные, должны признаться, что давно уже не вкушали того спокойствия, какое теперь под его покровом ощущаем. Да будет и сие ему в неувядаемую славу; но мы долженствуем не щадить жизни, чтоб заслужить свое преступление пред сильною и наших предков, и нас всегда покровительствовавшею Российскою империею, и не только сами во весь век наш обожать будем великую монархиню – тень Божию, – но и в сердца потомков наших поселим непоколебимую временем и случаями к ее величеству преданность и повиновение.

Ныне благодетель наш, граф Валериан Александрович, идет с многочисленным и храбрым своим воинством на коварного Ага-Магомет-хана, дабы разрушить вконец силы его. Всем известно, в какие сети ввел нас сей неблагонамеренный, паче злой человек и что мы ему и его приятелям отмщевать во веки веков долженствуем: а напротив, на всю жизнь от сего времени, перед лицом Бога живого, под клятвою обещеваем служить верно и усердно великой государыне тени Божией – и идем теперь при воинстве российском к Араксу, дабы быть полезным нашему спасителю графу Валериану Александровичу всеми способами, которые Всевышний нам в руки и в сердца вложить соизволит. Правление же вами оставляем до нашего из похода возвращения в руках высокостепенной, светлейшей, любезнейшей сестры нашей Периджи-ханум и при ней наибом будет верный нам обоим усерднейший слуга Хадыр-бек.

Молим Всевышнего, дабы послал на вас всех святую свою милость и дабы великий пророк наставил вас на путь правды. Теперь же, по данной нам от Бога власти, повелеваем считать россиян за благодетелей, чинить послушание светлейшей сестре нашей, или кому от нее приказано будет».

Оставаясь в лагере русских войск, Шейх-Али-хан пользовался возможною свободою: ему возвращена была сабля и разрешено видеться с сестрою. Главнокомандующий оказывал ему полное расположение, которое, как увидим ниже, он употребил во зло самым изменническим образом.

Устроив внутренние дела Дербентского ханства и поставив в отдельных его частях наибов и правителей, граф Зубов взял аманатов от знатнейших из дербентских жителей и, присоединив к себе первый Чугуевский полк, прибывший с генерал-майором Платовым, и Донской полк Орлова, выступил 24 мая по направлению к Баку. В Дербенте был оставлен генерал-майор Савельев с тремя батальонами пехоты, 200 казаков и четырьмя полевыми орудиями[488].

За несколько дней до выступления в поход главнокомандующий получил высочайший манифест, обращенный к персидскому народу, с приказанием сделать его известным в городах и селениях. Переведенный на языки турецкий, персидский, грузинский и армянский, манифест этот был доставлен в большом числе экземпляров к кавказскому генерал-губернатору Гудовичу и астраханскому губернатору Алябьеву, с тем чтобы и они со своей стороны приняли меры к распространению его по городам и селениям чрез купцов и других людей, имеющих торговые дела в Персии или Турции.

«Намерение и желание Российской империи, – писала императрица, – пребывать в тишине и добром согласии с соседственными ей владетелями в государстве Персидском, издавна пред светом доказаны великодушием и добровольною уступкою знатных областей, завоеванных праведным и победоносным оружием вечной славы достойного императора Петра Великого. Со вступления нашего на престол мы не в ином виде обращали внимание наше на сей край пределов наших, как для соблюдения мира и спокойствия и для укоренения и приращения там равно на обе стороны выгодной и полезной торговли между обоюдными подданными, основанной на договорах торжественных и ничем не испровергаемых.

Нередко в сем похвальном и благом предмете нашего попечения встречали мы противность и нарушение со стороны руководимых корыстию и другими пристрастиями некоторых частных персидских начальников в тех местах, куда наши подданные для промыслов своих приезжали и где различным образом угнетаемы и обижаемы были. Но по сродному нам великодушию всегда старались мы пресекать и не допускать сии неприятности до дальних следствий, довольствуясь удовлетворениями, иногда не вовсе соразмерными обиде, а особливо могуществу способов, от Бога нам дарованных к одержанию оного по неограниченному нашему произволению. Таковое снисхождение испытал в нас и сам Ага-Магомет-хан, ныне коварностию и свирепством своим властвующий беззаконно во всех областях персидских, когда, будучи ханом Астрабадским, дерзнул, вопреки народного права и доброй веры, задержать насильственно зашедший наш туда фрегат, причинив начальствующему оным, флота нашего капитану графу Войновичу разные обиды и оскорбления.

Не поколебались бы мы и ныне в сих наших кротких и миролюбивых расположениях, если бы помянутый хищник Ага-Магомет, движимый необузданным своим властолюбием, не распространил, наконец, насильствия и лютости свои в оскорблении прав и достоинства империи нашей, даже до впадения в Грузию и до завладения самой столицы, от нескольких уже лет предавшегося покровительству нашему царя Карталинского и Кахетинского, откуда по разграблении там и разорении храмов Божиих, по опустошении земель увлечением в неволю великого числа христиан и по совершении многих других неистовств, обратился к берегам моря Каспийского на разорение народов и на гонение ханов, спокойно своими уделами управляющих, к нам приверженных и торговле нашей всегда благоприятствующих.

Предприятия столь дерзкие, испровергающие все то, что достоинства, польз и выгод империи нашей касаться может, и рассылаемые им фирманы к пограничным и даже подвластным нам владетелям, очевидно устремленные на возмущение пограничного спокойствия, на разрушение существовавшего тут мира и доброго согласия и на истребление всех прежде бывших, полезных и выгодных сношений между обоими государствами, налагают на нас хотя неприятный, но необходимый долг, противоположить оным преграды сильные и удобные к их уничтожению. Вследствие чего, призвав в помощь Всевышнего, праведным нашим начинаниям всегда щедро поборствующего; уважая собственное достоинство наше и благо нашей империи, неоднократно помянутым мятежником оскорбленные, безопасность пределов и уверенность предавшихся покровительству нашему; внемля гласу человечества, им не щадимого даже в крови родных его братий, и снисходя на прошение царя Карталинского и Кахетинского и многих благонамеренных ханов и владетелей дагестанских, взывающих защиту и покровительство наше, – повелели мы знатной части наших морских и сухопутных сил, под предводительством нам любезно верного, от армии нашей генерал-поручика, нашего генерал-адъютанта, лейб-гвардии Измайловского полка секунд-майора, конно-гренадерского военного ордена полка шефа и орденов наших: Св. Апостола Андрея, Св. Александра Невского и военного Св. Георгия и прусских

Черного и Красного орлов кавалера и Римской империи графа, Валериана Зубова вступить в персидские пределы, ради надлежащего отвращения всех неудобств, могущих произойти от распространения и утверждения в оных беззаконно похищенной власти лютым и коварным Ага-Магомет-ханом, доднесь явившим себя явным врагом России, нагло отвергшим все трактаты, коими при ограждении пределов безопасностию приобретены были подданным нашим преимущества и выгоды, присвоенные взамен уступки персидских областей, завоеванных победоносным оружием вечно достойной славы императора Петра Великого, стремящимся поработить тяжкому своему игу не только владельцев, на равном с ним или еще на предпочтительном праве учредившихся, но и частных людей, стяжавших имущество трудами своими, лишая и тех и других достояния их, а иногда и самой жизни, и, наконец, лютостями и угрозами дерзая возмущать и вопреки собственных польз обращать против империи нашей мирных и благорасположенных к нам владетелей, из коих многие наслаждались покровительством и милостию нашими.

Возвещая сим решимость нашу и объяснив достаточно важные причины, на оную нас побудившие, имеем мы тут главным предметом то, чтобы совершенно успокоить всех обывателей и жителей государства всякого состояния и чина, и всех вер и родов, природных и иностранных, как то: грузин, армян и других, в сих странах мирно и спокойно в различных промыслах упражняющихся, что от вступления и пребывания там наших победоносных войск не только никому в личности или имуществе не воспоследует никакой обиды и никакого притеснения, но паче каждый в том и другом ограждаем и охраняем будет, согласно с данными от нас точными повелениями всем начальствующим над теми войсками строго наблюдать, чтоб никто напрасного вреда или неправды не терпел. В случае же какого-либо преступления сея нашей воли, виновников предавать скорому осуждению и наказанию, а обиженным доставлять полное и безотлагательное удовлетворение.

Утверждая нашим императорским словом, всегда свято и ненарушимо хранимым, безопасность общую и частную всех вышереченных обывателей, ожидаем и требуем от них во взаимство, чтоб оставались спокойно в своих жилищах, не опасаясь, после столь торжественной уверенности, им даемой, никакого притеснения их особе или расхищения их имения и укрываясь, под предлогом ничем не оправдываемого страха, не рассеивали своих пожитков; кольми паче имеем мы право уповать, что никто из них не дерзнет, присовокупясь к общему их и нашему врагу Ага-Магомет-хану или сообщникам его, подавать им явно или тайно деньгами или съестными припасами какое-либо вспоможение или пособие. Но если бы, паче чаяния, сие случилось и дошло до сведения наших начальников, то преступник таковой признан будет за врага нашего и яко таковой преследуем со всею воинскою строгостию в лице и имени своих. Сверх того, он и ему подобные подвергнутся на Страшном суде перед всемогущим Богом ответу за все бедствия, кои будут неизбежным последствием столь ужасного преступления.

Но, полагаясь на правоту дела, нами восприятого, надеемся, что не только никто вновь к помянутому врагу не пристанет, но паче уловленные досель в его виды коварством или насилием его удалятся от его мучительной власти и, обретя надежное убежище под сению оружия нашего, присоединятся к оному на содействие к конечному его истреблению, для восстановления во всем Персидском государстве мирного бытия и для утверждения каждого владетеля в полной власти, независимости и свободе. В сем предположении, обнадеживаем мы равномерно, и под тем же непреложным обязательством нашего императорского слова всех тех, кои, познав свое заблуждение и раскаясь в оном или низвергнув возложенное на них насилием иго, прибегнут к покровительству войск наших, что они не только от них приняты будут со всякою приязнию, но и получат достойную мзду за их благонамеренность.

А дабы все благие намерения наши, здесь довольно пространно изъясненные, были всем известны и никто неведением их отговариваться не мог, повелели мы сей наш императорский манифест, подписанный нашею рукою, переведя на разные языки, в той стране употребляемые, напечатать и рассеять во всенародное известие, как в государстве Персидском, так и в прилеглых к оному областях, приглашая всех тамошних обывателей всякого достоинства и звания способствовать успеху тех наших намерений, яко клонящихся к обоюдной пользе и обоюдному благу, в ожидании чего обнадеживаем их всех нашею императорскою милостию и нашим благоволением».

Манифест этот был тотчас же отправлен графом Зубовым, при особом извещении, утвержденном императрицею, к владельцам Дагестана: шамхалу Тарковскому, сыну его Мегтию, беку Бойнакскому, уцмию Каракайдакскому и кадию Табасаранскому. Точно так же главнокомандующий разослал его ханам Бакинскому, Шемахинскому, Шушинскому (Карабахскому), Талышинскому, Текинскому и отправил несколько экземпляров на остров Capo, к находившемуся там нашему консулу Скибиневскому, с поручением стараться распространить его между торгующим населением.

Препровождая высочайший манифест, главнокомандующий писал ханам и прочим владельцам, что как вся цель действий русских войск в Персии клонится единственно к ниспровержению Ага-Магомет-хана, неправильно присвоившего себе верховную власть, то он, граф Зубов, уверен, что каждый с благоговением и признательностию примет помощь русской императрицы. Главнокомандующий говорил, что не допускает мысли, чтобы народ, на помощь и избавление которого от ига пришла Россия, стал противиться успеху русского оружия и тем навлек на себя многие бедствия.

Распространению ли манифеста или известию о падении Дербента граф Зубов обязан был, что на пути к Баку все владельцы встречали его с предупредительностью и покорностью. Бакинский хан прислал в главную квартиру своих посланников с объявлением, что покоряется воле русской императрицы. Хамбутай Казыкумухский заявлял, что он также отдается под покровительство России, и, чтобы выставить свою преданность, возвратил трех человек пленных из числа тех людей, которые были взяты шайкою его подданных, при нападении 8 мая на провиантские фуры, отправленные генералом Булгаковым в урочище Девечумагатан. Это возвращение, точно так же как и все клятвы в верности, не мешало ему хищничать. Преданность нам многих других ханов была также не более как личина, вызванная необходимостью и силою обстоятельств. Впоследствии они изменяли своей клятве, по мере того как находили это выгодным для себя, но теперь все казались спокойными, покорными, и каспийский корпус следовал в Баку совершенно свободно, никем не тревожимый.

Хотя горцы и не оказывали русским войскам никакого сопротивления, но движение их замедлялось характером местности, представлявшей немалые затруднения. На стодесятиверстном расстоянии от Дербента до Шабрани каспийский корпус перешел вброд более десяти рек и в течение трех дней переправлялся через реку Самур, покрывавшую своими порывистыми водами более четырех верст широкого пространства.

Самур, самая большая река во всем Дагестане, течет столь быстро, что не представляет никакой возможности навести плавучий мост на понтонах. Имея смутное понятие о ширине реки и ее свойствах, граф Зубов, еще при выступлении из Дербента, отправил нескольких офицеров для осмотра Самура и для отыскания места переправы. Посланные воротились с донесением, что переправа через реку невозможна; что течение реки порывисто, неровно, как неровно и самое ложе, имеющее множество впадин значительной глубины. Осматривавшие реку говорили, что, при всех их усилиях, они не могли найти нигде брода менее двух аршин глубины и что по необыкновенной быстроте течения мост навести невозможно. Главнокомандующий сам поехал осмотреть реку, но на пути узнал, что вода в Самуре быстро убывает, что в горах произошел обвал и русло реки запружено огромною глыбою снега и льда, разделившего ее воды на несколько рукавов. Желая воспользоваться временным спадением воды, граф Зубов поспешил начать переправу. Он тотчас же собрал из окрестных деревень жителей, при содействии и указании которых были отысканы броды, по которым и протянуты казачьи цепи от одного берега до другого. По установлении цепей выше их стала переправляться пехота, а еще выше – кавалерия. Сомкнувшись в густые ряды и взяв друг друга за руки, солдаты переходили через реку под прикрытием кавалерии, до некоторой степени задерживавшей сильное стремление воды.

Переправа продолжалась в течение трех дней и совершена была благополучно. Главное замедление происходило в переправе подвижного магазина и пороха. Чтобы не подмочить того и другого, граф Зубов не приказал перевозить их на повозках и в зарядных ящиках, но велел грузить на верблюдов, на которых и переправлять через реку.

Продолжительность перегрузки заставила, однако же, переправить часть провианта на повозках, хотя и с большим затруднением, потому что многие из повозок были опрокинуты и унесены течением на казачью цепь. Переправа через Самур показала все недостатки воловьих транспортов и заставила графа Зубова просить Гудовича не покупать больше волов, а прислать ему 2000 верблюдов, так как впереди представлялось много переправ через реки. К тому же верблюды были гораздо выносливее волов и требовали менее пищи; волы не выдерживали перемены климата и падали в большом числе. Если убыль волов и не была теперь слишком ощутительна, то потому только, что часть войск каспийского корпуса могла продовольствоваться хлебом, доставленным морем из Астрахани, и, следовательно, представлялась возможность уменьшить подвижной транспорт.

Одновременно с переправою войск через реку Самур к ее устью подошли морем два транспорта с хлебом: один под начальством лейтенанта Бозо, другой с лейтенантом Меницким. Первый был нагружен: 3168 четвертями муки и 252 четвертями круп, а второй – 3215 четвертями муки, 168 четвертями круп и, сверх того, имел десантных войск один батальон Кабардинского полка и 122 человека артиллерийской прислуги. Лейтенанту Бозо приказано, выгрузив 1500 четвертей на Низовой пристани, с остальными следовать в Дербент, где и сдать привезенный провиант генералу Савельеву, а лейтенанту Миницкому – следовать со всем транспортом в Баку, где и ожидать дальнейших приказаний.

Бакинский хан хотя и заявлял о своей преданности России, но делал это не по убеждению, а потому, что рассчитывал на невозможность переправы через Самур и вступления в его владения. Полагая, что русские не преодолеют такого препятствия, бакинский хан отправил вместе с хамбутаем Казыкумухским своих посланников, которые следили за движением русских, и лишь только увидели, что часть наших войск появилась на правом берегу Самура, тотчас же поскакали дать знать своим владельцам, что и это препятствие не остановило неверных гяуров.

Окончив на третий день переправу, отряд двинулся далее, и, несмотря на стоявшие весьма жаркие дни, войска шли бодро: не было ни отсталых, ни больных, «и лазаретные коляски, – доносил граф Зубов, – с радостию вижу наполненными снадобьями людскими, а не скорбящими людьми». Следуя по бакинской дороге, каспийский корпус б июня подошел к Кубе и остановился в пяти верстах от города. Многочисленное сборище народа приветствовало появление русских в этой местности, причем старейшины поднесли графу Зубову ключи города с просьбою присоединить их к державе «премилосердой царицы добрых». Взяв заложников от кубинского наиба Вали-бека и от старшин, граф Зубов обнадежил жителей в личной и имущественной безопасности.

Между тем бакинский хан, не желая сдавать Баку русским войскам, стал распространять слухи, что русские идут с целью изгнать ханов из их владений. Он отправил шемахинскому хану письмо, в котором писал, что хотя он и был до сих пор во вражде с ним, но теперь, ввиду общей опасности, предлагает помириться и соединиться вместе для общего сопротивления. Это письмо произвело свое действие. Среди шемахинцев было заметно волнение, а у хана происходили частые совещания. Чтобы отвратить возможное соединение двух ханов, граф Зубов торопился занять Баку. Он отправил приказание контр-адмиралу Федорову выступить с готовыми военными судами из Астрахани и как можно скорее следовать в Баку для содействия сухопутным войскам; но, к сожалению, главнокомандующий скоро узнал, что подойти к городу с целым корпусом нет никакой возможности. На сто верст в окружности посланные не могли отыскать не только воды и леса, но ни травы и никакого растения.

Имея сведение, что бакинцы не разделяют мнения своего хана и не желают противиться русским войскам, главнокомандующий отправил в Баку прокламацию, в которой советовал народу вручить свой жребий произволению императрицы. Одновременно с этим было послано письмо Мустафе, хану Шемахинскому. Посланный с прокламацией в Баку возвратился с известием, что народ с восторгом принял воззвание графа Зубова и выказал полную готовность покориться. Хусейн-Кули-хану не оставалось ничего более, как последовать общему течению, и он обещал выехать навстречу главнокомандующему.

13 июня бакинский хан действительно прибыл в лагерь русских войск, расположившихся на реке Атачае, и поднес ключи города. Граф Зубов принял хана с почестию, обнадежил его покровительством императрицы и приказал генерал-майору Рахманову с отрядом из трех батальонов пехоты, полка казаков и четырех орудий полевой артиллерии следовать в Баку, но не входить в город, а остановиться верстах в двенадцати и ожидать прибытия хана. В то же самое время генерал-майору Булгакову приказано, с двумя батальонами Кавказского гренадерского полка, третьим батальоном Кубанского егерского корпуса, двумя эскадронами Нижегородского драгунского полка, с хоперскими и семейными казаками и четырьмя орудиями полевой артиллерии, следовать к городу Кубе и, расположившись близ города, наблюдать за спокойствием обывателей, иметь постоянное сношение с генералом Савельевым, следить за поведением жителей и, в особенности, за поступками управляющего в Кубе наиба Вали-бека.

Продержав двое суток в своем лагере бакинского хана, граф Зубов подарил ему богатый кинжал в 1200 рублей и отправил в отряд генерал-майора Рахманова. Последний, подходя к городу в сопровождении хана, был встречен салютационными выстрелами и вступил в крепость при радостных криках многочисленной толпы народа. Генерал-майору Рахманову поручено было главнокомандующим, по занятии крепости, приискать в ней помещение для 40 000 четвертей провианта, предназначенного к выгрузке в Баку. Дождавшись прибытия флотилии и посаженного на суда батальона Кабардинского полка, Рахманов должен был передать начальство над гарнизоном контр-адмиралу Федорову и, оставив ему гренадерский батальон[489], следовать на соединение с графом Зубовым, который сам предполагал двинуться к старой Шемахе.

Шемахинский Мустафа-хан прислал своего чиновника в русский лагерь несколько ранее прибытия бакинского хана. Будучи личным свидетелем приема и почестей, оказанных Хусейн-Кули-хану, чиновник Мустафы был обласкан графом Зубовым и отпущен обратно в Шемаху. При отправлении его главнокомандующий отправил шемахинскому хану кинжал в 1500 рублей и писал, что он может рассчитывать на большее милосердие и щедроты императрицы, так как не был в соучастии с лицами, не расположенными к России. Мустафа благодарил за подарок и приглашал главнокомандующего в свои владения, обещая сам выехать навстречу войскам.

«Итак, – доносил граф Зубов, – пройдя с храбрым и трудолюбивым Вашего императорского величества воинством пятьсот верст от границ российских и на половине сего расстояния отперши победоносным вашим оружием железные врата Ирании, совершил я первый подвиг свой по промыслу вашему благополучно, очистя не только от сил, но и от влияния хищника Ага-Магомет-хана сей берег рек Куры и Аракса; совокупив в повиновении вам всех на западном береге Каспийского моря народов до пределов гилянских и дав от себя правителя областям сальянским. А как поставил уже твердую ногу в Баку и тем соединил с оною Астрахань, то вскоре здравых и веселых воинов упокою от зноя при тенистых рощах старой Шемахи, где обильные и здравые протекают воды».

Оставив гарнизоны в Кубе и Баку, граф Зубов 19 июня повернул направо на шемахинскую дорогу и скоро вступил в весьма узкое дефиле. Имея во многих местах не более как полтора аршина ширины, ущелье это было сплошь усыпано мелкими и острыми камнями, а с обеих сторон ограждено голыми и совершенно отвесными утесами, возвышавшимися над дорогою до 150 сажен и более. Войскам приходилось то подыматься в гору и проходить под нависшими каменными глыбами, которые, казалось, угрожали ежеминутным падением, то спускаться с гор, обрамленных отвесными пропастями. К закату солнца войска успели пройти лишь девять верст и, оставив далеко позади себя весь обоз, расположились на реке Ате.

На этом переходе случилось происшествие, причинившее впоследствии немалые заботы графу Зубову.

Находившийся при отряде пленный Шейх-Али-хан Дербентский успел настолько вкрасться в доверенность главнокомандующего, что пользовался полным его расположением и свободою. При нем находился за пристава и переводчика, из армян, майор Серебров и казачий конвой, под начальством поручика Краснощекова. Сереброву поручено было, не стесняя хана, следить, однако же, за всеми его поступками и не дозволять никаких совещаний с посторонними лицами. Заботясь более о пополнении своего кармана и распуская повсюду слух, что, состоя при главнокомандующем, он имеет большое значение в главной квартире, Серебров собирал подарки и брал деньги у своих же соотечественников, обещая им выхлопотать различные милости и награды, а за ханом не следил и не думал об исполнении данной ему инструкции.

Шейх-Али был предоставлен самому себе. Во время переходов он постоянно занимался джигитовкою, удивлял всех искусством верховой езды и легкостью своей лошади, скакавшей с необыкновенною быстротою по крутизнам, едва восходимым. Некоторые лица из его свиты имели также отличных лошадей, тешили хана и кроме джигитовки ничем не занимались. Несколько раз Шейх-Али во время движения отставал от войск, и каждый раз, когда Краснощеков пытался остановить хана, Серебров удерживал его, отклоняя всякое подозрение.

Дербентский хан жил в русском лагере свободно и весело. Свита его каждый день собиралась у хана, проводила с ним время и нередко по вечерам предавалась разгулу. Среди этих собраний хан устраивал все необходимое к побегу и успел дать знать преданным ему кубинцам, чтобы они, в условленном месте, подготовили ему подставных лошадей.

В то время когда войска наши втягивались в ущелье, Шейх-Али-хан, оставшись назади их, по обыкновению занимался джигитовкою. Он играл джиридом[490], скакал взад и вперед, то по долине, то по крутизнам гор, и незаметно отдалился от отряда на довольно значительное расстояние. Все любовались ловкостью и проворством хана, но скоро заметили, что Шейх-Али-хан понесся прямо на гору, на далекой вершине которой было едва заметно небольшое селение. Тогда только спохватились и увидели, что джигитовка обратилась в бегство. В погоню были посланы казаки, но их лошади, непривычные к горным дорогам, не могли догнать ни хана, ни ускакавших с ним некоторых из его приближенных.

Когда казаки доскакали до селения, то из него выехало три группы всадников, разъехавшихся по трем разным направлениям, и казаки не знали, кого преследовать: между всадниками не было видно ни ханской лошади, ни человека, одетого в ханское платье, которое он обыкновенно носил, находясь в русском лагере. Казаки бросились наудачу, настигли две партии, привели их в лагерь, но среди приведенных Шейх-Али-хана не оказалось – он успел скрыться от преследования.

Глава 6

Впечатление, произведенное бегством Шейх-Али-хана на жителей. Прокламация главнокомандующего. Происки Шейх-Али-хана. Набег русских войск на селение Череке. Отношение к нам соседних ханов и владельцев. Армянский архиепископ князь Иосиф Аргутинский-Долгоруков. Его деятельность. Послание к армянам. Последствие этого послания. Заговор против графа Зубова. Арест Нур-Али-хана и высылка его в Астрахань. Происки хамбутая Казыкумухского. Предположение графа Зубова относительно упрочения нашего влияния в Дагестане. Дело подполковника Бакунина при селении Алпаны

Бегство Шейх-Али-хана не произвело особого впечатления на лиц главной квартиры, но имело первое время сильное действие на жителей Кубинского ханства. В день побега обитатели селений, находившихся на плоскости и вблизи лагеря русских войск, поднялись со всем своим имуществом и ушли в горы. Переселение это происходило не потому, чтобы кубинцы желали следовать за своим ханом и оставаться ему верными, но потому, что, по азиатским обычаям и понятиям, они полагали, что на них, как на ближайших подданных, должно обрушиться мщение русских за вероломный поступок их хана.

Желая возвратить бежавших в свои селения и успокоить население, граф Зубов отправил, от своего имени, прокламацию к жителям дербентской и кубинской провинций, в которой писал, что неблагодарный и неблагонамеренный Шейх-Али-хан, вероломно воспользовавшись свободою, бежал из русского лагеря; что главнокомандующий за таковой его поступок освобождает все население от податей, которые вносились прежде хану, но взамен того требует, чтобы дербентцы и кубинцы оставались покойными, не исполняли приказаний бывшего своего хана, не повиновались никому, кроме поставленных главнокомандующим правителей и, в случае появления Шейх-Али-хана в пределах бывшего ханства, задержали его и доставили в русский лагерь.

Между тем каспийский корпус, простояв весь день 20 июня в Шемахинском ущелье на реке Ате и употребив это время на напрасные поиски бежавшего хана, в три часа утра следующего дня выступил из лагеря и к вечеру остановился на возвышенной местности при урочище Курт-Булацкий-ейлаг, сделав всего двадцать с половиною верст. Затруднения, встреченные на этом переходе, превосходили все предыдущие. Кроме рек и дефиле, подобных тем, которые войска проходили перед сим, пришлось подыматься на скалы до того крутые, что везти артиллерию на лошадях не представлялось никакой возможности; солдаты несли орудия на руках, а остальной обоз, оставшись далеко позади войск, присоединялся к отряду поодиночке в течение целой недели.

Здесь граф Зубов решился остановиться, выждать, пока минуют наступившие жары, и дать войскам отдых после утомительного похода. Место, избранное для лагеря, было вполне удобно, потому что войска, по выражению главнокомандующего, нашли «после бывших неумеренных жаров, совершенную прохладу и после мутных вод чистейшие оных источники, да и для прокормления лошадей отменно хорошие травы».

Таким образом, все силы графа Зубова были теперь растянуты на пространстве от Дербента до старой Шемахи. В Дербенте стоял отряд генерал-майора Савельева; генерал Булгаков, подойдя к городу Кубе, занял одною ротою пехоты ханский дворец, а с остальным отрядом расположился близ города. В Баку находился отряд генерал-майора Рахманова, и, наконец, при Курт-Булацком-ейлаге – главные силы, имея впереди себя авангард, расположенный близ старой Шемахи, в то время почти никем не заселенной.

23 июня главнокомандующий получил донесение, что контр-адмирал Федоров с военными судами прибыл на бакинский рейд. Поручив Федорову главное начальство над войсками и флотом, граф Зубов отправил в Баку бригадира графа Апраксина для командования сухопутными войсками, а генералу Рахманову приказал присоединиться к главным силам и расположиться вблизи их на реке Персагате.

Край, занятый нашими войсками, находился в полном спокойствии. Прокламация главнокомандующего была поводом к возвращению в свои селения большей части разбежавшихся жителей. Правительница дербентской области Периджи-ханум писала графу Зубову, что по получении его прокламации все жители Дербентского ханства изъявили полную готовность поступать по указаниям главнокомандующего. Кубинский наиб Вали-бек точно так же выказывал все видимые знаки преданности России: он вышел навстречу отряда Булгакова, первый уведомил главнокомандующего о побеге кубинских жителей в горы и хлопотал об их возвращении. Уверениями в совершенной безопасности и стараниями Вали-бека бежавшие спустились с гор, и в половине июля все селения кубинской области были заняты ее обитателями. О том, где находится Шейх-Али-хан, в стане русских войск не было известно. В действительности же хан после побега прискакал в город Кубу, в то время еще не занятый русскими войсками, взял с собою жену, мать и сестру и, удалившись в горы, поселился в селении Хырыз.

Основав здесь свою резиденцию и видя полную покорность жителей кубинской провинции русскому правительству, Шейх-Али, как человек бесхарактерный, прислал посланника к главнокомандующему с просьбою о прощении и о восстановлении его в ханском достоинстве, но, не получив на это согласия, просил Булгакова, чтобы он исходатайствовал ему прощение, с тем что в залог верности он отдаст свою мать. Граф Зубов поручил Булгакову отослать посланника обратно с отказом, и тогда хан, оставаясь в селении Хырыз, стал употреблять все средства к тому, чтобы склонить кубинцев на свою сторону и поднять их против русских. Искания Шейх-Али не остались напрасными: среди населения нашлись лица, ему преданные, спешившие стать в ряды его сторонников. Некоторые из жителей снова уходили в горы и присоединялись к хану; другие сообщали ему различного рода сведения и прочее. В числе последних был и кубинский наиб Вали-бек, как оказалось впоследствии, человек в высшей степени лицемерный и двуличный. Будучи воспитателем Шейх-Алихана, а потом его дядькою, Вали-бек всегда отклонял своего питомца от преданности к России, и хотя впоследствии был удален от двора хана и назначен кубинским наибом, но сохранил нерасположение к нашему правительству. При содействии Вали-бека партия преданных Шейх-Али с каждым днем увеличивалась и заставляла принять меры против того, чтобы и все остальное население не присоединилось к своему бывшему хану.

Скоро до Булгакова дошли слухи, что, ободренный первыми успехами, Шейх-Али, поселив в селении Хырыз свое семейство, сам каждую ночь приезжает в урочище Череке, не далее восьми часов от лагеря кубинского отряда, где проводит время в совещаниях с преданными ему лицами. Чтобы прекратить эти сходки, Булгаков просил графа Зубова разрешить ему произвести набег на селение Череке, с тем что если он не успеет захватить хана в свои руки, то, по крайней мере, выгонит его из кубинской провинции. Главнокомандующий согласился на просьбу Булгакова, и набег решено было произвести в ночь на 3 июля. С этою целью было составлено два летучих отряда без обоза и пушек: один под начальством самого генерала Булгакова, а другой под начальством генерал-майора Платова. В состав первого отряда назначено 300 человек егерей, 120 драгун и 30 казаков, а в состав второго – эскадрон драгун, два эскадрона Чугуевского казачьего полка и несколько казаков; вся численность этого последнего отряда не превышала тысячи всадников.

По составленному плану предполагалось, что Булгаков, выступив из лагеря кубинского отряда, атакует селение Череке с фронта, в то время когда Платов, стоявший на реке Ате, обойдя селение окольным путем, атакует его с тыла. Весь успех действий зависел, конечно, от внезапности нападения, и потому решено было выступить с наступлением ночи, с тем чтобы до рассвета быть уже на месте.

Кубинский наиб Вали-бек, узнав о намерении русских атаковать селение Череке, решился помешать успеху предприятия. Выставляя себя человеком вполне преданным России, Вали-бек явился к генералу Булгакову и предложил свои услуги быть проводником его отряда. Булгаков, не подозревая измены, принял предложение и в сумерки оставил свой лагерь.

Селение Череке лежало на столь высокой горе, что оттуда видны были как на ладони не только лагерь русских войск, но и вся кубинская провинция. Чтобы достигнуть до этого селения, необходимо было преодолеть все трудности горного похода, и войскам, вскоре после выступления из лагеря, пришлось подыматься на крутую возвышенность, покрытую дремучим лесом, в котором пролегала не дорога, а узкая тропинка, то усыпанная множеством камней, то пересеченная родниками, размывавшими глинистую почву. Темнота южной ночи усиливала затруднения; люди могли идти только по два в ряд, и отряд, растянувшись длинною лентою, подвигался весьма медленно. Впереди всех ехал наиб Вали-бек с факелами, свет которых был виден далеко впереди и служил прекрасным сигналом о приближении русского отряда, но плохим освещением для шедших позади наиба русских солдат: они не видели друг друга и, чтобы узнать, не отстают ли задние, должны были перекликаться.

Затруднения в пути замедлили движение Булгакова, и он пришел к селению Череке не к рассвету, как предполагалось, а с наступлением полного дня. Хана не было уже в селении; предуведомленный о нашем движении, он оставил его часов пять тому назад. Вали-бек достиг своей цели и при этом сохранил до времени репутацию преданного человека.

Отряд генерала Платова прибыл еще позднее, и оба генерала, сойдясь вместе, решили возвратиться в свои лагери. Булгаков хотя и посылал нарочных в селения Ханалык и Хырыз с приказанием, чтобы жители задержали семейство беглого хана, но посылка эта оказалась напрасною. Семейство Шейх-Али действительно переехало в селение Ханалык, но жители не задержали его, за что в наказание принуждены были выдать 8 аманатов, 150 штук рогатого скота и 100 овец на порцию людям.

7 июля отряды Булгакова и Платова спустились с высот и первый вернулся в свой лагерь, а Платов присоединился к войскам, расположенным у Курт-Булацкого-ейлага. Шейх-Али-хан бежал во владения текинского хана, но и там, не получив от Селима просимого им пособия, удалился вместе с матерью и женою в лезгинское селение Фемазе, предполагая оттуда пробраться к горским народам, обитавшим в верховьях Самура, что впоследствии и исполнил, поселившись в селении Ахты[491].

С удалением Шейх-Али-хана в кубинской и дербентской провинциях все пришло в должный порядок, и главнокомандующий не придавал изменническому поступку дербентского хана никакого значения.

«Сей побег, – доносил граф Зубов, – никакой в положении здешних дел перемены не воспричинствовал, и он, скитаясь ныне по деревням, в ущелинах гор лежащим, присылает ко мне всех своих приятелей с униженными прошениями о прощении, но сие ему отказано, потому что приняты самовернейшие меры к сохранению в земле спокойствия, и уверенность оной более надежна под правлением настоящим, поелику сестра его, первый дербентский старшина Хадыр-бек и кубинский наиб Вали-бек суть злейшие его неприятели и отклоняют от него народное внимание».

Так говорил граф Зубов, предполагая, что Периджи-ханум и Хадыр-бек будут стараться сохранить власть в своих руках. На случай же, если бы они приняли сторону Шейх-Али-хана, главнокомандующий предполагал сделать правителем Дербентского ханства Али-бека-агу, происходившего от прежнего поколения дербентских ханов, которого он, по собственному выражению, держал «как бы в запасе».

Точно такой же запас граф Зубов имел и для кубинской провинции в лице брата бежавшего хана, Гасан-бека-аги. Живший в Кубе и ушедший оттуда в Эллису еще во время осады Дербента, Гасан-бек писал теперь к сестре своей Периджи-ханум, что он охотно бы возвратился в Кубу, если бы был уверен в прощении. Граф Зубов приказал сказать ему, что может приехать в этот город, не опасаясь за свою участь. Возвращение Гасан-бека было полезно для нас в том отношении, что в случае неприязненных поступков кубинского наиба Гасан мог быть поставлен на его место или провозглашен ханом кубинской провинции.

Таким образом, главнокомандующий всегда располагал прекрасным средством к обузданию поставленных им правителей. Что же касается жителей, то, желая отклонить их от всех неприятностей, которым они могли бы подвергнуться в случае единомыслия с бывшим своим ханом, граф Зубов предписал находившимся в Кубе генерал-майору Булгакову и в Дербенте – генерал-майору Савельеву принять меры к тому, чтобы Шейх-Али-хан не возмутил бывших своих подданных или неблагонамеренных к нам соседей, в числе которых был хамбутай Казыкумухский и Омар-хан Аварский. С этою целью как Булгакову, так и Савельеву поручено взять от всех сельских старшин аманатов, которых содержать при себе и в то же время стараться привлечь на свою сторону хамбутая Казыкумухского и Омар-хана Аварского, обещая им, в случае нужды, выдавать ежегодное содержание.

Оба этих владельца, хотя и не выказывали неприязненных поступков, были в числе явных недоброжелателей России. Полагаясь на обещание Порты оказать им помощь против притязаний России, ханы Казыкумухский и Аварский не только сами отказывались от вступления в подданство России, но старались восстановить против нас преданных нам владельцев. Они упрекали кадия Табасаранского в приверженности России и угрожали ему мщением.

«Ты клятвопреступник, – говорили они, – ты нарушил нашу веру и, пропустив русские войска через свои владения, дал им средство взять Дербент. За целость этого города мы все должны были умереть, прежде чем отдавать его в руки неверных. И что ты получил за свои услуги России? – медную табакерку и ружье. Погоди, скоро прибудут сюда турецкие войска, и мы будем иметь возможность наказать тебя за твои поступки».

Кадий испугался; он жаловался на свое затруднительное положение генерал-майору Савельеву, которому приказано, для удержания кадия по-прежнему в верности России, выдать ему тысячу рублей и объявить, что деньги выдаются в счет того жалованья, о ежегодной выдаче которого главнокомандующий ходатайствует у императрицы.

«Но если он, – писал граф Зубов Савельеву, – по неразумию своему, действительно принимает табакерку за маловажный подарок, то растолкуйте ему, что она стоит до тысячи рублей и дана ему не в награду от ее величества за его услуги, а в знак одной приязни главнокомандующего. Скажите ему, что он всегда может получить за нее чистые деньги, и если он будет настаивать на последнем, то возьмите от него табакерку и выдайте, взамен ее, тысячу рублей».

Кадий Табасаранский на некоторое время успокоился, но хамбутай Казыкумухский продолжал мутить владельцев Дагестана и соседних ханов. Зная его нерасположение к России и не желая также вступать в подданство, Селим-хан Шекинский, с приближением русских войск к Шемахе, приглашал хамбутая к совокупному сопротивлению.

«Хотя я наружно и буду казаться преданным России, – отвечал хамбутай посланнику текинского хана, – но ни в какие дела с Россиею входить не намерен. Что касается до совокупных действий, то я повидаюсь с Омар-ханом Аварским, и что с ним решим, о том сообщу Селим-хану».

Последний, не получая долгое время никакого ответа от хамбутая Казыкумухского и видя себя не в силах бороться со столь могущественным противником, счел лучшим заявить о своей преданности, и 7 июля посланник Селима прибыл в русский лагерь. Он привез просьбу хана прислать к нему доверенное лицо, в присутствии которого Селим-хан мог бы вместе со всем народом присягнуть на верность России. Граф Зубов исполнил желание хана, и в конце июля Селим-хан подписал присяжный лист и был причислен к числу подданных.

Конечно, подданство это было вынужденное, точно так же как и подданство Мустафы-хана Шемахинского (Ширванского). Хотя Мустафа и приглашал графа Зубова в свои владения, но делал это не из искреннего расположения, а в той уверенности, что русским войскам нет возможности миновать его владения. Со своей стороны главнокомандующий, воспользовавшись этим приглашением, отправил к Мустафе подполковника Аклечеева, который, представив хану все выгоды, которые он может иметь, находясь под защитою России, успел склонить Мустафу принять подданство вместе с чиновниками и народом.

Мустафа подписал присяжный лист, но выехать на свидание с графом Зубовым не решался до тех пор, пока посланный в Шемаху армянский архиепископ Иосиф не поклялся в совершенной безопасности хана.

Заручившись клятвою Иосифа и оставив его в Шемахе в виде заложника, Мустафа, в сопровождении многочисленной свиты, выехал навстречу главнокомандующему, объезжавшему передовые войска, расположенные близ Старой Шемахи. Свидание это было самое дружеское и сопровождалось парадом егерского батальона. Граф Зубов, от имени императрицы, обещал хану покровительство и защиту, а Мустафа, заявляя о своей преданности, просил довести об этом до сведения русского правительства. Дав слово исполнить просьбу хана, главнокомандующий подарил ему саблю, украшенную драгоценными камнями, и 40 камчатских соболей. Возвратившись в Шемаху совершенно успокоенным, Мустафа отпустил архиепископа Иосифа в русский лагерь.

Последний после занятия Дербента отправил, от своего имени, воззвание ко всем армянам, жившим в этом городе.

Посылая свое благословение «угнетенному народу Божию», Иосиф писал армянам, что хотя его сердцу и больно было слышать о несчастиях и угнетении, претерпеваемых армянами от рук неверных, среди которых они жили, но что как ему, архипастырю, так и самим армянам не оставалось ничего более, «как теплыми молитвами просить Бога» об избавлении от ига неверных.

«Теперь, – говорил Иосиф, – Всевышний Боже услышал молитвы ваши, не отринул вас от благотворного покрова своего, тронув сердце сострадательной Всемилостивейшей Государыни для избавления вас от притеснителей ваших и для осушения слез ваших. Принявши под материнский покров свой и под скипетр, она будет охранять вас в мире и тишине, как вы сие пожелаете.

Итак, рассеялась тьма, удалились притеснители ваши, кончилась сила и варварская власть их, посредством храброго сиятельнейшего графа Валериана Зубова, истинного благодетеля нашей нации, как вы сие на самом деле испытали. Посему поздравляю с избавлением вашим и благодарю Господа, что сие случилось без кровопролития и потери со стороны вашей. Подтверждаю всем вообще гражданам и поселянам, священнослужителям и мирянам быть осторожными и, предав забвению все претерпенные вами угнетения, усердствовать приверженностью к императорскому престолу и повелениям сиятельнейшего графа, вас избавившего.

Граждане! Докажите ему стараниями вашими, что вы можете быть достойными гражданами, а вы, поселяне, – что занимаетесь праведными трудами и земледелием; а те, кои имеют дух храбрый и воинственный, можете храбростью своею доказать верность и приверженность вашу и заслужить тем доверенность графа, дабы он, будучи поведением вашим доволен, донес об этом ее императорскому величеству. Итак, как из всей армянской нации вы первые видели спасение и пользуетесь оным, то старайтесь быть единодушными и на деле доказать приверженность вашу первому полководцу, и деяния верности вашей да послужат верностию и тем из нашей нации, кои с подобным рвением ждут вожделенного спасения… Может быть, я, если угодно будет Богу, увижу сыновей своих, и Господь, спасший и обрадовавший вас, спасет и обрадует остальных из нашей нации и не предаст вас более в руки притеснителей ваших. Да отворятся для вас врата счастия, и да усилит более и более Всевышний десницу полководца вашего, и как врата Дербента открыты, да откроются врата вашей Армении».

Иосиф приехал в Дербент тогда, когда граф Зубов двинулся далее. Пользуясь вниманием, которое оказывали ему многие влиятельные лица в России, армянский архиепископ вздумал вмешаться в дела покоренного ханства. Иосиф стал отбирать христиан, живших по разным случаям среди магометанских семейств, не упускал случая придираться к мусульманам, старался унизить последних пред армянами, словом, в самое короткое время своего пребывания в Дербенте восстановил против себя все население. Генерал-майор Савельев жаловался графу Зубову, что архиепископ самопроизвольно вмешивается в дела, а дербентский наиб Хадыр-бек просил уволить его от должности. Главнокомандующий отправил Савельеву открытое предписание, в котором сообщал, что, будучи начальником гарнизона и исполнителем предначертаний одного только главнокомандующего, он обязан не допускать никаких посторонних влияний и прежде всего иметь в виду, что спокойствие страны обеспечивается удалением от жителей всякого неудовольствия, и, следовательно, «запрещать и истреблять все, что может навести им беспокойства».

Не довольствуясь этим предписанием, без сомнения скоро сделавшимся известным армянскому архиепископу, граф Зубов вызвал Иосифа в главную квартиру, но и там принужден был ограничить слишком неуместную и даже вредную деятельность архипастыря.

Войдя в сношение с эчмиадзинским патриархом и не спрашивая ничьего позволения, Иосиф написал вместе с ним коллективное послание к армянам, жившим в Карабахе (Шушинском ханстве) и других местах Закавказья, в котором говорилось, что русские войска вступили в Персию с главным намерением освободить армян от ига мусульман и сделать их независимыми. Это послание произвело всеобщее волнение среди жителей Закавказья: армяне мечтали о восстановлении царства «Великой Армении», мусульмане же, напротив, опасались порабощения и утраты их господства и привилегий. Более других это известие озаботило Ибраим-хана Шушинского, имевшего основание предполагать, что русские приближаются к его владениям с целью сложить с него ханское достоинство. Убеждение в последнем было тем сильнее у Ибраим-хана, что во время осады Ганжи он слышал то же самое и от грузинского царя Ираклия.

Мы видели, что Ираклий не хотел упустить из рук «добычи ганжинской» и потому еще в феврале месяце отправил к Ганже сына своего царевича Александра, как говорили тогда, с тремя тысячами человек не войска, а ополчившихся грузин, потому что нельзя же назвать войском людей босых, с палками, без ружей и имевших весьма скудные средства для пропитания. Во время похода грузины следовали партиями, человек по пятнадцати, причем каждый обязан был иметь при себе провиант и продовольствоваться как знает. Естественно, что те, которые выступали в поход прежде других, скорее расходовали свой провиант и возвращались домой, не испрашивая ничьего позволения, так что ни царь, а равно никто из начальников не мог определить действительного числа войск, и было ли с царевичем Александром действительно три тысячи человек, сказать трудно. Зато достоверно известно, что не прошло и трех месяцев со дня обложения Ганжи, как все войска Александра, за недостатком продовольствия, разошлись по домам. Под Ганжею осталось только сто человек грузин, когда Ибраим-хан Шушинский и Омар-хан Аварский, по совету того же Ираклия, подошли со своими войсками к городу и осадили его. Пока Ираклий собирал вторично свои войска, карабахский хан вел переговоры с Джевад-ханом и, как только узнал о вторичном движении грузинских войск, Ибраим тотчас же заключил с ганжинским ханом перемирие, взял с него 10 000 рублей, сына и сестру в аманаты и отступил от крепости. Аварский хан удовольствовался выдачею по сорока рублей на каждого из его воинов и также ушел в свои владения. Когда в мае Ираклий подошел к Ганже, то все уже было покончено и ему не оставалось ничего более, как удовольствоваться возвращением захваченных, при нашествии Ага-Магомет-хана, четырехсот человек пленных грузин. Раздосадованный изменою, Ираклий высказал Ибраиму, что русские войска присланы в Персию для усиления Грузии и подчинения власти царя как его, Ибраим-хана, так и других магометанских владельцев.

После таких угроз послание армянского патриарха и архиепископа Иосифа должно было крайне встревожить Ибраим-хана. Он призвал к себе мелика Джемширова и, угрожая ему казнью, если не утихнет волнение, прибавил, однако же, что боится русских столько же, сколько и Ага-Магомет-хана. Тем не менее для устранения грозившей, по его мнению, опасности Ибраим отправил своих посланников к Мустафе-хану Шемахинскому и Селиму Текинскому с намерением заключить с ними оборонительный союз против русских. Будучи в ссоре с Селимом, Ибраим старался примириться с ним, искал руки его сестры и в то же время, под предлогом приветствования главнокомандующего, отправил одного из довереннейших лиц в русский лагерь с значительною суммою денег и с поручением склонить на свою сторону, при помощи обещаний и подарков, находившегося в нашем лагере Нур-Али-хана и уговорить его убить главнокомандующего.

Двадцатилетний Нур-Али-хан, родной племянник известного Керим-хана, по неудовольствию бежал из Персии и явился к графу Зубову еще в апреле месяце, вскоре после приезда главнокомандующего в Кизляр. Заявляя о своей преданности России, Нур-Али высказал желание служить при русских войсках, и граф Зубов взял его с собою, полагая, что он может быть с пользою употреблен по персидским делам.

Во все время пребывания своего в русском лагере Нур-Али пользовался полным вниманием главнокомандующего и вел себя так, что не подавал никакого повода к сомнению относительно его верности и преданности России. Он называл графа Зубова своим отцом и казался преданным ему всею сыновнею горячностью. Не получая ни в чем отказа, Нур-Али успел собрать около себя до ста человек персиян, под именем нукеров, конюших, верблюжников и проч. Окруженный столь многочисленною свитою и получая значительное содержание, он жил в свое удовольствие, в особенности со времени побега Шейх-Али-хана, оставшееся имущество которого было отдано Нур-Али-хану.

Молодой хан днем занимался джигитовкою, а по вечерам, окруженный толпою своих нукеров, наслаждался песенниками, которые, по словам очевидца, имея весьма приятные голоса, «по большей части пели одну любовную персидскую песню, которая столь понравилась у нас в армии, что почти все ее вытвердили и пели».

Казалось, что Нур-Али нечего было желать лучшего, но, как истый персиянин, он, не обладая великодушием и благодарностью, носил в себе коварство и измену. Вскоре после прибытия в русский лагерь посла шушинского хана стали замечать, что Нур-Али по ночам выходит из палатки и весьма часто совещается с посланниками Ибраима. На вопрос о причинах такого поведения Нур-Али отвечал, что ходит для того, чтобы выведать от посланника что-либо полезное для главнокомандующего. Не имея основания обвинять хана в измене, граф Зубов оставил его до времени на свободе, но приказал следить за его поведением и поступками. Нур-Али продолжал свои сношения с посланником Ибраим-хана, который передал ему три тысячи рублей денег и заявил, что если он исполнит задуманное предприятие, то Ибраим-хан обязуется выдать за Нур-Али свою дочь, красавицу, известную всему Закавказью и впоследствии украшавшую гарем Фет-Али-шаха. Прельщенный таким обещанием, молодой хан склонился на сторону Ибраим-хана и, по наущению его посланника, вошел в сношение с Мустафою, ханом Шемахинским и Селимом, ханом Текинским. Под видом откровенности и истинного расположения Нур-Али сообщил им, что главнокомандующий, за медленную присылку заложников, имеет в виду низложить как Мустафу, так и Селим-хана Текинского, а вместо них поручить управление ему, Нур-Али; но что он, радея своим единоверцам и по долгу магометанской религии, извещает о том ханов. Нетрудно представить себе то впечатление, которое произвело это известие на обоих ханов, и без того мало преданных России. До сих пор враждебные друг другу[492], они готовы были теперь соединиться вместе, чтобы действовать совокупными силами против русских войск. Существовавшую между ними вражду они хотели сделать орудием для исполнения своих замыслов. Под предлогом взаимного примирения оба хана отправили к графу Зубову своих посланников с объявлением, что желают съехаться на свидание и просят главнокомандующего не тревожиться тем, что они станут собирать войска в значительном числе.

– По бывшему между ханами несогласию, – говорили посланники, – осторожность воспрещает им при свидании быть в малых силах и иметь менее пяти тысяч человек с каждой стороны.

– При всяком сборе более пятисот человек, – отвечал на это граф Зубов, – осторожность с моей стороны требует ввести свои силы в те земли, где составляется сильное ополчение, и потому я желал бы, чтобы ханы своих войск не собирали.

Несмотря на такое предупреждение, ханы готовились к обороне. У текинского хана в течение четырех суток каждую ночь собирались чиновники и советники и наконец положили сделать распоряжение, чтобы все жители вооружились тайным образом.

То же самое сделал и хан Шемахинский. Переговоры и совещания эти не могли оставаться тайною, и до главнокомандующего стали доходить слухи о существовании тайных сношений и весьма частых пересылок между ханами Шемахинским, Текинским и Шушинским. Хотя причина этих сношений вначале и не была известна, но скоро случай открыл все козни врагов России.

Однажды Нур-Али-хан, занимаясь, по обыкновению, джигитовкою, уронил с головы шапку. Приставленный для наблюдения за ханом чиновник заметил при этом, что из шапки выпало письмо, адресованное к Мустафа-хану Шемахинскому, поднял его и спрятал от хана. Последний, позабыв о вложенном в шапку письме, в течение целого дня не хватился его, и оно было тотчас же представлено главнокомандующему. Нур-Али-хан назначал Мустафе день и час, когда он должен был напасть нечаянно на русский лагерь и стараться окружить ставку главнокомандующего. Молодой хан обещал быть со своею свитою в совершенной готовности и совокупными силами убить графа Зубова. Судя по себе, персияне полагали, что со смертью главнокомандующего все планы русских рушатся, войска разбегутся и заговорщики останутся победителями.

С наступлением ночи палатка Нур-Али-хана была, по приказанию графа Зубова, окружена войсками, хан был арестован и впоследствии отправлен через Баку в Астрахань. Вместе с арестом хана была взята и вся его свита, у которой найдено тайно приготовленное оружие, иметь которое персиянам было строго воспрещено.

Известие о том, что Нур-Али арестован и замысел его открыт, заставило Мустафа-хана Шемахинского бежать на гору Фит-Даг и запереться в тамошней крепости. Селим-хан притих и до времени оставался в своем владении, а Ибраим-хан Шушинский, желая скрыть свое участие в общем заговоре против главнокомандующего, отправил в русский лагерь своего сына Абул-Фет-агу с письмом, в котором писал, что посылает сына в знак отличного усердия к высочайшему престолу.

Полагая, что бегство Мустафы может вызвать между шемахинцами волнение, подобное тому, которое было вызвано побегом Шейх-Алихана среди кубинцев, граф Зубов разослал оповещение, в котором просил как шемахинцев, так и шекинцев оставаться спокойными, и поручил архиепископу Иосифу объяснить ханам, через преданных ему армян, что русские не имеют против них никаких вредных намерений.

В то же время главнокомандующий, не переменяя дружеского тона и не подавая вида, что знает об участии Мустафы в общем покушении на его жизнь, написал хану письмо, где говорил, что, по доходящим до него слухам, которым, впрочем, он не дает веры, некоторые недоброжелательные люди стараются прервать между ними добрые отношения и приязнь, «которая с его, Мустафа-хана, стороны утверждена клятвенным вступлением в подданство ее императорского величества». Граф Зубов писал, что, не видя ни оснований, ни выгоды для хана в прекращении дружественных отношений, отправляет к нему майора Качкачева, вместе с посланником хана Карабахского, коим поручает объявить Мустафе свое расположение, и, чтобы успокоить обе стороны, просит исполнить требование, которое словесно будет объявлено майором Качкачевым.

Ибраим-хану главнокомандующий писал, что удерживал его посланника так долго в своем лагере потому, что в лице его желал ближе ознакомиться с самим Ибраим-ханом, узнать его виды и намерения, соблюдать которые он сам искренно желает.

По приезде в Шемаху майор Качкачев передал Мустафе желание главнокомандующего, чтобы хан прислал в аманаты брата своего, молодого мальчика, и, в доказательство своего расположения, приехал бы сам в русский лагерь для свидания с графом Зубовым. Мустафа отвечал, что готов исполнить все желания главнокомандующего, но считает для себя обидным требование брата в аманаты и видит в этом сомнение в его верности.

– Я настолько предан России, – говорил Мустафа, – что прошу считать владения мои не иначе, как Астраханскою губерниею, и хотя Ага-Магомет-хан требовал от меня присылки аманатов, но я не только из родственников, но даже и из подчиненных никого не послал, а всегда был и есмь ему неприятель. Когда русские войска прибыли к Дербенту, я один разбил войска Ага-Магомет-хана и свою приверженность России засвидетельствовал лично главнокомандующему.

Что касается до приезда в русский лагерь, то Мустафа уклонялся от этого, говоря, что опасается графа Зубова, «как человека большого и во всем пред ним преимущественнейшего». Хан просил доставить ему случай видеться с кем-нибудь из генералов или с армянским архиепископом Иосифом, для чего и обещал выехать из Шемахи в то селение, которое назначено будет местом свидания. Главнокомандующий отвечал, что Мустафа может видеться с архиепископом Иосифом в ближайшем армянском монастыре.

Свидание это состоялось в монастыре Св. Стефана. Иосиф, по поручению графа Зубова, объявил Мустафе, что главнокомандующий желает приезда его в лагерь для того, чтобы восстановить прежнюю дружбу, расстроенную людьми недоброжелательными, что он не имеет намерения сделать что-либо неприятное хану, а тем более низложить его и заменить другим и что, наконец, оставаясь спокойным, Мустафа может рассчитывать на полное во всем содействие со стороны главнокомандующего, так как он и все его ханство находятся под покровительством России.

Хан просил архиепископа присягнуть в том, что все сказанное им справедливо, и когда Иосиф исполнил требование хана, то последний, со своей стороны, также вторично присягнул быть навсегда верным подданным русской императрице, но в русский лагерь все-таки не приехал и, как увидим, весьма скоро нарушил данную клятву. Поводом к такому нарушению были происки хамбутая Казыкумухского и Шейх-Али, бывшего хана Дербентского.

Все еще живший в селении Ахты и претерпевавший крайнюю нужду Шейх-Али, не видя ни от кого помощи, намерен был пробраться во владения султана Эллисуйского или удалиться в Персию. Узнавши об этом, хамбутай Казыкумухский отговаривал бывшего хана от такого поступка и даже имел с ним личное свидание, при котором советовал Шейх-Али остаться в селении Ахты. Он говорил ему, что русские войска не могут оставаться вечно в Дагестане, что они должны скоро возвратиться на линию, и тогда обещал восстановить Шейх-Али по-прежнему в ханском достоинстве.

Хамбутай рассчитывал, что, пока Шейх-Али-хан будет находиться среди ахтинцев, принадлежавших прежде кубинским ханам, до тех пор они все-таки будут признавать над собою некоторое влияние хамбутая, но как только Шейх-Али оставит селение, то жители легко могут изъявить желание присоединиться к кубинской провинции и, следовательно, поступить под защиту России.

Шейх-Али-хан соглашался остаться в селении Ахты, но жаловался хану Казыкумухскому на недостаток средств к жизни, и хотя последний прислал ему в подарок пять лошадей, но тем и ограничил свое вспомоществование. Несчастный хан принужден был все имевшиеся у него серебряные вещи переделать в хамбутаеву монету, чтобы покупать необходимое для пропитания.

Ввиду столь безвыходного положения Шейх-Али, скрытно от хамбутая, отправил своего доверенного к кадию Акушенскому с просьбою, чтобы он, через пользующихся расположением и доверием русского правительства шамхала Тарковского и его сына Мегтия, испросил ему прощение. Посланник говорил кадию Акушенскому, что если он и шамхал удостоверят Шейх-Али в совершенной безопасности, то он тотчас же приедет в Кубу с повинною к графу Зубову и возьмет в жены дочь шамхала, в то время вдову, бывшую в замужестве за покойным его братом, Ахмет-ханом.

Только что присягнувший на подданство России кадий Акушенский не думал о Шейх-Али-хане, а хлопотал о возвращении оружия, отобранного у даргинцев и акушенцев при занятии нами Дербента. Видя и здесь неудачу, Шейх-Али, по совету матери, высказывал желание покориться, выдать аманатов и хотел просить уже не о возвращении ханства, а о доставлении ему сколько-нибудь спокойной жизни и обеспеченного существования, но и на этот раз бывшие при нем чиновники и в особенности мирза Каспулат, которому он более всего верил, отговорили его от такого намерения. Они, напротив того, старались всеми силами восстановить против России дербентцев и кубинцев и успели настолько, что до главнокомандующего стали доходить слухи, что кубинский наиб Вали-бек, наружно нам преданный, в действительности поддерживает постоянные сношения с Шейх-Али-ханом и находится в числе наших недоброжелателей.

Не придавая этим слухам полного значения достоверности, граф Зубов поручил, однако же, Булгакову наблюдать за поведением Вали-бека и стараться вызвать поскорее в Кубу Гасан-бека-агу, брата Шейх-Али-хана. Зная, что Гасан пользуется большим уважением среди жителей Кубинского ханства, граф Зубов предполагал сделать его ханом и тем еще более обеспечить преданность к нам жителей этой провинции. Гасан-бек изъявил на это согласие, благодарил главнокомандующего и обещал в самом непродолжительном времени приехать в Кубу.

«По измене Шейх-Али, – писал граф Зубов генералу Савельеву, – дербентская и кубинская провинции остаются без настоящего и прочного обладателя, а без того обитатели не могут иметь основательной в своем благосостоянии уверенности, то ныне, по обнажении передо мною сущего положения занимаемых нашими войсками областей и причин связей их и способов к упрочению оных, предполагал бы я восстановить в Кубе законного сына Фет-Али-хана, Гасан-бека, дочь его, Фет-Али-хана, дербентскую правительницу (Периджи-ханум) соединить с Мегтием Бойнакским, коему отец уступает титло, право и все владения шамхальские[493] и который – по положению сих владений, близкому к нашим границам и открытому, – никогда не может отбыть от нашей зависимости. Прочное и выгодное усиление в том краю такого владельца, учиня его дербентским ханом, может служить к соединению Ширвана с Дагестаном и на настоящие и будущие времена, по многим невместимым здесь соображениям, может быть весьма нам полезно и безопасно, когда дербентская крепость будет нами занимаема.

Вследствие чего прошу вас, сообразя все известные относительно сочетания Мегтия с дербентскою правительницею и введения его во владение Дербентом обстоятельства, внутреннее положение дербентской области и отношения оной внешние (я разумею связи с Кубою и с горцами посредством Кюринской провинции), уведомить меня в подробности, не утаивая и не уменьшая тех препятствий, кои при сем предвидеть можете, – но не чините предложений».

Усиление шамхала Тарковского присоединением к его владениям Дербентского ханства граф Зубов признавал полезным для России в том отношении, что оно могло служить обузданию хамбутая Казыкумухского, человека наиболее других недоброжелательного к видам нашего правительства. Лежащая на плоскости Кюринская провинция, некогда принадлежавшая Дербентскому ханству и сопредельная с ним, в последнее время находилась во владении Сурхая, хамбутая Казыкумухского, и составляла самую существенную часть его владений, ибо весь скот его подданных на осень и зиму спускался с гор на плоскость и пользовался пастбищными местами Кюринской области. Сопредельность последней с Дербентским ханством и неимение прочной защиты были причиною, что Сурхай и его подданные всегда нуждались в добром к ним расположении дербентских владельцев и хранили с ними союз. С другой стороны, жители Кубинского ханства всегда находили убежище в Дербенте, в случае нападения горцев, и потому сначала сохраняли связь, а потом соединились под одною властью дербентских и кубинских ханов.

Таким образом, сочетав Мегтия браком с Периджи-ханум и поставив Гасана ханом в кубинской провинции, граф Зубов надеялся, что они, по родству и по взаимным интересам, будут находиться в постоянном союзе и удержат горцев от неприязненных действий против России и своих собственных владений. Что касается до усиления шамхала присоединением к нему новой провинции, главнокомандующий не находил в этом усилении ничего противного пользам нашего правительства, ибо хотя шамхал и приобретал значительный перевес над прочими дагестанскими владельцами, но как владения его были открыты и прилегали к нашим границам, а в Дербенте предполагалось содержать постоянный гарнизон, то граф Зубов находил, что совокупность этих причин достаточна для того, чтобы шамхал сохранял отношения верного подданного России.

Все эти соображения заставляли главнокомандующего просить разрешения императрицы на приведение в исполнение его предположений и на присоединение дербентской области к владениям шамхала Тарковского.

«Дербентцы, – писал граф Зубов, – конечно, не окажут к сему на первый случай доброхотливости, но есть многие очевидные для них в сем пользы, ибо до сих пор в Тарках купцы их платят великую пошлину, и весьма стеснены они всегда от стороны Дагестана. Убеждения сии и ласковое и справедливое нового их владельца с ними обращение удобно и скоро могли бы их успокоить. Сие соединение Дагестана с Ширваном обеспеча и с прочностию утвердя влияние наше от Терека до реки Куры (ибо и шемахинский хан при содержании нашем Баку не возможет отважиться к причинению вреда), положит оплот дерзостям необузданных горцев, а может быть, и оные собственными пользами принуждены станут пребывать в тишине, и линия наша с сей стороны приведется в большую безопасность».

Не ожидая, однако же, утверждения своих представлений, граф Зубов решился привести в исполнение свое предположение относительно Гасан-бека. Сознавая, что вызов его в Кубу должен неприятно подействовать, а может, и восстановить против нас дербентского наиба Хадыр-бека, стремившегося к распространению своей власти и над кубинским ханством, главнокомандующий поручил генерал-майору Савельеву следить за его поведением и, в случае какого-либо неприязненного поступка, арестовать его и выслать в Астрахань. Удаление Хадыр-бека не могло иметь никакого влияния на дела, так как правительница Дербентского ханства Периджи-ханум сама ходатайствовала за своего брата Гасан-бека и даже желала сама приехать в Кубу, чтобы участвовать в торжестве постановления его в ханском достоинстве.

Заботясь о том, чтобы Гасан скорее прибыл в Кубу, Периджи-ханум прислала в этот город семнадцать человек почетнейших дербентских старшин, которые, соединясь с двадцатью семью человеками кубинцев, были отправлены в Эллису – местопребывание Гасана – в качестве депутатов для приглашения его на ханство.

Известие о восстановлении Гасан-бека было новым ударом для Шейх-Али-хана, терявшего последнюю надежду на возможность возвращения в свои владения. Желая воспрепятствовать намерению русских, Шейх-Али просил содействия хамбутая и через него вошел в сношение с Мустафою-ханом Шемахинским и Селимом Текинским. Мустафа уверял, что если хамбутай вооружится против русских, то и он не оставит нанести им вред, а Селим говорил, что русских страшиться нечего и что каждый истинный мусульманин обязан против них ополчаться. Заручившись такими обещаниями, хамбутай решился выйти из выжидательного положения и стал собирать свои войска.

Посланный, с небольшим числом казаков, для составления карты Кубинского ханства, капитан Симонович донес Булгакову, что, быв в селении Худат, он слышал, будто бы хамбутай Казыкумухский, войдя в соглашение с Омар-ханом Аварским и другими владельцами, собирается напасть на кубинский отряд из селения Дзейхура, лежащего на реке Самуре. К этому известию Симонович прибавил, что когда он, с находящимися при нем казаками, приблизился к этой реке, то на противоположном берегу ее, во владениях хана Казыкумухского, зажжены были тотчас же маяки, и заметно было движение среди населения, отправлявшего свое имущество в горы.

Почти одновременно с этим донесением в лагерь кубинского отряда явились два еврея, с объявлением, что в селении Ахты и в особенности во владениях хамбутая собираются войска, к которым, по приглашению, присоединяются джаро-белоканские лезгины и другие горские народы. Спустя несколько дней к Булгакову прибыл посланник табасаранского владельца с извещением, что хамбутай набрал уже до 15 000 человек войска, составленного из кюринцев, джарцев, акушинцев, рутульцев и других, и что в тайном соглашении с ним находятся ханы Шемахинский и Шекинский.

Все эти сведения, по своей важности, не могли быть оставлены без внимания и вызвали самый бдительный надзор за поведением хамбутая. Посланные генералами Булгаковым и Савельевым с разных сторон в Казыкумух, возвратившись, приносили неблагоприятные сведения о поступках тамошнего хана. Они единогласно утверждали, что к хамбутаю прибыл турецкий эмисар, байрактар Осман, с большою суммою денег и письмами от сераскира Анатолийского; что такие же точно письма были адресованы к Омар-хану Аварскому; что в письмах этих оба владельца призываются к единодушному и совокупному сопротивлению русским и что хамбутай, по поводу этих писем, пригласил к себе всех старшин народа. Он предъявил собравшимся турецкие письма, в которых говорилось, что если русские завладеют персидскими городами, лежащими при подошве Кавказских гор, то дагестанцы, оставшись в средине русских владений, должны будут, несмотря на неприступность их жилищ, положить оружие и покориться русскому правительству. По прочтении этих писем хамбутай высказал желание противиться завоевательным видам России, сделал некоторым подарки из присланных ему денег и приказал всем быть готовыми к выступлению со своими войсками. Некоторые из старшин пытались было отклонить своего хана от такого намерения, говоря, что было бы полезнее войти в приязненные отношения к русским, потому что и без того горцы не могут выгнать своего скота на плоскость и должны оттого разориться, но хамбутай не признал этих доводов основательными и приказал собирать войска.

Постоянный союзник хамбутая Омар-хан Аварский отказался от участия в нападении на русских, считая это невыгодным для себя, ввиду переговоров о подданстве, веденных им с главнокомандующим. Еще в сентябре Омар-хан писал графу Зубову, что царь Ираклий до сих пор платил ему ежегодно по 5000 рублей ханскими деньгами и, сверх того, отдавал пятнадцать деревень в полное его управление, а потому хан желал бы знать, будет ли он, со вступлением в подданство России, пользоваться теми же преимуществами; какое получит он от России награждение и в каком положении будут находиться к нему его подданные. Главнокомандующий отвечал, что со вступлением Омар-хана в подданство ее величества ему назначено будет ежегодное жалованье; что дань, платимая хану грузинским царем, останется по-прежнему в полном его распоряжении, и так как, служа великой императрице, хан «учинится» ему братом, то граф Зубов, «радея о его пользе, не упустит испросить ему особливых благодеяний».

Когда офицер, посланный с письмом главнокомандующего, прибыл к Омар-хану для приведения его к присяге на подданство России, то хан стал уклоняться, говоря, что ему надобно подумать и переговорить со своими подданными, для того чтобы не только он, но и подвластные ему оставались всегда верными русской императрице.

Переговоры эти шли довольно медленно; хан не давал решительного ответа и наконец объявил, что, вступив в подданство России, опасается быть сравненным с мелкими владельцами и что ему не будут выдавать положенного жалованья. В обеспечение себя он просил выдать содержание за год вперед и за два года вперед выдать те деньги, которые ему следует получить от грузинского царя.

Конечно, требование это не могло быть удовлетворено, и переговоры о подданстве аварского хана кончились ничем, но имели ту хорошую сторону, что Омар не принимал непосредственного участия в замыслах хамбутая Казыкумухского. Последний, не надеясь на его содействие, отправил брата к своим союзникам: ханам Текинскому, Шемахинскому и Шушинскому с предложением собрать также свои ополчения и быть готовыми к тому времени, когда он, «положась на Бога, будет драться с войском российским».

– Если Ага-Магомет-хан услышит о нашем сопротивлении, – говорил хамбутай, – отправляя своего брата, то, конечно, при нападении на нас войск российских подаст нам помощь.

Получив сведения, что в Казыкумухе собирается весьма значительное ополчение горцев, граф Зубов поручил генералу Булгакову присоединить к себе кубинскую конницу, численность которой доходила до 2000 человек, и, выступив из лагеря, приблизиться к берегам реки Самура, с тем что в случае если бы неприятель осмелился, переправившись в верховьях этой реки, спуститься на плоскость, то атаковать его, но ни в каком случае не преследовать русскими войсками, а употребить для того кубинскую конницу.

Между тем 28 сентября до Дербента дошли слухи, что хамбутай намерен был, в ночь на 29 сентября или непременно 30-го числа, переправившись на правый берег реки Самура, напасть на посты кубинского отряда, в разных местах расположенные.

Действительно, 29 сентября одна из горских партий, спустившись на равнину, атаковала наш воловий транспорт, шедший с хлебом, купленным в селениях, расположенных по реке Самуру. Хотя транспорт этот и конвоировался командою в пятьдесят человек, но неприятель успел отбить 23 повозки, отставшие от остальных. На другой день скопище горцев напало на стадо волов, пасшихся недалеко от отряда, причем успело отогнать 145 волов и захватить нескольких погонщиков. Оба этих нападения были совершенно неожиданны для кубинского отряда, хотя в городе давно знали о намерениях хана Казыкумухского. За несколько дней до нападения старшина селения Алпан приезжал к Вали-беку, советовался с ним и сообщил о намерении горцев напасть на русские войска, но кубинский наиб, зная о предстоявшем нападении, не счел, конечно, нужным предупредить Булгакова, точно так же как скрыл от него и то, что местом сбора горского ополчения избрано селение Алпаны, лежащее против единственного ущелья, по которому горцы могли спуститься на кубинскую равнину. Граф Зубов приказал арестовать Вали-бека и доставить в главную квартиру.

Ободренный первыми успехами своих сподвижников, Сурхай-хан на рассвете 29 сентября прислал своего чиновника в селение Алпаны, к тамошнему старшине и своему приятелю Магомет-беку, с известием, что он, остановившись за рекою Кусарою, намерен прибыть в его селение. Магомет-бек, в сопровождении нескольких человек жителей, отправился навстречу хамбутаю и, посоветовавшись с ним, решил, что казыкумухцы займут селение Алпаны и тотчас же расставят по всем дорогам пикеты, с тою целью, чтобы не пропускать никого на кубинскую равнину. В тот же день, вечером, в селении Алпаны происходило новое совещание, на котором представители разных горских племен, решившись воспользоваться всеми выгодами нечаянного нападения, положили не откладывать его в долгий ящик, но выступить в полночь, идти к Кубе как можно тише и сделать нападение на русские войска с разных сторон.

Между тем генерал Булгаков, получив из Дербента от генерала Савельева уведомление о намерении горцев напасть на его отряд, отправил для открытия неприятеля капитана Семенова со 100 человеками егерей. Пройдя версты четыре и вступив в ущелье, ведущее в селение Алпаны, Семенов скоро встретил в нем неприятельские разъезды, остановился и послал о том донесение Булгакову. На усиление отряда Семенова был тотчас отправлен подполковник Бакунин с 800 человек пехоты, 100 казаками и двумя орудиями. Только с наступлением ночи Бакунин, втянувшись в ущелье, успел соединиться с отрядом Семенова. Ущелье, в котором находились теперь оба отряда, было сплошь покрыто густым лесом, и так как оно служило единственным проходом на кубинскую равнину, то Бакунин должен бы был предполагать, что все скопище горцев сосредоточено в этом пункте или где-нибудь поблизости. Несмотря на то, не зная сил противника, ни места его расположения, Бакунин, не обращая внимания на темноту ночи, густоту леса и незначительность своих сил, решился двигаться вперед и атаковать неприятеля. С первым движением он был встречен выстрелами неприятельских разъездов и затем всю ночь имел беспрерывную перестрелку с передовыми пикетами горцев, постепенно отступавшими. На рассвете 1 октября Бакунин подошел к селению Алпаны, расположенному на покатости горы и отделенному от него оврагом, в глубине которого скрывался неприятель, численностью в 15 000 человек.

Едва наш отряд стал выходить из леса, оканчивавшегося почти у самого берега оврага, как горцы бросились в шашки. Атака их была столь стремительна, что бывшие при отряде два орудия успели сделать только по нескольку выстрелов и были захвачены неприятелем. Ободренные своею многочисленностию, горцы дрались отчаянно; они окружили отряд со всех сторон и почти уничтожили его. Бакунин и Семенов были убиты в самом начале дела; много офицеров и нижних чинов выбыло из строя убитыми или ранеными. Уцелевшие от общего погрома, скрывшись за случайно попавшимися бревнами, отбивались до тех пор, пока не пришел к ним на помощь Углицкий пехотный полк, с четырьмя полковыми орудиями, под начальством полковника Стоянова.

Не имея никаких сведений об отряде подполковника Бакунина, генерал Булгаков, услышав орудийные выстрелы и ружейную перестрелку, тотчас же отправил на помощь Бакунину Углицкий полк, но он пришел на место действия тогда, когда отряд Бакунина был уже уничтожен. Горцы до того были увлечены боем, что узнали о прибытии подкреплений лишь тогда, когда в тыл им посыпались ружейные выстрелы и картечь. Видя прибытие свежих сил русских и довольствуясь приобретенною победою, неприятель стал отступать, а когда полковник Стоянов бросился в штыки, то горцы обратились в бегство и рассыпались в разные стороны. Оставив на поле сражения убитого сына, нескольких наибов и старшин, хамбутай, вместе с Шейх-Али-ханом, бежали в горы. Мы потеряли в этом деле б человек офицеров убитыми и нижних чинов: убитыми 46 и ранеными 94 человека.

Неприязненный поступок хамбутая требовал достойного возмездия, но граф Зубов, имея в виду высочайшее повеление не подвергать войска опасности и напрасной потере углублением в горы и преследованием хищников, изыскивал иной способ для наказания хана Казыкумухского. Главнокомандующий отправил письма к шамхалу Тарковскому, кадию Табасаранскому и уцмию Каракайдакскому с предложением, чтобы они, соединившись вместе, сделали нападение на кюринскую провинцию в то время, когда генерал Булгаков вторгнется во владения хамбутая со стороны Кубы.

«Довольно известно сим владельцам, – писал граф Зубов, – что главнокомандующий со вверенными ему всемилостивейшею монархинею войсками, проходя земли Дагестана и Ширвана, соблюл и соблюдает все то, что нужно к обеспечению жителей в их собственности и к вящему утверждению между ними спокойствия.

Но и при таком добром поведении видит он, что хамбутай Казыкумухский, ворвавшись в кубинскую провинцию, дерзнул не только нарушить благосостояние жителей, но даже и сделать удар на расположенную у Кубы часть российских войск. И хотя сим злым покушением навлек он на себя чувствительный удар, какой свойственно нанести всегда победоносному оружию ее императорского величества, но как весь Дагестан есть свидетель, что главнокомандующий не подал хамбутаю ни малейшей причины к злому против нас расположению, то и не может обойтись без чувствительнейшего еще его наказания искоренением сил сего коварного владельца.

На сей конец главнокомандующий, предписав генерал-поручику Булгакову действовать против хамбутая уже наступательно, как российскими, так и кубинскими войсками, просит сих владельцев, чтобы они со своей стороны, собрав свои войска и согласись между собою, ускорили ударить на принадлежащую хамбутаю провинцию Кюру и, пользуясь всею добычею, разделили бы по себе навсегда все лежащие в оной деревни».

Приглашение это не имело надлежащего успеха. Сын шамхала Тарковского, уцмий Каракайдакский и кадий Табасаранский, приехав в Дербент, объявили Савельеву, что если главнокомандующий желает их услуг, то они готовы действовать против Сурхая с находящимися теперь при них людьми – коих было при Мегтие 120, а при кадии и уцмии по 50 человек, – но только при содействии русских войск.

– Если же надобно нам собрать большее число войск, – говорили они, – то этого вскорости сделать невозможно, да и назначить время, когда они соберутся, также нельзя.

Вообще видно было, что они уклонялись от исполнения желания графа Зубова, а между тем хамбутай пользовался этим и, собрав остатки своих войск, расположил их по селениям Кюринской провинции, опасаясь, чтобы жители, мало ему преданные, не присоединились к русским. Он располагал собрать новые войска и надеялся теперь на содействие Омар-хана Аварского, кадия Акушенского и других мелких владельцев, получивших, в промежуток этого времени, фирманы турецкого правительства, обнадеживавшие их в скорой помощи. Порта извещала дагестанских владельцев, что как они до сих пор не оказали особенной преданности России, то потерпели бы еще немного, пока турецкое правительство окажет помощь и избавит их от всех бедствий. Обрадованные таким известием акушинцы, салатавцы, рутульцы и другие горские народы отправились на совещание к хамбутаю. Последний, поселившись в селении Чирах, убеждал их в необходимости сопротивления, собирал новые силы и часть своего ополчения, под предводительством сына Нух-бека, отправил к мельнице Салаг-Дегерман, куда и сам намерен был прибыть через несколько дней. Хамбутай хотел напасть на дербентские селения или захватить в свои руки дербентскую правительницу Периджи-ханум, выехавшую из Дербента в Кубу, навстречу брату.

В начале октября граф Зубов получил письма от Гасан-бека и матери его Бики-ханум, в которых они уведомляли, что уже выехали из Эллису и спешат в Кубу. Главнокомандующий отправил богатые подарки, присланные императрицею Периджи-ханум, и приглашал ее поторопиться приездом в Кубу. Посланный с подарками майор Ахвердов был встречен за двадцать верст от Дербента знатнейшими чиновниками, с конвоем в 200 человек. По приближении к городу Ахвердов встречен был пушечною пальбою и огромною толпою народа, с криками радости сопровождавшею его до дома правительницы, где посланника ожидали Хадыр-бек и почетнейшие лица магометанского духовенства.

Приняв подарки, Периджи-ханум тотчас же выехала для встречи брата Гасан-бека; ее сопровождал Хадыр-бек, несколько старшин и 37 человек конвоя. 14 октября Периджи прибыла в Кубу, а 16-го числа приехал туда же и Гасан-бек, с матерью, теткою и некоторыми другими родственниками. Народ с восторгом приветствовал Гасана, который 3 ноября был торжественно постановлен ханом.

Провозглашение Гасана кубинским ханом не послужило к окончательному успокоению кубинских жителей. Шейх-Али-хан, при содействии Сурхай-хана, хамбутая Казыкумухского, собрав вокруг себя толпу горцев, вторгся в пределы кубинской провинции и старался возмутить жителей. Одновременно с этим хамбутай, расположившись со своими войсками при замке Ханжал-кале, находившемся близ мельницы Салаг, отделял от себя небольшие партии, которые, спускаясь с гор на плоскость, грабили проезжавших из Дербента в Кубу и тем затрудняли сообщение между этими городами.

Признавая неудобным действовать в горах русскими войсками, граф Зубов предложил Гасан-хану собрать свои войска и при содействии нашего отряда изгнать неприятеля из кубинской провинции. В то же время для прекращения грабежей, производимых отрядами Сурхай-хана, главнокомандующий приказал генерал-майору Савельеву действовать наступательно со стороны Дербента и для большей его самостоятельности отправил из города Кубы на усиление генерал-майора Савельева два батальона Кавказского гренадерского полка, с четырьмя полковыми орудиями. С отправлением этих батальонов к Дербенту и по сборе Гасан-ханом своей конницы граф Зубов приказал генералу Булгакову выступить из лагеря близ Кубы и следовать к реке Самуру с четырьмя батальонами пехоты, девятью эскадронами кавалерии, двумя казачьими полками и всей артиллерией, бывшей при отряде. Расположившись на правом берегу реки, Булгаков, показывая вид, что намерен действовать наступательно, должен был только поддерживать кубинцев, но сам в горы и ущелья не вступать.

Перед выступлением своим из лагеря Булгаков отправил жителям селения Ахты прокламацию от своего имени, в которой требовал, чтобы ахтинцы не только не давали у себя убежища Шейх-Али-хану, но и выдали аманатов Гасан-хану, с тем, что если они не исполнят этого требования, то русские войска вступят в их владения, не дадут пощады жителям и не оставят камня на камне.

13 декабря жители селения Ахты прислали к Булгакову первейших старшин, с обещанием выдать аманатов и с объявлением, что Шейх-Али-хан уехал из их владений.

Между тем генерал-майор Савельев, выступив из Дербента с тремя батальонами пехоты и казачьим полком, двинулся к Ханжал-Кале, при котором были собраны войска хамбутая Казыкумухского. С приближением русского отряда неприятель оставил свою позицию и скрылся в горах. Хамбутай, видя перед собою русские войска и узнав о движении Булгакова со стороны реки Самура, прислал к Савельеву своего чиновника «Эля учипепия миролюбивого положения».

Присланному предложено было: не признавать Шейх-Али дербентским ханом, не давать ему ни пособия, ни убежища; признать Гасана кубинским ханом, обходиться с ним миролюбиво и не производить никаких подстреканий; возвратить всех русских пленных; выдать аманатов и возобновить с обеих сторон беспрепятственную торговлю и, наконец, в присутствии дагестанских владельцев дать присягу на Коране в сохранении верности России.

Сурхай исполнил требование генерал-майора Савельева, и наши отряды возвратились в места прежнего своего расположения.

Глава 7

Деятельность Ага-Магомет-хана. Слухи о приближении его к Азербайджану. Письмо графа Зубова к Мустафа-хану Шемаханскому. Положение азербайджанских ханов. Состояние Грузии. Экспедиция Римского-Корсакова к Ганже. Занятие этого города русскими войсками

Дойдя до Старой Шемахи, Каспийский корпус нигде не встретил войск Ага-Магомет-хана. Снявшись с Муганской степи при первом движении русских войск в Дагестан, он ушел внутрь Персии и, предоставив нам свободу действий, сам бросился с 60 000 человек своих войск в Хорасан, на усмирение, как говорили, возникших там волнений. В начале мая, по известиям, доходившим до графа Зубова, Ага-Магомет-хан возвратился в Тегеран, а в конце того же месяца выехал в Мазендеран, чтобы распорядиться укреплением этой провинции, зная, что русские намерены сделать высадку в Энзели или Астрабаде одновременно с тем, когда сухопутные войска их двинутся по ганжинской дороге через Ардевиль в Тавриз.

«Русские, – писал Ага-Магомет-хан в своем воззвании жителям, – вступились за грузин только потому, что они единоверны им, ибо императрице нет от Грузии никакой прибыли. Поэтому и персияне, по той же самой причине единоверия, обязаны единодушно ополчаться против неверных, стараться укрепить каждый город и селение и собрать достаточное число способных воинов».

Покорив Мешед и завладев там огромными сокровищами, принадлежавшими одному из потомков Шах-Надира, Ага-Магомет-хан не жалел денег для найма возможно большего числа войск, которые и сосредоточивал в различных пунктах своих владений: в астрабадской и мазендеранской провинциях, в Тавризе и Ардевиле. Он отправил даже небольшой отряд в Эривань, для занятия этого города, ввиду сомнительной к нему преданности и слабости эриванского хана. Не ограничиваясь этими распоряжениями, Ага-Магомет-хан отправил своего племянника, Аскер-хана, в Азербайджан с поручением убедить ханов Шемахинского, Текинского, Ганжинского и других, чтобы они старались заманить русские войска внутрь Персии, за реку Араке, в ардевильскую провинцию. Тогда, по уверению Аскер-хана, ни один русский живым не выйдет, ибо отряд их будет окружен со всех сторон: Ага-Магомет-хан атакует с фронта, персияне, находящиеся в Эривани, с тыла, а с правого фланга войска ханов Шемахинского, Текинского и Ганжинского.

Лица, преданные властителю Персии, распускали слух, что Сулейман-хан с 30 000 человек прибыл уже к реке Куре и что для главных сил заготовляется значительное продовольствие в Ардевиле.

Ага-Магомет-хан говорил, что в самом непродолжительном времени двинется в Талыши и займет Сальяны. Хан Талышинский просил помощи, а сальянский наиб писал графу Зубову, что объятые страхом жители думают оставить свои жилища. Главнокомандующий поручил контр-адмиралу Федорову с частью судов и посаженным на них десантом выйти в море и следовать к талышинским берегам, с тем чтобы, в случае надобности, сделать высадку в Ленкорани или в Сальянах. Граф Зубов не надеялся, однако же, чтобы эта экспедиция могла быть скоро приведена в исполнение, по недостатку судов для десанта. Контр-адмирал Федоров, обещая, еще в бытность графа Зубова в Астрахани, собрать до двадцати транспортных купеческих судов, на самом деле успел приискать только тринадцать, которые и пришлось употребить для перевозки провианта.

По прибытии нашей флотилии к Баку главнокомандующий, хотя и поручил Федорову задерживать все появляющиеся на море неприятельские киржимы и приспособлять их для будущего десанта, но таких киржимов персияне имели немного, да и те в виду нашего флота не решались выходить в море.

Несмотря на то, контр-адмирал Федоров успел снарядить экспедицию под командою бригадира Головатого из одной роты Владимирского полка с двумя орудиями и 200 человек черноморских казаков. Для посадки этих войск на суда хан Талышинский обещал прислать свои киржимы, но впоследствии объявил, что таких киржимов имеет только семь и большего числа прислать не может. Хотя Мустафа-хан Талышинский и был в числе преданных нам ханов, но высадить столь незначительный отряд в чужих владениях, среди населения неиспытанной преданности, было бы делом весьма неосмотрительным, а потому контр-адмирал Федоров требовал от хана аманата, которого тот сначала обещал прислать, но потом отказался, говоря, что русские войска ему теперь не надобны, что неприятель неопасен и что через неделю он даст знать, будет ли ему нужна помощь или нет. Скоро, однако же, Мустафа снова обратился с просьбою о помощи, потому что слухи о возможности вторжения Ага-Магомет-хана в его владения с каждым днем все более и более усиливались. Хан Шемахинский (Ширванский) писал главнокомандующему, что главный отряд персиян сосредоточивается у Ардевиля и что Ага-Магомет-хан намерен атаковать русских.

«Приятное письмо вашего высокостепенства, – писал граф Зубов в ответ на это Мустафа-хану Ширванскому, – с изъяснением, что передовые Ага-Магомет-хана войска уже прибыли в Ардевиль, я получил и благодарю вас за оное уведомление, яко знак неложный истинного вашего к высочайшему ее императорского величества престолу усердия. Между тем будет справедливо, что Ага-Магомет-хан расположен избавить меня от дальнейших над ним поисков, приближаясь сам к сим пределам, не могу скрыть пред вами радости моей, видя конец моему делу и надеясь, пред глазами вашего и всего здесь народа, показать на опыте мое дружественное ко всем благонамеренным и ко всемилостивейшей государыне преданным расположение, деятельным защищением их областей от лютого хищника, толикие беды им причинившего.

И поелику приспевает уже время подвинуть победоносные ее императорского величества войска за Куру, то желательно бы для меня было, чтобы все почтенные здешние владельцы, для покровительства коих вступили мы в персидские пределы, соединились со мною против общего разорителя своего.

Ваше высокостепенство, имея пред очами город ваш Шемаху, превращенный в пустыню рукою Ага-Магомет-хана, и еще не запомнив (не забыв) места, обагренные кровью ваших любезных подданных, погибших на службе вашей, из любви к вам и своему отечеству, от беззаконной сволочи мучителя; также неспокойным духом проходя в мыслях жестокие вами собственно и соседями вашими претерпенные от него гонения, надеюсь, подвигнетесь к праведному за то отмщению и присовокупите ваши способы к моим, обращаясь со мною, при общем сем деле, с душевною приязнью, кою имею право ожидать во взаимство моего к вам дружества, понеже, кроме мести за обиды и разорения, благо всея Ирании долженствует всех обитателей оныя побудить на истребление коварного и лютого грабителя. Следственно, не могу я сомневаться, чтобы при сем случае не избрали ваше высокостепенство того пути, который поведет вас и ваших подданных к непоколебимому блаженству, существующему под сению величайшей в свете монархини, низливающей токи милосердия своего во все концы вселенные и ныне пославшей меня ради освобождения края сего от неволи и восстановления низложенных и страждущих неповинно. Тем вящше убеждаюсь я к упованию на всех здешних, что в высокостепенном Муртаза-Кули-хане представляется ясный пример, с одной стороны, что единоутробное братство не могло спасти его от злодейства Ага-Магомет-хана, презирающего законы Божеские и человеческие и на которого, следовательно, никому положиться невозможно; с другой, что всемилостивейшая государыня, единым человеколюбием подвизаясь к сожалению о чужестранце, в собственном крае его обиженном, прияла жребий оного в мощную десницу свою и повелела мне, введя его в прежнее достояние, поступать подобно сему и против всех оскорбленных.

Я, следуя священнейшей ее императорского величества воле, достиг с победоносными войсками ее вашего владения, и никто из обитателей здешних не может упрекнуть нас, чтобы мы кого-либо притесняли или бы малейшую обиду кому причинили; а сие не доказывает ли ясно благих всемилостивейшей государыни намерений, обращаемых всегда и единственно к истинной пользе благонамеренных и спокойных и к постановлению в спокойное состояние всего здешнего края.

В заключение сего, не превозношаяся славою Российской империи, коея победы всему свету известны, и не исчисляя способов и сил, что имею и чего еще ожидаю, скажу только вам, высокостепенный приятель мой, что вступил я в Персию, не быв уверен, что никто не противостанет мне с оружием, но паче полагая встретить сильного и храброго неприятеля, следственно на сей случай состою готовым и достаточным, но желаю всегда, дабы ваше высокостепенство и ваши соседи, в доказательство усердия своего к высочайшему ее императорского величества престолу, присоединили к моим сколько можете своих способов, и чтоб здешние воины учинилися участниками наших действий, подавая повод добрый отдаленным странам к дружественному с нами обхождению».

Мустафа отвечал на это письмо, что всем известно, сколько потерпел он от Ага-Магомет-хана; что когда потребно будет против персидского властителя ополчение с его стороны, то он, Мустафа, готов собрать свои силы и присоединить их к русским, но только тогда, когда сии последние переправятся за реку Куру.

Так говорил хан, опасаясь приближения персиян и в то же время желая искренно выпроводить русских из своих владений.

Слух о приближении Ага-Магомет-хана беспокоил прочих владельцев. Ибрагим-хан Шушинский писал главнокомандующему, что к нему прибыли посланники от азербайджанских ханов с просьбою разъяснить им намерения русских. Ибрагим говорил, что сам он предан России настолько, что просит считать Шушу русским городом и не оставить его своею защитою. Он наивно уверял, что если русские сохранят в своих руках Шушу, то могут обладать всею вселенною. Карабахский хан просил поспешить движением в Астрабад или Мазендеран, где собирается большая часть сил Ага-Магомет-хана, и прислать ему, Ибрагиму, 12 000 русских войск, с которыми он мог бы двинуться по нахичеванской дороге для наказания всех противящихся воле русской императрицы.

«С места, на котором теперь находитесь, – писал Ибрагим-хан графу Зубову, – надобно переходить дистанциями и идти до Тавриза. Народы здешние преисполнены коварства и лукавства, почему не полагайтесь на слова их, и, если будут они делать какие-либо представления, прошу не оставлять меня уведомлениями».

Граф Зубов благодарил Ибрагима за поданные ему советы, но не верил искренности как его, так и прочих ханов. С получением известия о приближении персиян к их владениям все ханы становились между двух огней: они опасались вторжения Ага-Магомет-хана и неразлучных с подобным вторжением бедствий и разорений; с другой стороны, вступлением в подданство России боялись лишиться своей независимости. Известная жестокость Ага-Магомет-хана и великодушие русского правительства не заставляли ханов долго задумываться о том, на чью сторону временно склониться было более выгодно, и все они один за другим стали заявлять о своей преданности России. Нахичеванский Келб-Али-хан клялся и божился, что он искренно предан императрице. Ганжинский Джевад-хан, зная о притязаниях на Ганжу царя Ираклия и Ибрагима Шушинского, также заискивал у главнокомандующего, давал проводников посланным в Грузию и даже просил прислать в его владения как можно скорее русские войска, дабы они могли занять крепость прежде, чем явятся персияне. Джевад-хан считал более выгодным подчиниться России, чем подпасть под власть карабахского хана или царя Грузии.

Последний, не покидая надежды овладеть Ганжею, еще в июне месяце отправил вместе с Ибрагим-ханом Шушинским своих посланников в русский лагерь. Поздравляя графа Зубова с приобретенными успехами, прибывшие высказывали желание о скорейшем соединении с русскими войсками, признавая силы свои недостаточными для овладения Ганжею, которую держали тогда в осаде.

Ираклий писал главнокомандующему, что ласковое обращение русских привлекло к ним все сердца персиян; что овладение Ганжею не следует отлагать до осени и что приход русских войск скоро решил бы участь не только этого города, но и Эривани. Царь уведомлял, что, в случае движения русских на Ганжу, самая лучшая переправа через реку Куру находится у местечка Менгечаура.

Граф Зубов отвечал Ираклию, что занятие Ганжи русскими войсками входит в проект предположенных действий, а относительно Эривани советовал Ираклию самому овладеть ею, так как приближение наших войск к турецким границам несогласно с видами нашего правительства. С этим ответом главнокомандующего был отправлен в Грузию майор Вердеревский, и в то же время дивизионный квартирмейстер Тихонов был послан для осмотра переправы через реку Куру и дороги в Ганжу.

Майор Вердеревский 4 августа возвратился из Грузии и привез самые неудовлетворительные известия о внутреннем ее положении. Царь не имел никакой власти ни над царевичами, ни над дворянами и откровенно признавался в этом полковнику Сырохневу.

Мы уже говорили, что вся Грузия была разделена на уделы, и притом так, что пять ее частей находились во власти царевичей и лишь шестая часть принадлежала дворянам. Селения, заключающиеся в этой последней части, находились в самом плачевном положении, ибо, кроме податей, платимых своим владельцам, грузины должны были нередко платить их и лицам царской фамилии. Царь, царица и царевичи могли послать указ в любое селение, принадлежащее дворянам, и требовать от него всего, что вздумается. Права сильного и захват чужой собственности имели в то время широкое применение в Грузии. Дворяне и в особенности простой народ жили до крайности бедно, «частию по лености, – доносил Сырохнев, – а частию потому, что посылаемые от царя и царевичей дворяне, есаулами называемые, отбирают у них все, что найти могут, иногда нарочно изыскивая вины, что и царь нередко делает с дворянами».

Все разбирательства по жалобам и искам производил сам царь, а чаще царица Дарья, и как просителей бывало множество, то разбирательство шло весьма медленно, и случалось, что тяжущиеся жили в Тифлисе по полугоду и возвращались домой, не получив никакого решения.

Единственным спасением для страны было бы уничтожение уделов и утверждение единовластия, но Ираклий писал графу Зубову, что уничтожить уделы он, к сожалению, не в силах, что предоставляет это в полную волю императрицы и что, в случае своей смерти, полагает более всего надежды на внука своего, царевича Давыда. Грузинский царь говорил, что изгнать персиян из Эривани и овладеть этим городом не может, по отдалению русских войск и по неимению достаточного числа своих собственных.

Действительно, по донесению полковника Сырохнева, собранные царевичем Юлоном в Карталинии войска, дойдя до Тифлиса, были распущены по своим селениям, для защиты их со стороны Ахалциха от лезгин, производивших постоянные грабежи и уводивших в плен жителей. Подобные грабежи производились не только в Карталинии, но и в Кахетии, соседи которой, джаро-белоканские лезгины, зная внутренний беспорядок, существовавший в Грузии, смело шли на грабеж и уводили пленных из-под самого Тифлиса. «От царя же и правительства, – доносил Сырохнев, – никаких мер осторожности к прекращению сего предприемлемо не было».

Ни дань, платимая грузинским царем аварскому хану, ни просьбы у ахалцихского паши, чтобы он не пропускал лезгин в Грузию, – ничто не помогало, и Грузия находилась в полной власти хищников. Ираклий видел одно спасение в защите русских войск. Он просил графа Зубова оградить его страну «от таких вредных неприятелей» и прислать поскорее русские войска, уверяя, что они не встретят затруднения в продовольствии, так как, по его словам, Грузия могла свободно прокормить 30 000 человек.

Желание получить помощь заставляло Ираклия значительно преувеличить средства страны и уверять в том, чего в действительности не было. Полковник Сырохнев доносил, что, при всех его усилиях, заготовление продовольствия идет весьма медленно, так что с начала апреля и по 15 июля он с большими усилиями мог купить 30 ароб, 98 волов и 400 мешков; что им закуплено 12 541 пуд муки и 600 пудов круп[494] и что, за неимением мешков, купленный хлеб он ссыпает в одну саклю, но опасается, что он слежится. Для закупленного вне Тифлиса хлеба Сырохнев не находил средств перевозки. «Верных подрядчиков, – доносил он, – никоим образом отыскать нельзя, а бочек и кулей жители во всей Грузии ни для каких употреблений не держат». Граф Зубов принужден был отправить в Грузию кули из своего отряда, и послать Сырохневу еще 5000 червонных для необходимых расходов при покупке провианта.

Главнокомандующий просил Ираклия оказать свое содействие Сырохневу в заготовлении продовольствия и говорил, что без достаточного запаса провианта он не может прислать войск в Грузию. Царь писал вторично, что хлеба в Грузии много, и просил уведомить его, когда он может рассчитывать на присылку русских войск, чтобы самому сделать соответствующие распоряжения.

Получив новую просьбу Ираклия и зная, что хлеба все-таки нет в Грузии, граф Зубов отправил к царю его посланника князя Герсевана Чавчавадзе, с тем чтобы он разъяснил Ираклию положение дел. Князь Чавчавадзе был задержан в Нухе Селим-ханом Текинским, полагавшим, что грузинский посол везет царю от главнокомандующего значительную сумму денег. Когда же Селим убедился, что при князе Чавчавадзе нет вовсе денег, то освободил его и просил не писать о том графу Зубову. Чавчавадзе уведомил, однако же, главнокомандующего как о поступке с ним текинского хана, так и о том, что хан и его чиновники, не скрывая своего нерасположения, хвалились, что скоро будут иметь дело с русскими войсками. При этом князь Чавчавадзе присовокуплял, что до него дошли слухи, будто Ираклию предложена «с неприятельской стороны знатная сумма денег на исправление его надобностей»; поэтому грузинский посол опасался, чтобы царь не взял предложенных ему денег и не уклонился от русского подданства.

Действительно, Ираклий вел в это время переговоры с Портою Оттоманскою и готов был склониться на ее сторону. В марте 1796 года Ираклий, через своего посланника, просил императрицу о выдаче ему заимообразно миллиона рублей серебром, «на срок, какой угодно будет назначить», с тем что в обеспечение уплаты царь предоставлял владения свои и по нем наследников его. Не получив просимой суммы, Ираклий стал искать ее у турецкого правительства и соглашался поступить под покровительство Порты. Сераскир Юсуф-паша вел с царем по этому поводу переписку, о которой и узнал князь Чавчавадзе.

Грузинский посол находил необходимым как можно скорее успокоить Ираклия присылкою помощи и препроводил графу Зубову письмо эриванских армян, в котором они спрашивали Ираклия, есть ли надежда, что Россия избавит их от ига мусульман и крайнего притеснения, которому они подвергаются. В ответ на все это главнокомандующий писал, что значительный корпус русских войск приготовляется к отправлению в Грузию и выступит в поход, как только будет снабжен всем необходимым. Граф Зубов снова настаивал и просил грузинского царя позаботиться о заготовлении продовольствия, без запаса которого военные предприятия невозможны, и принять со своей стороны меры к возвращению Эривани под свое владычество, изгнав оттуда персиян, бывших под начальством Тавак-Али-хана. По мнению главнокомандующего, такое действие не могло представить особых затруднений для грузин, так как, по сообщениям самого царя, эриванский хан не только не желал противиться изгнанию персиян из его владений, но готов был содействовать этому всеми своими способами. К тому же с появлением русских сил в Азербайджане Грузия была прикрыта и совершенно обеспечена от всяких покушений со стороны Ага-Магомет-хана.

Известие о скором приближении русских войск к пределам царства обрадовало Ираклия, и он спешил уведомить графа Зубова, чтобы он не беспокоился о продовольствии, уверяя по-прежнему, что Грузия легко может прокормить если не 30 000, то по крайней мере 12 000 человек и что он сделал уже распоряжение о покупке хлеба в Тифлисе, Гори и Сигнахе.

Между тем около этого времени, именно 7 октября, присоединились к главному отряду войска, отправленные с линии как на усиление графа Зубова, так и назначенные в состав Кавказского корпуса, предназначенного для действия со стороны Грузии[495].

В состав последнего отряда, поступившего под начальство генерал-майора Римского-Корсакова, были назначены: второй батальон Кубанского егерского корпуса, гренадерский батальон, составленный из рот Московского и Казанского полков, семь эскадронов Таганрогского драгунского полка, Павлоградский легкоконный полк, донские казачьи Киреева и Орлова полки и шесть полевых орудий. При этом отряде, численность которого не превышала 3000 человек строевых чинов, находилось 20 понтонов и подвижной магазин с трехмесячным продовольствием на 800 фурах и 250 верблюдах.

Следуя к Ганже, Римский-Корсаков должен был вызвать из Тифлиса к себе на присоединение отряд полковника Сырохнева, занять крепость, ввести в цитадель ее приличный гарнизон, а с остальными войсками расположиться лагерем близ города и ожидать там дальнейших приказаний главнокомандующего.

Затруднений в исполнении этих предположений не предвиделось, ибо Джевад-хан Ганжинский казался в это время склонным исполнить виды России. Он писал графу Зубову, что посланный в Грузию с 5000 червонных поручик Вилькенс хотя и был снабжен ханом, по желанию главнокомандующего, приличным конвоем и отправлен в Тифлис, но на дороге был ограблен.

«Я отыскал грабителей, которые оказались моими подданными, – говорил Джевад. – Я возвратил Вилькенсу все пять тысяч и отправил с сильнейшим конвоем, с которым он и прибыл в Тифлис благополучно».

При известной двуличности ганжинского хана можно было предполагать, что он сам устроил эту засаду с тою целью, чтобы лучше выказать свою преданность России. Граф Зубов хотя и благодарил Джевад-хана за его услуги русскому правительству, но, не полагаясь ни на его клятвы и обещания, ни на искренность его расположения, поручил Римскому-Корсакову, в случае сопротивления жителей, обложить Ганжинскую крепость и занять ее силою. Главнокомандующий находил, что с присоединением отряда полковника Сырохнева в распоряжении Римского-Корсакова будет достаточно сил для того, чтобы овладеть этой крепостью. Утвердившись в Ган-же, Римский-Корсаков должен был склонить азербайджанских ханов к совокупному действию против Ага-Магомет-хана и убедить Ираклия собрать свои войска и двинуться к Эривани, для овладения этим городом. Грузинскому царю объявлено было, что русские войска не могут быть введены в провинцию, сопредельную с Турецкою империею, из опасения обеспокоить Порту, с которою Россия находится в дружественных отношениях, но что сам Ираклий, будучи обеспечен русскими войсками со стороны Ганжи, может совершенно удобно обратить все свои силы против Эривани. В случае просьбы грузинского царя помочь ему в этом деле Римскому-Корсакову поручено отвечать, что трактат, существующий между Россией и Турцией, не дозволяет одной империи «подводить ополчение» к другой, и посоветовать Ираклию воспользоваться союзом его с царем Имеретинским и преданностию к нам всего христианского населения Закавказья.

«Со времени вступления моего в Персию, – писал граф Зубов в инструкции Римскому-Корсакову, – хотя достоинство православного нашего исповедания требует скорейшего освобождения христиан из-под ига магометанского, но долженствовал я оказывать наружное относительно их равнодушие, ради усыпления беспокойной магометан о судьбе христиан заботливости, многократно уже, по посторонним нескромностям, возбуждаемой, дабы, успокоя с сей стороны неверных, отвратить те препоны, которые непременно поставили бы они моим обращениям, а чтобы, достигнув уже цели, мне предположенной, восстановить христиан вдруг и с прочностию непоколебимою. Сообразно сему и ваше превосходительство поступать имеете. Но понеже и совершенно холодное с христианами обхождение могло бы их остудить против нас и лишить их надежды, на нас возлагаемой, в освобождение их от ига, следственно предоставляю благоразумию вашего превосходительства устроить ваше поведение таковым образом, чтобы магометане безвременно подозревать и мер осторожности противу нас принимать причин не имели, а христиане не потеряли бы бодрственной на нас надежды и не истребили бы имеемого к нам усердия. К примирению сих двух противоположностей, надеюсь, немало послужить может посредство тайное армянского архиепископа Иосифа, который при вверенном вашему превосходительству корпусе пребывать всегда имеет и которому внушены от меня причины нашего относительно христиан настоящего бездействия, и он не оставит успокоивать карабахских меликов и прочих христиан своими подкреплениями. Вы же, в случае нужды, можете только ссылаться, что ведает он сокровенные наши на пользу христианства намерения и причины, удерживающие еще исполнение оных, и что-де для собственного их блага и ради вящего обеспечения успеха, освобождение их до удобного времени отлагается, но чтобы были они в оном несомненны и служили нам всею возможностию. Между тем, ради вящего в христианах удостоверения, старайтесь посредством архиепископа Иосифа утверждать араратского патриарха в той к нам преданности, которую оказывает».

Относительно внутреннего положения Грузии Римскому-Корсакову поручено было убедить Ираклия, чтобы он уничтожил уделы, вредные для царства, и объяснить царю, «что если обильная и пространная Грузия управляема будет единовластно», то, будучи со временем усилена присоединением к ней Эриванской и Ганжинской провинций и привлечением к зависимости меликов армянских, страна эта может быть грозною для соседей.

«Но при сем, – писал граф Зубов, – ради замечания вашего нужным считаю означить, что предполагаемое восстановление христианства и усиление Грузии присоединением к оной Ганжи и Эривани надлежит хранить в глубокой тайне и кроме царя и князя Чавчавадзе никому не открывать, да и им самим письменно не только утверждать, ниже изъяснять не следует, ибо единое оглашение наших отдаленных видов, а не только несомнительное об оных сведение, дошед преждевременно до магометан, могло бы их потревожить».

Для лучшего обеспечения своих действий Корсаков должен был стараться получить заложников от окрестных азербайджанских ханов и даже от самого царя Грузии, прося его под видом общей пользы присоединить к нашему отряду несколько грузинских войск при именитых князьях и для начальствования ими вызвать царевича Юлона или одного из сыновей, наиболее любимых царицей Дарьей.

Вместе с тем граф В.А. Зубов признал полезным, чтобы при отряде Римского-Корсакова находился и архиепископ Иосиф, «ко благу наших по вере во Христа собратий». Главнокомандующий просил Иосифа «приять путь туда в виде благого архипастыря, пасущего единое о Христе стадо и при всяких пользах христианства снискать святительское на грядущие наши действия благословение святейшего патриарха Араратского, к коему особливое от меня писание учинено».

21 октября генерал-майор Римский-Корсаков с вверенным ему отрядом выступил к Ганже. Он следовал совершенно беспрепятственно со стороны туземных жителей, но был весьма затруднен местностью. Наступившее ненастье замедляло движение войск и в особенности транспорта с провиантом. Изнуренные волы падали в большом числе. Римский-Корсаков принужден был просить бывшего при нем архиепископа Иосифа о том, чтобы он похлопотал о покупке 400 волов и вошел в сношение с Селим-ханом Текинским, по владениям которого проходили войска, испросив у хана позволение подвластным ему армянам перевезти провиант до реки Куры. Иосиф поехал по армянским селениям и успел удовлетворить желание начальника отряда.

Переправившись через реку Куру на 30 понтонах[496], Корсаков достиг до Ганжи только 13 декабря и в тот же день занял крепость. Джевад-хан Ганжинский лично поднес ключи города и старался показать себя человеком самым преданным: он присягнул на верность русской императрице и подписал присяжный лист. На заявление Корсакова, что по занятии крепости все жители должны быть выведены из нее, хан выразил полную готовность сделать распоряжение в этом смысле, но просил оставить в крепости лишь его с небольшим числом людей и то не более как на шесть дней. По истечении этого срока он обещал выехать, на что и получил разрешение.

Назначив подполковника Воейкова комендантом Ганжинской крепости, Римский-Корсаков занял ее батальоном пехоты, сотнею пеших драгунов и шестью орудиями полевой артиллерии. Полковник Сырохнев не только к этому времени не прибыл к Ганже, но доносил, что только 12 декабря, и то не наверное, может выступить из Тифлиса; что выступление его зависит от царя Ираклия, у которого он просит волов для подвижного транспорта, так как на всем пути от Тифлиса до Ганжи не было заготовлено ни провианта, ни фуража.

В ожидании прибытия отряда полковника Сырохнева из Грузии Римский-Корсаков расположился лагерем близ города и просил дальнейших наставлений главнокомандующего.

Глава 8

Затруднения в продовольствии главного отряда. Просьбы графа Зубова об усилении его перевозочными средствами. Увольнение Гудовича и назначение графа Зубова главным начальником Кавказского края. Движение Каспийского корпуса к реке Куре. Провозглашение Касима ханом Шемаханским. Предположения об упрочении нашего положения в Дагестане. Кончина императрицы Екатерины II. Прекращение военных действий. Возвращение войск в пределы империи. Возвращение Гудовича к прежнему месту. Рескрипты ему императора Павла I

Одновременно с движением Римского-Корсакова к Ганже и главный Каспийский корпус, простоявший более полутора месяца почти на одном месте, оставил свой лагерь и двинулся к реке Куре. Еще в августе граф Зубов, по недостатку продовольствия, принужден был оставить куртбулацкий лагерь и подвинуться несколько вперед, ближе к Старой Шемахе.

Весьма хороший в климатическом отношении куртбулацкий лагерь был неудобен тем, что, за недостатком местных средств, приходилось продовольствовать войска привозным провиантом, а всю кавалерию, волов и верблюдов – подножным кормом.

Доставка провианта с Кавказской линии, весьма затруднительная во время похода, делалась теперь положительно невозможною. От Кизляра до Дербента провиантский транспорт находился в пути месяц и четыре дня. Каменистые переходы, тянувшиеся на несколько верст, и переправы через быстрые горные речки были причиною большой убыли в волах. Так, при следовании одного транспорта, из 300 запряженных волов, отправленных из Кизляра, дошло до Дербента 30 здоровых, 202 больных и 68 пало.

От Дербента предстояла еще худшая дорога, по которой если и попадалась трава, то негодная к употреблению, по своей ядовитости. К тому же транспорты требовали значительного конвоя, как для обеспечения от нападения хищных горцев, так и потому, что конвоирующим нередко приходилось прокладывать дороги, очищать и уширять их, ибо местные тропинки были непроезжи до наших повозок.

Особенности местности и затруднения, встречаемые на пути, были причиною, что потеря волов была несоразмерна с расходом провианта; вследствие этого граф Зубов не мог везти с собою всего продовольствия, которое было отправлено с ним из Кизляра. Оставив часть его в Дербенте, войска, вскоре после прибытия в куртбулацкий лагерь, израсходовали все продовольствие и принуждены были возить провиант из Баку, за 120 верст от лагеря, по весьма каменистой, совершенно безлесной и безводной дороге, пролегавшей между этими двумя пунктами.

По характеру путей сообщения и по свойству тамошнего грунта, при хорошей погоде и сухих дорогах, можно было положить на воловью фуру не более четырех, а на верблюда не более двух четвертей, а при ненастной погоде на фуру – не более трех, а на верблюда – полторы четверти. Имея в своем распоряжении 850 фур и отправляя их в Баку за провиантом, войска принуждены были снабжать их водою, сеном или травою в оба пути, в котором они находились более двадцати дней и могли с трудом привезти только месячную пропорцию.

Таким образом, чтобы войска не ощущали недостатка в продовольствии, подвижной транспорт должен был находиться почти в беспрерывном движении, и волы, не имея отдыха, при всей о них заботливости, истощались до крайности. Купить волов на месте, взамен убылых, было невозможно, по неимению их; точно так же нельзя было достать и верблюдов. Приходилось изыскивать иные средства к обеспечению войск продовольствием, для чего граф Зубов сделал распоряжение, чтобы отряд Булгакова продовольствовался хлебом, приобретенным на месте в кубинской провинции. Распоряжение это было вызвано заявлением кубинского наиба Вали-бека, который, стараясь первое время выказать преданность России, предлагал свои услуги к содействию русским в приобретении хлеба. При помощи кубинского наиба отряд Булгакова успел обеспечить себя продовольствием по 1 сентября, а для дальнейшего запаса решено было конфисковать до 1500 четвертей хлеба, принадлежавшего Шейх-Али-хану, его матери и другим бежавшим с ним бекам.

Для продовольствия же главного отряда не представлялось иных средств, как доставлять провиант по-прежнему из Баку, и потому граф Зубов, заботясь об усилении своих перевозочных средств, просил Гудовича, при отправлении к нему войск, прислать несколько порожних фур, а при присылке провианта за выступившими в поход войсками иметь в виду, что по дагестанским дорогам на пару волов нельзя грузить более четырех четвертей.

Гудович еще раньше получения этой просьбы уведомил главнокомандующего, что хотя он и снарядил было подвижной транспорт из 435 фур с 1840 волами и отправил его к Каргалинской станице, но, по приходе туда, среди волов открылся такой падеж, что в самое короткое время их пало 177 и вновь заболело 317; что зараза распространилась на триста верст в окружности. Не находя возможным отправить при таких условиях транспорт к действующему отряду, Гудович предлагал графу Зубову уговорить вольнонаемных фурщиков, чтобы они продали своих волов в казну, а не гнали бы их обратно на линию, где существовала зараза. Предложение это не усиливало перевозочных средств Каспийского корпуса, потому что фурщики и без того беспрерывно занимались перевозкою провианта, и граф Зубов не имел ни намерения, ни возможности возвратить их на линию. Тогда Гудович предложил сосредоточить к главному отряду все подводы, какие были при отдельных отрядах, с тем чтобы довольствие последних и проходящих команд производилось из Дербента, куда хлеб должен был доставляться из Астрахани.

В Дербенте был и без того значительный запас продовольствия, потому что в Баку не находилось помещения для всего доставленного из Астрахани провианта. Посетив в июле Баку, граф Зубов нашел, что избранные для помещения хлеба караван-сараи чрезвычайно ветхи и мало поместительны, а потому он тогда же приказал часть провианта отправить в Дербент, а другую, большую часть на остров Capo, имея в виду, что при дальнейшем наступлении войск в Персию снабжение их продовольствием с острова Capo будет ближе и удобнее, чем из Баку.

Доставка из последнего пункта с каждым днем все более и более затруднялась, так как для подвижного транспорта не имелось запаса ни сена, ни травы. Последняя была вытравлена вокруг всего лагеря на столь значительное расстояние, что для пастьбы кавалерийских и обозных лошадей приходилось отгонять их верст за двенадцать и далее, что не могло считаться удобным ввиду возможного нападения горских хищников. Поэтому, еще в начале августа, главный корпус оставил куртбулацкий лагерь и, подвинувшись вперед, расположился на реке Персагате, близ Старой Шемахи. Вновь избранное место не имело тех удобств, которыми пользовались войска в предыдущем лагере. В Куртбулаге воздух был здоровый и прохладный, тогда как в долине Персагата войска встретили воздух сухой и палящий; травы здесь было также немного, да и та скоро выгорела. От чрезвычайного жара и от неумеренного употребления плодов среди нижних чинов появились болезни, вызвавшие запрещение привозить в лагерь фрукты и приказание не удаляться из лагеря далее выставленных караулов.

Лишения, которым подверглись войска в долине Персагата, заставляли покинуть его как можно скорее. Граф Зубов располагал, при первой возможности, подвинуться далее к реке Куре. Передвижение это вполне зависело от продовольственных средств армии и способов доставки провианта. Для обеспечения себя в этом отношении главнокомандующий приказал измерить глубину воды в реке Куре, исследовать реку относительно возможности доставлять по ней продовольствие и определить, сколько можно будет поднять за раз провианта и в какое время он может быть доставлен в Баку.

Командированный для этой цели капитан-лейтенант Орловский нашел возможным, хотя и с некоторыми затруднениями, доставлять провиант по реке Куре до Джавата, но полагал при этом, что на один рейс необходимо не менее двух недель. По получении этого донесения граф Зубов отправил в Сальяны майора Панчулидзева с поручением избрать там место для склада от 3000 до 5000 четвертей, которые составляли бы, на всякий случай, род запасного магазина, и отыскать на реке Куре пристани, удобные для выгрузки. Панчулидзев с успехом исполнил поручение главнокомандующего, вследствие чего тогда же приказано было отправить с острова Capo в Сальяны 2000 четвертей хлеба.

Вместе с тем для приобретения наибольшей самостоятельности в будущих действиях граф Зубов просил брата своего, князя Платона Александровича, усилить его перевозочными средствами и доставить к нему волов и верблюдов для подвижного транспорта и лошадей для черноморских казаков, которые были отправлены с десантом пешими, в том предположении, что лошадей для них можно будет купить на месте; но оказалось, что в Персии невозможно было приобрести ни лошадей, ни седел.

Чтобы устранить эти затруднения, императрица Екатерина II поручила саратовскому губернатору купить 3000 волов, уфимскому 1000 верблюдов, а Гудовичу 500 лошадей для артиллерии и 1500 с седлами и убором для черноморских казаков.

Высочайшее повеление это было получено Гудовичем одновременно с увольнением его от командования Кавказским корпусом. Недовольный положением передаточного лица, Гудович, еще в конце июня, просил об увольнении его, по расстроенному здоровью, от всех должностей на два года. В сентябре желание его было исполнено. Произведенный в генерал-аншефы, граф Зубов был назначен главным начальником Кавказского края, и в помощь ему, собственно только для командования войсками на Кавказской линии, был командирован генерал-поручик Исленьев.

Находясь под непосредственным начальством графа Зубова, Исленьев должен был следить за безопасностью линии не только на всем ее протяжении между двумя морями, но и по всему прибрежью Каспийского моря до левого берега реки Самура.

Снабдив Исленьева инструкцией и отправив Кавказский корпус к Ганже, граф Зубов 26 октября выступил из лагеря при реке Персагате по направлению к Новой Шемахе. Войска следовали эшелонами, имея впереди себя всю иррегулярную кавалерию под начальством генерал-майора Платова. 28 октября Платов подошел к Новой Шемахе и расположился лагерем в четырех верстах от нее. Мустафа-хан с небольшою свитою уехал из города, но приказал говорить, будто бы он все это время не был в Шемахе и что, узнав о прибытии русских войск, он, без сомнения, постарается приехать в город и встретить прибывших. На следующий день Мустафа прислал, однако же, сказать Платову, что сам прибыть в Шемаху не может, но отправит к главнокомандующему своего брата. Обещание это оказалось также неисполненным, и скоро Платов узнал, что Мустафа, при выезде своем из Шемахи, призывал к себе наиба Хаджи-Кадыра и объявил ему, что, не имея никаких способов к сопротивлению, он намерен удалиться и не показываться до тех пор, пока русские войска пройдут Ширван.

Донесение Платова не удивило графа Зубова, который никогда не только не верил в искренность расположения к нам Мустафа-хана, но считал его в числе недоброжелателей России, и потому, еще в начале октября, вошел в сношение с Касим-ханом, прежним владельцем Ширвана. Изгнанный в 1794 году своим двоюродным братом Мустафою, Касим бежал во владения Селим-хана Шекинского и теперь искал покровительства России, уверяя главнокомандующего в своей преданности. В ответ на это граф Зубов писал Касиму, что обоюдная польза требует, чтобы он нашел благовидный предлог повидаться с главнокомандующим. Касим тотчас же воспользовался приглашением, явился в русский лагерь и 2 ноября был торжественно провозглашен шемахинским ханом.

При собрании значительного числа войск, народа и в присутствии самого графа Зубова Касим-хану была прочитана прокламация главнокомандующего, в которой объяснялись неблагонамеренные поступки Мустафы, подавшие повод к назначению на его место Касим-хана. По окончании чтения Касим-хан присягнул на Коране на верноподданство императрице и, по выслушании наставления главнокомандующего, обещал поступать во всем согласно с видами русского правительства. Сев затем на лошадь, подаренную графом Зубовым, Касим-хан, в сопровождении своей свиты и толпы народа, отправился в Шемаху, резиденцию ханов. Представители городского населения встретили его с серебряным блюдом, наполненным золотыми монетами. По туземному обыкновению, дети, ходя по улицам, весь день кричали провозглашение Касим-хана своим владетелем, а вечером как русский лагерь, так и город были иллюминованы.

Поставив Касима ханом Шемахинским, граф Зубов выступил далее и 21 ноября остановился ниже Джавата, на обширной равнине, примыкающей к левому берегу реки Куры. Расположившись здесь лагерем, главнокомандующий отправил всю иррегулярную кавалерию с генералом Платовым на правый берег реки, на обширную Муганскую степь, куда впоследствии посылался на пастьбу и весь рабочий скот, бывший при отряде.

Вновь избранный лагерь по своим удобствам превосходил все прежде бывшие. Войска устроили себе землянки и пользовались изобилием продовольствия, доставлявшегося по реке Куре из Баку и Сальян. Из собранного с разных мест леса солдаты воздвигли главнокомандующему, в самое короткое время, двухэтажный дом, «какого не было и у владетелей персидских». Лагерь представлял собою как бы волшебно созданный город, в котором появились торговцы не только с жизненными потребностями, но и с предметами роскоши. Сюда пригоняли скот и свиней целыми стадами; солдаты ловили рыбу, которая водилась в реке Куре в большом изобилии.

В этот лагерь прибыл и Муртаза-Кули-хан, отправленный еще в июне месяце к войскам действующего отряда. По мере того как граф Зубов углублялся внутрь Персии, наше правительство признавало необходимым отправлять в его распоряжение таких лиц, которые могли бы содействовать к склонению местного населения в нашу пользу. Так, сначала был отправлен армянский архиепископ князь Иосиф Аргутинский-Долгоруков, а потом и Муртаза-Кули-хан, при котором, в качестве поверенного в делах в Персии, был назначен полковник Коваленский.

Подчинив Коваленского непосредственно графу Зубову, императрица писала последнему: «Вы не оставите употреблять его там, где польза дел, вам порученных, того будет требовать, наипаче же в отношении таких персидских владельцев, на которых, по мере сил их и уважения к ним, в сей стране обращать надлежит особенное внимание и в рассуждении которых должно наблюдать, чтобы они тогда токмо были в соединении и согласии, когда сие для дел наших будет надобно и полезно, содержа их, впрочем, в разделении и не дозволяя отнюдь, вопреки польз наших, совокуплять сил и способов своих воедино. И дабы таковое политическое бытие означенных владельцев могло быть содержимо в непременной степени и сколько возможно на пользу нашу обращалось, имеете вы начертать означенному поверенному в делах правила, с кем именно из них какого рода поведение он должен будет иметь, преподавая ему и впредь наставления, какие по обстоятельствам наилучшими для означенного ему служения вы признаете».

В инструкции, данной Коваленскому, предписывалось следить за поведением ханов и тех, которые окажутся расположенными к России, обнадеживать милостию и благоволением императрицы. В этом отношении наше правительство надеялось на содействие бывшего владетеля гилянской провинции, но в действительности Муртаза-Кули-хан не имел многих приверженцев в Персии.

– Муртаза брат Ага-Магомет-хану, – говорил хан Талышинский, – и такой же разбойник.

Будучи владельцем Гиляна, Муртаза жестоко обращался с жителями и даже с почетными лицами, и потому когда Ага-Магомет вторгнулся в Гилян, то жители советовали Муртазе удалиться, что он и сделал, бежав в Россию. В главной квартире полагали более полезным оставить Муртазу в Баку, чем брать его с собою, так как опасались, что, со вступлением русских войск в Гилян жители, увидев Муртазу, могут уклониться от добровольной покорности, опасаясь, что он будет опять поставлен их ханом. Не желая, однако же, дать Муртазе повода к подозрению о бесполезности его пребывания в лагере, граф Зубов поручил ему вести ничем не кончившиеся переговоры с туркменами, относительно ополчения их против Ага-Магомет-хана, а сам занялся приведением в исполнение предположений нашего правительства относительно упрочения за собою вновь покоренных провинций.

Для утверждения нашего владычества на прибрежье Каспийского моря, для обеспечения торговли и для устройства постоянного и безопасного сообщения с Грузией предполагалось построить крепость и основать при ней город Екатериносерд, ниже слияния рек Куры и Аракса, около Джавата, на левом берегу реки Куры. Для первоначального поселения решено было оставить при вновь возведенной крепости 2000 молодых солдат, с тем что правительство снабдит их всем необходимым для поселения, а армяне и грузины дадут им жен. Постоянное сношение этих поселенцев с пределами империи должно было обеспечиваться вновь возведенными крепостями, которые предполагалось построить в Тарках и Руссейн-Булаке, и усилить укрепления Баку, как наиболее важного порта на всем Каспийском море.

В Баку сосредоточивалась торговля всей Персии и Дагестана, а потому одновременно с возведением укреплений находили необходимым исправить бакинский порт и усилить состав каспийской эскадры.

«Приняв за благо, – писала императрица графу Зубову, – представление ваше относительно учреждения безопасного между Кизляром и Бакою сообщения построением при Тарки и Руссей-Булаке, также и при самом городе Баку предполагаемых вами укреплений и находя присланные от вас через инженер-подполковника Труссона тем укреплениям планы, местоположению и обстоятельствам того края соответственными и к достижению желаемого предмета достаточными, повелеваем вам по оным привести вышеозначенное предположение ваше в действительное исполнение.

Укрепления при Тарки и Руссей-Булаке могут быть не слишком обширны, ибо они имеют служить единственно для занятия некоторых важных проходов между берегами Каспийского моря и Кавказскими горами, также для содержания тут магазинов и предохранения от набегов смежных народов. Что же касается до города Баку, то, назначив при сем порте местопребывание двенадцати ластовых судов, которыми, для облегчения всяких снабжений к войскам в Персии, под начальством вашим состоящим, рассудили мы приумножить каспийскую эскадру. Следует помянутый город укрепить не токмо с твердой земли, но и от стороны моря, с учреждением тут, кроме фортификационных строений, всех нужных для адмиралтейств надобностей и заведений.

Исчисленную на произведение предположенных строений во всех вышеозначенных местах сумму: для Баку 283 859 руб., для Тарки 90 634 руб. и для Руссей-Булака 10 838 руб. 50 коп., всего 385 326 руб. 50 коп., повелели мы к вам отпустить в течение будущего 1797 года».

Предложениям этим не суждено было осуществиться. 6 ноября 1796 года Россия понесла великую утрату: в этот день скончалась императрица Екатерина II.

На другой день после кончины императрицы председатель государственной Военной Коллегии, граф Салтыков, отправил уже курьера к графу Зубову с уведомлением о вступлении на престол императора Павла I и с приказанием приостановить военные действия впредь до особого повеления; соединить войска в таких пунктах, в которых они были бы обеспечены продовольствием, и, ограничиваясь одною обороною, отнюдь не предпринимать никаких наступательных действий.

Ровно через месяц известие это достигло до русского лагеря, расположенного на реке Куре, и вслед за тем граф Зубов узнал, что каждый командир полка получил особое именное высочайшее повеление немедленно возвратиться с полком в свои границы и сберегать людей для лучшего употребления[497]. Граф Салтыков писал в то же время графу Зубову, что генерал-аншеф Гудович оставлен по-прежнему командиром Кавказского корпуса; что высочайше повелено немедленно сделать распоряжение к возвращению войск в пределы империи, с тем что по мере прибытия полков на линию они должны поступать под начальство Гудовича.

Последний, не зная ничего об этих распоряжениях, сдал команду генерал-поручику Исленьеву и 13 ноября выехал из Георгиевска. Будучи в то же время тамбовским и рязанским генерал-губернатором, Гудович намерен был проехать в Петербург, чтобы выяснить свое будущее положение. В Черкасске Гудович получил высочайшее повеление возвратиться к прежнему месту служения.

Возвратившись обратно в Георгиевск и все еще не зная, что деятельность графа Зубова уже окончилась, Гудович находил свое положение крайне двусмысленным. Он полагал, что главным начальником края все еще был граф Зубов, которого считал моложе себя по службе и вообще не относился к нему с особенною приязнью. Гудович думал, что его вернули на линию для того, чтобы опять содействовать только графу Зубову в его дальнейших действиях; он более всего опасался того, что, оставаясь на линии, будет лицом второстепенным, передаточным и что все успехи будут приписаны не ему, а графу Валериану Александровичу Зубову. Последнее обстоятельство особенно тяготило Гудовича, и он решился наконец высказаться.

«По высочайшему повелению, вашим сиятельством мне объявленному, – писал он графу Салтыкову, – возвратился я к прежнему моему месту и осмеливаюсь вам, как благодетелю, донести о моем чрезвычайном прискорбии, неизвестен будучи, по предписанию вашего сиятельства, по доверенности ли я возвращен из отпуска, или наравне с прочими, в отпусках долговременно и часто бывшими. Вашему сиятельству известна моя тяжкая и усердная служба, известно и бывшее мое несчастное положение, бывши не что иное, как ливерант, от капризов графа Зубова зависящий.

Теперь, хотя и надеюсь на высочайшую милость всемилостивейшего государя, но, не зная, однако же, на каком теперь основании здесь командовать должен и в какой связи с графом Зубовым, прибегаю со стесненною душою к вашему великодушию и принужденным себя нахожу открыть вам, хотя несколько запутанность дел персидских, от неиспытанного вождя происшедших.

Все награждения получил он за мои труды; не освобождал он никогда Грузии, а освободили оную два батальона, в начале прошедшей зимы туда посланные, и движение войск, тогда же к Дербенту мною сделанное. С батальонами, однако же, в Грузии не сделал он, летом, верного сообщения, не от Ага-Магомет-хана – который, испугавшись их слуха, ушел до приезда его в Кизляр, – но от другого малого хана Ганжинского. Дербент он взял готовый, пришедши туда со всем от меня изготовленным и тут еще потерял несколько людей напрасно, приказавши из Кизляра, тайно от меня, отступить генерал-майору Савельеву, по отступлении которого Шейх-Али-хан сделал башню на высоте, оставленной и командующей городом, которую он штурмовать был принужден. Ширвань не только не очищена до Куры, но войска наши теряют то уважение и страх, которые персияне к нам имели, ибо, вместо донесенной от него победы, как слышно, первого числа прошедшего октября, отряд подполковника Бакунина, по несчастию, побит весь на голову Шейх-Али-ханом, обще с хамбутаем Казыкумухским и спаслись только несколько человек раненых в кустах; пушки и все было потеряно, которые персияне оставили, увидевши Углицкий полк, идущий на помощь, который пришел поздно. Что сие, к несчастию, справедливо, то все войска знают, да и персияне и дагестанцы. Рапорт о сем деле был описан другими красками, несправедливыми. К пропитанию войск, к учреждению в надобных местах магазейнов не было никакого распоряжения, хотя о том писано было от меня, да и слышно и от брата.

Итак, при большом количестве провианта, туда доставленного, войска нуждаются в перевозке оного. Теперь требует он туда доставлять сухопутно, упустивши время, не только в Дербент, но и в Кубу, хотя в последнюю и сам знает, что невозможно; что провиант со излишеством на все войска туда доставлен, уделив знатную часть и из следующего в линейные магазины, и что здесь остается самый надобный для войск, в границах оставших, имевши летом легчайший способ доставить морем куда хотел.

Жалкая конница, стоя более двух месяцев на одном месте, пришла в изнурение, ибо, по новому образу полководства, поставлены были войска в выгодном лагере, ближайшие в ста двадцати верстах от магазейна, а фураж, стоя на одном месте, отдален и побит. Ежели сказать, что Ширвань через тот лагерь приводилась в порядок, то напротив, Ширвань совершенно расстроена, дербентское владение тоже от неосторожности и непростительного упуска в виду войск Шейх-Али-хана, который, сообщась с хамбутаем Казыкумухским, позади в Дагестане находящимся, прерывает между отрядами и постами верную коммуникацию.

Прежде выступления весною корпуса в Персию, я дал на листе мое мнение, сказав тут, что Шейх-Али-хана должно наказать примерно и лишить навсегда ханства, а хамбутая Казыкумухского постращать и подчинить шамхалу, но все сие упущено и хамбутай, искавший прежде помощи, сделался противником. Все лето прошло без действия, персияне прежде боялись незначительных оказательств, а теперь теряют страх и к большому числу войск. С доставленным мною подвижным магазейном поступлено, как с неприятельскою добычею, без всякой бережливости. О фураже и помышления не было заготовлять вперед, и не только оного недостало бы на то число, что требовано волов и верблюдов, но как теперь там находящиеся прокормятся до марта – Бог знает.

Войдите великодушно, мой милостивый благодетель, в мое бывшее положение; как мне горестно зависеть от капризов неиспытанного вождя, получившего все награждения одним счастием, чином меня младшего. От вашего милостивого ходатайства смею ожидать теперь смягчения моей судьбы».

Опасения Гудовича скоро были рассеяны, и указом сената он был назначен астраханским военным губернатором. Вслед затем Гудович получил рескрипт императора Павла I, из которого он увидел, что возвращен в Георгиевск для того, чтобы быть главным начальником края; что граф Зубов уволен от всех должностей и что возвращавшиеся на линию полки, по мере их прибытия, должны поступать под его начальство.

«Положение пограничных наших дел с Персиею, – писал император в то же время Гудовичу, – и предприятое, до вступления нашего на престол, движение войск наших в том крае, никаких решительно успехов еще не одержавшее, требует особливого уважения.

Мы всему предпочитаем безопасность наших пределов и спокойствие подданных наших и потому в ожидании, покуда время и обстоятельства воспособствуют подробную на тамошний край устроить систему, находим за нужное предначертать для вас следующие правила:

Первое. Относительно собственных наших границ мы почитаем существенно выгоднейшим, чтобы линия для сохранения их наблюдаема была от устья реки Кубани, восходя вверх ее и потом ближайше и удобнейше выводя оную на реку Терек до Кизляра и т. д., и сию линию содержать в таком исправном и почтительном состоянии, чтобы она не только оберегала пределы наши, но и обуздывала впереди ее обитающие разные дикие народы.

Второе. Народы горские всякого рода, к сей линии прилеглые или подручные, удерживать в кротости и повиновении ласкою, отвращая от них все, что служит к их притеснению или отягощению; для обеспечения же себя в верности их, содержать при вас или в ближних губернских городах от них аманатов, а при них имея приставов, которые ласкою могли бы удержать в них приверженность к России.

Третье. В рассуждении царя Карталинского, по единоверию и по давним отношениям сих владетелей к самодержавцам всероссийским и по договору, с царем Ираклием постановленному, соблюдать с сим владетелем всякое пристойное сношение, и его удерживать в добром согласии и единодушии с владельцами и областями к России более приверженными, дабы, в случае надобности, соединенными силами все они могли стать против покушающихся наших врагов, и мы колико можно меньше имели надобности вступаться за них вооруженною рукою. Словом, доводя дела до такой степени, чтобы из сих к России благожелательных владельцев составилось федеративное государство, зависящее от нас, яко верховного их государя и покровителя, который тем меньше для них тягостен будет, поколику мы ни в образ их правления мешаться, ниже от них дани или иныя повинности, кроме верности единой к нам, требовать не намерены.

Четвертое. Шамхала Тарковского, владетеля дагестанского, а равным образом и ханов Дербентского, Бакинского и других, кои от западной части Каспийского моря близко находятся, удерживать по возможности в зависимости от нас, на вышеписанном основании, поставляя их в удобность к соединенному отпору против подобных неприязненных замыслов, каковые недавно со стороны Ага-Магомет-хана оказаны.

Пятое. Иметь внимание на торговлю наших подданных, дабы оная ничем в областях сих отягчаема и угнетаема не была, а, напротив того, пользовалась всеми теми выгодами и льготами, кои по прежним договорам одержаны.

Шестое. Обратить всемерное старание ваше к тому, чтобы искусным и осторожным образом внушить Ага-Магомет-хану, что он инако спокойным и безопасным остаться не может, как снискать наше к себе доброхотство, и для того не прикасался бы ни к Грузии, ниже к другим землям, на западном берегу Каспийского моря лежащим, и тем, кои между сих и Грузии находятся, дружески трактовал нашу торговлю и открыл первую же с нами, кои всегда могут удобнее довести до события дел его желания. И ежели бы от него присланы были к вам нарочные, вы их примите благоприязненно, донося нам для получения дальнейших наших приказаний, но при том через эмисаров дайте ему со всею пристойностию чувствовать всю опасность, каковой он подвергает себя, оказываясь нам противным.

Седьмое. Во всяком случае удаляться от подания Порте Оттоманской подозрения, что мы ищем с нею поводов к ссорам.

Сими правилами руководствуемые, вам нетрудно будет начертать для себя план вашего поведения по делам того края и подробности оного нам представить».

Так кончился персидский поход 1796 года, поход, стоивший нам больших издержек, не приведших ни к каким результатам, за исключением вывода в Россию 500 семей армян, поселенных на линии.

Узнавши о получении полковыми командирами рескриптов императора, граф Зубов созвал их к себе на совещание и объявил, что он более не главнокомандующий и что отправил о своем увольнении просьбу императору. Имея в виду крайнее затруднение в приобретении продовольствия, граф Зубов предложил полковым командирам взять сколько нужно денег из остатков экстраординарной суммы и уже заботиться о продовольствии вверенных им нижних чинов. Положение войск было затруднительно: многие полки лишились от бескормицы лошадей; другие не имели никаких запасов продовольствия. Провиант доставлялся из России весьма медленно, а купить на месте было почти невозможно, потому что в Ширване, Баку, Шемахе, Ганже и прочих местах свирепствовал голод, и за четверть ячменя платили по 15 рублей и более. Сена приобрести было невозможно, потому что туземцы не имели обыкновения заготовлять его в значительном количестве, и траву можно было достать только в густых камышах и с огромными затруднениями. Все это было причиною того, что первое время полковые командиры думали остаться до весны в лагере при реке Куре, с тем чтобы выждать появления весеннего подножного корма и иметь время заготовить хотя несколько путевых запасов. Впоследствии такая остановка признана неудобною, и войска отдельными частями потянулись в Баку, чтобы избежать тех гор и ущелий, по которым проходили при движении из Кубы к Шемахе. «Их застигла, – пишет участник похода, – чрезвычайная слякоть: выпал снег, начались нарочитые морозы в исходе декабря; люди весьма много потерпели, а лошадей множество погибло. На сем пути встречали недостаток даже в воде: нет ни леса, ни травы, земля обнажена от всяких растений, кроме полыни, почти до самой кубинской области».

К таким затруднениям присоединилось и то, что персияне, узнав о разрозненном движении наших войск, намерены были атаковать их. Тогда решено было полковыми командирами соединиться друг с другом и идти вместе. Между тем граф Зубов получил приказание императора немедленно приступить к распоряжениям, какие приличны к выводу войск в пределы империи. Ему поручено было снабдить полковых командиров наставлениями, составить маршруты, обеспечить насколько возможно продовольствием и проч. Среди этих распоряжений граф Зубов получил просимое им увольнение, и тогда, сдав начальство генерал-лейтенанту Булгакову, как старшему, он сел в Баку на судно и уехал в Астрахань. Войска были разделены на две части: одна выступила из Баку и шла сухим путем, под начальством генерал-майора Рахманова, а другая, под начальством князя Цицианова, села в Баку на суда и следовала морем к Сладкоеричной пристани. Войска из Грузии были также выведены, и генерал Гудович получил новую программу для действий на Кавказе.

В рескрипте от 9 марта император Павел I писал ему:

«1) Занятие войсками против талышинских берегов острова Сары и укрепления его почитаю я излишним, а довольно будет, чтобы стояли там из наших военных одно или два судна.

2) Военные персидские суда на Каспийском море могут быть терпимы, с коими обходиться нашим дружественно, поколику они спокойны останутся.

3) Для покровительства коммерции нашей посылать по-прежнему несколько наших военных судов, на какой конец приказано уже содержать там нашу эскадру в беспосредственной, однако же, зависимости от своего морского начальства, с коим вы должны иметь сношение, и в делах службы взаимную друг другу подавать руку помощи.

4) Определение к кабардинскому народу приставом на место полковника князя Уракова, Каргопольского драгунского полка полковника Лабу не апробую; да и вообще запрещаю военных чиновников отлучать от своих полков к другим служениям. Для подобных же употреблений требуйте надобных людей от коллегии иностранных дел. А как в полковнике Лабе находите вы особливую способность в сему роду службы, то исключаю я его из военной службы с переименованием в коллежские советники.

5) При случае набегов на наши пределы закубанских народов, прогонять их от себя, а еще лучше не допускать их врываться в границы наши, и сие делать одними теми частями войск, которые тут же при границе посты свои имеют, не собирая для того особых войск.

6) Все живущие и кочующие в наших пределах азиатские народы, как то: кабардинцы, трухменцы, калмыки и прочие тому подобные хотя у вас в зависимости состоять должны, но иметь свои суды: верхний же пограничный суд в Моздоке под вашим руководством да останется.

7) Для исправления по сей части дел как пограничного советника, так секретаря и прочих канцелярских чинов требуйте от иностранной коллегии, которая нужными людьми снабдить вас не оставит; военных же из полков для сего употребления брать отнюдь не позволяю и накрепко то чинить запрещаю.

8) В сношениях и обращениях ваших с закубанскими султанами и другими тамошних народов начальниками наблюдайте ту осторожность, чтобы не брать ничего на свой ответ и доносить наперед мне и ожидать моих повелений, уведомляя в то же время о состоянии пограничных дел и тамошних происхождениях коллегию иностранных дел.

9) В заключение сего нахожу нужным приметить, что польза службы и долг ваш требуют, дабы вы в поведении своем противу заграничных народов сколь можно реже употребляли местоимение я, но все случаи, в которых вы действуете, относятся двору нашему, коего вы только волю и повеления исполняете»[498].

Рескрипт этот, обрекая Гудовича на оборонительный образ действия, возлагал на него одну только заботу о защите наших границ от набегов хищников. Средством для такой защиты был ряд постов и укреплений Кавказской линии, тянувшейся по рекам Кубани, Малки и Тереку.

Глава 9

Положение Грузии при вступлении на престол императора Павла I. Опасения нового вторжения персиян в Грузию. Ага-Магомет-хан в Шуше. Умерщвление его. Сношения и переговоры императора Павла I с грузинским царем

Известие о вступлении на престол императора Павла I заставило царя Ираклия отправить в Санкт-Петербург, в начале 1797 года, князя Герсевана Чавчавадзе в качестве полномочного министра. Тот явился к нашему двору с двумя грамотами, в которых грузинский царь, поздравляя императора, говорил вместе с тем, что отправил своего посланника «для изъявления повержения моего, дома моего, а купно и всего царства моего высокому вашего императорского величества покровительству».

В апреле месяце князь Чавчавадзе находился уже в Санкт-Петербурге и просил о назначении в Грузию наших войск для того, чтобы не подвергнуться новому нападению и разорению от Ага-Магомет-хана и вообще для обеспечения края от внешних врагов и к упрочению покровительства России над Грузией. Вскоре и сам Ираклий просил императора Павла о присылке ему 4000 человек для защиты христиан от пленения Ага-Магомет-ханом, угрожавшим новым разорением и посылавшим Ираклию свой фирман, «которому вся вселенная повинуется».

Отступление наших войск и возвращение их в пределы России было торжеством для Ага-Магомет-хана и живейшею для него радостью. Он торопился выставить себя победителем и приписывал себе незаслуженные успехи.

«Небезызвестно вам, – писал он дагестанцам, – какой успех имею я в Хоросане, и вы довольно усмотреть можете, что российское войско, убоясь могущего последовать от меня одоления, принуждено было возвратиться вспять, в немалой робости и расстройке. Верьте, что я буду скоро в Азербайджане и всегда не оставлю послушных мне моею милостию, а противников строго буду наказывать. Почему и даю чрез сие знать, чтобы преданные ко мне по надлежащему себя от противников отличили и о состоянии своем меня уведомили, каковых не оставлю я моею помощию и будут они жить спокойно».

Вслед за тем подобный же фирман был отправлен и в Грузию. При приближении посланника к Тифлису народ, едва увидел его у ворот, хотел убить каменьями, но был удержан Сырохневым, тогда еще не выступившим из Грузии. Под конвоем русских войск персидский посланник был препровожден к царю Ираклию, которому и передал фирман своего повелителя.

«Россияне, – писал Ага-Магомет-хан в своем фирмане, – всегда промышляли торгом и купечеством, продавали сукно и кармазин, и никто не видал, чтобы они когда-нибудь могли употребить саблю, копье и прочее воинское оружие.

Как ныне они отважились войти в пределы областей, состоящих под нашею державою, то мы высочайшие мысли наши в ту сторону устремили и счастливейшие знамена наши обратили, чтобы их, наказав, истребить. Они же, узнав о таковом нашем намерении, в свою гнусную землю удалились. Государственные наши очи проницают то, кого должно наказать, кого истребить, и для того нашими величественными лучами оный край мы озарили. В сих странах и степях земля будет покрыта шатрами войск наших, а как ваше высочество в Персидской империи главные родом и достоинством своим, кои обретают вам от милостивых очей наших уважение и честь, то сим сообщаем вам о продолжающемся с давних времен доныне к вам всемилостивейшем нашем воззрении и благоволении, которое ежели твердо хранилось в царском нашем сердце, то и ныне кроме излияния милостей и доброжелательства ничего другого в себе не содержит. Происшествию же, которое недавно с вами приключилось, ваше высочество сами причиною, а как наше милосердие повсюду оживается и сердце правосуднейшее расположено, то ваше высочество и сыны ваши можете заслугами своими удостоиться получить участие от царских сокровищ наших и заслужить особую нашу милость. Почему и можете считать наши царские двери для себя отверзтыми; вследствие чего и имеете вы быть к услугам нашим, и можете вы или кто из сыновей ваших без опасения ехать к нашему царскому порогу, где и получите от нас разные милости. Что же чрез сие вам повелено и предписано, буде того не исполните, сами знаете, что от того последует».

При таких угрозах царю Ираклию оставалась одна только надежда на защиту русских. Разрешение оставить в Тифлисе находившиеся там два батальона, под начальством подполковника Спешнева, произвело общую радость в стране.

7 мая получено было это известие в Тифлисе, и в тот же день одновременно во всех церквах города совершено молебствие «для ободрения всех жителей». Ободрение было необходимо для грузин, в особенности теперь, когда через несколько дней шах прислал к Ираклию своего посланника, с повелительным требованием дать письменное обязательство быть в послушании шаха, обещаясь более ничего не требовать. Для большего успеха своих исканий властитель Персии, как бы вскользь, писал Ираклию, что сам он с многочисленным войском стоит в Миане, неподалеку от Тавриза. Ираклий боялся еще шаха, жестоко поступавшего при нашествии в Грузию и точно так же действовавшего теперь с другими ханами и владельцами, соседними Грузии.

Так Ага-Магомет-хан приказал, чтобы в Памбаках и Борчалах жители были послушны эриванскому хану и готовы к его услугам, а казахи и шамшадыльцы были в повиновении ганжинского хана. Нахичеванскому хану он сначала выколол глаза, а потом уморил «под палками»; то же самое сделал и с хойским ханом; ганжинского Джевад-хана отозвал к себе, а на его место назначил другого; эриванского хана обещал повесить, если не даст ему 500 000 рублей. Хан уплатил 200 000 рублей, а для уплаты остальных продавал свое недвижимое имущество. Жители Нахичевани были все ограблены, и многие из них усланы Ага-Магомет-ханом неизвестно куда. Поступки эти заставляли страшиться за себя как грузин, так и самого царя их Ираклия.

Коронование императора Павла I и пребывание его по этому случаю в Москве остановили на некоторое время переговоры нашего двора с грузинским послом. Только в июне месяце князь Чавчавадзе мог представить свои просьбы императору Павлу I. Он просил: 1) принять Грузию под покровительство России; 2) утвердить наследником престола, по назначению самого Ираклия, сына его от первого брака Георгия, и «дать царю и пароду всероссийский закон, для управления государством, дабы оным исторгнуть некоторые, вкравшиеся издревле, азиатские несправедливости судопроизводства, служащие во вред и противность православному христианскому исповеданию».

Ираклий просил о принятии его сыновей и внуков в российскую службу и, от имени народа, ходатайствовал о приказании русским войскам оставаться в Грузии до тех пор, пока не прекратятся в ней смуты и разорения. После усмирения края и прекращения смут князь Чавчавадзе просил оставить столько войск, сколько будет угодно императору, с обещанием, что царь «никак не дерзнет находящегося у него российского войска, без особого повеления, употребить вне границ Грузии и с соседями своими будет обращаться самым дружественным образом и столь долго, сколько то угодно будет повелеть ему продолжать. Сам же собою ни из чего и ни с кем никакого дела начать не отважится без высокомонаршей на то воли и всячески будет изыскивать средства жить с соседями его мирно, дружелюбно и согласно».

Ираклий, в которого все Закавказье верило, как в человека непобедимого, нуждался теперь в русском войске, как для собственной защиты, так и для защиты своего народа и царства. По словам князя Чавчавадзе, грузинам было необходимо русское войско, «как бы некий щит», как ободрение жителей в их спокойной и безопасной жизни. Оно необходимо было и для удержания каждого в своей должности, как защита и укрощение тех, которые захотели бы поколебать или нарушить общую тишину и спокойствие.

Сверх всех этих главнейших просьб грузинский посол был уполномочен просить наше правительство:

1) Принять в ведение России все находившийся в Кахетии и Карталинии крепости и определить туда русских начальников и комендантов, по назначению императора; точно так же принять в свое ведение и распоряжение все рудники, находившиеся в Грузии. По словам князя Чавчавадзе, рудники эти были обильны золотом, серебром и другими металлами. Царь Ираклий не мог воспользоваться ими за неимением людей, знающих их обработку; отдать же их на разработку иноверцам царь боялся, чтобы «чрез сие не обогатить неверных и не умножить в царстве своем магометан».

2) Монету грузинский царь просил дозволить чеканить так, чтобы на одной стороне был портрет (барельеф) императора Павла I или заглавные буквы его имени, а на другой «знак царя и Грузии», единственно для того, чтобы «можно было познать, что та монета чеканена в Грузии».

Грузинский посол не успел еще получить ответа от нашего правительства, как вся Грузия была крайне встревожена известием о приближении к ее пределам Ага-Магомет-хана.

Властитель Персии не мог забыть оскорбления, нанесенного его достоинству тем, что ничтожный хан Шушинский осмелился не покориться его власти и не хотел признавать его шахом всей Персии. Многочисленное персидское войско в 1797 году снова появилось на Араксе, и начались новые разорения карабахских жителей. Ибраим-хан Шушинский решился оставить свое владение и со своим семейством и несколькими беками бежать в Джаро-Белоканы. Две тысячи всадников, под начальством лучших военачальников, были посланы Ага-Магомет-ханом преследовать Ибраима и если возможно, то захватить его. Хотя они и настигли бежавшего при переправе через реку Тертер, но Ибраим-хан, после упорного дела, успел разбить персиян и скрыться в горах.

Ага-Магомет-хан занял без боя столицу Карабаха, Шушу, и стал разорять ее окрестности.

На юго-восточной стороне отвесной скалы стоит построенный в каре дворец Маммед-Гасан-Аги, старшего сына Ибраим-хана Карабахского. Тут поселился Ага-Магомет-хан.

«Широкие ворота ведут во внутренний двор. Вдоль переднего фаса тянется крытая галерея, защищающая от солнечных лучей покои, в которых, сквозь поднятые узорчатые окна, составленные из разноцветных стекол, еще недавно можно было видеть карабахского властелина, проводившего дни свои в бездействии, на мягких коврах, посреди своей челяди…»

Парадные комнаты шах уступил придворным, а сам скрылся в небольшой комнате, недоступной для посторонних взоров. Любимые его нукеры, Аббас-Бек и Сафар-Али, поместились в другой комнате, отделенной коридором.

Угрюма была комната шаха, без всякой мебели. «На полу лишь был разостлан богатый ковер, чтобы предохранить ногу властелина от жесткого прикосновения к каменным плитам, да у стены стояла, знаменитая в то время, походная кровать шаха, служившая ему и кроватью, и престолом, или парадным седалищем. Ткань, густо усеянная жемчугом и драгоценными каменьями, покрывала эту кровать, вплоть до пола, а посредине дорогого одеяла было оставлено незашитое поле из пурпурового бархата, обозначавшее место ханского сиденья. Тут обыкновенно восседал хан, с поджатыми под себя ногами, одетый в широкую шубу, покрытую богатой шалью красного цвета».

Перед дворцом толпились персияне, а на площади расположилась бивуаком гвардия шаха. Все было тихо в Шуше; все боялось нарушить спокойствие шаха и тревожить его чуткое ухо. Так прошло семь дней по занятии шушинской крепости.

Вечером восьмого дня Ага-Магомет-хан молился, когда на пороге его комнаты появился Садык-хан Шекакийский, начальник всей шахской кавалерии.

– Как ты осмелился, ничтожный раб, явиться передо мною незваный? – спросил разгневанный шах.

– Недостойный раб твой исполняет волю своего повелителя, переданную мне устами Сафар-Али, – отвечал хан дрожащим голосом и низко кланяясь.

Шах позвал Сафар-Али.

– Когда я тебе приказывал звать Садык-хана? – спросил шах вошедшего.

– С полчаса тому назад.

– Лжешь, собака! – вскричал шах, направляя дуло пистолета в грудь Сафар-Али, но тотчас же опустил его…

– Не дерзнет червь ничтожный, – проговорив Сафар, – лгать перед Богом небесным и перед солнцем его земным! Может быть, злой дух обманул мое ухо, и я не понял приказания моего повелителя… Жизнь раба шахского в руках твоих.

– Если уши твои не умеют слушать, так они мне не нужны… Ступай! Пусть их отрежут!

Над Сафар-Али исполнили приговор повелителя…

Наступила ночь.

«Вперив взор в слабое пламя лампады, шах лежал на кровати, а душа его парила в пределах властолюбия и честолюбия; он мечтал об увеличении или упрочении своего державного могущества.

Вдруг он нахмурился, приподнялся на локоть и стал прислушиваться. Ему показалось, будто слышатся шопот и тихие рыдания.

Тревожно он кликнул своих нукеров. Они вошли. Сафар-Али был бледен, как привидение; голова его была обвязана окровавленными платками. Аббас-бек вошел с потупленными взорами…

– Ты смеешь плакать, как женщина, – сказал шах Сафар-Али, – когда тебе должно радоваться о великой милости, даровавшей тебе жизнь!.. А ты, Аббас, осмелился громко разговаривать около моей опочивальни и мешать моему сну… Вы оба лишние на земле, и с восходом солнца падут ваши головы. Есть еще несколько негодяев, подобных вам. Завтра наряжу я страшный суд над всеми и из черепов ваших сооружу минарет, выше минарета шамхорского… Вы слышали? Ступайте!..»

За наступлением ночи на пятницу, посвящаемую обыкновенно молитве, шах, по необходимости, отложил свой приговор до следующего утра. Уснул шах, но не спали его нукеры, знавшие о безвозвратности слов шаха. Надо было или терпеливо ожидать своей участи и наутро расстаться с жизнью, или порешить с виновником своих несчастий. Нукеры решились на последнее.

Вооруженные кинжалами, тихо вышли они в коридор и остановились за шелковым занавесом, закрывавшим вход в комнату властелина.

Глубокая тишина, неподвижность повелителя свидетельствовали о его крепком, непробудном сне.

«Осторожно коснулся Аббас занавеса, зашелестел шелк. Окостенела рука испуганного, дыхание замерло в груди его, а сердце забилось так сильно, как будто хотело разбудить спящую жертву. Убийцы обменялись взглядами. В этих взглядах выразилась борьба двух чувств, всегда нераздельных в человеке: чувств страха и самосохранения. Но борьба длилась недолго: чувство самосохранения восторжествовало.

Рука Сафар-Али смелее сжала занавес, и быстрый взгляд его проник во внутренность спальни. Огонек из серебряной лампады проливал слабое мерцание на шаха, погруженного в глубокий, спокойный сон.

Без шума скользнула по мягкому ковру нога, обутая в шерстяной чулок. Двое убийц, как грозные видения, стали у кровати обреченного их мщению.

Поднялся кинжал, сверкнул отражением слабого света лампады и глубоко вонзился в грудь спящего…

Шах приподнялся. Приложив руку к груди, он остановил на убийце угасающий взор и произнес:

– Несчастный! Ты убил Иран…

То были последние слова грозного шаха».

Взор его погас; голова тяжело упала на подушку.

«Судьба его свершилась…»

Так погиб Ага-Магомет-хан от руки собственных своих слуг, которых страшно тиранил. Убийцы, захватив все бывшие при нем драгоценности, в том числе и шахскую корону, отправились к Садык-хану Шекакийскому объявить о случившемся. Садык боялся поверить, предполагая в том обман, хитрость и желание Ага-Магомета испытать его верность. После долгих уверений и клятв Садык решился отправиться в дом, в котором помещался повелитель Ирана. Со страхом и трепетом переступил он страшный порог, а в это время Сафар-Али приподнял одеяло, под которым лежал бездыханный труп Ага-Магомет-хана. Первым делом Садыка было захватить сокровища и воспользоваться богатством убитого.

Весть о смерти Ага-Магомет-хана быстро распространилась по лагерю, и персияне бросились на грабеж, расхитили все имущество и вслед за тем, оставив Шушу, удалились в Персию.

Со смертью шаха признано было бесполезным оставлять русские войска в Грузии и им велено возвратиться на Кавказскую линию. В сентябре месяце наших войск уже не было в Грузии, и царь Ираклий лишился опоры для отражения внешних врагов и уничтожения внутренних раздоров страны.

Император Павел I с июня до декабря не давал никакого решения на просьбы грузинского царя. Князь Чавчавадзе несколько раз обращался к канцлеру и просил его поспешить ответом. В декабре канцлер отвечал на словах, что просьбы посла грузинского ныне удовлетворены быть не могут. Посланник благодарил за словесный ответ, но просил письменного и личного свидания.

Обещаясь оставаться во всегдашнем послушании, «как единоверные и приверженные к престолу православному», он спрашивал, существует или нет договор, заключенный между Россиею и Грузнею в 1783 году. Князь Чавчавадзе просил, в случае отрицательного ответа, разрешения нашего правительства приглашать в Грузию, по прежним обычаям, лезгин для лучшей защиты страны, которых и содержать на иждивении грузинского царя.

Просьба эта осталась также без ответа. Тогда посол обратился с просьбою к самому императору Павлу I, в которой высказал свое сожаление и жалобу, что ему не было объявлено годом ранее того, что Россия не может удовлетворить его просьбы.

«Тогда, – писал он, царь, – мой государь мог бы предпринять другие к сохранению царства своего меры.

Я же не могу позволить себе помыслить, чтобы ваше императорское величество могли царю, пришедшему с потомством его и народом в вечное Всероссийской империи подданство, повелеть такой дать ответ. Основываясь на святости обоюдных торжественных обязательств, царем моим и царством его нерушимо соблюденных, когда ни он, ни народ его не пощадили собственной крови своей в пожертвование оным, приемлю всеуниженнейшее дерзновение, по всем тем прошениям царя моего, сим беспосредственно напомнить и спросить: угодно ли тебе, великий государь, содержать оный трактат по-прежнему в своей силе и угодно ли будет дать царю моему, приведенному обязательствами того трактата в теснейшие обстоятельства, обещанную оным помощь? Или до времени, по каким ни есть причинам, того сделать не можно? Великий государь, удостой расторгнуть недоумение мое и ожидание всей Грузии милостивейшим на сие ответом, дабы царь мой и народ его, оставаясь в недоумении, в каком и я по сие время нахожусь, обетами того священного трактата не были доведены до совершенной гибели, и дабы он, имея свободу заключать с соседственными ему Азербайджанской области персидскими ханами и горскими Дагестана владельцами потребные к охранению царства его дружественные сношения и связи, мог приступить к оным, пребывая в душе своей вечно тебе верным и преданным…»

Грузинский посол просил императора Павла удостоить Ираклия и его наследника своею грамотою, в уважение престарелых лет царя, который, «сколько от глубоких лет своих», столько же и от «снедавшей» его сердце скорби о разоренном отечестве, лежал на смертном одре.

Признавая необходимым самому отправиться в Грузию, князь Чавчавадзе желал получить от нашего правительства инструкцию для действий своих в отечестве.

«Касательно же того, – писал он, – когда я обратно буду в моем отечестве, какое мне делать там внушение царю, вельможам его и народу и какие подавать им уверения, чтобы пребывали тверды в присяге своей, данной ими обладателю престола Всероссийской империи и высоким его преемникам, о сем министерству своему удостой повелеть снабдить меня письменным наставлением, чтобы мог я, служа моему отечеству, не удаляться и от воли твоей, яко единой предержащей верховной по трактату в Грузии власти, и не погрешить ни перед Богом всесильным, ни перед твоим императорским величеством».

В конце 1797 года получено было в Санкт-Петербурге известие о продолжительной и опасной болезни царя Ираклия. Для лечения его тотчас был отправлен в Тифлис доктор Герцезиус, выехавший вместе с сыном Ираклия, царевичем Мирианом, находившимся в России с 1784 года и состоявшим в чине генерал-майора русской службы. Мириан не застал в живых отца своего: дурная дорога и погода задержали его в пути. Он приехал в Телав только 15 февраля, когда «в Грузии, – писал он, – на прародительский наследственный престол царем поставлен старший брат мой Георгий, а по нем назначен наследником царевич Юлой».

«Хотя Оттоманская Порта и другие наши соседи имеют неусыпное старание проискивать всяким средством случаи, дабы отделить Грузию от всемилостивейшего вашего императорского величества покровительства, даже несколько из наших полагают уже склонность к сему; но мать моя, вкупе с детьми своими, не допущает их учинить сие злодейское намерение.

От внутренности сердца моего, с горячими слезами дерзаю я о сем всеподданнейшее донести, что ежели в скором времени не подкрепится наше отечество, то может попасть вся Грузия в руки магометанские».

Глава 10

Кончина Ираклия II и его похороны. Вступление на грузинский престол Георгия XII

Грузия не успела еще оправиться от вторжения Ага-Магомет-хана, когда 11 января 1798 года в Телаве скончался царь Ираклий II.

В виноградной долине реки Алазани, среди множества садов, ее охвативших, стоит город Телав, некогда бывший столицею Кахетинского царства. Самый город разбросан на высоте, окруженной липами (tilia), от которых и получил свое название. Белые церкви и башни города, перемешанные с густою зеленью дерев, виднеются издалека.

Проехав предместье, по справедливости названное улицею роз (варди) и разбросанное на холме, также окруженном группою садов, можно встретить и теперь довольно большую телавскую крепость, выдающуюся вперед круглым своим бастионом. На площади посреди крепости стоят и доныне древние стены каменного здания, господствующего над всеми остальными, в «почтительном отдалении приютившимися у крайних бойниц крепости». Крепость эта царская, а самое здание бывший дворец царей Кахетии.

Дворец состоял некогда из обширной, богато украшенной залы посредине, к которой прилегали по бокам малые покои и галереи в азиатском вкусе.

После Тифлиса любимейшим местопребыванием Ираклия был Телав, с которым соединялись и лучшие его воспоминания, и счастливая его жизнь. Будучи сначала царем Кахетинским, Ираклий приобрел себе славу военную и любовь народную. Долгое время всему Закавказью было известно, что Телав резиденция грозного царя Кахетии. Живя в Телаве, Ираклий соединил под свою власть оба царства, Карталинское и Кахетинское; сюда же он приехал и для того, чтобы окончить остаток своих дней, когда звезда счастия угасла, и он после вторжения в Тифлис Ага-Магомет-хана, не имея сил смотреть на пепелище столицы, слышать плач и рыдания его жителей, поспешил в Телав «лить горькие слезы в тишине».

Немного было сановников и приближенных, окружавших Ираклия в предсмертный его час, но зато было многочисленно его собственное семейство. Он расстался с жизнию тогда, когда в семействе этом происходили раздоры и несогласия, не могшие принести пользы созданному им отечеству…

Тотчас после смерти царя все придворные, гражданские и военные чины, находившиеся в Телаве, собрались во дворец. Пред постелью, на которой лежало тело усопшего, устроили возвышенное место в виде трона; положив на него большую, богато убранную подушку, разостлали на ней порфиру. По правую сторону подушки помещены были все прочие царские регалии, а по левую царские украшения овдовевшей царицы, вместе с одеждою и оружием ее супруга.

На низких диванах (тахтах) сидели жены сановников, закутанные с ног до головы в длинные белые покрывала, и, ударяя себя в грудь, громко оплакивали кончину царя. Против женщин, с правой стороны трона, разместились государственные сановники по старшинству и достоинству, «в безмолвии и с печальным лицом». Выше всех сидели царские министры, за ними церемониймейстеры, с переломленными жезлами.

Из окна комнаты виден был любимый царский конь, стоящий у дворцовых ворот, оседланный наизнанку; подле коня сидел на земле чиновник с непокрытою головою.

Такова была обстановка комнаты, где лежал покойный, когда в нее вошла царица в сопровождении своих детей, родных и приближенных.

Подойдя к умершему и поцеловав его, царица несколько минут плакала над усопшим, терзая свою грудь, лицо и волосы. Потом, обратясь к присутствовавшим, она протяжным плачевным голосом жаловалась им, по грузинскому обычаю, что лишилась милого супруга своего и с детьми своими осталась навек сиротою.

– Подданные потеряли в нем истинного отца, – говорила царица.

То же самое говорили и все пришедшие вместе с нею.

Выйдя из комнаты, где лежал умерший, и подойдя к чиновнику, сидевшему подле лошади, царица повторила ему то же самое и затем удалилась в свои покои.

Здесь, на полу, устланном богатым ковром, сидела бедная вдова в глубоком трауре, с распущенными волосами; она плакала беспрестанно, рвала волосы, била себя в грудь и самым заунывным голосом пересчитывала достоинства покойного и свое горькое положение. По грузинскому народному обычаю ее окружала толпа женщин, которые, утешая несчастную, плакали, однако же, вместе с нею. Присутствовавшие отвлекались на время появлением кого-либо из родственников царских, и с приходом его сцена изменялась. Он подходил ко вдове, бросался перед нею на колени и, склонив голову, начинал всхлипывать, приговаривая: как дружно он жил с покойным, какой он был достойный человек и какую ужасную потерю принесла всем его смерть.

– Кого мы лишились в нем? – спрашивал вошедший, обращаясь к плакавшим присутствующим. – Не он ли был среди грозных дней наших утешителем и помощником, среди голода нашим спасителем, среди радости виновником радости?

– Вай, вай, – отвечали плакавшие голоса.

– Не его ли добрая жена была подругою и матерью нам? А теперь мы видим мать свою осиротевшею!..

Восклицания и слезы были ответом на вопросы вошедшего.

Окончив свою продолжительную импровизацию, он начинал рыдать и рыдал навзрыд неутешно. Сидящие с царицею-вдовою женщины подхватывали его плач, и в комнате раздавался раздирающий душу плач на всевозможные тоны и голоса. Едва все это стихало, едва присутствующие приходили в естественное положение, как появление нового родственника возобновляло прежнюю сцену…

По обычаю, не должна была оставаться неоплаканною ни одна вещь покойного: ни сбруя, ни платье, ни оружие, ни дом, ни даже крыша дома, если покойный любил проводить на ней часы своего досуга или отдохновения.

Моровая язва, бывшая в то время в Грузии, не дозволила прежде сорока дней со дня смерти воздать царственного погребения Ираклию II в Мцхетском соборе, древней усыпальнице всех царей Грузии. Из телавского дворца тело перенесено было в церковь Спаса, обнесенную некогда крепкою оградой. Над престолом этой церкви «и доселе существует сень, – пишет путешественник, – под коею сорок дней стояло в этом храме тело великого царя Ираклия».

В день погребения, с раннего утра, около гроба были «плач и рыдание». Весь двор и знатнейшие особы в глубоком трауре участвовали в печальной церемонии.

Военные подходили к умершему с барабанщиками для последнего прощания. Им предшествовали парадные плакальщики «в два хора», которыми предводил церемониймейстер, одетый в траур. Начальник артиллерии и сардары (главнокомандующие) с непокрытыми головами подходили поочередно к гробу. Барабанщики и флейщики играли унылый марш, и били тихо в барабаны; преклонив знамена и «исполнив плач», возвращались они на свои места, назначенные в церемониале.

Длинный кортеж процессии виднелся на улицах Телава. Впереди всех стояла артиллерия, с обнаженными саблями, опущенными вниз, а за нею тянулись остальные войска. За войсками стояли два берейтора (джилавдари), державшие двух коней, одинаково оседланных. На плечах берейторов наброшены были вышитые попоны (зимпуши). Оба вожатых стояли с открытою головою, а на лошадях висело: на одной оружие умершего, на другой его доспехи.

Остальную процессию составляли: оруженосцы (джабодары) с луками, стрелами, колчанами и копьями; швейцары (хельджахионы) с изломанными тростями; казначеи (назиры); войсковые писцы (лошкар-нависи); казнохранители (моларет-ухуцееы) с подносами в руках, на которых лежали ключи от казнохранилища; статс-секретари (мдиваны) с чернильницами и с изломанными перьями в руках. Расположась направо и налево по обеим сторонам дороги, они стояли, по народному обычаю, с открытыми головою и грудью, в печальном настроении и «прослезившиеся».

Подвигаясь ближе к церкви, вы увидели бы царских советников (мдиванбеков) и судей (мсасджули), карталинских направо, а кахетинских налево. Перед ними неподалеку стоял первый писец, державший серебряный поднос с парчовою подушкою, на которой лежала книга закона. Еще ближе к церкви, и вы встретили бы гофмаршалов (мандатур-ухуцесы или ешик-агабаши) направо, гофмаршалов тайного совета (халват ханские ешик-агабаши) налево, державших в руках «жезлы разбитые и самих горько плакавших».

Далее два хора певчих: направо царские, налево патриаршие, а позади них духовенство, с католикосом всей Грузии во главе.

Печальной колеснице предшествовали: корона и царская сабля на подушке и серебряном подносе; государственный герб на серебряном подносе, покрытом парчою; орден Св. апостола Андрея Первозванного со звездою; скипетр и держава, иконы, хоругви и крест, которым обыкновенно «предшествовали при короновании или бракосочетании» грузинского царя.

У самой церкви стоял катафалк, обитый драгоценною парчою, с пришитыми к нему на всех четырех сторонах двуглавыми орлами. Над катафалком устроен был балдахин или сень из дорогого штофа, с двенадцатью золотыми кистями на толстых золотых же шнурках: на каждом углу по три кисти. Столбы балдахина украшены были «фигурно, с обвитием их вверху и внизу одинаковою дорогою парчою, а середина иного цвета штофом, для отличия».

Когда процессия была готова, тогда придворный мцхетский протоиерей, в сопровождении парадных плакальщиков и церемониймейстера, отправился в комнаты царицы. Окруженная женами сановников, царица Дарья вошла в церковь, и, в то время как она прощалась с мужем, бывшие с нею жены сановников плакали и рыдали «горькими слезами». Точно так же подходили и прощались царевичи, в сопровождении дворян, а царевны – княгинь и дворянок.

По окончании обряда прощания раздался звон колоколов в церквах Телава, послышались выстрелы из орудий, и князья Карталинские и Кахетинские вынесли гроб, поставили его на катафалк, укрепили по бокам гроба два царских знамени, и процессия тронулась по пути к Мцхету.

В Мцхете тело уважаемого грузинского царя было встречено тамошним духовенством в погребальном облачении и отнесено в соборную церковь.

Мцхетский собор был обит внутри черною матернею с красным на куполе крестом, означавшим будущее утешение народа в новом царе.

«По погребении усопшего, – говорит Вахушт, – поминовение и церковная служба по нем продолжались сорок дней. Весь двор и прочие чины на год воздерживались от самомалейших забав, отрощали себе бороды, а многие в продолжение этого времени не употребляли даже мясной пищи».

Царевичи и царевны проводили тело Ираклия до самого Мцхета. В Телаве осталась только одна супруга покойного, царица Дарья, со своими сообщниками, для приведения в исполнение своих властолюбивых замыслов.

Прошли 52 года царствования Ираклия II. Престарелый венценосец окончил дни свои на смертном одре среди стона народа, плакавшего на развалинах домов своих, «над трупами детей, жен, мужей и отцов своих».

Ираклий II умер тогда, когда Грузия стонала от последнего вторжения Ага-Магомет-хана и от начавшихся раздоров в царском семействе. Страна нуждалась очень в том, чтобы во главе ее стоял человек энергический и с таким сильным характером, какой был у покойного грузинского царя.

Люди, желавшие пользы своему отечеству, видели в смерти царя новую кару, постигшую народ, и предусматривали раздоры и гибель для края. Те же, которые предпочитали собственные выгоды выгодам родины, встретили это событие с радостию, рассчитывая на добычу в смутах и несогласиях.

Ираклий оставил семь сыновей, из которых старший, Георгий, был от первой его супруги. С древних времен в Грузии существовал обычай оставлять наследие престола старшему сыну, хотя никакого законоположения об этом не было. Бывали примеры, но весьма редкие, что, по обстоятельствам, принимали правление и братья царя, но из женского пола никто, кроме знаменитой царицы Тамары и ее дочери Русудан, не царствовал в Грузии. Царица Дарья, вторая жена Ираклия, имея огромную родню[499], старалась, чтобы престол перешел к ее детям, а не в род пасынка Георгия.

В последние годы царствования своего дряхлого супруга царица Дарья управляла государством за его болезнию. Не смея сразу изменить постановления и правила о престолонаследии, она успела, однако же, собрать совет из лиц, ей приверженных, которые и постановили, чтобы после смерти Георгия грузинский престол перешел не к детям Георгия, а к его братьям по старшинству рода.

Престарелый и больной царь Грузии, видя несчастие и стоны подданных, не имел утешения в собственном семействе, которое не дало ему даже спокойно окончить последние дни жизни. Составленный царицею Дарьею акт о престолонаследии был поднесен Ираклию на утверждение, а он против воли своей, как сам сознался в письме к сыну, скрепил его своею печатью.

«Письмо утвердительное, – писал Ираклий сыну своему Георгию, – которое дали мы твоим братьям, правда, было так, что меня заставили оное запечатать (приложить печать). Без моего позволения, однако же, оно было написано: и так то письмо недействительно и ничтожно есть. Поверь мне и Богу, клянусь родителем моим Теймуразом, что на то письмо я не согласен. Когда сия военная экспедиция пройдет и окончится (нашествие Ага-Магомет-хана), тогда, как дело правильно есть, то так точно я его и совершу. В сем уверяю вас именем Божиим, что ни по чьей причине и проискам права того не нарушу, а то прежнее письмо, данное братьям, уничтожу.

Поверь мне, ни по какой причине я не буду преступать ни права твоего, ни права твоих братьев, и кто захочет поступить неправо, то поверь мне, что я на то не буду согласен».

Вторжение Ага-Магомет-хана в Грузию, а потом болезнь и скорая смерть помешали Ираклию исполнить обещание и объявить прежний акт престолонаследия недействительным.

Хотя Ираклий и оправдывался перед старшим своим сыном в поступках своих, но Георгий был обижен, и семя раздора между братьями и мачехой было брошено.

Ираклий скончался. Все плакали над его трупом, еще непохороненным, и тут же строили козни друг против друга. Царица Дарья, позабыв о муже, думала или устранить Георгия совсем от управления царством, захватив его в свои руки, с тем чтобы передать потом наследие старшему сыну своему Юлону, или же, в крайнем случае, разделить верховную власть с Георгием.

Георгий был более нежели в зрелых летах, в молодости отличался геройскою храбростию, в особенности под Эриванью, где, командуя войсками, помог отцу одержать славную победу; но других качеств в нем не было видно, и он, казалось, готовился более к духовному званию, нежели к царствованию. Набожность в высшей степени, равнодушие к мирским делам отличали его с давних времен. Духовенство чтило его высоко, и это заставляло опасаться противную партию, чтобы Георгий не воспользовался влиянием духовенства над умирающим к уничтожению акта престолонаследия. Поэтому еще при жизни Ираклия решили удалить его из Телава под благовидным предлогом.

Тифлис, после разорения Ага-Магомет-хана и бывшей в городе чумы, дал случай воспользоваться противникам Георгия, которые успели внушить царю, что город требует надзора и что никто лучше Георгия не может исполнить этого поручения. Ираклий призвал сына и отправил его в столицу Грузии.

Царевич понял причину своего удаления, но безусловно повиновался повелениям отца. Он просил только дать ему помощников, без которых один не в силах ничего сделать. Он назначил в помощь себе большею частию таких лиц, которые были ему привержены[500], и, для отвлечения от себя всяких подозрений, выбрал также и тех, о которых он знал как о лицах, принадлежавших противной партии[501].

Противники отчасти отгадывали замыслы Георгия, но скорейшее удаление его из Телава считали делом первой важности и потому не противились его выбору.

Царевич со свитою прибыл в Тифлис, представлявший в то время груды камней, пепла, обгорелых трупов, и только стоны умирающих от чумы и голода нарушали безмолвие обширной могилы и пепелища. Георгий остановился в той части города, которая называется Авлабаром. Он приказал построить лодки для открытия сообщения с другим берегом реки Куры, потому что мост был сожжен персиянами. Работы пошли довольно успешно. Город начинал застраиваться понемногу и принимать кое-какой вид.

Оставаясь сам в Тифлисе, Георгий отправил сына своего Давида возвратить и поселить на прежних местах племена казахское, шамшадыльское и борчалинское. Племена эти, до нашествия персиян, жили на земле, принадлежавшей Георгию, как наследнику. Царевич Давид должен был вернуть в свои дома кахетинцев, живших близ Тифлиса, так же как и всех оставивших деревни на Арагве и лишившихся всяких запасов на зиму.

Угрожавший жителям голод заставил Георгия распорядиться подвозом хлеба, который и доставлялся из Карского пашалыка, а жизненные потребности собирались в Карталинии и той части Кахетии, которые или мало, или вовсе не подверглись неприятельскому нашествию.

В Тифлисе Георгий, впрочем, пробыл весьма короткое время. Он отправился оттуда в селение Сала-Оглы, к казахским агаларам.

Агалары и жители, помня и уважая храбрость царевича, приняли его с радушием, а Георгий старался всеми средствами поддержать доброе их к нему расположение. Преданные Георгию лица, оставшиеся в Телаве, сообщали ему все сведения о малейших событиях и происшествиях при дворе, и гонцы царевича, под разными благовидными предлогами, скакали поминутно в Телав и обратно. С одним из гонцов пришло известие о кончине Ираклия. Георгий приказал подать себе крест и ев. Евангелие и призвать приехавших с ним сановников. Они явились. Робость и недоумение изображались на их лицах. Толпа вооруженных агаларов замыкала обширный круг собравшихся.

– Родитель мой, – начал говорить царевич, – волею Божиею скончался. Я, старший сын его, – преемник престола. Кто хочет, пусть присягнет мне на верность, кто не хочет – свободен в выборе.

Сторонники и противники Георгия посмотрели друг на друга, посмотрели и на толпу стоявших вокруг них агаларов, и князь Иван Багратион-Мухранский первый подошел к кресту. За ним подошли и другие.

– Да здравствует царь Георгий! – раздались голоса собравшихся.

И присяга всеми присутствующими была совершена единодушно.

Борчалинцы также скоро и без труда присягнули Георгию. На первых же порах он думал захватить в свои руки брата своего царевича Александра, который в последние дни жизни Ираклия вышел совершенно из повиновения царю и распускал слух, что займет Тифлис и сделается царем Карталинии.

Александр успел удалиться в Душет, а Георгий отправился в Гори и там привел к присяге князей и народ. Между тем прочие царевичи и царевны, дети Ираклия, за исключением Александра, собрались в Телав к царице Дарье.

Присяга, принесенная Георгию в Сала-Оглах, была всем известна. Сильная партия царицы не знала, что делать, и проводила время в советах и совещаниях между собою. Признав дело свое и предположение окончательно проигранными, сообщники вдовы-царицы думали о том, нельзя ли извлечь хотя какие-нибудь выгоды из потерянного дела.

По распоряжению царицы Дарьи и ее приверженцев на площади перед дворцом собрались все сановники государства и почетнейшее духовенство. Секретарь Ираклия, князь Сулхан Туманов, с товарищами, вышел к собравшимся.

– Архиепископы, епископы и тавады! – говорил он. – Мы посланы к вам от царицы и святейшего католикоса объявить, что они согласны признать его высочество царевича Георгия царем Грузии, но как царица Дарья Божьею милостию здравствует, то титул царицы со всеми правами должен принадлежать ей, а супруга Георгия да именуется царскою невесткою. Духовенство и князья, согласны ли вы утвердить это предложение?

Все молчали.

– Какой же ответ велите дать пославшим нас?

Молчание по-прежнему.

– Какой же ответ велите дать пославшим нас? – повторил еще раз князь Туманов.

Из толпы собравшихся вышел на середину архиепископ Харчаш-нийский (из рода князей Челокаевых), бывший прежде священником при дворе царевича Георгия.

– Я последний между вами, и не мне следует говорить первому, – начал он, обращаясь к народу, – но все безмолвствуют, и потому я отвечу от имени собрания. Скажите мне, как зовется жена здешнего кзира?[502]

– Кзиргией, – отвечало несколько голосов.

– Как же после этого вы хотите, чтобы жена царя не называлась царицей?

Многие улыбнулись, но никто не сказал ни слова.

– Мы передадим ответ сей царице и святому католикосу, – сказал князь Туманов и удалился.

Все это происшествие было сообщено Георгию с мельчайшими подробностями его приверженцами, подслушивавшими каждое слово.

«Духовенство и сановники, по удалении депутатов, каждый поодиночке стали являться к Георгию и Дарье, уверяя обе стороны в непоколебимой своей преданности».

Царица Дарья, видя, что дела принимают оборот не совсем благоприятный для нее, решилась вместе с детьми признать Георгия царем Грузии. Мать с сыновьями послала пасынку утвердительный лист, подписанный и утвержденный печатями всех царевичей, и приглашала Георгия на погребение. Царевичи просили, чтобы имя царицы Дарьи было упоминаемо в церкви прежде царя. Георгий отвечал, что по прибытии в Телав во всем удовлетворит царицу, но только согласно с народными обычаями, причем предоставлял им распорядиться погребением отца, так как сам он занят утверждением власти.

Заручившись в Казахах, Борчалах и Гори, наследник не спешил в Телав. Он жил по-прежнему в Сала-Оглах и выжидал действий противной ему партии.

Царевич приехал в Телав только тогда, когда обряд погребения был уже совершен и тело Ираклия было на пути в Мцхет.

В Телаве он нашел только царицу Дарью, царевича Вахтанга и грузинского католикоса, царевича Антония; все же остальные родственники и царевичи сопровождали тело Ираклия в Мцхет.

Георгий явился к Дарье и, по обычаю, оплакивал вместе с нею общую их потерю.

Между мачехой и пасынком начались различные переговоры; наконец последний велел сказать царице Дарье, что он не намерен царствовать через ее служанок и примет престол по праву первородства и неограниченно.

Тучного телосложения, с болезненным лицом, Георгий имел вспыльчивый, но добрый характер.

Призвав к себе горийского архиепископа, он приказал ему одеться в полное облачение, с крестом и Евангелием; затем стал призывать к себе всех важнейших сановников государства, которые, не смея отказаться, собирались.

Некоторые готовы были присягнуть, но большая часть из них принадлежала к партии царицы Дарьи и желала передать управление царством в ее руки.

«Доселе болезненное лицо Георгия, – говорит летописец, – выражавшее смиренность и кротость, вдруг засияло мужеством, непреклонной волей и царским величием».

«Оклеветанный перед царем-родителем в измене и неуважении, Георгий едва мог оправдаться, и с тех пор, видя коварство и замыслы противников своих – отстранить его от престола, – надел личину равнодушия к делам мирским, предался одной набожности и совершенно обманул, успокоил противную себе партию. Но чем глубже должен был он затаивать в себе чувствования властолюбия, мести, тем ужаснее становилась борьба эта, и нужен был сильный характер, чтобы выдержать роль до конца».

Кахетинские князья, дворяне, духовенство и народ собрались в телавском дворце. Узнав о разногласии их желаний, Георгий вышел к собравшимся.

«Грозно сиял величественный лик царский; черты лица отражали спокойствие души, решительность и непреклонность. Царь приказал гнать всех в дворцовую залу, угрожая противящимся исторжением глаз, и поставил в дверях залы караул».

– Родитель мой скончался, – сказал Георгий, – я, старший его сын, принимаю царство. Вот крест и Евангелие. Кто хочет – присягай мне, кто не хочет – пусть выйдет вон отсюда.

Выйти было некуда.

– Да здравствует царь Георгий! – раздались восклицания присутствовавших, и все приняли присягу.

На другой день, в соборе, Георгий был объявлен царем Грузии под именем Георгий XII.

В этот промежуток междуцарствия в церквах литургия не совершалась, потому что духовенство не знало, кого поминать. Народ был недоволен прекращением службы. Рассказывают, что тогда ключарь телавского собора Давид Герадинский вызвался отслужить обедню, народу собралось в собор множество, тем более что все желали знать, кого ключарь будет поминать. Ловкий ключарь сумел обойти то затруднительное положение, в котором находился:

– Да помянет Господь Бог во царствии Своем того, кто будет нашим царем, – провозгласил он.

Народ оставил церковь, не узнав имени своего государя.

Несмотря на то что Георгий вышел победителем из всех интриг, он принужден был, однако, согласиться на требование царевичей и мачехи и подписать завещание Ираклия о том, чтобы после его смерти грузинский престол перешел не к сыну его, а к брату царевичу Юлону, а потом к другим его братьям, по старшинству рода. Подписанный всеми, акт был передан на хранение царице Дарье. Георгий обещал оставить за нею все те имения, которыми владела она до сих пор и которые теперь, по обычаю, должны были поступить к новой царице – Марии.

Дарья помирилась с Георгием и, в знак своего расположения, послала ему все наследственные вещи и фамильные иконы с украшениями. Царь Георгий оставил у себя одни иконы, а вещи возвратил вдовствующей царице, что окончательно восстановило согласие на непродолжительное, впрочем, время.

Таким образом, Георгий утвердился на престоле с большими пожертвованиями и ограничениями царской власти. Азиатская политика и правила, дозволявшие так же легко не выполнять клятв своих, как и произносить их, были причиною того, что Георгий легко и скоро согласился на ограничение своих прав и власти. Когда же он утвердился на престоле, то, желая возвратить потерянное, призвал к себе 4000 лезгин и, опираясь на них, стал нарушать клятву и обещания.

Братья и мачеха разъехались по своим уделам и, не имея средств противиться силе, казалось, успокоились. Наружное спокойствие в Грузии водворилось.

Лица царской фамилии не оставались, однако же, праздными зрителями. Разъехавшись по уделам, они набирали себе партии приверженцев, сеяли раздоры и часто не слушались царских повелений. Между братьями обнаружилась упорная вражда, а между дворянством и народом возникли раздоры…

Желая примириться с братом своим царевичем Александром, Георгий просил в том содействия царицы Дарьи. Дарья обещала исполнить просьбу царя. По просьбе матери царевич Александр приехал к ней и объявил, что с Георгием мириться не хочет, зная, что он не исполнит завещания родительского относительно наследства престола.

Александр удалился в Борчалы. Георгий послал сына своего, царевича Иоанна, пресечь путь Александру; но тот, узнав о преследовании и намерениях Георгия, уехал в Ахалцих, а оттуда в Имеретию. Тогда Георгий начал подозревать царицу Дарью в дурных замыслах против него, отнял у нее деревни и обратил доходы с них в пользу своей супруги, лишил также имения царевича Александра и вслед за тем стал притеснять братьев.

Опасаясь нового нашествия персиян и не надеясь в этом случае, подобно отцу своему, на помощь России, Георгий решился отдаться в покровительство Порты. Князь Аслан-Орбелиани, женатый на дочери князя Цицианова, тестя царского, был отправлен к султану с формальным об этом прошением[503]. Прибыв в Ахалцих, князь Орбелиани объявил паше о поручении, которое он имеет от царя к султану. Паша отправил немедленно гонца испросить дозволение Орбелиани ехать в Константинополь, и, в ожидании ответа, посланник царя находился в Ахалцихе. В это время приехал из России в Тифлис царевич Давид, отправленный туда еще при жизни Ираклия и находившийся в русской службе. Он сообщил царю о милостивом расположении к Грузии императора Павла. Тогда Георгий отправил тайно посланника к Орбелиани с приказанием возвратить прошение его султану, объявить паше об изменении намерений царя и вернуться в Тифлис. Орбелиани исполнил волю Георгия и вернулся в Грузию[504].

Глава 11

Положение Грузии при самом начале вступления на престол Георгия XII. Отправление в Санкт-Петербург посольства с просьбою Георгия об утверждении его на престоле. Рескрипт Георгию императора Павла. Назначение Коваленского нашим уполномоченным министром при дворе царя Грузинского

Георгий XII вступил на престол тогда, когда Грузия, не защищенная от внешних врагов, не имела порядка и во внутреннем управлении. Страна была разорена, народ обременен тяжкими налогами; везде распространились бедность и нищета.

Тифлис представлял собою груду развалин. Только две улицы были свободны для проезда; но и те по обеим сторонам своим имели разрушенные дома.

Сам царь, переселившись в разоренную столицу, должен был поместиться в единственном уцелевшем доме князя Бебутова, где и прожил до самой своей смерти, в двух весьма маленьких комнатах.

Находя доходы государства слишком недостаточными для содержания своей многочисленной семьи, Ираклий лишал князей и дворян принадлежавших им поместий и отдавал их в удел своим детям. Вместе с этою раздачею он предал большую часть Грузии их своеволию. Когда же смутные обстоятельства потребовали от царевичей содействия царю своими войсками или деньгами, то мы видели, как исполняли они требования царя, являясь постоянными ослушниками его воли и требований.

По проискам царицы Дарьи, управлявшей царством за болезнию мужа, Ираклий находился как бы в необходимости оставлять безнаказанно проступки своих сыновей и родственников.

Вообще, со времени заключения с Россиею трактата 1783 года, царь, все чины государства и народ грузинский, полагаясь на покровительство России и на ее сильную помощь, перестали заботиться о собственной безопасности и до такой степени утратили бодрость духа, что их устрашала даже молва о том, что лезгины или персияне вторгнутся в Грузию. Пользуясь этим, аварский хан обложил грузин ежегодной данью в 5000 рублей, собираемой под видом подарков от царя Грузинского.

Ираклий надеялся этим средством доставить стране безопасность от набегов аварцев и лезгин, но цели не достиг, а увеличил только подати и поборы с народа. Налоги, и без того значительные, для содержания царского дома, при необходимости уплачивать новую дань, сделались тяжки для народа, тем более что от постоянного опустошения края число рабочих рук не увеличивалось, а уменьшалось.

Помещики, обязанные в стесненных обстоятельствах помогать царю, вознаграждали себя с избытком, разоряя крестьян, которые были доведены до того, что искали убежища в чужих владениях, предпочитая рабство у соседей притеснениям на родине. Каждый царевич, каждая царевна, всякий родственник царский давали так называемый берат (указ) на право взять у купца или у крестьянина лучшее из всего, что он имел.

Для отражения внешних врагов Грузия не имела достаточно войска, и царь Ираклий вынужден был содержать от 5000 до 10 000 человек наемных лезгин, которые, обязавшись служить к ограждению народной безопасности, делали своеволия в Тифлисе. Ознакомившись со всеми проходами в страну, лезгины вводили в нее открыто своих единоземцев, которые грабили и увлекали в плен несчастных поселян, и, таким образом, Грузия теряла ежегодно от 200 до 300 семейств. Ираклий знал все это, но не принимал против того никаких мер, опасаясь еще больших бед.

К довершению народного бедствия, в начале 1798 года появилась в Тифлисе и в других местах Грузии моровая язва, получившая, как полагали, свое начало в ханстве Ганжинском, от бывшего там голода.

Торжественное признание родственниками и народом Георгия царем Грузии не успокоивало его, а, напротив того, возлагало новые заботы о подданных и о стране, разоренной и истерзанной внутренними беспорядками.

«Вы сами, – писал Георгий в одном из писем к нашему канцлеру, – не менее нас знаете о том, какими соседями мы окружены и как превосходят они нас своим могуществом. С одной стороны, соседи наши персияне в прошедших годах так нас рассеяли, что и поныне обедневшие наши подданные и мы друг друга сыскать не можем; с другой стороны, турки наслали к нам лезгинцев, разорили наши деревни, взяли в полон племянника нашего князя Цицианова, коего и поныне содержат в плену в Ахалцихе; с третьей – тоже лезгины беспрестанно делают нам злодеяния».

Положение страны было действительно бедственное. Несчастные жители, бежавшие, для спасения жизни, от неприятеля, возвратились оплакивать развалины и пепелища своих домов, опустошенные селения, и участь их не была завиднее тех, которых увели в плен персияне. Народ хотя и занялся хлебопашеством, как главным своим промыслом, но следы опустошения видны были повсюду. Разоренные дома, сожженные и уничтоженные поля, повсеместная бесприютица были причиною, что хлеба едва хватало на прокормление собственных жителей, а о сбыте излишка и помина не было.

Плодородная земля Грузии, при хорошем устройстве и хозяйстве, могла бы давать богатую жатву; но она не вознаграждала труда земледельца при тогдашнем политическом и административном устройстве страны. Народ, отягощенный разными поборами как от царствующего дома, так и от князей и дворян, знал, что собранные плоды в большей части случаев не принадлежат ему, что, привезя свои произведения в город, он рискует тем, что они будут отняты безденежно князем или царевичем. Напрасная трата труда и врожденная леность грузин, желавших лучше скитаться нищими, чем работать, окончательно убивали всякую производительность в крае.

«Все чины здесь наследственны, – доносил Лазарев, – невзирая на достоинство людей, почему и видно много людей не на своих местах: управление городов и сел препоручается так называемым моуравам и нацвалам, кои елико возможно стараются поскорее нажиться, невзирая, что терпят от того их подчиненные, ибо никакой чин не уверен в своем месте и владении. Все делается по бератам: так называются выдаваемые от царя повеления, кои нигде не записываются, и оттого выходит, что сегодня отдадут одному, а завтра то же имение или место другому; все правосудие у них отдается словесно и, сколько мог я приметить, либо по пристрастию, либо по праву сильного, и часто видны неимущие защиты совсем ограбленными. Товары от купцов, съестные припасы от промышленников, все берется безденежно, по бератам, выдаваемым всеми царевичами, всеми царевнами и, наконец, всеми, кому какая должность препоручена. Жалованья никакой чин не имеет, а всякий должен кормиться от своего места, и оттого еще больше терпят и купец, и мещанин, и поселянин и, одним словом, всякий».

При таких условиях нужны были сильный характер и твердая воля, чтобы привести все в порядок. Ни того ни другого не имел новый царь Грузии.

Болезнь Георгия и самый характер его были вредны для страны и клонили царство к разрушению. Вспыльчивый до крайности, царь был весьма доброго и слабого характера. Не имея той настойчивости, которая необходима человеку в его положении, он был болен, редко оставлял свою комнату и почти никогда не показывался народу.

Будучи еще царевичем, в молодых годах, Георгий любил сладко и много покушать, что и повело к началу, а впоследствии и к развитию его болезни.

«Царевичу, – пишет его современник, – понесли огромное блюдо плова и изрядного барашка, начиненного пряными кореньями и рубленым мясом с разными приправами. Тут в первый раз еще случилось мне увидеть сего царевича. Он, по азиатскому обычаю, сидел на полу на ковре и одним тем уже был приметен, что я не видал никогда никого, кто бы мог поравняться с ним в тучности. На ужин хотя и принесли ему такую же порцию, но он, к чрезвычайному моему удивлению, заметил мне недостаток в присылаемом ему продовольствии».

Очевидцы рассказывают, что Георгий, будучи уже царем Грузии, сохранил свою привычку и страсть хорошо поесть.

Обыкновенно если он оставался доволен обедом, то призывал к себе повара и, достав из кошелька или из длинного кисета, висевшего всегда на поясе, абаз, дарил его виновнику своего довольствия.

«Предание еще свежо, что грузинский царь Георгий XII съедал за обедом годовалого буйволенка; несколько блюд плова ему было нипочем. Один из маститых лейб-медиков царя, еще живой свидетель, рассказывает, что после такого гигантского обеда эта столь почтенная особа приказывала откачивать себя на простынях и принимала облегчающие средства».

От чрезмерно большого употребления пищи царь скоро почувствовал одышку и тесноту в груди, а впоследствии у него образовалась водяная, припадки которой часто подвергали жизнь его опасности. За неимением врачей в Тифлисе, царя пользовали католические ксендзы и другие туземные лекаря, изучившие медицину на практике.

Не выходя никуда из комнаты, Георгий передал управление царством своим приближенным и родственникам. Зная слабость характера царя, они воспользовались этою передачею и стали преследовать личные свои интересы. Царю докладывали то, что считали необходимым и выгодным для себя; его именем злоупотребляли повсюду.

Народ был часто обременяем различного рода податями, собираемыми как бы по приказанию царя, который и не подозревал о тех злоупотреблениях, которые делались его именем.

Скоро царь совершенно устранил себя от управления царством. В августе 1800 года, в одном из писем Кноррингу, Георгий чистосердечно сознавался в малом своем значении в Грузии; «всякое по нашему царству распоряжение, – писал он, – вверено министру (Ковалевскому) и сыну нашему Иоанну; то письма те ими рассмотрены, а что было в них писано, о том уведомит вас министр». Царь признавал даже безполезным читать какие бы то ни было письма.

Грабежи и бесчинства исполнителей царской воли достигли до исполинских размеров. Телохранители и лезгины, призванные Георгием, своевольничали не только в провинции, но и в самом Тифлисе дозволяли себе производить грабежи и насилия. Однажды они встретили на улице протопопа Анчисхатского собора, Соломона Алексеева, сняли с него шапку и ругались над ним.

«Алексеев явился к царю и в самых резких выражениях укорял Георгия, что он, призвав лезгин, предал народ и служителей церкви, в христианском городе, на поругание магометан».

Георгий приказал позвать к себе начальников наемного войска. Те явились, окруженные 80 телохранителями. Царь сначала бранил их, но потом до того увлекся, что, забыв свою болезнь, вскочил с постели, схватил дубину и стал бить главного начальника лезгин. Устрашенные начальники и их телохранители бежали из комнаты от запальчивого царя, преследовавшего их дубиной. Боясь гнева и преследований царских, все лезгины, бывшие в Тифлисе, ушли на некоторое время из города за Авлабарские ворота.

Минутная вспышка проходила, царь смягчался, и прежние беспорядки и своеволия вступали в свои права.

Царица Мария, супруга Георгия, по советам и наущениям своего отца, князя Цицианова, человека жадного и алчного, будучи нежно любима мужем, часто обременяла народ своими требованиями и налогами.

Георгий, при всей своей личной доброте и желании добра своему народу, был не любим грузинами.

Сын и наследник его, царевич Давид, заботился исключительно о своих выгодах и также не вмешивался в дела. Женатый на армянке, противно народному обычаю, он был не любим князьями; если же и имел нескольких приверженцев, то из таких лиц, которые надеялись на его милости, как будущего царя, но не были преданы ему чистосердечно.

Царевич Иоанн, человек более других положительный и серьезный, удалялся также от всякого вмешательства в управление краем, несмотря на то что пользовался наибольшим доверием Георгия. Каждый из царевичей соблюдал свою собственную пользу, а не государственную. Удалившись в свои деревни, царевичи старались сколько возможно более их распространять, не стесняясь и в том случае, если бы распространение это было сопряжено с захватом чужой собственности или с обидою ближнего.

Царевичи Баграт и Теймураз хотя и были совершеннолетние, «но весьма имеют, – доносил Лазарев, – по летам молодые мысли». Младший царевич, Михаил, которому был тогда шестнадцатый год, оставался без всякого воспитания и занимался заведением регулярного войска. Собрав из своих сверстников роту егерей, он присматривался к учению наших солдат и потом, по образцу их, обучал своих однолетков.

Сознавая свою слабость и немощь, Георгий сознавал также, что один, без посторонней помощи, не может ничего сделать для пользы народа, им управляемого.

По мнению всех, скорая сторонняя и, если возможно, бескорыстная помощь была необходима Грузии. В кругу своих соседей Георгий не мог найти для себя ни помощи, ни поддержки. Одна Россия, по своему единоверию и бескорыстию, могла явиться избавительницею Грузии; одна она могла помочь горькой доле грузин, разоряемых соседями и собственными князьями. К ней-то с просьбою и обратился Георгий.

Князь Герсеван Чавчавадзе, хорошо знавший дорогу в Петербург, отправлен был к императору Павлу, в качестве полномочного министра, с письмом, извещавшим о вступлении Георгия на престол, и с просьбою о покровительстве ему и сыну-наследнику его Давиду.

Царь Грузии не жалел слов для того, чтобы расположить к себе императора Павла и обратить на себя его внимание. Он писал, что с ранних лет желал повергнуть себя «священным стопам» русского императора, но что до сих пор мешали тому многие обстоятельства. «Ныне зрю вас моим государем, – писал Георгий, – моим монархом и уповаю, что простертые руки мои отвергнуты не будут».

Царь просил не лишать его и сына его Давида, служившего тогда в русской службе, тех милостей, которые обещаны были его отцу Ираклию Теймуразовичу, после которого принял он законное наследство.

Георгию нужен был решительный шаг для спасения отечества; полумеры могли быть скорее пагубны, чем полезны, для устройства страны и обеспечения народа от новых разорений.

Царь желал и должен был получить окончательный ответ от императора Павла; желал знать, будет ли согласна Россия оказать действительную помощь Грузии или нет.

В случае отказа нашего двора Георгий думал обратиться к другой державе и отозвать из Санкт-Петербурга князя Чавчавадзе.

Русское правительство не успело еще дать ответа на просьбы Георгия, когда в Петербурге получено было сведение о возможности нового вторжения персиян в Грузию и о разорениях, подобных произведенным в 1795 году. В июне прибыл в Тифлис посланник из

Персии с фирманом шаха. По первым известиям, не видав еще посланника и не зная о цели его присылки, Георгий поспешил сообщить о том нашему правительству. Царевич Давид просил князя Чавчавадзе дать средства Грузии защитить себя от новых покушений персиян и думал, что в противном случае они или совсем разорят Грузию, или принудят покориться их повелителю. Сам Георгий предполагал, переговорив с персидским посланником, отправить к шаху своего тестя, князя Цицианова, с подарками, а князя Георгия Авалова в Петербург с новою просьбою: 1) о поставлении вечной присяги; 2) о пожаловании в помощь царю 5000 человек русского войска, с тем что через пять лет, когда царь поправится, то оставит в Грузии только 500 человек, с единственной целью сделать всем известным о покровительстве России.

Угрозы персиян принесли значительную пользу Грузии. По первым известиям о новом покушении персиян, петербургский кабинет поторопился дать категорический ответ на просьбы царя Грузинского и заявил о принятии Грузии под покровительство России.

Император Павел, поздравляя Георгия с восшествием на престол, обещал по получении от него просьбы об утверждении его на троне отправить к нему своего министра с знаками царской инвеституры и высказал свою надежду, что Георгий, вместе с престолом, наследует и ту верность, которую сохранял к русскому императору покойный его отец.

Генерал-лейтенант граф Марков, командовавший кавказской дивизией, получил приказание внушить Георгию, что от степени сохранения им верности к нашему правительству и от принятого им поведения относительно Персии зависеть будет дальнейшее покровительство России.

Получив разрешение и ответы на свои первые просьбы, Георгий отправил к князю Чавчавадзе новую просьбу, которая и была вручена императору Павлу самим послом грузинским.

– Великий император, покровитель и защитник царства Карталинского и Кахетинского и обладатель многих других, – говорил князь Чавчавадзе, передавая просьбу, – я, верноподданный вашего императорского величества, удостоен будучи счастия от царя моего Георгия Ираклиевича и от всех подвластных ему народов припасть в лице его к священным стопам вашего императорского величества, по долгу моему дерзаю просить осчастливить его утверждением на оном царстве, как законного преемника, с возложением на него царских знаков, и продолжать к нему и ко всем народам ваше благоволение. Сии же подносимые мною прошения удостоить высокомонаршего воззрения.

Царь Грузии просил утвердить его на престоле и обеспечить настолько, чтобы он не имел нужды в помощи ни от какого другого двора; чтобы наследником престола утвердить сына его Давида, «и напредь обнадежить обещанием, чтобы преемники мои имели вечное и непоколебимое царствование в Грузии, а другой никто бы к внутренним моим распоряжениям не касался и как к дворянам, так и ко всем подданным моим, без собственной моей воли дела не имел». Это была существенная и самая важная часть прошения. Утверждение и согласие на эту просьбу окончательно упрочивали Георгия на грузинском престоле и устанавливали последний наследственным в роде царя. Царю Грузии недостаточно было одного признания его царем: ему необходимо было признание престола наследственным в его роде. Завещание Ираклия не было известно большинству народа. Вопрос об изменении престолонаследия, решенный в тесном кружке родных царского семейства и известный только немногим князьям, содержался втайне, под спудом. Мы видели, что попытка сделать гласным какое бы то ни было изменение в престолонаследии не удалась; что народ, которому предложено было признать Дарью за царицу и упоминать ее имя прежде царя, отозвался несочувственно к этому предложению и придерживался скорее старому, чем новому порядку вещей. Георгий не мог не видеть, что признание русского императора его – царем, а Давида – наследником окончательно убедит народ в справедливости прав царя и его рода. Не находя поддержки и опоры ни в собственном семействе, ни в кругу близких родных, понятно, почему он так добивался этого признания. Завещание, оставленное Ираклием о престолонаследии, теряло тогда свою силу и значение…

Указывая на своих предков, всегда бывших верными России, грузинский царь обещался превзойти их в верноподданническом чувстве. Он просил обо всех важных делах доносить не командующему на Кавказской линии, а прямо нашему правительству, через своего министра, бывшего в Санкт-Петербурге. Георгий ссылался на то, что Ираклий от таких сношений «имел весьма медлительное течение дел» и, не получая скорой помощи, много потерпел от вторжения в Грузию Ага-Магомет-хана и от разорения Тифлиса.

В обеспечение же от подобных происшествий на будущее время Георгий просил прислать ему 3000 «российских солдат с оружием и со всею воинскою принадлежностию».

«Когда в Грузии, – писал Георгий императору Павлу, – бывали победоносные русские войска, то всегда злые люди, разными выдумками своими, производили между начальниками их и нашими вражду, почему прошу повелеть будущему над оным войском командиру иметь дело только со мною или кому от меня поручено будет».

Царь просил, чтобы, в случае каких-либо неприязненных действий со стороны соседей, приказано было командующему кавказской дивизией, по первому уведомлению, двинуть в Грузию 7000 войска, не испрашивая на то предварительно повеления нашего правительства.

Не дождавшись получения ответа на просьбы об утверждении Георгия царем Грузинским, посол его получил новое побуждение из Грузии похлопотать о скорейшем решении императора Павла.

«Небезызвестна вам пословица грузинская, – писал царевич Давид, – что всякие дела должны быть в свое время употребляемы, а в другом случае они не заслуживают внимания. Нашему царству не соответствуют теперь дела, водимые прением».

Действительно, Грузии мало было одних переговоров: ей необходима была фактическая помощь уже и потому, что надлежало отражать беспрерывные набеги хищных соседей.

Турки своими набегами беспрестанно беспокоили народ. Ахалцихский паша с лезгинами опустошал Карталинию. Лезгины, проходя через владения Порты Оттоманской, вторгались в Грузию, разоряли селения, захватывали в плен ее жителей и, имея безопасное отступление, весьма часто повторяли свои набеги.

Для отвращения покушений со стороны Турции хотя и было послано повеление в Константинополь нашему посланнику Тамаре просить Порту, чтобы она воспретила паше Ахалцихскому делать вторжения в Грузию и вообще не пропускать по своим владениям лезгин, но ходатайство это не увенчалось успехом. Паша, находившийся в весьма слабой зависимости от Порты и не обращавший внимания на приказания своего правительства, преследовал свои корыстолюбивые виды, соединенные с грабительством соседей. В сентябре 1798 года он снова вторгнулся в Грузию и успел захватить в плен князя Цицианова, за которого требовал три тысячи рублей выкупа.

Георгий просил опять защитить его от этих вторжений, и если сам он примет меры к защите своего народа от своеволий ахалцихского паши, то «не считать его в том виновным» против нашего правительства.

Ко всем этим неустройствам страны присоединялась боязнь от вторжения персиян, которые, по сведениям, предполагали сосредоточить свои войска около озера Гохча, лежащего между Грузией и эриванской областью. Сосредоточение в этом пункте могло быть объяснено только желанием вторгнуться в Грузию. Царевич Давид требовал от князя Чавчавадзе «какого-нибудь полезнейшего совета и спрашивал его, как поступить, чтобы избегнуть той участи, которой они подверглись от вторжения Ага-Магомет-хана». «Поверь мне, – писал царевич, – что если всероссийские войска, могущие намерению его противоборствовать, в скором времени не явятся в Грузию, то сомнительно, чтобы цель его не увенчалась успехом».

Эти-то причины и заставили Георгия побуждать князя Чавчавадзе к скорейшему исполнению возложенного на него поручения. Грузинский посол уполномочен был просить еще о том, чтобы с войсками русскими, которые будут отправлены в Грузию, не посылать грузин, находившихся в нашей службе и «кольми паче полковника князя Дмитрия Орбелиани, который ежели с здешним корпусом туда прислан будет, не может быть царю, моему государю, приятен».

Князь Герсеван Чавчавадзе просил предоставить царю право, в случае надобности, посылать русские войска отражать набеги соседних владельцев и тем держать их в повиновении. Грузинский посол обещал и «клятвенно уверял, что царь, без дальней крайности, оных российских войск никогда употребить не дерзнет, а только желает иметь их при своем войске в страх неприятелям и чтобы неслось эхо, что российскому корпусу, в Грузии находящемуся, велено с грузинским действовать против неприятеля».

Князь Чавчавадзе просил царевичу Давиду пожаловать орден Св. Александра Невского, по примеру того, как самому Георгию пожалован был этот орден, когда он был наследником; меньшему же сыну, Иоанну, пожаловать орден Св. Анны; супругу его, царицу Марию, наградить орденом Св. Екатерины и, наконец, возвратить в Грузию крест Св. Нины.

В ответ на просьбы царя Грузинского и его полномочного министра повелено было генерал-майору князю Уракову, командовавшему Кавказской линией, вместо исключенного из службы генерал-лейтенанта Киселева, приготовить егерский Лазарева полк к выступлению в Грузию. С полком же должна была быть отправлена и артиллерия, пожалованная еще Ираклию императрицею Екатериною II.

По договору, заключенному нашим правительством с Ираклием в 1783 году, положено было иметь при дворе царя Грузинского полномочного министра или резидента. До 1799 года условие это не исполнялось. Когда же возникли частые сношения с Грузией, и царь ее настоятельно требовал как помощи России, так и соблюдения заключенного договора, то, для удобства сношений, петербургский кабинет решился назначить ко двору царя Грузинского своего полномочного министра.

Статский советник Коваленский назначен от нашего двора на всегдашнее пребывание в Грузии, в качестве министра. Для большего почета император повелел посылать к Коваленскому караул из трех рядовых и одного офицера. С Коваленским отправлены ордена для царской фамилии и знаки инвеституры на царское достоинство.

«Приемля с благодарности»}, – писал император Павел в ответ на просьбы Георгия, – просьбу вашу, на основании третьей статьи трактата, утверждаем вас ныне преемником оного царства, а сына вашего Давида будущим по вас наследником».

Так как корона, которою венчали себя все преемники грузинского престола, была похищена во время нашествия Ага-Магомет-хана на Тифлис, то император Павел отправил с Коваленским новую корону и прочие знаки инвеституры: знамя, саблю, повелительный жезл, трон и мантию «горностаевую».

Русский император просил Георгия, по получении всех знаков, присягнуть «на верность и усердие» к Русской империи и к признанию верховной власти и покровительства российских императоров. Что же касается до возвращения в Грузию креста Св. Нины, то Павел предоставил обратиться к внуку супруги царевича Бакара, князю Георгию Грузинскому, у которого он находился[505].

Получив такой ответ, князь Чавчавадзе просил позволения отправиться самому в Грузию, чтобы присутствовать при присяге на верность России, которую царь «торжественно учинить должен, яко при деяниях редких и кои веком совершаются, и дабы при оных, как я уже несколько лет нахожусь при высочайшем дворе, что-либо нужного в сохранении обрядов упущено не было».

По прибытии в Тифлис Коваленский должен был, после церемоний и вручения царю кредитивной грамоты, посетить всех детей и родственников царя, предварительно послав к ним драгомана.

На обязанность его возложено было наблюдать за поступками царицы Дарьи, супруги умершего царя Ираклия, которая, по сведениям, легко могла вступить «в какие-либо сплетни, столь в тех краях свойственные», но противные видам нашего правительства. Во всяком же случае Коваленскому было приказано оказывать ей и детям ее «всю ту учтивость и ласковость, каких знаменитость ее и самое родство с царем от него (министра) требуют».

По превратности тамошних владельцев и нередко по двуличному их поведению Коваленский должен был следить за поступками самого царя Георгия. В случае присылки к Георгию посланников от Порты Оттоманской или от соседственных персидских ханов и других лезгинских владельцев с какими бы то ни было предложениями и внушениями, Коваленский должен был стараться достигнуть того, чтобы царь советовался с ним, как относительно своих ответов, так и принимаемого поведения.

Министр наш должен был заботиться о распространении православной нашей церкви, о просвещении грузинского народа и об уничтожении в правлении страны лютости, разврата и безначалия, существовавших между персидскими и другими азиатскими владетелями. При содействии наших офицеров отправляемого в Грузию егерского полка стараться завести регулярное грузинское войско, могущее противостоять, в случае нужды, «необузданным и многочисленным толпам персидским», и не упускать из вида благосостояния наших войск и подданных, находившихся, по разным случаям, в Грузии.

Собственное поведение посланника и всей его миссии должно было клониться к приобретению доверенности и любви грузинского народа и к доказательству расположения к нему русского императора.

Получив инструкцию и кредитивную грамоту, Коваленский принял, для доставления в Грузию, знаки царской инвеституры, орден Св. апостола Андрея, орден Св. Екатерины, назначенный царице Марии, и орден Св. Анны – царевичу Давиду, и другие подарки[506].

С отправлением в Грузию наших войск являлся вопрос о том, в какой зависимости и отношениях к царю они должны находиться? Может ли Георгий употреблять их по своему произволу и нуждам, или он должен сноситься предварительно с Коваленским? Если разрешено будет Георгию употреблять наши войска по своему усмотрению, то как далеко простирается это разрешение? И наконец, что делать нашим войскам в случае вторжения персиян в Грузию?

«На сие министерство сообщает, что войско российское посылается в Грузию единственно для показания, что царь состоит под высоким покровительством Российской империи; что число оного само по себе, конечно, недостаточно противостать персиянам, в случае нападения их на Грузию, но когда грузины со своей стороны сделают усилия, то и достаточно быть может. В рассуждении же ожидаемого вторичного нашествия на Грузию, министр, смотря по обстоятельствам, обязан донести о том его величеству государю императору, без соизволения коего войско отнюдь не долженствует выступать из пределов Грузии».

Глава 12

Прибытие Коваленского и Лазарева с полком в Тифлис. Встреча полка и народное к нему расположение. Торжественный прием нашего министра. Поднесение Георгию знаков царской инвеституры. Присяга царя. Иллюминация Тифлиса. Неудовольствия, возникшие между Лазаревым и Коваленским. Отправление посольства в Санкт-Петербург. Слабость страны и несогласия в царском семействе. Удаление царевича Александра в Персию. Намерение царицы Дарьи оставить Тифлис. Письмо царицы к императору Павлу

В мае 1799 года статский советник Коваленский выехал из Санкт-Петербурга и в конце июля приехал на Кавказскую линию, в станицу Наур, где находился инспектор кавказской дивизии, генерал-лейтенант Кнорринг, назначенный вместо князя Уракова в марте 1799 года.

Значительная прибыль воды в Тереке остановила на время дальнейшее следование Коваленского. Из Наура он сообщил Георгию о своем прибытии на Кавказскую линию и просил царя содействовать как его переезду через горы, так и движению егерского полка, назначенного в Грузию. Кнорринг, имея приказание государя только приготовить полк к выступлению в Тифлис, по приезде Коваленского в Наур просил императора Павла о дозволении отправить полк в Грузию и разъяснить ему, на чьем содержании должны находиться войска во все время пребывания в Тифлисе и вообще в Грузии; откуда требовать деньги как на поход полка, так и на необходимое исправление для него дороги. Командующий линиею просил в то же время и царя Георгия об исправлении дороги от Казбека до Тифлиса и о заготовлении для войск провианта[507].

«Повелеваю вам, – писал император Павел в ответ Кноррингу, – объявить именем моим царю Георгию Ираклиевичу, что покуда он не исправит дороги, по которой должен следовать егерский Лазарева полк в Грузию, до тех пор оный полк туда не пойдет, а хотя уже там и будет, но если от небрежения дорога опять начнет портиться, то тот же час полк из Грузии выведен будет. Если вами уже несколько издержано на починку дороги, то повелеваю вам ту сумму вытребовать от царя Георгия Ираклиевича. Касательно же содержания и провианта Лазарева полка в Грузии, то оное все остается на нашем попечении. Коль же скоро дорогу исправят и время будет способно для следования через горы, то немедля предпишите генерал-майору Лазареву идти со вверенным ему полком…»

По уведомлению Кнорринга о распоряжении императора Павла относительно отправления русских войск в Грузию, Георгий стал деятельно исправлять дорогу, которая и была готова к 12 октября, по всему пути от Тифлиса до Моздока.

13-го числа Лазарев получил приказание начать с 20-го числа переправу через реку Терек и, переправившись, следовать в Тифлис. С полком отправлен был квартирмейстерской части поручик Чуйко, на обязанность которого возложено «составить чертеж дороги с ситуациею и план Тифлиса с близлежащими местами». По прибытии в Тифлис Лазарев должен был отдавать царю Георгию всю военную почесть, какая отдается по уставу императору, и содержать у него караул на таком же основании.

Вместе с полком выехал в Грузию и Коваленский.

На пути от Моздока до Тифлиса войска встретили много затруднений, в особенности при движении в горах. Застигнутые в Кайшауре снегом и стужею, войска должны были останавливаться или для исправлений обоза, или выжидать окончания метели. Провианта было заготовлено весьма недостаточно. В Казбеке полк нашел 60 пудов заплесневевших сухарей, а в Кайшауре только 16 пудов.

Царевич Вахтанг оказал в этом случае самое деятельное содействие движению полка. По требованию Лазарева он доставил ему чуреков на 13 вьючных лошадях. За два перехода до границы Грузии царевич прислал 80 пар волов и устроил почти до самого Тифлиса станции, на которых выставил до 50 лошадей.

Несмотря на затруднительность похода, потерь в войсках не было, кроме одного унтер-офицера, смертельно раненного кистинцами, и одного офицера, умершего в дороге от болезни.

После тридцатишестидневного перехода отряд прибыл в Тифлис, в котором находился уже и Коваленский, приехавший туда восемнадцатью днями ранее прибытия полка.

26 ноября, за три версты от города, царь Георгий выехал на встречу наших войск, в сопровождении наследника, царевичей и других знатных особ, как светских, так и духовных, находившихся в Тифлисе. Более 10 000 народа спешило за город посмотреть на вступление русских войск. Все крыши домов Тифлиса, имевшего вид амфитеатра, наполнены были женщинами, которые, по однообразной белой одежде и под роскошным голубым небом, освещенным солнцем, представляли поэтический вид рассеянного по городу лагеря.

Стрельба из орудий, колокольный звон по всем церквам возвещали народу грузинскому о наступившем торжестве. Движение народа, радостные его восклицания завершали трогательную картину братского приема и искренней к нам преданности.

Сопровождаемый меликом, за которым следовал царь со свитою, полк вступил в город и тотчас же был снабжен, по мере возможности, всем необходимым. Лазарет для полка, доносил Коваленский, отведен «изрядный с каминами», вычищен, снабжен соломою, и заказаны кровати для больных. Дров и свеч отпускалось первое время достаточно. На устройство в ротах печей Георгий приказал брать кирпич из прежнего своего дворца и снабдить каждую печь квашнею. На другой день по приходе полка царь прислал нижним чинам 600 литров (более 150 ведер) виноградного вина (чихиря) и 80 балыков. Офицерам отведены квартиры лучшие в городе. Чтобы подать пример своим вельможам, царь предлагал каждому из штаб-офицеров свое собственное жилище, от которого те, впрочем, отказались.

Для продовольствия полка в Грузии был сделан запас провианта на один месяц вперед. Царь объявил затем, что, согласно воле императора Павла, войска должны сами заботиться о покупке провианта. Коваленский просил, чтобы грузинское правительство распорядилось заготовлением провианта в достаточном количестве и чтобы цены на него были «штатные». Георгий отвечал, что в эти распоряжения он вмешиваться не должен, хотя и готов оказать свое содействие в том, чтобы войска не терпели недостатка. Царь обещал принять меры, чтобы вообще не возвышались цены на все жизненные потребности и припасы.

С приходом нашего полка начались церемонии и празднества в Тифлисе…

5 декабря, в аудиенц-зале царя Грузии, устроены были балдахин и место для помещения трона, знаков царской инвеституры, орденов и прочих подарков, присланных Георгию императором Павлом. Когда все было приготовлено, Георгий отправил к Коваленскому со своей конюшни лошадей и чиновника со свитою, для сопровождения нашего министра на приемную публичную аудиенцию к царю.

Торжественная процессия из дома Коваленского следовала во дворец в таком порядке.

Впереди всех ехал верхом полицеймейстер Тифлиса, а за ним полицейские нижние чины шли пешком по два в ряд.

Один чиновник царский и один свиты Коваленского верхом; последний правее первого.

Пешие русские чиновники несли на блюдах: платье, присланное царице Марии Георгиевне, с бриллиантовым букетом; трон и кресла; саблю царскую, порфиру, скипетр, корону, ордена: Св. Анны, Св. Екатерины и Св. апостола Андрея Первозванного; штандарт, несомый одним из обер-офицеров, по сторонам которого шли два русских ассистента, и затем высочайшая грамота, которою Георгий утверждался на грузинском престоле. Шествие замыкалось двумя чиновниками, ехавшими верхом: одним царским, другим – русским, и за ними несколькими полицейскими чинами, шедшими пешком.

На дворцовом крыльце регалии были встречены секретарем нашего посольства, внесены в особую комнату, поставлены по своим местам и закрыты.

Девять выстрелов из орудий тифлисской крепости дали знать народу, что началось парадное шествие министра во дворец.

Главный царский церемониймейстер отправился тогда за Коваленским, впереди которого шли музыканты и ехали верхом по порядку: два тифлисских градоначальника со свитою; главный церемониймейстер царский, со свитою; чиновник нашего посольства; шли десять пеших служителей Коваленского, в богатой ливрее, по два в ряд.

Далее ехал секретарь посольства, верхом, имея в руках кредитивную грамоту императора Павла к царю Георгию на принятие Коваленского в качестве министра. Сам Коваленский ехал «в богатом кафтане верхом, имея по обеим сторонам своей лошади двух ливреи своей лакеев, а по левую сторону, отступя от него на два шага, ехал верхом первый чиновник царя Грузинского».

За Коваленским ехала его свита; полицейский офицер с командою замыкал это шествие, непривычное глазу грузин, собиравшихся толпою посмотреть на церемонию.

Подъехав ко дворцу, Коваленский сошел с лошади у первого подъезда и был встречен придворными чинами, проводившими его в аудиенц-залу, где находились: царь Георгий, наследник, царевичи и другие знатные как светские, так и духовные особы, по тамошнему обычаю, одного только мужского пола.

Когда Коваленский вошел, царь Георгий встал со своего места. Министр, после двух поклонов, обратился к царю с приветственною речью:

– Его величество государь император и самодержец всероссийский, высокий сих стран покровитель, для изъявления перед всеми особливого своего благоволения и для удобнейшего вами отправления дел, к обоюдной пользе и благосостоянию служащих, соизволил содержать при дворе вашего высочества своего министра. Удостоив меня как звания сего, так и свойственной тому доверенности, назначил меня с надлежащим акредитованием в качестве министра своею высочайшею грамотою, ныне от меня подносимою.

Коваленский передал грамоту царю Георгию.

– Вступая, – продолжал он, – в лестный подвиг служения, мне принадлежащего, первым долгом поставляю я себе засвидетельствовать вашему высочеству глубочайшее мое высокопочитание и изъяснить, что единый и священнейший предмет мой есть и будет споспешествовать всему тому, что может назидать существенное благо особы вашей и вашего отечества, поколику сопряжено то будет с верностию, усердием и преданностию вашего высочества к моему государю императору, коего благоволение и покровительство от вашего высочества и ваших верноподданных отъемлемо не будет.

– Настоящее торжественное объявление ваше себя, – отвечал Георгий, – в качестве министра государя императора, как несомненный знак монаршего ко мне благоволения, приемлю я с благоговейнейшею признательностию. Еще более возбуждаюсь сим чувствованием за сделанный выбор в особе вашей, украшенной отличными талантами, ревностию и усердием на пользу высочайшей службы.

– Будьте уверены, – продолжал Георгий, – что, с сохранением должного сану вашему и личным достоинствам уважения, найдете вы искреннюю с нашей стороны готовность к руководствованию вашими предложениями, сопровождаемую всегда непоколебимою доверенностию, усердием и преданностию к его величеству, высокому покровителю нашему.

Царь Георгий, пригласив Коваленского сесть на приготовленное для него место, расспрашивал о здоровье императора Павла и всей императорской фамилии, а также и о путешествии в Грузию самого министра.

После непродолжительного постороннего разговора наш министр приказал своему секретарю внести в аудиенц-залу знаки царской инвеституры и обратился к Георгию с такими словами:

– Предстоя ныне перед лицом вашего высочества в качестве российского министра, имею честь торжественно возвестить, что всемилостивейший мой Государь, на основании заключенного в 1783 году трактата, утверждая вас преемником царства, как законно вступившего на прародительский наследственный престол, а старшего сына вашего, светлейшего царевича Давида Георгиевича, будущим по вас наследником, и препровождая к вам императорскую свою утвердительную грамоту, с знаками царской инвеституры, соизволяет, чтобы священный обряд возложения царских знаков, по установленному порядку, совершен был в присутствии моем. Сии знаки царской инвеституры и высочайшую утвердительную грамоту, вашему высочеству жалуемые, имею честь при сем представить.

Коваленский передал Георгию знаки и приказал снять завесу, прикрывающую балдахин и трон, присланные царю императором.

Приняв знаки, грузинский царь отвечал нашему министру:

– Исполненный благоговейнейших чувствований к его императорскому величеству за все представляемые от вас знаки монарших ко мне милостей, считаю я себя обязанным принять сии знаки царской инвеституры не иначе, как сейчас же учинив присягу на верность и на признание покровительства и верховной власти российских императоров над царями карталинскими и кахетинскими, и сопроводить оную принесением Господу Богу горячего моления о здравии и благоденствии его императорского величества и всего августейшего его дома. Но дабы обряд сей и изъявление живейших чувствований признательности моей к столь великим монаршим ко мне милостям были совершены торжественно в храме Божием, с приличным случаю сему празднеством и великолепием, то и не оставлю я назначить для того особый день и известить вас о том, с приглашением к сей церемонии.

– Распоряжение вашего высочества, – отвечал Коваленский, – как несомненный знак признательности, верности и преданности к российскому престолу, конечно, будет весьма благоугодно императору. Долгом моим будет присутствовать при совершении сего обряда и отдать при сем случае приличные почести вашему высочеству от войск, прибывших в вашу столицу на всегдашнее пребывание.

Окончив речь, Коваленский поднес Георгию орден Св. апостола Андрея Первозванного вместе с императорскою грамотою. Георгий снял бывший на нем орден Св. Александра Невского и возложил на себя знаки ордена Андрея Первозванного. Поздравив Георгия, министр поднес ордена наследнику Грузии, царевичу Давиду, и передал царю письмо вице-канцлера, при котором были присланы подарки прочим лицам царской фамилии.

Царица Мария, не присутствовавшая на аудиенции, приняла Коваленского во внутренних своих комнатах. Отменив на этот раз азиатский обычай, по которому она должна была быть под покрывалом, царица встретила нашего министра окруженная многими дамами, одетыми в богатые платья. Коваленский, после приветствия, поднес ей знаки ордена Св. Екатерины и по просьбе Георгия сам возложил их на царицу. Им же надет был и перстень, присланный в подарок меньшой дочери царской, царевне Тамаре.

В десять часов утра 12 декабря стали собираться во дворец знатнейшие особы и князья грузинские; туда же отправился и наш министр со своею свитою. Царь Георгий, предшествуемый своими чиновниками, несшими знаки царской инвеституры, отправился в церковь в сопровождении царицы, одетой в присланное ей платье. За ними, немного позади и с правой стороны, шел Ковалевский, а с левой царевич Давид, наследник грузинского престола. Войдя в церковь и отслушав литургию, Георгий приказал одному из почетных лиц прочесть громогласно грамоту, утверждающую его на престоле, и, по выслушании ее, начал присягу.

– Аз, нижепоименованный, – произносил он громко перед народом, – обещаюсь и клянусь перед Всемогущим Богом, перед святым Его Евангелием в том, что хочу и должен императору всероссийскому Павлу Петровичу и его сыну царевичу и великому князю Александру Павловичу и всем законным преемникам того престола быть верным, усердным и доброжелательным, признавая именем моим и всех моих царства областей на вечные времена высочайшее покровительство и верховную власть надо мною и моими преемниками, царями карталинскими и кахетинскими. Отвергая надо мною и владениями моими, под каким бы то титулом и предлогом ни было, всякое господствование или власть других государей и держав и отвращаясь от покровительства их, обязываюсь, по чистой моей христианской совести, неприятелей Российского государства почитать за своих собственных неприятелей; быть послушным и готовым во всяком случае, где на службу его императорского величества потребен буду, и в том во всем не щадить живота своего, до последней капли крови. С военными и гражданскими начальниками его императорского величества обращаться с искренним согласием, и ежели какое-либо предосудительное пользе и славе империи дело или намерение узнаю, тотчас давать знать; словом, поступать как по единоверию моему с российскими народами и обязанности моей в отношении покровительства и верховной власти прилично и должно.

Возложив на себя знаки царской инвеституры, Георгий возвратился во дворец, где, сидя на троне, принял поздравление от нашего министра, своих чинов и от посланцев ханов Ганжинского, Шушинского и паши Ахалцихского.

«Министр, – пишет Коваленский, – все сие время занимал по царе первое место на правой стороне трона, а наследник царский на левой».

Выстрелы из крепостных орудий, построенные перед дворцом русские войска, колокольный звон в течение целого дня по всем церквам

Тифлиса возвещали жителям города как о присяге и обязательстве, данных царем русскому императору, так, в свою очередь, и о надежде на действительную помощь России. Народ радовался за себя и за своих потомков и, надеясь избежать разорений от соседей, предавался полному разгулу в течение целого дня.

Грузины не успели в тот же вечер иллюминовать город, потому что целый день 12 декабря стояла весьма дурная погода. На следующий вечер Тифлис был иллюминован с «превосходным искусством в азиатском вкусе». Самою лучшею частию иллюминации было освещение разноцветными огнями и фонарями лавок, которыми наполнен город. «Каждая из них, имея свои товары вывешенными в порядке, различно иллюминованная, наполненная сидящими в ней людьми, представляла нечто смешанное пекинской иллюминации с венецианским карнавалом».

Царь Георгий, со свитою, также ездил по городу.

– Ныне, – говорил он, встретившись с Коваленским, – после разорения земли нашей, иллюминация эта во многом недостаточна и далека от прежних примеров.

– Я ничего более приятного в этом роде не видал: изображенная на лицах всеобщая радость и соучастие в настоящем празднестве есть для меня самая трогательнейшая картина, – отвечал министр.

Окончились церемонии, празднества, и в столице Грузии все пошло обычным, старым порядком.

На пришедший полк и вообще на русских грузины смотрели как на избавителей своих и защитников, ниспосланных самим Богом. Царь лично был более чем кто-нибудь другой предан России; он желал беспрекословно следовать советам и указаниям ее представителей, жить ее жизнью.

Георгия окружали теперь два представителя России, совершенно различные по характеру и нравственным качествам. Во главе войска, присланного на защиту царя, стоял генерал-майор Лазарев, человек прямой, открытый и честный. Коваленский, представитель политики и внутреннего управления царством, был человек честолюбивый и властолюбивый. По первым сведениям, что он будет назначен министром при дворе царя, который ищет покровительства России и признает над собою власть русских императоров, Коваленский уже задался честолюбивыми видами. Он ехал в Тифлис не как посредник, а как губернатор или хозяин. Слабость страны, мягкость характера Георгия давали видам Коваленского канву, на которой он думал вышивать узоры по своему произволу. Зная, что не встретит никакого препятствия со стороны туземцев к приведению в исполнение своих честолюбивых видов, он боялся только постороннего влияния какого-либо другого лица. Начальник войска один мог мешать его неограниченному честолюбию и самовластию. Это-то влияние он и старался уничтожить прежде своего отъезда в Тифлис.

Еще в феврале 1799 года Коваленский, не знавший потребностей страны и характера ее жителей, представил уже свой проект «об учреждении в Грузии регулярного войска и о восстановлении там устройства военного дела вообще». Проект не был принят, но цель его понятна и ясна как нельзя более. Заведение регулярных войск в Грузии устраняло необходимость посылки туда русских войск. Коваленский мог отправиться тогда в Тифлис один, без постороннего глаза, и вести свои дела так, как ему вздумается. Желание это и было поводом к составлению проекта. Не надеясь на его осуществление и боясь, в случае отправления войск, занять незавидную роль посредника между начальником войск и грузинским правительством, Коваленский наводил министерство наше на мысль, что едва ли при таких условиях он в состоянии будет исполнить возложенное на него поручение. Он говорил, что, по отдаленности края и по «обычной военным людям в чужой земле прихотливости», ему трудно будет соблюсти равновесие между тремя лицами: царем Георгием, начальником войска и им самим. По мнению автора проекта, самым лучшим средством и наибольшею пользою было бы переименовать его в полковники и соединить с званием министра звание начальника войск. «Измеряя способности свои, – писал он, – склонность и охоту к воинской службе, смело мог бы я отвечать за себя в неупустительном исполнении дела… Соединение обоих званий в моем лице, доставив мне всю удобность к ревностнейшему прохождению политического моего служения, много бы способствовать могло существенной пользе самой службы. Милость же повышением меня в уравнении со сверстниками моими, состоящими ныне в старших генералах, послужила бы к вящшему меня ободрению».

Так говорил и думал наш министр тогда, когда не знал еще, кто будет назначен командовать войсками. Коваленский, боясь иметь соперника при дворе царя Грузинского, предсказывал уже о ссоре и несогласиях.

Задавшись первенствующею ролью, он хотел быть первым лицом и представителем. Чуждый народу, он думал подчинить себе царя Георгия и, скрывшись за его именем, самовластно управлять Грузиею.

Не таким является генерал-майор Лазарев, начальник военного отряда.

Лазарев пришел в Грузию в звании полкового командира, безо всякой претензии на вмешательство в дела страны и изображения в своей личности представителя чего-то.

Разный взгляд на свои обязанности породил и различные последствия. Коваленский заглядывал вперед, старался приобрести власть и значение, а Лазарев заботился только о своем полке и об удовлетворении его всем необходимым. Для достижения своих целей Коваленский должен был прибегать к неправде и клевете; Лазарев мог действовать прямо и открыто.

Не получая провианта и видя, что солдаты в течение шести дней остаются без дров и без крупы и что вместо последней отпускаются то бобы, то грецкие орехи, то сарацинское пшено, Лазарев отправился к Георгию лично высказать свои нужды.

Зная, что туземные переводчики исполняют свою обязанность недобросовестно и переводят царю вовсе не то, о чем им говорят, Лазарев, не стесняясь, взял с собою капитана Таганова. Объявив Георгию, что полк без квартир, без дров и без каши, он не скрыл, что знает о приказании царя отпустить все необходимое, но что приказания его не исполняются.

– Наши червонцы берут здесь за четыре рубля, – говорил Лазарев, – а мы получаем их за пять. Каждый рядовой наш теряет двадцать шесть копеек на рубль.

– Я разузнаю это, – отвечал царь, – но не вижу никаких выгод, потому что купцы набавят тогда на товары.

– Если вы запретите набавлять на съестные припасы, то солдат ничего не потеряет. Он не покупает прочих товаров. Если мы будем платить лишнее за чай, сахар и сукно, то нам все-таки меньше будет стоить, чем платить промен; солдат же будет тогда получать свои деньги полностью.

Прямое и откровенное слово Лазарева Коваленский старался истолковать в дурную сторону. Он укорял Лазарева в невежестве и неделикатности относительно царя. Георгию он советовал ни с чем не обращаться к Лазареву и передавать все приказания через него, министра; Лазареву же передавал, что будто Георгий недоволен его поведением и удивляется его холодности. Лазарев, как открытый и прямой человек, поверив товарищу, послал сказать царю, что если он ему не нравится, то может просить о замене его другим.

Коваленский требовал, чтобы ему, как представителю России, вызывали караул, а Лазарев отвечал, что по уставу статским чести не положено, «да и его чину никакой нет».

Неискренность поступков Коваленского скоро обнаружилась. Он уверил Георгия, что Лазарев ничего не значит и находится в полной от него зависимости, что министру поручено даже заботиться о продовольствии войск и их благосостоянии. Царь стал передавать все свои приказания и распоряжения через Коваленскаго. Лазарев не принимал их и просил Кнорринга уверить Георгия, что он не капрал, «а то он, – писал Лазарев, – не знаю по чьим наговорам со мною никакого дела иметь не хочет. Я не могу уверить его, что отнюдь от министра не завишу…».

Добрые отношения между представителями нарушились. Сохраняя сначала наружное уважение друг к другу при свиданиях и встречах, Лазарев и Коваленский заочно действовали друг против друга и дошли до того, что поссорились окончательно.

Вскоре после прибытия в Тифлис полка Коваленский успел убедить Георгия в необходимости преобразовать тифлисскую полицию при содействии чинов полка. Для сохранения же внутреннего спокойствия в крае Коваленский хотел, чтобы полк от времени до времени делал некоторые передвижения. На первый раз он требовал от Лазарева, чтобы тот занял двумя или тремя ротами крепость Гори, лежавшую на реке Куре, в 70 верстах от Тифлиса.

Не имея никакого распоряжения и не получив приказания, очень естественно, что Лазарев не соглашался на исполнение таких требований. Если войска нечем было кормить в Тифлисе, то в Гори они должны были терпеть еще большую нужду во всем.

Отказ Лазарева повел к большим еще недоразумениям его с Коваленским. Последний просил Кнорринга положить границы их сношениям между собою.

Лазарев открыто и прямо высказывал свое неудовольствие на Коваленского и не скрывал своих поступков. Коваленский, напротив, начав с первого шага поступать неискренно, должен был неправдою и защищать себя. Для прикрытия своих действий министр клеветал на Лазарева и старался обвинить его во всем.

Коваленский жаловался Кноррингу, что нерасположение к нему Лазарева дошло до того, что тот преследует тех офицеров, которые были приняты в его доме; что под предлогом, будто полковник Карягин не был один раз на разводе, Лазарев оштрафовал его вычетом месячного жалованья; что он не хотел первый сделать визита царю Георгию и взыскивал с провиантмейстера за то, что тот по своим надобностям не относился прямо к царю.

Георгий прислал солдатам чихирю и балыков. Лазарев принял их, но сказал, что этого мало, что солдатам нужны провиант и крупа. Коваленский тотчас же сообщил кому следует, что Лазарев затрудняет прием царских подарков.

«Человек сей совсем переменился в своих душевных расположениях, – писал затем Коваленский Кноррингу про Лазарева, – ему кажется, что я вмешиваюсь без права в попечение о продовольствии, дело долга служения моего и такое, за которое, казалось бы, должно быть ему благодарным».

Потерявший жену и дочь, оклеветанный Коваленским, Лазарев не считал необходимым оправдываться. Он просил только уволить его в отставку.

«Прошу ваше превосходительство, – писал он Кноррингу, – будьте Моисеем и выведите народ из работы вражией».

Вскоре положение Лазарева и его полка сделалось еще более затруднительным и тягостным. В войсках открылась чесоточная болезнь и начали появляться желчные горячки между офицерами и нижними чинами. Лазарев просил Кнорринга разрешить ему вывести полк из Тифлиса и расположить его в балаганах около города или в ближайших селениях.

Солдаты терпели крайний недостаток в крупе, провианте, дровах и в других жизненных потребностях. Георгий приказывал удовлетворять; ему доносили, что все исполнено, но ничего не делали.

Изданная грузинским правительством такса на все жизненные потребности не улучшила положения войск. Купцы или вовсе не продавали ничего и запирали лавки, или продавали припасы только своим знакомым, и то по гораздо высшей цене. Лазарев просил Георгия распорядиться, чтобы припасы были продаваемы, без всякой утайки или прижимки, по назначенным ценам; но и эта просьба, как и многие другие, осталась неисполненною.

Командовавший войсками в разговоре сказал адъютанту царскому, князю Чавчавадзе, что если полк не будет обеспечен, то как бы Георгию не лишиться его вовсе. Царь прислал сказать, что употребит все силы к удовлетворению Лазарева, хотя бы пришлось ему для того заложить своего сына.

– Моего душевного огорчения, – отвечал Лазарев, – его высочество не в силах обратить в веселость. О себе я ни слова не говорил, а сказал, что рискую за недостатки в полку потерять милость своего государя. Лично я не имею ни в чем нужды, получаю от государя жалованье и имею свои деревни. Одна моя претензия состоит в том, чтобы полк, мне вверенный, получал все то, что ему следует. До тех пор пока он не будет удовлетворен, я от своих требований не отстану. Но как я вижу, что его высочеству не угодно удовлетворить, то беспокоить его больше не стану, а буду доносить своему начальству на линию (Кавказскую).

В тот же день было послано приказание об удовлетворении полка всем необходимым; но и оно, по обыкновению, осталось неисполненным.

– Если полк вам нужен, то берегите его, – говорил опять Лазарев князю Чавчавадзе.

Царь прислал к Лазареву своего сына-наследника с просьбою потерпеть и не доносить Кноррингу.

– Государь ваш и вы христианин, я также, – говорил царевич Давид. – Сделайте милость, потерпите и не доносите. Я знаю, что если вы донесете, то полк возьмут, и мы пропали.

– С неделю могу еще потерпеть, – отвечал Лазарев, – но дальше молчать не буду. Его высочество и без полка останется царем, а я рискую быть наказан.

Разговор этот все-таки остался разговором: положение солдат нисколько не улучшилось.

«Здесь все идет, как у нас в присутственных местах, – доносил Лазарев, – там все завтра, а здесь икнеба, т. е. будет, но от того ничего не бывает».

В таком положении были дела при самом начале вступления наших войск в Грузию. Положение этой страны было так расстроено, недостатки во всем так ощутительны, что, при всем своем желании, Георгий не мог вполне удовлетворить тех, которые были присланы на его защиту.

«Царь взял всех лошадей офицерских на свой прокорм, – писал Лазарев, – и одну баню в неделю позволил солдатам безденежно мыться; вот все его благодеяние полку. При всем том он весьма желает, чтобы полк был всем удовольствован; но его приказания худо выполняются, и, словом сказать, никто его не слушает».

Лазарев, смотревший на дело просто, без задней мысли, отдавал справедливость Георгию и не думал возводить на него каких-нибудь обвинений. Совершенно противно тому поступал Коваленский. Руководимый тайными целями, он стал на ложный путь прежде всего тем, что посылал несправедливые и противоречивые донесения в Петербург. Министр писал об отличном приеме, об особом уважении, которое ему оказывает Георгий, и проч. Когда же увидал, что заранее составленные фейерверочные донесения не оправдываются на деле, что Лазарев, не получая провианта и помещения, должен будет донести о том Кноррингу и обнаружить тем несправедливость его донесений, Коваленский, чтобы свалить с себя вину, не имел другого выхода, как прибегнуть к обвинению Лазарева.

Сам царь скоро определил достоинства двух представителей России. В одном он встретил человека истины, правды, открытого и прямого; в другом – нечистосердечие и честолюбивые замыслы. Душевные качества царя и его расположение клонились на сторону Лазарева. Коваленский сразу потерял значение. Георгий, о котором наш министр писал, что он исполняет все его наставления и слушается во всем, перестал обращаться за советами к Коваленскому, а, напротив того, весьма часто спрашивал мнения Лазарева.

Недоразумения между Георгием и Коваленским начались вскоре после прибытия его в Тифлис. По окончании всех обрядностей и по утверждении Георгия на грузинском престоле царь должен был назначить от себя полномочных для подписания акта, подтверждавшего условия трактата 1783 года о зависимости Грузии от России. Царь, под разными предлогами, медлил подписанием этого акта и высказывал желание отправить посольство в Санкт-Петербург с просьбою о своих нуждах.

Коваленский отговаривал Георгия от такой посылки и спрашивал Кнорринга, как поступать и что делать.

Георгий не оставлял своего желания, а Коваленский старался доказать, что желания его несовместны, так как при нем состоит аккредитованный министр, и просил назначить полномочных для подписания и отсылки акта в Санкт-Петербург. Георгий медлил исполнением просьбы Коваленского и полномочных не назначал. Министр писал царю, что за все это он может подвергнуться взысканию от императора, а потому вынужден просить царя уведомить его письменно о причине нежелания подписать трактат. Георгий в тот же день отвечал письмом, что он отправляет в Санкт-Петербург послов, и, пока до императора не дойдет его прошение, до тех пор акт не будет подписан. Министр удивлялся, что царь мог отправить прошение к высочайшему двору без всякого предварительного с ним сношения и соглашения, что такой поступок, оскорбляя его, как министра, может быть весьма предосудителен и для самого царя. Коваленский указывал Георгию на то, что без предварительных сношений с ним, министром, царь не имел права писать никаких прошений императору. Георгий настаивал на своем.

Коваленский спрашивал, с какою просьбою он думает отправить посланников. Царь, узнав нравственные качества министра, не высказывал ему настоящей причины отправления своих посланников и тщательно скрывал свое желание.

«Вы спрашиваете, – писал царь Георгий Коваленскому, – с какими донесениями отправляются от нас прошения, то как прежде от нас словесно было объявлено, так изъясняю ныне письменно:

1) 0 назначении на всегдашнее пребывание 3000 человек войска его императорского величества.

2) О сношении с Баба-ханом, в рассуждении разграничения между нашими владениями и Азербайджаном.

3) О сношении с кем следует, чтобы ахалцихский паша не давал у себя пристанища лезгинам и не позволял бы разорять наших владений.

4) О подтверждении дагестанским владельцам, чтобы также не нападали на Грузию и не злодействовали бы против нее.

5) О доставлении к нам пожалованной покойному царю, родителю нашему, артиллерии, как уже на то и от его императорского величества соизволение последовало.

6) О продовольствии войск, ныне здесь находящихся и впредь прибывающих, попечением российских чиновников, покупкою провианта и фуража по справочным ценам.

Словесно же поручено об исходатайствовании для братьев наших: католикоса Антония и царевича Вахтанга и для сына нашего Иоанна орденов.

О ходатайстве по вышесказанным пунктам мы предписали посланникам нашим в инструкции, а в прошении не вмещено. Впрочем, пребываем к вам с почтением».

Коваленский соглашался на отправление посольства, но в таком только случае, если оно имеет одну цель – принести благодарность императору Павлу за его милости и попечения о грузинском народе. Министр спрашивал царя, кто именно назначен в посольство. Георгий отвечал, что назначает полномочного министра своего и великого сардара князя Герсевана Чавчавадзе, тайного советника князя Георгия Авалова и статского советника мдиван-начальника князя Елиазара Полавандова.

Коваленский отвечал, что затрудняется посылкою, потому что посылаемым даны чины, которых они до тех пор не имели; что чины тайного и статского советников, пожалованные им царем, до сих пор в Грузии не существовали; что тайный советник князь Авалов несколько месяцев перед тем был переводчиком или секретарем свиты здешнего министра.

Желая укорить царя, Коваленский прибавлял, что петербургский двор будет иметь весьма невыгодное мнение «насчет порядков и течения дел, здесь производимых».

Не так думал Георгий: не спрашивая Коваленского, он отправил посольство в Петербург. На Кавказской линии посланники были задержаны Кноррингом, требовавшим от Коваленского, чтобы тот выдал им виды на проезд. Коваленский отказал, и посольство остановилось там, впредь до высочайшего разрешения об отправлении в нашу столицу.

В конце апреля князь Чавчавадзе со свитою был отправлен из Моздока в Санкт-Петербург.

Главнейший повод посольства, как увидим ниже, заключался в тайном поручении посланникам просить императора Павла о принятии Грузии в совершенное подданство России. Видимым же и для всех понятным поводом была действительная боязнь как царя, так и грузинского народа о новом, по слухам, нашествии персиян и разорении страны, следы которого были еще видны в Грузии на каждом шагу.

Незначительность нашего отряда, прибывшего в Тифлис, неуверенность в том, что дано будет еще большее подкрепление, и самая невозможность прислать его вовремя и скоро, по разлитию реки Терека и по прекращению сообщения с Россиею, производили между грузинами безотчетный страх и уныние.

Свежие и глубокие раны были причиною преувеличенного страха народа. Всматриваясь в положение Грузии, мы должны упомянуть, что Тифлис, по своему местоположению, был укреплен самою природою настолько, что с незначительными силами регулярных войск мог устоять против нестройных полчищ азиатских народов.

Притом в стране малонаселенной, ограбленной и разоренной, где почти одна треть населения была уведена победителями в плен, для продажи на азиатских рынках, новому неприятелю трудно было продовольствовать свои войска, и он не мог употребить значительного времени на осаду крепости.

Несмотря на то что все эти обстоятельства были перед глазами каждого грузина, мало находилось лиц, которые не предавались бы отчаянию при всяком, даже и ложном, слухе о нашествии персиян или лезгин.

Мужество и неустрашимость, отличительные черты характера прежних грузин, оставили их теперь совершенно. Военные занятия и слава были забыты и сделались достоянием рассказов о знаменитых предках. Сохранив в характере восприимчивость к воинственности, грузины не имели руководителей и потому утратили бодрость духа. Не было в народе единства и сознания своей силы.

Для успокоения жителей Коваленский просил о присылке с Кавказской линии еще одного полка. По его мнению, полк был даже необходим для удержания в Грузии и сопредельном крае верховной власти русского императора.

«По совершенной беспечности, – доносил Коваленский императору Павлу, – о собственном благе правительства здешнего, удержание верховной власти вашего величества в Грузии, восстановление в оной желаемого и всеми здешними единодушно взываемого благоустройства, да и самое утверждение уважения к владычеству вашего императорского величества в сопредельных сему краю народах не может прочно достигать своей цели иначе, как, во-первых, содержанием здесь войск, во-вторых, учреждением при царе по части введения благоустройства из известных людей совета, который бы был под надзором и побуждением поверенной от вашего величества здесь особы, и, наконец, присвоением сей последней пространнейшей власти, со свойственным тому уважением».

Последняя фраза составляла всю суть, всю цель донесения Коваленского. Нетрудно видеть, что министр наш прежде всего добивался власти и почета, и нельзя не согласиться с Лазаревым, писавшим, что Коваленский хочет управлять всею Грузией.

Для успешного достижения задуманной цели Коваленский должен был часто поступать непрямодушно. Оттого в его донесениях встречаются крайние противоречия. То он доносил, что в Грузии все успокоилось, то свидетельствовал о крайнем беспорядке в правлении. В одном донесении он пишет, что Георгий оказывает ему во всем знаки уважения, исполняет все его советы, в другом – что Георгий не хочет подписать акта и не спрашивает совета Коваленского; то пишет, что нашел в царе твердость правил, здравые рассуждения, кротость и благочестие, то доносит, что царь слаб и ни во что не входит. Не действуя открыто, Коваленский успел поссориться со всеми и сделать то, что, как увидим ниже, наше правительство признало необходимым отозвать его и уничтожить пост министра при дворе царя Грузинского…

Причины, побудившие Георгия искать подданства России, проистекали от совершенного расстройства всего механизма управления и внешнего бессилия царства. Сознавая слабость своего здоровья, свою недолговечность, Георгий боялся за участь, ожидающую его собственное беззащитное семейство, за все царство и народ грузинский.

Незначительная по пространству Грузия, жертва интриг и усобиц, была окружена к тому же со всех почти сторон народами магометанского закона, не перестававшими разорять страну то явными нападениями, то хищничеством, то тайными подговорами лиц, нередко стоявших во главе управления, «отчего и происходит то, – доносил Лазарев, – что рано или поздно (царство Грузинское) должно быть несчастное».

Вдовствующая царица Дарья, мачеха Георгия, женщина нрава «весьма крутого», потерпев раз неудачу, затаила в душе властолюбивые виды и не переставала вредить Георгию. Оскорбленная тем, что не имеет в своих руках правления и что Георгий не обращается к ней за советами, она вела тайные интриги.

Признание императором Павлом царевича Давида наследником грузинского престола и сохранение престола в роде Георгия были противны видам и желаниям царицы Дарьи и ее детей. Георгий и Давид присягали на верность русскому императору, радовался и веселился народ, а царица Дарья подбирала себе сообщников и старалась увеличить партию недовольных.

Старший сын ее, царевич Юлой, имевший поместья в Верхней Грузии и, по завещанию Ираклия, претендовавший на наследство престола после смерти Георгия, являлся деятельным ее пособником. Юлой сам по себе был человек бесхарактерный. Все его поступки были следствием советов матери его, царицы Дарьи, и жены, которую он страстно любил. Впрочем, и их он слушался только тогда, «когда напьется пьян, что с ним всякий день случается; но дабы он не пришел в раскаяние и не возвратился на истинный путь, то приставлены к нему Александр и Парнаоз, кои уже непреклонны». Покровительствуя недовольных, разжигая страсти народа, сам Юлой был явным ослушником царской воли. Несмотря на приказания Георгия, он не выставлял со своих имений ни одного солдата и не давал провианта, приходившегося на его долю по раскладке.

Царевич Вахтанг, весьма хитрый от природы, наружно был весьма усерден к России, хлопотал о нашем войске, а втайне держался стороны братьев и избегал всяких сношений с приверженцами Георгия. Царевич Александр, преданный нравам азиатских народов и исполнявший даже азиатские обычаи, имел много сообщников между всеми народами, окружающими Грузию. Александр, вместе со своим братом Парнаозом, еще при жизни покойного Ираклия II выказывал неповиновение отцу и возмущал народ. «О царевиче Парнаозе, – доносил Лазарев, – я ничего сказать не могу, ибо его ни по чему не видно, исключая чинимых им разорений некоторым подвластным и приверженным царя».

Холодность, существовавшая между братьями и родственниками при самом вступлении на престол Георгия, вскоре обратилась в явную вражду и открытое сопротивление царевичей.

Царевичи Александр и Парнаоз, при общем делении Грузии на уделы, получили от отца в удел имения царицы Дарьи, но с тем, чтобы были введены во владение только после смерти матери.

Перед смертью Ираклия II Дарья успела выпросить у мужа позволение отдать Парнаозу часть имения, назначенного Мириану, находившемуся в то время в России. Возвратившись из Петербурга в Грузию, Мириан стал требовать свою часть от Парнаоза, который, вместо возвращения имения брату, начал укреплять крепость Сурамскую и становился в оборонительное положение. Поступки эти подали повод к началу ссоры.

Царь, расположенный более всех к брату своему Мириану, за то, что тот первый подал голос об утверждении Георгия царем Грузии, готов уже был отправить войско против Парнаоза и силою заставить его отдать имения Мириану. За Парнаоза вступилась царица Дарья. Георгий поссорился с мачехой, но оставил свое намерение об отправлении войска. Парнаоз остался при своих владениях. Тогда царевич Александр, один не имевший удела, стал требовать, чтобы ему были отданы Казахи, которые, по грузинскому обычаю, не могли принадлежать никому, кроме царя. Получив отказ в своих требованиях, Александр стал непримиримым врагом Георгия и недругом остальных своих родственников. В защиту своих прав он начал искать посторонней помощи…

В первых числах июня 1800 года царевич Александр, живший в своей деревне Шулаверы, откочевал к турецкой границе. Было ли то сделано с умыслом или без умысла – неизвестно, но в Тифлисе приняли этот поступок за намерение царевича удалиться за пределы царства. Георгий тотчас же отправил к нему духовника и адъютанта с поручением убедить царевича возвратиться в Тифлис. Принявший в этом участие Ковалевский отправил от себя, вместе с посланниками царя, майора Колонтарова.

16 июня они выехали из Тифлиса, но по прибытии в Шулаверы не нашли уже там царевича. Здесь они узнали, что будто бы Александр, со свитою своею и подвластными ему 500 татарами, с их семействами, откочевал в горы временно. Одни говорили, что наступившие жары заставили царевича искать прохлады в горах; другие уверяли, что он откочевал с целью уйти за границу. Посланные отправились за царевичем, настигли его в Сомхетии и 17 июня, вечером, имели с ним свидание. С неудовольствием и весьма холодно принял Александр письмо Георгия и с таким же неудовольствием выслушивал увещания и просьбы вернуться в Тифлис.

– Не один раз, – говорил он, – как я, так и царица, мать моя, слышали подобные обнадеживания и столько же раз видели нарушение обещаний, испытали притеснения, причем употреблена была даже военная сила против моих братьев; они и мать моя лишены принадлежащих им прав и преимуществ. У моей матери отняты имения и доходы, которыми она существовала. Я сам, которому не была оказана должная справедливость, переносил все до сих пор с терпением. Не надеюсь, чтобы царь и впредь сдержал свое слово, а потому не могу решиться прибыть в Тифлис по его приглашению.

Майор Колонтаров подал царевичу письмо Коваленского. Александр, прочитав письмо, хотя и выразил уверенность в том, что русский министр искренно желает помочь их общей горькой доле, но говорил, что сомневается в успехе предприятий Коваленскаго. Колонтаров стал убеждать его вернуться в Тифлис, обещая заступничество Коваленского и участие его в примирении братьев.

– Я уверен в расположении ко мне Коваленского, – отвечал царевич, – и в желании его восстановить доброе согласие между братьями; но если до сих пор он не успел в том, то я не могу надеяться, чтобы и новое посредничество могло иметь лучшие последствия, тем более что представленная однажды через него незначительная просьба о двух татарах оставлена царем без всякого внимания.

– Если бы не было в Грузии русского министра, – говорил Александр, – то я давно уже отыскал бы себе и братьям надлежащее удовлетворение за все претерпенные обиды.

Посланники продолжали уговаривать царевича.

– Если я решусь приехать в Тифлис, – отвечал он, – то сделаю это единственно из уважения к приглашению Коваленского.

Так говорил, но не так думал царевич. Он приказал отвести посланников царя в кибитку, за четверть версты или более от своей ставки, сказав, чтобы они не ожидали от него никакого другого ответа; Колонтарова же просил ночевать у себя, чтобы поговорить с ним наедине и дать решительный ответ. Боясь подозрений со стороны своих товарищей, Колонтаров отказался от предложения царевича и просил отпустить его ночевать в ту же кибитку.

По уходе посланников, часу в десятом вечера, царевич Александр объявил своей свите о полученном им известии, что тесть царский, князь Цицианов, назначен с войском преследовать царевича и, если возможно, захватить его живого в свои руки и силою привезти в Тифлис. Александр объявил, что намерен уйти безотлагательно за границу.

В полночь крики карауливших лошадей разбудили посланников: все три лошади были украдены и царевич со своими спутниками бежал. Доходивший издали шум подтверждал справедливость слышанного. Окруженные со всех сторон татарами, из которых многие были преданы Александру, посланники не могли предпринять ничего другого, как убедить татар не следовать за царевичем. С Александром ушли 65 человек грузин и татар и один священник.

Наутро, когда уже рассвело, действительно прибыли 200 человек татар, преданных Георгию. По близости границы Турции, в пределы которой ушел царевич, погоня их осталась тщетною.

Приехав в Карс, Александр был весьма хорошо принят пашою, угощавшим его в течение трех дней. Отсюда он отправился далее, переправился через Араке и на четвертый день прибыл в персидский лагерь, где находились Аббас-мирза[508] и Сулейман, с 8000 или 9000 войска.

Предуведомленный о прибытии царевича, Аббас-мирза выслал к нему навстречу своих чиновников и, по словам самого царевича, 6000 войска; приказал разбить для него особую палатку, подарил ему лошадь и 400 рублей денег. На следующий день он прислал еще 600 рублей, два кафтана, две шали и два халата. Александр пробыл в лагере два с половиною месяца, «и слышно было, что Аббас-мирза получил в это время от отца повеление поступать, как будут советовать ему Ибраим-хан Шушинский (Карабахский) и царевич Александр».

Всем ханам персидским приказано было угощать царевича и всякую ночь «давать банкеты». Сын шаха также два раза приглашал к себе Александра, гостившего у его ханов и, по собственным его словам, проводившего время очень весело.

«С такою честию приняли меня, – писал Александр матери, – что лучше ожидать нельзя было. Я не могу описать всех почестей, какие мне оказываются… В лагере для меня обыкновенно ставится одна хорошая, большая и с отличными кистями и убором палатка; моим служителям другие семь палаток всегда поставлены бывают. В сих-то палатках с начала нашего приезда нас расположили. Словом, в таком великолепии и чести нахожусь я у них, что нельзя более сказать…»

Мать Александра, царица Дарья, узнав о бегстве своего сына, думала сама оставить Тифлис и соединиться со своими сыновьями Юлоном, Вахтангом и Парнаозом. Для прекращения интриг необходимо было удержать ее в столице. Георгий просил Лазарева употребить все средства к тому, чтобы не допустить царицу к выезду из Тифлиса. Царь назначил в распоряжение Лазарева 12 конных грузин и одного чиновника.

В Авлабаре, где жила царица Дарья, не было никакого караула, кроме лазаретного; поэтому Лазарев, чтобы не подать вида царице, что за нею наблюдают, расставил по всем дорогам, в Авлабар, ночные секретные пикеты, а по всему авлабарскому предместью посылал частые патрули.

24 июля Лазарев узнал, что царевич Вахтанг прибыл с войском в деревню Авчалы, в 12 верстах от Тифлиса. 26-го числа подошли к городу, также с войсками, царевичи Юлон и Парнаоз. Цель прибытия их была увезти царицу Дарью из Тифлиса, под предлогом опасности от нашествия персиян. На самом же деле, имея переписку с братом Александром, царевичи искали покровительства Персии и потому хотели устранить мать свою от всех случайностей по вражде своей с царем Георгием.

«Я думаю, – писал Георгий Кноррингу, – что они, будучи с таким числом войска (до 3000), когда бы неприятель к ним приблизился, стали бы отвращать от нас народ и возмущать его и сделались бы единогласными с неприятелем».

Спустя три дня, 27-го числа, Лазарев получил письмо Коваленского, в котором тот уведомлял его, что в предстоящую ночь царица думает оставить Тифлис. Бдительность надзора была увеличена. Георгий приказал своему адъютанту собрать 1000 человек в Авлабаре; Лазарев, со своей стороны, усилил пикеты и патрули. Проезжая мимо дома царицы, Лазарев заметил, что лошади и экипаж были готовы и дом против обыкновения слишком освещен.

Частые патрули и движение разъездов около дома дали повод обратить на это внимание царицы и скрыть свои желания. Огонь в доме был потушен, и лошади расседланы.

Царь Георгий поручил Коваленскому принять на себя роль посредника в ведении переговоров. Коваленский открыл с царевичами сношения и, по первоначальному ходу, надеялся соединить их или у себя в доме, или в предместье города; «а сие только и было нужно, чтобы иметь случай его высочеству (царю) взять их силою».

Царевичи отказались приехать в город по приглашению Коваленского, и он сам отправился к ним на свидание за пять верст, куда они прибыли со всем своим войском. Коваленский убеждал их помириться с братом-царем; но царевичи просили только о позволении вывезти из города мать свою, царицу Дарью. Коваленский отказал в их просьбе. Царица жаловалась, что, оставаясь в городе, остается без призрения и пропитания. Наш министр отвечал, что она может положиться на полное его попечение и на то, что он будет стараться исходатайствовать ей у Георгия приличное содержание. Дарья не соглашалась.

В три часа пополудни 29-го числа Георгий прислал сказать Лазареву, что царица Дарья совсем готова к отъезду и отправила уже часть экипажа своего в лагерь к детям; вслед затем посланник Коваленского объявил, что царевичи Юлой, Вахтанг и Парнаоз, стоявшие с войском близ города, намерены способствовать ее побегу. Посланник Коваленского сообщил Лазареву, что Георгий желает, чтобы один батальон русских войск с орудием был готов на Авлабаре для подкрепления его войск. Лазарев поехал к Георгию и во дворце встретил Коваленского. Оба они говорили приехавшему о том, чтобы у всех выездов из дворца царицы были поставлены караулы.

Батальон был собран на Авлабаре и простоял всю ночь до семи часов утра; но царица не выходила из дому. Наутро он был сменен другим, и в течение нескольких дней у дворца царицы стоял караул, «а батальоны в ночную всякий день по очереди ходили».

На следующий день Коваленский отправился к царице и в доме ее нашел все приготовления к отъезду. Он спрашивал о причине ее отъезда. Дарья отвечала, что ее понудило к тому только желание быть посреди детей своих в безопасности и с приличным содержанием. Обещая покровительство и защиту, Коваленский успел уговорить царицу остаться как бы по добровольному желанию. Хитрая женщина, с видом особенного расположения к Коваленскому, обещалась остаться в Тифлисе.

Таким образом, покушение царицы Дарьи не увенчалось успехом: она вынуждена была оставаться в городе, хотя и не оставила своих интриг и происков.

«По вступлении царя Георгия Ираклиевича, – писала она императору, желая оправдать свои поступки, – моего пасынка на царство Грузинское, лишены от него я и мои дети принадлежащих нам прав, почестей и выгод иметь наследие царское братьям по очереди, что письменным покойного царя, моего супруга, установлением было нам определено. Равным образом и письменное условие, данное нам от царя Георгия во имя всемогущего Бога, к утверждению принадлежащих нам прав, остается с его стороны нарушенным».

Как только узнала царица Дарья, что Коваленский привез утвердительную грамоту Георгию, что император Павел признал престол наследственным в роде Георгия и что сделан к тому важный шаг признанием сына Георгия, царевича Давида, наследником грузинского престола, она тотчас же обратилась к нашему министру с просьбою употребить ходатайство к законному удовлетворению ее и ее детей.

Коваленский старался помирить враждовавших царевичей и восстановить спокойствие в царстве. Он не достиг своей цели. Царевичи не уклонялись от мира, но объявили, что для разрешения всех спорных вопросов и недоразумений недостаточно посредничества одного Коваленского, без собрания знатнейших чинов государства. Честолюбивый и хотевший управлять неограниченно царем и всем царством, Коваленский не желал этого собрания. Не желал его и царь Георгий, боявшийся поднятия вопроса о престолонаследии.

Царь хотя и обещал помириться с братьями и родственниками, однако на деле поступал часто иначе. Оскорбленный теми же родственниками еще при жизни отца, он слишком был нерасположен к ним, чтобы не быть предубежденным и не поступать во многих случаях несправедливо.

Дарья жаловалась на Георгия, что он лишил ее имений и пропитания, что он притесняет своих братьев и ее детей, что дом ее окружили со всех сторон войсками, как дом изменницы.

Царица-вдова просила императора Павла защитить ее от таких несправедливостей.

«Пасынок мой, – писала она, – царь Георгий, находится теперь в тяжкой болезни, и буде, по воле Бога, прогневавшегося на меня за грехи мои, что-либо с ним случится, то сомневаюсь, как бы престол царский не был принят избранным от него наследником, сыном его Давидом, а дети мои не остались бы без участия в праве, от родителя им оставленном.

Если оставленное прочих царских особ потомкам от родителей их право не должно быть уничтожено, тогда соблаговолите принять и от царя Ираклия оставленное своим детям право».

Царица Дарья убеждала императора поручить Ковалевскому узнать от приближенных покойного царя о справедливости и действительности завещания покойного Ираклия II и вручить управление царством тому, кому, после смерти Георгия, оно будет следовать по завещанию.

При свидании с Коваленским Дарья высказала даже желание отправиться в Россию и тем опровергнуть всякое на нее подозрение. Коваленский просил ее употребить все старания к возвращению в Грузию сына ее Александра, обещаясь то же самое сделать со своей стороны. К царевичам он писал, чтобы они распустили свое войско и удалились от города, ежели не желают последовать приглашению царя Георгия и приехать к нему в Тифлис. Царевичи удалились и писали Коваленскому, что весьма сожалеют, что поступок их, «к которому ничто иное их не побудило, кроме священнейшей обязанности, по естественному закону к родителям», может быть принят и объяснен недостатком верности, усердия и преданности их к России. Царевичи говорили, что, напротив того, они готовы доказать свою верность пожертвованием самой жизни и ожидают только указания, в чем могут быть полезны.

Задержание царицы Дарьи в Тифлисе имело весьма хорошие последствия для Грузии. «Если бы она ушла, – писал Лазарев Кноррингу, – то наделала бы каши: тогда бы Имеретия, Персия и внутренний бунт – все восстало бы на бедную Грузию».

Трудно было рассчитывать на возможность примирения братьев.

С каждым часом вражда между ними разгоралась все более и более. В одном из писем Георгия лучше всего видны отношения их друг к другу.

«Мы получили твое письмо, – писал царь Георгий Отару Амилахварову, – каким ты извещал нас о притеснениях и грабежах, чинимых селам царевичем Парнаозом, также о прибытии его в Гори и угрозах тамошним жителям… Буде желаешь быть нашим верноподданным, то докажешь свое усердие, если не будешь пускать ни Парнаоза, ни его людей в Гори и ничего им не уступишь; ежели же Парнаоза или его людей пустишь в Гори, то ты должен отказаться от нашего подданства. Парнаозовых людей не щади никоим образом: имеешь право не жалеть для них ни палок, ни дубины, ни камня, ни оружия, ни ружья, ни шашки, ни пистолета, ничего против них не жалеть и не пускать их. Если их схватишь и арестованными пришлешь к нам, то это было бы лучше. Кто бы ни явился в Гори, ничего не уступай ему ни на одну денежку – так ты должен знать…

…Горийский мамасахлис и жители! Если вы в этом деле не пособите Амилахвару и не будете слушаться его приказаний на счет не-впуска Парнаозовых людей и жестокого с ними обхождения, то кровно провинитесь перед нами, и мы с вас взыщем. Не притворяйтесь и не болтайте, а будьте прямодушны и усердны, пособляя в этом деле Амилахвару. Тебя, Амилахвар, мы перед сим хотя и требовали сюда письменно, но уже не отправляйся, а смотри за тем краем и напиши нам о себе и о тамошних новостях».

Глава 13

Происшествия в Персии после смерти Ага-Магомет-хана. Баба-хан. Взгляд императора Павла I на дела наши с Персией. Отправление посланника Коваленским в Тегеран. Слухи о намерении персиян вторгнуться в Грузию. Прибытие в Тифлис персидского посланника. Фирман Баба-хана царю Георгию. Возвращение нашего посланника из Тегерана. Письмо Ибраим-хана Коваленскому. Командирование новых войск в Грузию. Прибытие в Тифлис полка генерал-майора Гулякова и встреча, ему сделанная. Раздоры в царском семействе. Отозвание Коваленского и уничтожение должности министра при дворе царя Грузинского

После умерщвления Ага-Магомет-хана на персидский престол вступил племянник его Баба-хан.

– Я пролил всю эту кровь для того, – говаривал Ага-Магомет-хан, в оправдание своих жестокостей, – чтобы Баба-хан мог царствовать спокойно.

Погибший от руки убийцы властитель Персии всю жизнь свою преследовал две цели: первою и самою главною его целью было утверждение собственной власти, второю – утверждение ее в своей фамилии или, лучше сказать, в своем племени.

В Персии владеют ныне престолом потомки турок, оставивших свое отечество и переселившихся в Персию во время шаха Аббаса Великого, назвавшего их каджарами.

Каджары разделяются на два рода: первый известен под именем деванлу, а второй – кованлу. Из последнего рода происходил и Ага-Магомет-хан.

Назначив преемником своим племянника Баба-хана (впоследствии царствующий Фехт-Али-шах), Ага-Магомет-хан с самых ранних лет употреблял его в дела государственные и юношей назначил на важный пост правителя Фарсиса.

Рассказывают, что перед походом в Азербайджан гадатели или оракулы предсказывали Ага-Магомет-хану скорую кончину. Сначала он смеялся над этим, но потом оставил правителем в Тегеране одного из самых преданнейших себе и приказал ему, в случае кончины, не впускать никого в город, кроме Баба-хана, назначенного наследником[509].

Ага-Магомет-хан знал, по собственному опыту, как трудно упрочение власти в такой стране, какою была тогда Персия, и потому желал передать своему преемнику престол окончательно упроченный, государство устроенное и вполне подчиненное власти шахов из нового поколения.

Бывший шах не стеснялся в выборе средств для достижения таких видов. Трое из братьев его удалились из Персии, и один был ослеплен. Уцелел только Джафар-Кули-хан, и то потому, что сам Ага-Магомет-хан обязан был ему троном.

Зная предприимчивый и решительный характер Джафара, Ага-Магомет-хан не доверял, чтобы он легко покорился племяннику, которого шах избрал будущим повелителем Ирана.

Джафар, просивший брата поручить его управлению Исфахан, был назначен вместо того правителем одного округа в Мазендеране. Оскорбленный отказом, Джафар долгое время не являлся ко двору, несмотря на приказания своего государя. Ага-Магомет-хан был встревожен таким упорством. Он боялся храбрости своего брата и явного разрыва с человеком, владевшим неограниченной преданностью солдат своего племени. Надо было покончить и с этим единственным противником воли повелителя.

Шах взял слово с матери своей, что она поедет в Мазендеран, успокоит сына и пообещает ему назначение управляющим Исфаханом. Властитель Персии требовал одного – чтобы брат на пути в Исфахан заехал к нему в Тегеран. Джафар-Кули-хан согласился на это только тогда, когда получил от брата торжественное уверение в личной безопасности и клятвенное обещание, над Кораном, что не будет задержан в Тегеране более одной ночи.

Шах принял Джафара со всеми знаками братской искренней любви, и ночь прошла спокойно.

– Я думаю, – говорил наутро Ага-Магомет-хан своему брату, – что ты не видал еще нового дворца. Сходи туда с Баба-ханом, а потом, осмотрев его, зайди опять ко мне.

Джафар согласился, не подозревая измены. Лишь только вступил он под портик дворца, как был умерщвлен скрытыми там заранее убийцами.

– Это сделано для тебя, – говорил Ага-Магомет-хан Баба-хану, – указывая на труп, еще неостывший. – Великая душа, оживлявшая это тело, никогда не оставила бы покойной корону на голове твоей. Персия была бы разрушаема внутренними междоусобиями, и для отвращения бедствий я поступил с постыдной неблагодарностью, сделав преступление против Бога и людей.

Суеверный Магомет-хан приказал немедленно отправить тело убитого своего брата из города, чтобы не нарушить клятвы и не удерживать его более одной ночи в Тегеране.

Как ни старался Ага-Магомет-хан подобными поступками и преступлением упрочить престол за своим преемником, но не достиг вполне своей цели.

Умерщвление его в Шуше (в 1797 году) произвело большое замешательство в персидских войсках. Садык-хан Шекакийский, захвативший большую часть сокровищ шаха, бывших с ним в Шуше, удалился со своим племенем и не признавал Баба-хана повелителем. Его примеру последовали многие начальники войск. Ханы Бакинский, Ганжинский и Эриванский, бывшие также в Шуше, разошлись по своим домам; возвратился в Шушу и Ибраим-хан Карабахский, изгнанный персиянами из своих владений.

Первый визирь покойного шаха Аджи-Ибраим и сардар Сулейман-хан одни остались верными наследнику престола. Они советовали Баба-хану спешить в Тегеран, куда звал его и тамошний градоначальник. В Тегеране хранилась вся государственная казна; там же все главные чиновники ожидали прибытия в город наследника.

Собрав значительное войско, сардар и министр отправились к столице. Там Баба-хан провозглашен был шахом, имея тогда от роду 27 лет. Собранное Ибраимом войско было первою и вначале единственною силою Баба-хана, с помощью которой он стал утверждать свою власть.

По словам современников, новый властитель Персии не был похож на своего предместника.

Баба-хан был среднего роста и сухощав. Бледное лицо, серые глаза и черные брови делали его непривлекательным, зато окладистая, черная и длинная борода была так замечательна, «что во всей Персии не было бороды его красивее».

Будучи сладострастен, он вел жизнь весьма роскошную. Миролюбивого характера, Баба-хан был поэт в душе, хорошо писал стихи на персидском и арабском языках, любил музыку, пение и пляски.

Склонный к праздности, но вместе с тем тщеславный, гордый, повелитель проводил утро в аудиенциях, которые давал каждый день своим подвластным. В роскошных азиатских комнатах дворца он принимал подданных, украшая при этом как себя, так и свои царские знаки жемчугом и драгоценными камнями. Остальные часы дня властитель просиживал в гареме среди жен «пригожих и избранных». Здесь царствовали разгул, нега, упоение, и тут-то Баба-хан с веселостию и наслаждением, непозволительными истинному мусульманину, проводил большую часть времени, предаваясь часто чрезмерному употреблению спиртных напитков.

Собрав из разных персидских фамилий триста жен, он содержал их под бдительным присмотром евнухов. Отправляясь на охоту или в поход, Баба-хан брал с собою часть гарема. Хотя новый властитель Персии и был самолюбив, искал военной славы, но вообще был плохой воин и по большей части несчастливый в военных предприятиях. Баба-хан не был способен к каким-либо значительным предприятиям и потому нуждался в поддержке чиновников.

Объявив себя шахом всего Персидского государства тотчас после смерти своего дяди, Баба-хан старался привязать к себе знатных и важных лиц. Увеличив содержание военнослужащим, он привлек тем многих в ряды своих войск, зато значительно обременил народ новыми податями и налогами. Чрезвычайные расходы вызывали необходимость их пополнения чрезвычайными мерами. Подати и поборы с народа были увеличены и до такой степени стали обременительными, что беднейшему человеку «жизнь становилась в тягость, так как ворот его находился в руках ста тиранов».

С красноречием соединяя ласковый и приятный тон, более кроткого, нежели свирепого нрава, Баба-хан, вскоре после вступления на престол, передал управление страною в руки своих приближенных, в числе которых была и его мать.

Не имея дарований и воли своего предместника, Баба-хан не мог остановить своеволия приближенных и поддерживал власть раздачей сокровищ и денег, собранных и награбленных его дядей. Будучи скуп от природы, он видел, однако же, необходимость в разделе денег, как в средстве своего благосостояния.

Несмотря на то что приближенные своевольничали, что народ обременялся новыми податями, персияне, много вытерпевшие от жестокостей Ага-Магомет-хана, вначале были очень довольны поведением своего повелителя. С течением времени довольство обратилось в привычку, а относительная кротость правления – в распущенность. Персияне, столько лет переходившие из рук в руки, от одного правителя к другому, стали чрезвычайно склонны ко всякого рода возмущениям. Баба-хан удерживал народ в повиновении содержанием значительного числа войск в Тегеране, как средоточии своих владений. Лучшее войско состояло из конницы; пехоты было мало, а артиллерии хотя и было поставлено перед дворцом до 70 пушек, но «к действию годных мало, да и едва ли из персиян есть такие люди, которые умели бы ими управлять»…

Осыпаемые милостями шаха, войска начали своевольничать и вместе с тем потеряли свою бодрость, а предприимчивые родоначальники разных племен, силою сплоченные в одно целое, стали думать об отделении из-под власти шаха и о приобретении себе независимости.

В Кандагаре стал распространять свое владычество афганский Заман-шах; родной брат Баба-хана отложился и не признавал его власти; в Хорасане один из сыновей ханов, подвластных властителю Персии, собирал войска. Со стороны Грузии власть Баба-хана не утвердилась еще в Дагестане и в Азербайджане; она простиралась не далее тавризской и хойской провинций.

Усмирив наскоро волнения в Персии и подчинив своей власти непокорных ханов, Баба-хан обратил внимание и на Грузию, которую считал издавна принадлежащей Персии.

В июне 1798 года, как мы видели, властитель Персии отправил своего посланника в Тифлис. Шах сообщал царю Георгию, что, вступив на персидский престол и увенчав свою главу государственною короною, прибыл он в Миан для утверждения своей власти в Азербайджане. А как Грузия есть лучшее владение в Азербайджане, бегляр-беги которого пришли уже к пресветлому его двору «с потупленным лицом к земле», то Баба-хан и требовал, чтобы Георгий прислал одного из своих сыновей для постоянного пребывания при шахе и в персидской службе.

Пребывание это, по словам Баба-хана, было необходимо для того, чтобы «солнце его милости» могло распространиться на всю Грузию, чтобы знал о том каждый ее житель и грузины могли бы находиться в таком «спокойствии, какого сами себе желают».

В случае отказа со стороны Георгия исполнить требование властителя Персии шах обещал прийти в Грузию с победоносными своими знаменами, разорить ее вторично и предать народ своему гневу.

Царь Грузии спрашивал совета нашего правительства, как поступить ему относительно требований Баба-хана. Петербургский кабинет отвечал, что в своих сношениях с персидским владетелем он может ссылаться на трактат 1783 года, по которому цари Грузии «учинили себя вассалами Всероссийской империи», и что потому он не может исполнить требований Баба-хана.

Находившееся в Петербурге персидское посольство отправлено было обратно с большими подарками и с уверениями в самых миролюбивых намерениях нашего правительства относительно Персии. Грамота императора Павла I к Баба-хану вызывала его на союз и дружбу с Россией.

Георгию предоставлялось соблюдать «доброе согласие и приязнь с Персиею», как с государством, находящимся в мире и дружбе с Россией.

Такой ответ не удовлетворял Георгия. Хотя царь Грузии и знал, что Баба-хан не мог скоро исполнить своих угроз и вторгнуться в Грузию, но слух о том, что он требовал от эриванского хана 300 000 рублей и 12 знатных заложников и что он весною сам намерен приехать к озеру Гокча, лежащему между Грузией и эриванскою областью, тревожил Георгия.

К тому же известно было, что карабахский (шушинский) Ибраим-хан писал Баба-хану, будто бы царь Георгий и вся Грузия просят защиты России для избавления себя от властителя Персии. Некогда друг и союзник Ираклия II, а теперь противник Грузии, Ибраим-хан старался восстановить шаха против Георгия. Письма и наговоры его и были отчасти причиною того, что повелитель Персии задумал двинуться в Грузию и покорить ее своей власти.

Царь Грузии опять обратился к нашему правительству с просьбою защитить его от нового разорения.

Отправляя в Тифлис войска и своего министра, петербургский кабинет возложил на Коваленского звание поверенного в делах Персии, поручил ему устройство тамошних дел и тем отчасти удовлетворил просьбам Георгия.

Император Павел I, с самого вступления своего на престол, не желал вмешиваться в дела Персии и всех вообще народов, обитавших по соседству с Кавказской линией и Грузией. Взгляд этот он сохранил до своей кончины. Когда Кнорринг доносил о ссоре между Осетией и Кабардою, ссоре, дошедшей до неприязненных действий, то Павел I советовал ему не мешаться в их дела до тех пор, пока они не коснутся нашей границы, «ибо, – писал император, – народы сии находятся более в вассальстве нашем, нежели в подданстве».

При такой системе невмешательства, сторожевого и охранительного только положения наших войск на границе, интересы России требовали, чтобы в Персии никогда не могло установиться какое-либо твердое владычество «под наименованием шаха». Достигнув этого, мы не могли уже иметь сильного соседа, который если и не стал бы сам нас беспокоить, то мог вредить мелким владельцам, преданным России.

Возложив на Коваленского звание поверенного в делах с Персией, император поручил ему поддерживать сношения с теми из ханов, которые или посредством связи их с Грузией, или сами по себе были преданы России. Подкрепляя таковых уверениями в покровительстве России, поверенный в делах должен был достигать до удовлетворительных и желаемых результатов только мирными путями. Не вовлекая правительства нашего в большие хлопоты, Коваленский должен был стараться, чтобы влияние наше в тех странах «существовало без всяких расходов или, по крайней мере, с малейшими издержками» и чтобы дело ни в каком случае не доходило до посылок войск «с толикими неудобствами, по отдаленности края сопряженными».

Вот главные основания нашего поведения относительно персидских ханов и горских владельцев.

Не подавая подозрений о наших намерениях Порте Оттоманской, всегда желавшей сохранить свое влияние в Азии, Коваленский должен был обратить исключительное внимание на поступки Баба-хана.

«Известно вам, – писал император Павел Коваленскому, – что прислан был от него (Баба-хана) ко двору нашему посланник с изъявлением желания с нами дружественного сношения. Мы искренно соблюсти намерены оное, а потому и поручаем вам учредить ваши с ним сообщения, изъявляя, однако ж, о желании нашем, чтобы не вздумал он посягнуть, по примеру Ага-Магомет-хана, как слухи о том разнеслись, на пределы Грузии. От гибели сея стараться должно сколь возможно ее спасти. Впрочем, как Баба-хана, так и всех других владельцев персидских можно удостоверять о желании нашем, чтобы торговля персидская всякое приращение в России получила, и что подданные их найдут в пределах наших всегдашнее и сильное покровительство…»

По инструкции, данной министерством Коваленскому, ему следовало открыть сношение с Баба-ханом тотчас после подписания Георгием трактата, как основы, на которой должны были опираться все сношения с Персиею, и поведения, принятого нашим правительством относительно Грузии.

Подписание трактата замедлилось, и потому Коваленский, опасаясь долгим молчанием подать повод к неприязненным для нас действиям со стороны персиян, поспешил отправить к шаху извещение о своем приезде в Тифлис.

Петербургский кабинет возложил на обязанность министра, посланного в Грузию, внушить Баба-хану, что, по силе заключенного с карталинским и кахетинским царем в 1783 году трактата, «признанного всеми дворами и государями», император Павел I, утвердив после смерти царя Ираклия II преемником сына его Георгия XII, изъявил торжественно согласие на принятие как его, так и всего царства Грузинского «под верховную свою власть и покровительство». Коваленский высказывал надежду, что Баба-хан, по дружбе и расположению к России, отложит всякие притязания не только на Грузию, но и относительно других горских владельцев, находившихся под покровительством России, и что хан не будет мешаться в их дела, «оставляя каждого пользоваться желанным спокойствием и тишиною».

Вместе с письмом к Баба-хану Ковалевский отправил письмо и к управлявшему его делами Хаджи-Ибраим-хану, в котором просил содействия в сохранении дружеских отношений между двумя державами. Ханы Ганжинский и Карабахский также получили письма Коваленского. Сношения с ними имели целью удостовериться в благонамеренности ханов, приславших в Тифлис своих чиновников с просьбами о подданстве, а также и для того, чтобы при содействии их склонить к тому же ханов Ширванского, Шекинского, Эриванского и Омар-хана Аварского, приобретшего известность своею храбростью.

Отставной поручик Мерабов отправлен был с письмами в Персию. Ходившие в Тифлисе известия о том, что персияне собирают свои силы для вторжения в Грузию, требовали скорейшего получения ответа от властителя Персии. В случае замедления в ответе и заметного приготовления к военным действиям Мерабов должен был внушить персидскому правительству, что неприязненные поступки против народа, о котором идут переговоры, были бы противны справедливости и народным правам, повсюду свято соблюдаемым; что оскорбление России может иметь неприятные последствия для Персии и что Порта Оттоманская, находящаяся в союзе с Россией, не останется в этом случае нейтральною, «считая наших неприятелей за своих». Во избежание всяких затруднений и для получения скорейшего сведения о намерениях Баба-хана, Коваленский отправил через Гилянь лазутчика, который, под видом купца, должен был проехать в Тегеран и, получив там от Мерабова все необходимые сведения, поспешно возвратиться в Тифлис.

Посланные отправились. Ответ еще не был получен, а слухи о скором нашествии персиян все более и более увеличивались.

С некоторого времени заметны стали движения войск Баба-хана к Карабаху, куда, как слышно было, должен был выступить 12 000-й корпус. Предлогом к таким неприязненным действиям было настоятельное требование Баба-хана от Ибраим-хана Карабахского в замужество его дочери, о которой более семи месяцев шли безуспешные переговоры. Карабахский хан писал к Коваленскому и, уверяя его в преданности своей к России, спрашивал, как поступить ему относительно Баба-хана, заявившего уже свои притязания на тамошние ханства, требовавшего их покорности и даже вмешивавшегося в их управление. Так в Эривань назначен один из приверженцев нового шаха. Джафар-Кули-хан Хойский сменен с ханского достоинства, и на его место назначен новый хан.

Находившийся в Тавризе сын Баба-хана, малолетний Аббас-мирза, провозглашенный наследником персидского престола и управлявший всем Азербайджаном, вместе с дядькою его Сулейманом, отозваны в Тегеран, как полагали, для получения дальнейших приказаний по тому краю.

Баба-хан имел много сыновей, но любимейшим был Аббас-мирза. Большого роста, красивый, энергичный, правосудный, человеколюбивый и воинственный, Аббас-мирза был умен, содержал в страхе своих воинов и не дозволял им грабить народ.

Стараясь ввести в войсках европейскую дисциплину, Аббас-мирза любил больше славу, чем богатство. Он не терпел праздности, роскоши, музыки, плясок и прочих увеселений. Любимыми занятиями его были охота и беседа с умными людьми. Он щедро награждал заслуги и старался привлечь в Персию иностранных мастеров, «чтобы народ персидский мог иметь у себя все нужное. Он говорит скромно, знает языки турецкий и арабский, предан духовенству и тверд в своем слове».

Баба-хан возлагал на Аббас-мирзу большие надежды и призвал его к себе для совещаний о предстоящих действиях.

По всем слухам, доходившим с разных сторон, можно было не без основания полагать, согласно с общим мнением, господствовавшим в Тифлисе, что все предприятия Баба-хана обнаруживают его замыслы на Грузию.

По крайней мере, царь Георгий и народ грузинский были такого мнения относительно намерений персиян, хотя и не принимали никаких решительных мер к обороне.

Благоразумие требовало быть чутким и осторожным ко всякого рода слухам, тем более что, по отозвании из Тавриза к Баба-хану Сулейман-хана, сведения о предполагаемом нашествии персиян не прекращались и были то утвердительные, то отрицательные. Впоследствии получено было новое сведение, из Эривани, что 1 мая прибыл туда посланник от Баба-хана с подарком хану Эриванскому, состоящим в халате (посылаемом обыкновенно в знак отличия) и лошади с убором; что Баба-хан со значительным войском отправляется в Кандагар против афганцев; что Сулейман с сыном Баба-хана возвратился в Тавриз в сопровождении 12 000-го корпуса войск и что Аббас-мирза вступил в управление Азербайджаном. Известно было, что в наставлении, данном наследнику, приказано увеличить число войск для наказания владельцев, противящихся властителю, и для подкрепления ему приверженных.

Слухи эти были, однако же, преувеличены. Посланный Коваленским с письмом к Баба-хану, по дороге из Казбина в Тегеран, встретил Аббас-мирзу и Сулеймана с пехотой и кавалерией, не свыше 4000 человек. Артиллерия состояла из шести фальконетов на верблюдах. Войско это было вообще в худом состоянии, за исключением кавалерии.

Отряд персидских войск, бывших в Азербайджане, получил приказание Баба-хана действовать наступательно против непокорных ханов. Боясь оставить в тылу себя неприятеля, Джафар-Кули-хана Хойского, который все еще держался в своем замке, надеясь на помощь паши Баязетского, Аббас-мирза осадил Хою. Потеря в людях от болезни и упорное сопротивление хана Хойского заставили его не только отступить, но и заключить условие, по которому Джафару возвращено было ханство Хойское. Обеспечив таким образом тыл свой, персидские войска, переправившись через Араке у Нахичевани, предполагали следовать к Эривани и, отделив часть на подкрепление карабахского и ганжинского ханов, двинуться далее двумя отрядами. Один назначался для наказания Мустафа-хана Шемахинского за причиненное им Баба-хану явное оскорбление. Ибраим-хан Шушинский, или Карабахский, по требованию Баба-хана, отправил дочь свою в Тегеран, для сочетания браком с властителем Персии. Выехав на дорогу со значительным числом вооруженных людей, Мустафа-хан Шемахинский перехватил дочь Ибраим-хана, обещавшего еще ранее того отдать ее в замужество за Мустафа-хана.

Другой отряд от Эривани должен был действовать против хана Талышенского, с целью отвлечь его от своего союзника хана Шемахинского.

Кроме всех этих действий Баба-хан думал занять Баку, как торговый город, и пользоваться доходами от нефти и соли. Предлогом нападения на хана Бакинского он выставлял дошедшие до него жалобы персидских купцов, что хан захватил их товары с русского судна, погибшего у муштагских берегов.

В это время прибыл в персидский лагерь бежавший из Грузии царевич Александр и обнадежил персиян, что имеет в своем отечестве сильную партию и что все недовольные правительством с радостью примут его сторону.

Исполнив успешно все предположения своего повелителя, персидские войска, согласно просьбе царевича, должны были собраться на грузинской границе, при озере Гокча, куда обязывались прибыть со своими войсками ханы Карабахский и Ганжинский, для совещаний и содействия в дальнейших предприятиях Баба-хана против Грузии.

Царевич Александр сообщал матери в июле, что половина персидского войска стоит вокруг Эриванской крепости, а другая расположена у ханского караван-сарая; что через семь дней прибудет он с этими войсками к озеру Гокча, «а потом, если Бог поможет», то к Успению достигнет до Тифлиса. Носились слухи, что Сулейман-сардарь прибыв в Эривань, откроет сношения с царем Георгием XII и будет требовать от него признания власти персидского шаха, отречения от покровительства России и возвращения вышедших из Карабаха армян.

Ибраим-хан Карабахский, стараясь поколебать в Георгии преданность к России, сообщил ему полученный от Баба-хана фирман, наполненный угрозами непокоряющимся и милостями признающим его власть. Точно с таким же поручением прибыл в Тифлис посланник от Джевад-хана Ганжинского.

Получаемые со стороны Персии известия хотя и казались довольно серьезными, но на самом деле трудно было предположить, чтобы Баба-хан, занятый утверждением своей власти на Востоке, мог скоро предпринять что-либо серьезное относительно Грузии. Скорее все сведения эти имели вид угрозы и раскрывали будущие намерения властителя Персии. Со стороны Баба-хана была скорее попытка, не удастся ли простыми угрозами поколебать преданность царя Георгия к России или, пользуясь разделением умов Грузии, по несогласию между царем и его братьями, приобресть преданных себе людей. В последнем случае Баба-хан надеялся, что небольшая часть русских войск, окруженная враждебным населением и не видя возможности получить скорое подкрепление, должна будет оставить Грузию. С другой стороны, ходившие слухи дают основание предполагать, что если Баба-хан делал приготовления и сосредоточил войска по соседству Грузии, то только в обеспечение себя от наступления наших войск, так как он не верил, что мы вступили в Грузию с единственною целью защитить страну от внешних неприятельских покушений.

Мирза-Баба, правитель Решта, отправлялся в это время в Тегеран, для представления шаху с подарками сына персидского посла, бывшего в Петербурге и умершего в нашей столице. При отъезде его консул наш в Персии старался указать на настоящую причину, по которой посланы русские войска в Грузию, и получил потом сведения, что советы и объяснения его не остались бесплодными. Мирза говорил Баба-хану, что в Грузию прибыло весьма малое число русских войск, и то только для сопровождения туда знатного чиновника (Коваленского); что, по прибытии Коваленского в Грузию, царь должен вести сношения с соседними ханами не иначе, как по его советам; что Коваленскому поручено наведываться о том, куда двинутся французы из Дамаска, и если турецкий султан не в состоянии будет удержать движение их в Анатолию, то в подкрепление султану прислано будет значительное число русских войск.

Баба-хан успокоился этими известиями и приказал представить себе торжественно подарки, присланные ему русским императором.

В день брака дочери его с сыном Сулеймана, при собрании знатных ханов и правителей разных городов и областей, сын посланника поднес Баба-хану подарки. Высочайшая же грамота императора Павла не была читана публично, вероятно потому, что Баба-хан не был в ней назван шахом.

Пока Баба-хан принимал подарки и выдавал свою дочь замуж, сын его Аббас-мирза приводил между тем в исполнение приказания отца в Азербайджане. Из стана своего между Тавризом и Эриванью он отправил, в начале июня, посланников в Тифлис к царю Георгию с фирманом отца, своим предписанием и письмами некоторых его чиновников к грузинскому царю.

Георгий не знал, как принять посланника. После совещаний с Коваленским царь решился принять его в доме нашего министра и тем показать персиянину совершенную преданность свою русскому императору.

14 июня, на четвертый день после приезда посланников в Тифлис, назначена им аудиенция. Накануне отправлены были к ним два чиновника: один от имени царя, другой от нашего министра, поздравить с благополучным прибытием и с объявлением, что на следующий день последует аудиенция царя в присутствии Коваленского.

В приготовленной для аудиенции комнате поставлен был портрет императора Павла (как знак высшей власти над Георгием), кресла, корона и скипетр, а по сторонам их грузинские чиновники держали порфиру и царский штандарт. В той же комнате собрались: генерал-майор Лазарев и все штаб– и обер-офицеры егерского полка; подле дома стояла рота егерей.

Секретарь министра и адъютант Георгия приняли посланников в «комнате отдохновения». Затем они приглашены были в аудиенц-залу, куда и вошли в сопровождении тех же лиц, имея по обеим сторонам двух переводчиков.

Сначала царь, а потом Коваленский приветствовали посланников. Георгий пригласил их сесть, а Коваленский, как хозяин дома, распоряжался угощением.

Персидский посланник подал Георгию фирман и письма. Царь отвечал, что, прочитав и рассмотрев их, не замедлит своим ответом[510].

Посланник просил секретного и личного переговора с царем Грузии; но Георгий отвечал, что ни в какие секретные переговоры без русского министра вступать не может и не желает. Ловкий персиянин заметил, что считает за особенную честь объясниться в присутствии Коваленского, но только с тем, чтобы все остальные присутствовавшие удалились из комнаты.

Оставшись с ними, персиянин обратился в Георгию с длинною «и с особенным искусством говоренною» речью. Стесняясь присутствием русского полномочного, он старался самым деликатным, незаметным образом высказать царю Грузии угрозы Баба-хана и дурные последствия его гнева. Именем своего повелителя посланник удивлялся, что царь, по неизвестной ему причине, прекратил всякое сообщение с Персией и уже два года ни с чем не относится к шаху; что Баба-хан, как прежде, так и теперь, расположен к Георгию милостиво. Посланник выразил надежду, что, узнав содержание фирмана и обещанных в нем милостей, царь не откажется исполнить желания и требования властителя Персии.

Георгий обратился за ответом к Коваленскому.

– Я, – отвечал царь после совещаний с нашим министром, – сохраняя свято обет покойного царя, родителя моего, который, по силе заключенного с империей Всероссийской в 1783 году торжественного трактата, поверг себя со всеми областями под покровительство и верховную власть всероссийских императоров, не могу удовлетворить требованиям никакой посторонней державы, без соизволения на то его императорского величества, высокого моего покровителя.

– Для сношения с Персидским государством со стороны его величества уполномочен министр, – продолжал Георгий, указывая на Коваленского, – потому о всех делах, могущих случиться от Персии ко мне, поставляю своим долгом ответствовать через него, министра.

– Исполняя повеления моего государя, – говорил Коваленский, – я, при отправлении нарочного, посланного к могущественному обладателю Баба-хану с дружеским от имени моего государя отзывом, не оставил донести как его высокостепенству, так и сыну его Аббас-мирзе и прочим приближенным к ним вельможам о дружественном расположении. Но как на сии отзывы не имею еще никакого ответа, то если вы уполномочены мне сообщить их, я охотно вступаю с ними в приятельское объяснение.

– Такого полномочия я не имею, – отвечал посланник. – Все поручение, данное мне от Аббас-мирзы, состоит в доставлении депеш царю Грузинскому и в донесении ему объявленных им повелений. Впрочем, о посланном от министра чиновнике мне известно, что он принят и содержан был с надлежащим уважением и почестию; что шах при отправлении своем из Тегерана в поход в Кандагар отправил его обратно с ответом, и потому он должен скоро возвратиться.

– Опасность от превосходных сил Баба-хана для Эривани и Грузии неминуема, – говорил посланник эриванского хана Георгию, как бы в виде совета и дружбы. – Остается одно надежное средство – покориться власти шаховой и исполнить те самые требования, которые ныне вам предложены, чтобы не подпасть горшей прежнего участи. К тому же Грузия по всем правам принадлежит персидскому шаху, а потому и всякое сопротивление было бы несовместно.

Нахальная речь и совет эриванского посланника так озадачили Георгия, что он не мог сказать ни слова.

– Не могу не удивляться вашим советам, – отвечал за царя вмешавшийся в разговор Коваленский, – и всей говоренной вами речи, тем более что вы как будто совершенно забыли о покровительстве царя русским императором. Советую вам вспомнить об этом и быть уверенным, что русский государь не оставляет так легко своего покровительства.

– Я в том уверен, – отвечал посланник, – но подаю свои советы единственно из усердия к царю и потому, что неприятель в превосходных силах приближается уже к границам его владений.

– Россия, – отвечал Коваленский, – не имеет у себя в здешних странах никакого неприятеля и ни на кого сама не нападает. С дерзнувшими же восстать против покровительствуемых ею народов она найдет силы управиться.

Посланник оставался при своем. Он предупреждал о непременном нашествии персиян, ежели Георгий не поспешит удовлетворить требованиям Баба-хана.

– Приди и возьми! – отвечал на все это Коваленский посланнику.

– Его одного только признаю моим государем и покровителем, – сказал Георгий, указывая на висевший портрет императора Павла, – и никаких других повелений выполнять не намерен.

По окончании аудиенции и по уходе персидских посланников прочтены были фирман Баба-хана, предписание Аббас-мирзы и письма его чиновников.

Властитель Персии писал, что, покорив многие области, он отправил в Азербайджан «зеницу ока и младый месяц чела» своего, Аббас-мирзу, с 30 000 храбрых воинов и с приказанием заведовать всеми делами той страны.

«Как раковина, содержащая в себе драгоценный жемчуг, и как светлая звезда между двенадцатью небесными знаками», так Аббас – мирза, по словам первого министра шаха, явится в Дагестан, Армению и Азербайджан с войском, для того чтобы награждать усердных и попрать к подножию коней «храбрых персидских воинов» тех, кто будет противиться власти повелителя Персии.

Персидский принц должен был истребить неприятелей и, «очистив все упомянутые места от них, как от терниев и непотребных щепок, учредить всюду порядок и облечь все в красную одежду благочиния».

Баба-хан по-прежнему требовал, чтобы Георгий отправил старшего сына своего, царевича Давида, к Аббас-мирзе, который «беспредельную свою милость излить и от прочих отличить его не оставит».

«Вы должны, – писал Баба-хан, – в доказательство услуги и верноподданнического усердия, повеление это безо всякого упущения исполнить, через что удостоитесь похвалы, и надежный вертоград ваш от облаков наших императорских милостей процветет».

То же, или почти то же, писали Георгию Аббас-мирза[511] и Сулейман – хан.

Эриванский хан, в письме своем Георгию, высказывал надежду, что как «доныне между Персидской империей и Грузией никакого отделения и различия не было, то по воле Всевышнего и впредь того не будет». Хан советовал грузинскому царю отправить со своим братом или сыном богатые подарки Баба-хану и опасался, чтобы в противном случае «не последовало разорения, о коем и сами будете каяться».

Прибытие в Тифлис персидских посланников, содержание фирмана Баба-хана и известие о сборе значительного числа персидских войск на берегах Аракса заставили Георгия принять меры и готовиться к обороне.

Разделение умов, неповиновение власти, безначалие обнаружились в Грузии при первом слухе о нашествии персиян. Известие о прибытии их в область эриванскую, по словам Коваленского, произвело почти всеобщее смятение. Столица, служащая всем примером, готова была искать спасения в бегстве; в пограничных же селениях, состоявших по большей части из магометан, заметно было некоторое колебание. Недостаток военных и съестных запасов в столице, неимение почти никакой военной силы – все это в совокупности распространяло повсеместный страх и отчаяние. К убеждению жителей в неминуемой опасности от нападения извне надо прибавить страх междоусобия внутреннего, происходившего от несогласия между царем и его братьями.

Под председательством Коваленского учрежден был совет, долженствовавший принять меры и составить соображения о предполагаемой обороне царства. Царевич Иван был назначен в состав этого совета.

Георгий мало надеялся на собственные средства страны, как в боевом, так и финансовом отношении, и потому считал единственною и лучшею обороною своего царства постороннюю, внешнюю помощь России. Царь просил, в подкрепление находившемуся в Тифлисе егерскому Лазарева полку, прислать еще хотя незначительное число войск и тем подать повод к разглашению между соседями о прибытии русских войск в помощь царю Грузинскому.

Ковалевский писал о том же Кноррингу и министерству, прося наставлений, что делать. Георгий просил Кнорринга прислать войска в Грузию, а Кнорринг доносил о том императору Павлу.

«Здесь внутренний беспорядок, – писал Лазарев, – все бунтует, все из города бежит; но нынче наши караулы не пускают».

По первым известиям, полученным в Петербурге о новой опасности Грузии, послано тотчас же приказание Кноррингу приготовить к походу в Грузию по пяти эскадронов из драгунских полков Пушкина и Обрезкова и преимущественно тех, которые расположены были в центре занимаемой ими линии; назначить в состав отряда два пехотных полка из тех, которые расположены были на средине Кавказской линии; два сводных гренадерских батальона и один батальон егерского Лихачева 1-го полка. Таким образом, отряд должен был состоять из десяти эскадронов драгун и девяти батальонов пехоты, с соответственным числом артиллерии, как полковой, так и батарейной, и с положенною к ней прислугою.

С получением сведений о том, что Грузия подвергнется действительной опасности от нападения, Кнорринг должен был принять сам главное начальство над этим отрядом и предупредить злые намерения Баба-хана.

Командующий Кавказской дивизией сам сделал все необходимые распоряжения о продовольствии войск, как во время пути, так и во все время пребывания в Грузии, не надеясь на помощь и содействие грузинского царя. Кнорринг должен был сообщить Георгию о намерении императора покровительствовать и защищать царя от всяких притязаний Баба-хана.

«Сей предварительный слух, – писал император Павел, – о приготовлениях наших о защищении Грузии заставит, может быть, Баба-хана оставить свое предприятие, а царь Грузинский продолжал бы переговоры с Аббас-мирзою, дабы узнать, в чем состоят настоящие их требования, потому что, коли Баба-хан не покорения их хочет, а только чтобы помогали в его войне с соседями царя Грузинского, то сие можно будет согласить и без военных действий с нашей стороны».

Повеление императора получено было Кноррингом тогда, когда посланник Коваленского к Баба-хану возвратился в Тифлис.

Выехав из Тифлиса 16 февраля, Мерабов 17 апреля прибыл в Тегеран.

Здесь явился он к мирзе Реза-Кули-Назырю, довереннейшей особе при Баба-хане, который, приняв его благосклонно, приказал дать квартиру в своем доме. Мирза спрашивал Мерабова, от кого и зачем он прислан. Посланник вручил ему копию с высочайшей грамоты, по прочтении которой мирза потребовал от него все письма и бумаги и, распечатав их, прочел, а потом понес Баба-хану.

С тех пор Мерабов не видал уже более мирзы. В ту же ночь он переведен был на задний двор, в такую комнату, из которой ничего не мог видеть, и никого к нему не допускали. Девять дней оставался он в таком заключении.

На третий день заключения в ту же комнату вошел персиянин с грозным видом.

– Кто вы и зачем пришли? – спросил Мерабов.

– Я шахский палач, – отвечал персиянин. – Мне приказано здесь сидеть.

Накануне отъезда из Тегерана нашему посланнику принесли письмо от Ибраим-хана к Коваленскому и подарили 15 империалов.

Мерабов оставил Тегеран 27 апреля. На другой день после его отъезда Баба-хан выступил в Хорасан с 50 000 войска, в котором было 20 000 отборной конницы; прочее же «состояло из сволочи, которую персияне и сами не хвалили». В провианте персидские войска имели большой недостаток. Артиллерия их состояла из 8 пушек, которые успел взять в Тифлисе Ага-Магомет-хан при разорении этого города. Из придворных, которые окружали Баба-хана, он более всего полагался на своих мазендеранских каджаров; другим же, «какие есть хорошие люди», не доверял. Проводник, данный Мерабову ханом Хойским, выехал с ним из Тегерана, хотя Мерабов, подозревая его в дурных замыслах, просил не следовать за ним.

Недоверчивость Мерабова вскоре оправдалась. Когда они кормили на дороге лошаков, то один из них ушел в ручей и с него свалились в воду поклажа. Мальчик выхватил ее из воды и, выжимая, вынул и бумаги, которые Мерабов взял. Увидав между ними одну сомнительную, он просил другого проводника прочесть ее. Оказалось, что это было особое повеление Баба-хана – препроводить Мерабова к хану Хойскому, который должен был удержать его у себя, пока не получит дальнейших приказаний от Сулеймана. Опасаясь продолжать путь через Хой, Мерабов направился в Гилянь и отделался от проводника только тем, что подарил ему лошадь и 40 рублей денег. Проводник оставил его в Реште, а наш посланник поехал в Энзели, куда и прибыл 8 мая. Отсюда через Баку, Шемаху, Нуху и Ганжу он достиг Грузии в половине июля месяца.

Мерабов привез от визиря Ибраима письмо, в котором тот высказывал мнение шаха относительно вступления в Грузию русских войск.

«Дело сие сверх чаяния! – писал Ибраим. – Как свет солнца изливается на землю, так равномерно всем известна истина, что с самого того времени, как весь земной шар разделился на четыре части, Грузия, Кахетия и Тифлис заключались в Иранском государстве. Жители оных во времена прежде бывших персидских шахов всегда принадлежали службою и повиновением указам оных, а во владении российском никогда не были, кроме того случая, когда царь Ираклий, современник блаженные памяти самодержавного государя Ага-Магомет-хана, вздумал, отторгнувшись от власти всегдашних владетелей своих, идти неприятельскою против персиян стезею. Вам, конечно, небезызвестно, какое получил он за поступок сей воздаяние, подпав великому несчастию и жестокому гневу государеву, когда иных изрубили, других в плен увлекли, а иных разорили до основания. Здесь всякому известно, что всероссийский монарх высокими талантами мудрости и миролюбия ознаменовал начало своего царствования перед целым светом. Но желание его величества уничтожить запечатленные веками права и преимущества с установленными народными узаконениями несогласно и далеко от сохранения государству чести и достоинства.

«Условия царя Ираклия какой достоверности достойны? Его рукописание какое имеет уважение? Например, если бы один из народов, находящихся в России, предался произвольно персидскому владетелю, учинил с ним трактат и другие условия, то имеют ли силу таковые сделки? Он под персидское владение никак причислиться не может. Положим, что во время царя Ираклия не было в Персии верховного обладателя и во время сих, так сказать, двух дней царь тот прибегнул, для сохранения живота своего, под покровительство великого самодержца всероссийского, то по этой ли причине Тифлис от власти персидской отсечен и причислен к российским владениям? Быть не может!

«Ныне, благодарение Богу, власть персидского престола в полном утверждении, ибо все ханы, владетели и полководцы преклонили перед ним (Баба-ханом) свои выи, а владения непокорных разорены силою войск его величества, так что день ото дня владычество его распространяется, и того не предусматривается, чтобы через тысячи лет принадлежавшее владение отдать другому».

В заключение Ибраим говорил, что необходимо постановить, чтобы границы между Россией и Персией оставались ненарушимы, чтобы соблюдались установленные законы и прежние права и преимущества, во избежание вражды, напрасного пролития крови и разорения народов, словом, чтобы мир не был нарушен.

Первый визирь искал дружбы и согласия, а персидское войско, числом от 7000 до 10 000, под начальством Аббас-мирзы и Сулеймана, перешло на левый берег Аракса, и передовой отряд его держал в блокаде Эривань. Простояв месяц на одном месте, Аббас-мирза, по первым известиям о том, что Россия намерена защищать Грузию и готовит к отправлению туда новые войска, перешел обратно на правый берег Аракса. Туда же отозван был и блокадный корпус от Эривани.

Отсюда Сулейман и Аббас-мирза разослали фирманы в Азербайджан, Хою и прочие области с приказанием собирать новые войска для совокупного действия против Грузии.

«Всей сей сволочи, – писал Лазарев Кноррингу, – бояться нечего, но чистосердечно признаюсь, что руки устанут их бить, а на грузин надеяться нечего: у них на 10 человек два ружья, а прочие вооружены кизиловыми обожженными палками; да и к тому же присовокупить должно, что здесь внутренний беспорядок. Армяне, на которых такую твердую надежду полагают, для меня весьма подозрительны».

Кнорринг, имея повеление императора двинуться в Грузию, сообщил о том Коваленскому, который, не видя необходимости в столь сильном подкреплении, отвечал, что вторжение персиян не так опасно и слишком преувеличено.

Царю же Георгию Кнорринг писал, чтобы тот продолжал переговоры с Аббас-мирзою и старался узнать от него настоящие требования персиян.

«Баба-хана и сына его Аббас-мирзы требование, – писал царь Георгий Кноррингу, – заключается в том, чтобы послать к ним старшего сына моего Давида; потом будут требовать Иоанна, потом Баграта, потом Теймураза и, наконец, нас самих.

Требуют они, чтобы мы отдали им наше владение, дабы поступали с нами и разоряли бы землю нашу так, как и прежде.

Их желание состоит в том, чтобы мы отступились от покровительства его императорского величества и находились бы в их подданстве и рабстве.

Но мы отнюдь, сколько бы нас ни принуждали, сколько бы нас ни мучили, надеясь на Божие милосердие и на покровительство и вспомоществование его императорского величества, не отдадимся в рабство персиян.

Пишете вы, что, может быть, требуют они от нас помощи против противных им народов, которые нам соседственны; но они не требуют сего. Нам объявлено точно от Баба-хана и сына его Аббас-мирзы, что они стараются завладеть Грузией и повергнуть ее в рабство. Кроме сего им никакое вспомоществование наше не нужно».

Учрежденный Георгием, под председательством Коваленского, комитет по устройству обороны Тифлиса продолжал между тем свои занятия. Коваленский писал убедительные письма к соседним владетелям и просил их удержаться от явного соучастия с врагами Грузии.

Все войско, какое было в городе, поручено было распоряжению нашего министра и царевича Иоанна. Большая часть поселян собрана была в город и составила его гарнизон. Кахетинцы считались лучшим войском в Грузии. Город укрепили, вырыли большой ров, «который по крутым берегам больше мог называться шанцами, чем защитою города».

Лазарев не видел никакого успеха и надобности в таких работах. По его мнению, лучшею и единственною защитою Грузии была новая присылка войск, необходимых как для обуздания противников царских, так и для «содержания неприятелей его в узде».

Гористая и пересеченная местность Грузии, наполненная вообще разного рода препятствиями, была причиною, что Лазарев полагал присылку драгун, назначенных императором Павлом, лишнею и напрасною. Он находил лучшим заменить их казаками и прислать в Грузию один егерский полк и три или четыре батальона линейной пехоты с артиллерией. Коваленский находил достаточным прислать только один егерский полк.

«Министр (Коваленский), я слышу, пишет вам, – доносил Лазарев Кноррингу, – что довольно еще одного егерского полка; но в сем есть его предмет, чтобы вы сюда не приехали. Сего ему очень не хочется, а я, напротив, желаю вашего приезда…»

Коваленский хлопотал, чтобы на случай движения наших войск в Грузию были исправлены мосты, дороги и заготовлены провиант и фураж как для путевого довольствия войск, так и для продовольствия их на месте. В Тифлисе устроен был главный, а в городе Гори в Карталинии и в городе Сигнале, в Кахетии, второстепенные магазины.

Хотя магазины и были устроены, но хлеба в них все-таки не было. Царь Георгий приказал пополнить хлебом сначала тифлисский магазин, а потом остальные два, в Сигнахе и Гори.

Тифлисский магазин мог, по своему объему, вместить муки до 300 000 и пшеницы до 3000 пудов. За недостатком действующих мельниц хлеб собирался и хранился в зерне. Из этого же магазина производилась выдача грузинским войскам и лезгинам, находившимся на жалованье царя Георгия. Магазины в Сигнахе и в Гори стояли пустые. Посланные в июле месяце за сбором провианта в Кахетию и Карталинию до конца августа не доставили в Тифлис ни одного зерна. Успеха не предвиделось и на будущее время, так что Лазарев для своего полка должен был скупать хлеб на рынке и запасать его, не надеясь получить из магазинов. Трудно было при таких условиях рассчитывать на то, чтобы Грузия могла свободно прокормить еще тысячу человек русского войска.

Хлебопашество в Грузии хотя и было развито, хотя хлеба у поселян в это время и было достаточно, но вообще они неохотно везли какие бы то ни было сельские произведения на рынок, зная, что нередко грузинское правительство отбирало у них продукты силою. «Часто хозяин, привезши что-нибудь в город, на базар, для продажи, принужден бывает, оставя нагруженную товаром собственную арбу свою в добычу требующих якобы на имя царское, угонять домой лишь бедную свою скотину, с пустыми руками». Фураж для лошадей совсем не заготовлялся, и ни на какие его запасы рассчитывать было нечего.

Основываясь на таких данных, Лазарев просил Кнорринга, чтобы он предупредил его заранее о движении наших войск в Грузию, а то, писал он, «можете быть без провианта, фуража, дров и квартир…». Лазарев советовал, на трудный переход через горы, запастись хомутами «да медными деньгами, кои здесь все равно ходят, что и серебро».

Среди таких приготовлений, в начале августа, грузины были опять встревожены ложными слухами, что персияне намерены сделать нападение, по убеждению царевича Александра, находившегося в лагере Аббас-мирзы. Перехваченные письма царевича, по-видимому, подтверждали справедливость слухов. В числе захваченных бумаг был фирман Аббас-мирзы, который хвалил грузин, преданных Александру, и уверял, что идет с войском для возведения его на грузинский престол.

На самом деле источником и началом слухов были очень незначительные обстоятельства. По следствию, произведенному Коваленским вместе с царевичем Иоанном Георгиевичем, оказалось, что в числе перехваченных бумаг были два письма царевича Александра: одно к армянскому мелику Абову, а другое к грузинскому князю Тахмасну Орбелиани.

После разорения Карабаха Ага-Магомет-ханом тамошние армянские мелики искали себе безопасного убежища. Двое из них переселились с подвластными им народами в Грузию и искали подданства России. Вскоре после того к ним присоединились еще два мелика. В числе их был и мелик Абов, который, по прибытии Коваленского в Тифлис, содержался в заключении по одному подозрению. По ходатайству нашего министра Абов был освобожден и отправлен Коваленским на границу Персии, для охранения границы и доставления всякого рода сведений.

Один из сильнейших меликов карабахских, Абов был человек редкой отважности, славившийся предприимчивостью, военными дарованиями, храбростью и единодушием его подданных, которые могли составить из себя 1000 человек самых лучших по тем краям воинов. Своею передачею неприятелю Абов мог, конечно, много озаботить Коваленского и всю Грузию. Поэтому первые известия о том, что царевич Александр находится с ним в переписке, крайне беспокоили и народ, и самого царя Грузии.

С другой стороны, являлось сомнение, чтобы это была правда. Мелик Абов, при тогдашних беспорядках в Грузии, когда прочие пограничные начальники произвольно удалялись со своих постов, один оставался охранителем границ Грузии. Он много способствовал сохранению спокойствия, прекращению волнений и безначалия и всегда сообщал как Коваленскому, так и правительству грузинскому самые верные сведения о персиянах и их замыслах.

Можно ли было думать, чтобы подобный человек мог снизойти на степень измены и стать соучастником в намерениях царевичей? Двуличное поведение, проявляющееся весьма часто во многих азиатских уроженцах, заставляло подозревать и Абова в неискренности его поведения.

Коваленский потребовал его к себе. Абов, несмотря на свою болезнь, приехал в Тифлис по первому требованию, чтобы оправдать себя от ложных обвинений, на него взводимых. Два человека, от которых отобраны были бумаги, приведены и поставлены на очную ставку с Абовым и рассказами своими оправдали совершенно уважаемого всеми мелика, своего господина. Дело было так.

По приказанию Георгия и наставлению Коваленского посланы были Абовым два человека в персидский лагерь. Там они были узнаны, и один из них, боясь за свою жизнь, объявил, что прислан Абовым к царевичу Александру для переговоров и словесного соглашения о мерах против царя Георгия. Их тотчас же препроводили к царевичу, в главную квартиру персидских войск. Александр принял их благосклонно, одарил и содержал весьма хорошо. Прожив в персидском лагере семнадцать дней, посланные отправлены были обратно с фирманами и письмами в Грузию. В Памбакской провинции они были схвачены управляющим этою провинцией, поверенным князя Георгия Цицианова, издавна враждебного мелику Абову. Пойманные объявили тогда же, что они были посланы в персидский лагерь по приказанию царя Георгия; но их все-таки остановили, ограбили, заключили в тюрьму, а отобранные бумаги со своими коментариями отправили в Тифлис. Разнесшееся по городу известие о том, что Абов в переписке с царевичем Александром, пугало многих и поселяло страх между жителями, пока дело не разъяснилось окончательно. Оказалось, что опасность была не так велика, как предполагали, и все успокоились, тем более что посланные привезли самое невыгодное сведение о полчищах Аббас-мирзы и Сулеймана.

Число отступившего за Араке персидского войска доходило до 12 000 человек, весьма плохо вооруженных, так что у многих одна дубина составляла все оружие. Во всем отряде было четыре фальконета на верблюдах. Войска вовсе не имели провианта, а довольствовались хлебом, найденным в деревнях Эриванского ханства, жители которого все разбежались. Воины Аббас-мирзы и Сулеймана, овладев оставленными полями, сами обрабатывали их и сеяли хлеб.

Трудно было с такими войсками идти в Грузию и рассчитывать на успех, тем более что главнокомандующий их, Аббас-мирза, имел только двенадцать лет от роду, а дядька его Сулейман, по выражению Лазарева, был «пьяница и весьма недовольный Баба-ханом, ибо он его прошлый год держал под караулом». Царевич Александр хотя и подстрекал Сулеймана, рассчитывая на помощь от соседей, но персидский начальник думал только о том, как бы отступить и ближе подвинуться к Тавризу, к чему и делал все приготовления.

Хотя и утешительны были сведения из лагеря персидского, но неутешительно было внутреннее положение Грузии.

Вдовствующая царица Дарья и ее сыновья искали покровительства персиян, и бегство царевича Александра было шагом к достижению такой цели. Царь Георгий, по слабости своего здоровья, редко показываясь народу и окруженный людьми, искавшими своего счастия и обогащения в народном расстройстве и разорении, все более и более возбуждал к себе народное неудовольствие.

Братья царя, жившие в своих уделах, «томясь неприличною жадностию к самоначалию», собирали себе партию недовольных правительством, направляли их к мятежу, буйству и беспорядку, «в намерении успеть в злых замыслах своих. Не видя же никаких препон к тому со стороны тех, коих единственно они устрашиться должны, устремляются и к самому предприятию. Таковые обстоятельства дали впоследствии повод вдовствующей царице Дарье не в меру обижаться отобранием от нее владений, доселе у нее состоявших, а по силе здешних прав нынешней царице, супруге царской, принадлежать имеющих, и сделать поползновение к хитрым проискам у Баба-хана».

Царевич Александр успел получить от Баба-хана фирман в «наиласкательнейших выражениях». Одобряя его поступок, властитель Персии обещал ему помощь, поддержку и защиту мнимых его прав на грузинский престол. Баба-хан наградил царевича ханским достоинством, прислал в подарок богатую шубу, план приступа и штурма Тифлиса с двух сторон, при содействии Омар-хана Аварского, находившегося в Белоканах, лезгинском селении, ближайшем к границам Грузии. По составленному плану предполагалось действовать с трех сторон: имеретины с войсками ахалцихского паши должны были напасть на Карталинию, Омар-хан Аварский – на Кахетию, а царевич Александр, с отрядом персидских войск, на казахов и татар, самые лучшие провинции царские. В случае успеха все эти отряды должны были следовать к Тифлису.

«Я уверен, – писал Лазарев, – что сей план будет существовать только на бумаге, но, зная трусость здешнего народа, также уверен, что если малая партия неприятельская покажется, то они оставят свои дома и уйдут в ущелья, чем ободрить могут столь нахального, но ничего не значащего неприятеля».

Царица Дарья, сыновья ее царевичи Вахтанг и Мириан получили от Александра письма, в которых тот, упрашивая их потерпеть немного, утешал, что скоро избавит их от обид, причиняемых царем Георгием.

Все эти причины заставляли царя Грузии просить о присылке ему еще 6000 русского войска, на всегдашнее пребывание в Грузии.

«Весьма нам нужно получить 6000 регулярного войска, – писал царь, – так что иначе нельзя обойтись, а содержание их для нас никак не затруднительно… Если же таковая просьба наша не будет исполнена, то не будет воспрепятствовано намерениям как внешних, так и внутренних наших неприятелей».

Георгий думал обеспечивать свои владения одними русскими войсками и не содержать вовсе своих. Кнорринг просил Лазарева внушить царю, что если русские войска и будут присланы в Грузию, то временно, для отражения ее врагов; но что царю следует позаботиться о сформировании своих войск, которых Грузия может легко набрать и содержать до 5000 человек.

Кнорринг писал Георгию, что получил приказание императора следовать с отрядом в Грузию только тогда, когда узнает о действительной ее опасности; но теперь, когда он узнал, что войска, под командою Аббас-мирзы, удалились уже за Араке, то считает достаточным отправление в Грузию 3000 пехоты.

«Вы уведомляете нас, – писал на это Георгий, – якобы довольно для нас 3000 войск, поелику нет никакого нападения неприятельского. Неприятели вне нас суть многочислены, да и внутренние, условясь с ними, всегда готовы сколько могут к нашему разорению. Посему и просим число войск пополнить 6000».

Таким образом, Георгий, Лазарев и Коваленский, все трое единогласно признавали необходимым отправление новых войск в Тифлис.

Присылка войск необходима была скорая. Персияне все свои вторжения производили по большей части в промежуток времени от июня до сентября, тогда как это же время считалось самым неудобным для перехода войск с Кавказской линии в Грузию. Нужно было прислать войска заранее, не ожидая известий о действительном вторжении неприятеля.

В августе 1800 года назначен к отправлению с Кавказской линии в Грузию один полк генерал-майора Гулякова, с сотнею казаков и с принадлежащей ему артиллерией. Снабдив полк всем необходимым до Ларса, Кнорринг просил Лазарева позаботиться о дальнейшем его обеспечении и писал Георгию, что с остальными войсками сам последует, когда позволит время и потребуют того обстоятельства.

Лазарев отправил десятидневный провиант навстречу полку и торопился заготовить для него продовольствие в Ларсе, Казбеке, Кайшауре, Анануре и Душете.

25 августа полк генерал-майора Гулякова выступил из Моздока в Грузию, а 23 сентября прибыл в Тифлис.

Несмотря на болезнь, Георгий хотел лично встретить отряд генерал-майора Гулякова.

На рассвете 23 сентября царь выехал в линейке на встречу полка. Его сопровождала супруга, царица Мария, которую, по грузинскому обычаю, несли в «портшезе» наследник, царевич Давид, прочие царевичи, вельможи, придворные чиновники и простой народ, толпою шедший за город. Здесь же находился и персидский посланник, привезший Георгию фирман Баба-хана и письмо от сына его Аббас-мирзы.

За три версты от города разбиты были две царские палатки: одна для царя Георгия, другая для царицы Марии. Восходящее солнце осветило живописную группу и массу народа, ожидавшего прибытия полка. Вдали показался наш отряд. Георгий со свитою отправился ему навстречу. В палатке осталась одна царица Мария, издали смотревшая на проходившие войска.

Приближение Георгия заставило Гулякова остановить отряд, и войска отдали честь царю, на защиту которого они следовали в Тифлис. С тифлисской крепости начался салют, а по всему городу колокольный звон. Отряд двинулся в город. Народ с радостным восклицанием окружил наши войска и провожал до самой городской площади.

Теснота улиц заставила нарушить стройное движение и порядок. Оставив знамя в доме, отведенном Гулякову, войска были распущены по квартирам, назначенным частию в городе, а частию в Авлабарском предместье.

Георгий не мог следовать с полком: он остался в подгородной деревне Куки до тех пор, пока не прекратился сильный и пронзительный ветер.

На другой день генерал-майор Гуляков и все офицеры представлялись царю, вечером город был иллюминован, и «тогда горожане предались совершенному веселью». «Здешний гостиный двор, – доносил Лазарев, – был уже не местом торжища, но восхитительною картиною шума празднующих и ликов веселящихся, в чем участвовали как царская фамилия, так и все знатнейшие чины царства, от малого до старого».

Хлопотавший о присылке 6000 русского войска, царь Георгий с приходом одного полка совершенно успокоился.

Как человек, «удрученный всегда страхом, иногда неосновательным», в отношении внешних и внутренних дел, Георгий предавался часто унынию и даже отчаянию. В таких-то обстоятельствах он хватался за то, «что первым к спасению его попадалось, и потому доселе требовал неотступно того числа войск, в коих полагал необходимую нужду. Ныне, с восстановлением сил здоровья своего, остается спокойным».

Успокоился Георгий, но не успокоивались его братья и родственники. Болезненное состояние Георгия возбуждало в его братьях опасение, что после смерти царя сын его Давид овладеет престолом, не имея на то права по завещанию Ираклия.

Прибытие новых войск в Грузию увеличивало силы и средства Георгия и, вместе с тем, устрашало его братьев.

«Когда он (царь Грузии), в надежде на малое число войска, толикие причинил нам обиды, – писал царевич Вахтанг Кноррингу, – то теперь, когда получил присовокупление к ним для своего покровительства, не больше ли нам должно ожидать от него притеснений?»

Царевич укорял Георгия в том, что он просил присылки войска не для спокойствия страны и народа, а для собственного, личного покровительства и для того, чтобы под его охраною делать более несправедливостей и притеснений братьям.

Все братья царя боялись, чтобы русское войско, в случае смерти Георгия, не провозгласило царем Грузии царевича Давида, как признанного уже наследником.

В проезд чрез Душет графа Мусина-Пушкина, бывшего в Грузии для изыскания тамошних руд, царевич Вахтанг изъявил желание поговорить с ним наедине. Граф Мусин-Пушкин принял предложение и услыхал от царевича жалобу на притеснения, делаемые Георгием ему и семейству его, а особенно царице Дарье.

– Будучи не что иное, как путешественник, одним любопытством в Грузию привлеченный, – отвечал граф Мусин-Пушкин, – я не смею ничего сказать о делах, мне не порученных. Советую вам объясниться во всем мне сказанном перед императором.

Вахтанг воспользовался таким советом и просил сначала графа Мусина-Пушкина доставить письмо императору Павлу; но когда тот отказался, тогда царевичи, согласившись между собою, отправили от имени всех письмо в Петербург.

Они обращались с просьбою к нашему правительству, прося защитить их права, и ссылались на то, что весь народ грузинский желает, чтобы престол переходил, по завещанию Ираклия, поочередно к братьям, по старшинству рода. Видя несогласия и раздоры царевичей и боясь остаться в неопределенном положении в случае кончины царя, Кнорринг спрашивал императора Павла I, как поступать и что делать в этом случае войскам, находящимся в Тифлисе.

В ответ он получил приказание сообщить Лазареву, чтобы войска наши, при первом начале открытой вражды между братьями, тотчас же оставили Тифлис и следовали на Кавказскую линию.

Вместе с тем, предвидя вражду в царском семействе и недоразумения, существовавшие между царем Георгием и министром Коваленским, наше правительство признало необходимым отозвать Коваленского из Тифлиса.

«Не находя надобности, – писал император Павел, – иметь в Грузии министра нашего, повелеваем отозвать статского советника Коваленского с чиновниками, при нем находящимися. А дела по коммерции в том краю подданных наших поручить генеральному консулу нашему в Персии надворному советнику Скибиневскому. Царь Грузии во всех делах станет впредь сноситься с главным начальником войск наших на Кавказской линии или с командиром тех, кои находятся во владениях его высочества».

Сдав текущие дела генерал-майору Лазареву, а все инструкции, указы и деньги Кноррингу, Коваленский оставил Грузию. Бывший министр находил отозвание свое лучшим в его критическом положении.

Оставляя страну, он доносил, однако, что в Грузию необходимо послать еще войска «для утверждения внешних сношений, которые учредятся деятельнее, когда будут войска, нежели при одной политике, там, где оная без штыка в руках нимало не уважаема».

Глава 14

Вторжение в Грузию Омар-хана Аварского. Бой Лазарева с лезгинами на берегу реки Иоры, у деревни Кагабет, и прогнание неприятеля

Успокоившаяся относительно вторжения персиян, Грузия была угрожаема новым врагом, появившимся на границах царства.

Омар-хан Аварский, человек предприимчивый, отважный и храбрый, умел воспользоваться каждым обстоятельством в свою пользу и тем приобрел большое значение у соседей. Собственные его владения были незначительны, но значительно было то влияние, которым он пользовался между народами, у которых хищничество было единственною целью и занятием. Омар-хан являлся между этими народами как бы повелителем Дагестана. При малейшем движении и предприятии Омара весь сброд горских хищников, слепо к нему привязанных, становился в ряды его ополчения. От этого участь многих мелких владельцев зависела от Омар-хана, делавшего частые вторжения в Грузию и служившего тому из сильнейших владельцев, который больше платил.

Собираясь вторгнуться в Грузию и скрывая свои намерения, Омар-хан искал покровительства России и, приготовляясь уже к неприязненным действиям, отправил своего посланника к Кноррингу для переговоров о покровительстве.

Генерал Кнорринг просил дозволения об отправлении посла в Санкт-Петербург, причем писал, что царь Георгий платит ежегодно Омар-хану Аварскому 5000 рублей в виде дани и с единственной целью избавиться от его вторжений.

Рескриптом от 26 августа 1800 года было разрешено отправить аварского посла в Санкт-Петербург; но, прежде чем разрешение это достигло до Кавказа, Грузия ожидала уже вторжения к себе хана.

В конце августа получено было известие, что Омар, соединившись с ханом Казикумухским и с кадиями Акушинским и Андийским, подошел к селению Белоканам, лежавшему на границе Грузии. Георгий просил Лазарева двинуться с двумя батальонами в Кахетию и спрашивал, что ему делать. Лазарев не придавал особого значения этому движению и полагал, что Омар-хан не знал еще об отступлении Аббас-мирзы и прибытии русских войск. Тем не менее он предлагал царю Георгию находящихся в Тифлисе кизикских и близлежащих селений жителей отпустить в их дома для защиты границы в случае нападения Омар-хана, а главное для того, чтобы они не истребляли понапрасну провианта, заготовленного для русских войск, и притом не служили поводом к развитию эпидемии, так как между ними появился понос весьма прилипчивый и опасный. Вместе с тем генерал Лазарев советовал царю отправить против лезгин свои кахетинские войска в числе 2000 человек и сообщил, что два батальона, вместе с принадлежащей им артиллерией, идут на подкрепление грузинских войск, которые, по сведениям, собирались у реки Алазани. Лазарев просил царя заготовить провиант для русских войск и приложить особое старание к тому, чтобы он был «с этой стороны обеспечен».

Вскоре после того сын Георгия, царевич Баграт, находившийся в Кизихе (Сигнах), писал отцу, что Омар-хан прибыл на Карахскую гору. По совету старшин, грузины решили, чтобы всему Кизиху (Сигнаху) и другим окружным селениям собраться в сигнахскую крепость. Жители просили, чтобы Георгий прислал к ним царевича Давида, «и я доношу, – писал Баграт, – что не могу всею Кахетиею распоряжаться».

Царевич Баграт просил отца прислать ему свинцу, пороху и «ободряющее повеление жителям».

Выступая в поход, Лазарев оставил в Тифлисе полковника Карягина с командою, для сохранения в нем порядка и тишины. Он просил царя подтвердить Карягину о содержании с особою строгостью караулов, «дабы, в случае моей отлучки, не последовало какое-либо покушение внутреннее».

«Что касается до казах, – писал Лазарев царю Георгию, – то тех из них, на верность и усердие коих положиться не можно, я полагаю жен и детей оных, под предлогом безопасности, велеть взять сюда в город и содержать оных в городе аманатами до тех пор, покуда обстоятельства внешние и внутренние наклонятся к совершенной тишине и безопасности. Князя Соломона Авалова не благоугодно ли будет послать для собрания войск в Казахи, сколь можно больше, и затем с оными следовать в Кизих, куда, как вашему высочеству известно, по отношению моему и царевича Вахтанга Ираклиевича, полагаю, что и его войска присланы будут непродолжительно».

В начале октября получено было сведение, что Омар-хан предполагал двинуться в Ганжу для низвержения Джевад-хана Ганжинского. По дошедшим вслед за тем известиям, он выступил со своими войсками на степь, называемую Тогай, неподалеку от реки Алазани.

К нему ожидали приезда и грузинского царевича Александра.

Когда персияне двинулись в свои пределы и царевич не надеялся уже уговорить их вторгнуться в Грузию, то, оставив персидский лагерь, поехал в Шушу, где прожил пять недель «в полном удовольствии». В это же самое время приехал в Шушу сардар Омар-хана, успевший уговорить царевича отправиться в его лагерь. Переправившись через реки Куру, Пору и Алазань, Александр поехал к Омар-хану, стоявшему со своими войсками на Алазани. Омар-хан принял очень ласково как царевича Александра, так и прибывшего вместе с ним сына Ибраим-хана Шушинского.

В письме своем митрополиту Александр клялся гробом св. Нины, что приехал туда вовсе не с тем, чтобы разорить Грузию, но с тем, чтобы защитить свои права.

Грузинские войска получили приказание готовиться к бою. В подкрепление им обещал двинуться и Лазарев с полком и с 60 казаками. Царевич Баграт, отправленный в Сигнах для принятия мер к отражению неприятеля, сообщил Лазареву, что Омар стоит со своими войсками на противоположном берегу реки Алазани, при броде Урдо. Баграт укреплял Сигнах, просил Лазарева поспешить к нему на помощь и обещал заготовить для него провиант и фураж.

В половине октября аварский хан прислал царевичу Давиду письмо, в котором высказал причину неприязненных своих действий против Грузии. Омар говорил, что он собрал войско и пришел к границам Грузии потому, что три раза был обманут Георгием, не платившим ему дани. «Как вы в письме вашем, – писал хан, – называете меня отцом, то если вы устоите в своем слове и нам деньги не удержите, то я с войском своим пойду вниз. Через два дня дядюшка ваш Александр царевич сюда прибудет, который с посланцем получил от Баба-хана фирман, в коем написано, что сколько ему, царевичу, потребно войска и на оных провианта прислано будет.

«Вам самим известно, что ежели я с войском возвращусь назад, то ни Баба-хан, ни царевич Александр без меня в границы ваши идти не осмелятся».

Предполагая, что царевич Александр, достигнув Кизиха, будет волновать кахетинцев и кизихцев и что братья царевича будут также стараться произвести внутренние волнения, Давид просил Кнорринга отправить в Кизих царевича Иоанна. «Если царевич Иоанн будет в Кахетии, – писал Давид, – то народ будет удостоверен и спокоен, и потому нельзя уже будет (царевичу Александру) взять от них условия».

Войска Омар-хана между тем день ото дня умножались; но как большая часть их состояла из конницы, для которой не было заготовлено фуража, то хан принужден был разбросать их по разным местам. Эта несосредоточенность в одном пункте, а, напротив, рассеяние сил были причиною того, что нельзя было с точностию определить, по какому направлению Омар-хан предполагал двинуть свои войска и как велика их численность.

Вскоре получены были сведения, что Омар-хан переправился на правый берег реки Алазани, где, простояв два дня, ринулся к Кара-Агачу.

«Поспешите, ради бога, – писал Лазареву царевич Иоанн, – прибыть сюда заблаговременно для упреждения покушений неприятельских, дабы между тем наше дело не попортилось. Учредитесь так, чтобы в самом городе, равно как и здесь, были надлежащие распоряжения».

Пригласив царевича Вахтанга и мелика Абова к совокупному действию против неприятеля, Лазарев двинулся 29 октября в кизихскую провинцию, к реке Алазани. Кроме своего егерского батальона, он взял часть полка генерал-майора Гулякова и всех казаков, исключая десяти человек, оставленных в Тифлисе для разных посылок. Отряд состоял из 45 человек штаб и обер-офицеров и 1177 человек нижних чинов[512].

Не вступая, однако, в неприязненные действия, Лазарев спрашивал Омар-хана, что побудило его вторгнуться в пределы Грузии и тем обнаружить перемену своих мыслей и желаний. Как согласить этот поступок с исканием покровительства России, на которое последовало соизволение императора, сообщенное уже хану? Генерал Лазарев спрашивал аварского хана: решился ли наступать далее или, во избежание кровопролития, вернется с миром восвояси?

Советуя избрать то, что лучше и полезнее для хана, Лазарев предупреждал, что сколько он желает мира и согласия, столько же, напротив того, «когда возвещения мои над вами не подействуют, неумолим пребуду».

Омар отвечал, что он лично не имеет и не желает иметь никаких неприязненных действий против России, но что к нему прибыл царевич Александр и что, приняв его по долгу гостеприимства, нужным считает оказать ему помощь и содействие. «Я не желал, – писал хан, – иметь с вами ничего, кроме единого дружества; но что делать, когда Бог сие дело так устроил… Если он (царевич Александр) согласится примириться, то я буду с ним доволен, по той причине, что он мой гость и просил меня о пособии, а если он не будет доволен, то и я также не буду… Не прекратите со мною сношений о намерениях ваших так, как свойственно друзьям».

Таким образом, причину, побудившую действовать неприязненно против Грузии, Омар сваливал на царевича Александра. Лазарев писал царевичу, просил и советовал возвратиться в Тифлис, обещая ему спокойствие и безопасность и высказывал надежду помирить его с братом-царем, который возвратит имения и всю собственность царевича. Лазарев уверял Александра, что он получит прощение императора Павла I.

Царевич ссылался на притеснение своего брата Георгия, на то, что он отнял у него и у братьев имения и раздал их своим детям. «Доколе я жив, – писал он, – я не откажусь от своей вотчины и крестьян и должен возиться из-за них, пока я жив… Как же мне быть, чтобы не сделаться товарищем его (Георгия) врагов?»

Царица Дарья, казалось, также убеждала сына не предпринимать ничего противного желаниям русского императора и не бесчестить рода своего. Мать наружно удивлялась поступкам сына и просила его вспомнить, что отец его, покойный Ираклий, всегда уклонялся от неприятелей, «наводящих всероссийскому государю неудовольствие».

На самом же деле царица Дарья во всем сама наставляла сына и убеждала его быть твердым.

«Я надеюсь, – отвечал на все это Александр Лазареву, – вскоре увидаться со старшими братьями, и о чем спрашивали вы меня, на то ответ самый полный получите от них. Мы никогда не вмешиваемся в такое дело, которое противно государю, и ныне нам нет надобности сражаться с его войсками. Божиею милостию, мы стараться станем, чтобы лучше и усерднее служить государю императору, и с войсками его драться никогда не будем, а ежели вы сами не перестанете преследовать нас, то мы будем доносить о всем подробно, что вы ни сделали, его величеству».

Уезжая в аварский лагерь, Александр отправил посланника к Баба-хану, прося его помощи и обещаясь, в случае успеха и овладения Тифлисом, передать Грузию в подданство персидского властителя. Баба-хан, благодаря царевича и одобряя его намерения, отказался, однако же, дать помощь, под предлогом того, что занят сам делами и беспорядками в Хорасане.

Пока шли переговоры, отряд наш подвигался к границам и 1 ноября достиг до пограничной кахетинской крепости Сигнаха. Вечером 2 ноября, верстах в шестнадцати от Сигнаха, были видны бивуачные огни неприятеля. Весь этот день Лазарев употребил на обозрение местности, укреплений Сигнаха, ободрение жителей и на собрание грузинских войск, из которых часть уже прибыла с царевичем Багратом.

– Сколько у вас войска? – спросил Лазарев Баграта.

– Тысяч до трех будет, – отвечал Баграт.

Но и это незначительное число грузин было весьма плохо вооружено: многие из них, вместо оружия, имели с собою одни кизиловые палки.

Посланный с письмами Лазарева и царицы Дарьи застал Омара в Кара-Агаче, где было собрано ханом до 15 000 человек. Прочитав письмо, Омар-хан и царевич Александр собрали совет. Александр советовал идти на Калагиры, но лезгинские старшины требовали движения на Сагареджо. Последнее требование было принято. Пройдя «особливым путем», решено было прежде всего занять 2000 местечко Сагареджо, а остальные войска, разделив на две части, двинуть одну к Тифлису, а другую переправить через реку Куру на соединение с имеретинами и войсками братьев Александра, царевичей Вахтанга, Юлона и Парнаоза. Утвердившись в Грузии с этой стороны, хан думал потом, для большего успеха, отправить и этот отряд к Тифлису, чтобы атаковать город с двух сторон.

Войска Омара были в дурном состоянии. Провианта было мало, а фуража и вовсе не имели. Провиант покупали у джаробелоканцев, а фураж заменялся подножным кормом. Чем ближе подвигался аварский хан к границам Грузии, тем положение его войск становилось более затруднительным. Войскам предоставлено было самим приобретать себе продовольствие. «Положение его, – доносил Лазарев, – такое, что днем большая часть занимается охотою, а ночью спят, иные разуваясь, другие как хотят, что отдано на произвол».

Не желая дозволить неприятелю вторгнуться внутрь страны, Лазарев 4 ноября двинулся вперед вместе с грузинскими войсками. Отойдя верст двенадцать от Сигнаха, отряд остановился в ожидании возвращения посланного от Омар-хана. Неудовлетворительный ответ хана заставил Лазарева действовать решительно. При участии генерал-майора Гулякова и царевича Иоанна составлен план атаки, по которому отряд 5 ноября двинулся навстречу лезгинам и вечером остановился верстах в шести от неприятеля.

С рассветом передовые пикеты сообщили, что неприятель направился ущельями, находившимися влево от его лагеря, что, миновав их, вышел уже на открытое место и левою стороною гористого кряжа гор, который примыкал к ущельям, потянулся к реке Иоре.

Лазарев должен был повернуть отряд и двинуться пройденным уже путем в параллель с неприятелем. Он думал, пройдя горы и ущелья, атаковать его во фланг и пресечь дальнейшее его наступление. Неудобство местоположения было причиною того, что в продолжение целого дня обе стороны не могли сойтись друг с другом.

На рассвете 7 ноября Лазарев успел подойти на расстояние двух верст от неприятеля, стоявшего на правом берегу реки Норы, неподалеку от деревни Кагабет. Заняв опушку довольно густого леса, Омар-хан приказал разложить вдоль ее бивуачные огни, а часть конницы отправил для занятия близлежащих деревень, из которых думал продовольствовать свои войска провиантом и фуражом. Наш отряд расположился на равнине, окруженной с юга рекою Норою, с запада канавою, с севера небольшими горами, примыкающими к Телаву, и с востока горными ручьями. Вдоль равнины шла дорога к реке Иоре. Своротя с дороги влево, отряд наш двинулся двумя колоннами, позади которых шли грузины. На отлогом краю косогора, лежавшего на пути следования, стояла небольшая ветхая башня, из которой засевший лезгин сделал сигнальный выстрел.

Войска Омар-хана начали стягиваться по ту сторону реки и переправляться навстречу наших войск. Лазарев построил боевой порядок. Каре генерал-майора Гулякова составило левый фланг, каре Лазарева правый, а в промежутке между ними стали грузины, под командою царевичей Иоанна и Баграта. Переправясь на левый берег реки Норы, Омар-хан атаковал правый фланг и окружил его с двух сторон своею конницею. Залпы из ружей и картечные выстрелы из орудий были так удачны, что, по выражению Лазарева, «не малое число от сего приема начало лбами доставать землю и доискиваться в оной мнимых прав, которых Омар-хан был сильным поборником».

Отброшенный неприятель обратился на грузин, встретивших его картечными выстрелами из двух бывших у них орудий. Часть неприятельской кавалерии зашла в тыл нашему отряду и, собравшись у ветхой башни, бросилась на задние ряды грузин, вооруженных одними палками. Каре генерал-майора Гулякова выручило беззащитных, и Омар-хан стал отступать. При отступлении ему нельзя уже было миновать правого фланга нашего расположения, с которого он начал атаку, и он потянулся под перекрестными выстрелами пехоты и артиллерии.

«Победоносное российское «ура!», – доносил Лазарев, – раздалось по обоим крылам, и с последними выстрелами погибла неприятельская сила. Наконец, принесены были две жирные головы, одна сардара Омар-ханова, а другая якобы Джен-Гутая, громада которого представилась первая перед лицом всех победоносных российских воинов. Казалось, он дышал варварским свирепством, а обширность и толстота ее доказывали, что она упитана была туком злодеяний и набита одною буйственностию».

Наступивший вечер прекратил трехчасовой бой. Темнота ночи помешала преследовать неприятеля по местности, покрытой лесом, колючками терновника и перерезанной оврагами.

Лазарев отошел с отрядом к деревушке Кагебету, где и расположился на ночлег. С наступлением утра глазам победителя открылась картина того страшного побоища, которое испытал неприятель. Камыш, кустарники и рвы наполнены были трупами, между которыми слышались стоны раненых и умирающих. По всему полю солнечные лучи освещали траву, обагренную кровью, и многие другие следы страдания человеческого. За рекой, на месте вчерашнего стана неприятельского, видны были следы страшного смятения и ужаса, в каком неприятель оставил все съестные припасы, так что во многих местах найдены были ножи в таком положении, которое можно себе представить при полуразрезанной пище.

Потеря неприятеля простиралась до 2000 человек убитыми и ранеными. Сам Омар-хан, по сведениям, был тяжело ранен пулею в бедро. У нас потеря состояла из одного убитого, одного раненого и одного контуженного в ногу офицера.

Сражение это было первым началом деятельности славной Кавказской армии, следовавшей по стопам своих родоначальников генерала Гулякова и подпоручика Котляревскаго, отличившихся в этом сражении[513].

Царевичи Баграт и Иоанн, генерал-майоры Лазарев и Гуляков получили в награду за одержанную победу командорские кресты ордена Св. Иоанна Иерусалимского. Многие офицеры получили кавалерийский крест того же ордена; всем нижним чинам, бывшим в строю, пожаловано по серебряному рублю на человека.

Не имея возможности перевалиться через снеговой хребет в свои владения, Омар-хан отступил в Джары и намерен был провести зиму в Белоканах. Десять человек лезгин составляли всю его военную силу; остальные войска разошлись по домам, а 2000 остались в Шуше, по деревням, у Ибраим-хана Карабахского. У него же находился и царевич Александр.

Войска Омар-хана терпели крайний недостаток в продовольствии. Носились слухи, что, за неимением пищи, лезгины крали друг у друга лошадей и ели их.

12 ноября Лазарев с отрядом возвратился в Тифлис.

В конце декабря получено было известие, что Омар-хан прибыл в селение Белоканы, и хотя при нем не было войск, но, зная, что джаробелоканцы вообще склонны к хищничеству, Лазарев, в обеспечение Грузии, решился сделать новую дислокацию войск. В Сигнахской крепости поставлены три роты с орудием и одна рота мушкетеров с орудием в 15 верстах от Сигнаха по пути к Тифлису. Для скорейшей передачи приказаний учреждена летучая почта.

Омар-хан не предпринимал, однако же, никаких покушений на Грузию. Предавшись своему обычному пороку, разврату и разгулу, он умер от пьянства в марте 1801 года.

Глава 15

Усиление болезни Георгия. Неизвестность и общее опасение за будущность страны. Интриги и происки царевичей. Поступки царевича Давида при жизни отца. Волнения в Грузии. Грабежи и насилия. Просьба Георгия Лазареву усмирить своеволие. Прибытие грузинских послов в Санкт-Петербург. Условия, на которых царь желал вступить в подданство России. Письмо графа Мусина-Пушкина к императору Павлу о положении Грузии и выгодах ее присоединения. Основания, на которых император Павел принимал Грузию в подданство России. Кончина Георгия XII. Состояние Грузии после его смерти

В ноябре 1800 года болезнь Георгия приняла такое развитие, что час от часу ждали его кончины. Граф Мусин-Пушкин, посетивший царя, сомневался, чтобы он мог прожить до весны. Лечившие Георгия врачи не подавали никакой надежды на возможность его выздоровления.

Общее опасение скорой смерти царя, незнание оснований, на которых он желает вступить в подданство России, и с какою именно целью отправил посольство в Петербург, заставляли многих беспокоиться. Царевичи, дети Ираклия, больше всего боялись, чтобы Георгий не умер ранее того, как они получат ответ на свои письма от нашего правительства. Всеми силами старались они, чтобы престол не достался его сыну Давиду, который со своей стороны употреблял все средства к увеличению своей партии.

Как ни скрытно друг от друга вели свои интриги обе партии, но не могли сохранить их в глубокой тайне. Таинственность происков восстановляла противников гораздо более, чем открытая вражда и явное друг к другу нерасположение. Дела все более и более запутывались, и положение Грузии в конце 1800 года стало еще более затруднительным от внутренних раздоров.

Царевич Давид, объявляя, что Георгий при жизни назначил его царем, приказывал всем явиться в нему, с угрозою, что всякий, кто не явится на призыв, будет наказан русскими войсками. Он объявлял всем карталинским князьям, дворянам и народу, что назначает брата своего царевича Теймураза правителем Карталинии, и в случае ослушания грозил наказанием. Брату Теймуразу он приказывал привести крепости в оборонительное положение, а народ к присяге.

«Ты будь в крепости, – писал Давид царевичу Теймуразу, – хлеба много заготовь. Если дяди твои захотят прийти в город Гори, не допускай. Заготовь свинцу и пороху. Я тебя назначил карталинским правителем. Собери войска и приготовь, да также проведывай, что у твоих дядей делается».

Вообще царевич Давид еще при жизни отца старался увеличить свою партию. Во все стороны им были разосланы приверженцы, работавшие в пользу его наследия. На замечания Лазарева, что царь, отец его, может выздороветь и что потому подобными распоряжениями спешить нечего, царевич Давид отпирался от своих действий и уверял Лазарева, что он не предпринимал ровно ничего.

Братья царя, зная о происках племянника, съезжались вместе в г. Гори «с достаточным прикрытием» и толковали о средствах противопоставить преграду в исполнении замыслов Давида. Они также старались увеличить свою партию и, подобно царевичу Давиду, прибегали часто к принуждению и насилию.

Царевич Вахтанг открыто говорил графу Мусину-Пушкину, что он и братья его не потерпят, чтобы после смерти Георгия царевич Давид заступил место отца своего.

Царица Дарья рассылала письма к князьям, просила их принять сторону ее детей, обещала им почести и милости.

«Я известилась, – писала она князю Томасу Орбелиани, – что у вас отняли должность моуравскую в Демурчасалах. Не скорбите о сем. Бог если поможет детям моим и будут они счастливы, то и вы не будете иметь ни в чем недостатка, а в соответственность преданности вашей к детям моим получите за то от них награду».

«Время теперь оказать вам свою к нам преданность, – писала она в другом письме к нему же, – будьте осторожны, чтобы вы не были с оной совращены. Хотя много вам от другой стороны оказано милостей, но все ненадолго будет.

Карталиния, Кахетия, Казахи и все прочие с нами согласны; скоро сын мой (Александр) приблизится к Тифлису. Старайтесь удерживать кочевых татар и казахов, чтобы другая сторона не могла действовать и не могла бы никого от них привести и превратить к себе. Как не можете догадаться до сих пор, что слова Давида неосновательны, и по исполнении всего дела будете лишены всего…»

Противники набирали себе партии и старались свои собственные интересы слить с интересами своих сообщников. От этого началась вражда между целыми селениями, а впоследствии и между целыми родами. Междоусобная брань готова была охватить всю Грузию…

Хевсуры, подвластные царевичу Давиду, оказывали явную вражду арагвским жителям, подвластным царевичу Вахтангу и жившим по соседству с ними. Напав на арагвских жителей, при возвращении их с вином из Кахетии, хевсуры отняли вино и лошадей. Столкновение между враждовавшими стоило многим увечья и даже смерти.

Грабеж жителей и право сильного вступали в свои права в Грузии. Даже в самой столице, в Тифлисе, грузины грабили друг друга. Сильный отнимал вещи у слабого и распоряжался, как своею собственностью, всегда ему принадлежавшею. Своеволия царевичей и общее насилие заставили Георгия обратиться к Лазареву с просьбою прекратить беспорядки. Царь в своей просьбе опирался на то, что Грузия принадлежит русскому императору, «и вы должны, – говорил он, – по вашему здесь пребыванию, беречь эту землю, никому не дозволяя опустошать ее и грабить». Он просил назначить одного офицера, которому и поручить, «чтобы он не допускал отымать и грабить у кого-либо ни на одну денежку, не допускал ни нашего человека, кто бы он ни был, ни людей наших детей и братьев, ни княжеских, ни дворянских, ни мужиков».

Царевичи Юлой, Вахтанг и Парнаоз писали Кноррингу, что «родного нашего престола истец (то есть церевич Давид) каждый день грозит открыто выгнать нас из отечества нашего пособием российских сил, в Грузии находящихся». Если, писали они, племянник поступает так при жизни своего отца, то что же они должны ожидать от него, когда скончается Георгий?

Царевичи говорили, что поставлены в такое положение, из которого не знают, как выйти: противясь Давиду, они навлекут на себя неудовольствие императора Павла, а не противясь, рискуют быть выгнанными из отечества. Они предлагали Кноррингу, до получения ответа на свои просьбы от нашего двора и в случае смерти Георгия, принять на себя правление царских дел или поручить их Лазареву.

«Желаете, – писал Кноррингу царевич Вахтанг, – возвращения брата нашего царевича Александра: уверяю, что сие для меня первейшее желание, и буду стараться о возвращении его. Но должен донесть, что это может исполниться не иначе, как если останется нам право, оставленное нам блаженной памяти родителем нашим, принимать царство нам братьям, детям его, по очереди. Если не так, то может быть, не дай Боже чего, и другие некоторые будут принуждены удалиться из своего отечества».

Лазарев писал обо всем происходившем Кноррингу, а тот доносил императору Павлу.

Донесения Кнорринга пришли в Петербург почти одновременно с приездом грузинских послов в нашу столицу.

В руках посланников было широкое полномочие царя, предоставившего им, как всем вместе, так и каждому порознь, в случае, если бы по каким-нибудь обстоятельствам пришлось одному вести переговоры с нашим правительством, «утверждать и подписывать к владычествованию нашему, как одной, издавна принадлежащей России земле или провинции».

Георгий обещал своим царским словом принять и исполнить все то, что будет постановлено тремя посланниками и нашим правительством.

Посланники объявили, что царь, будучи еще наследником, имел желание, до сих пор тщательно им скрываемое, предать себя и царство свое русскому императору навсегда в полную зависимость и подданство и оставаться самому во всех частях в повиновении и зависимости.

Исполняя такую волю своего царя, полномочные просили: принять Грузию в подданство России, с обязательством, что царь, духовенство, вельможи и народ, искренно желающие этого подданства, будут свято исполнять «все то, что исполняется русскими подданными, не отрекаясь ни от каких законов и повелений, сколько силы того царства позволять будут, с признанием всероссийского императора за своего природного государя и самодержца».

Георгий желал, чтобы ему, а после него сыну его наследнику был оставлен титул царя Грузии, с тем, однако же, ограничением, чтобы царь управлял народом по законам, которые будут даны русским императором, и с обязательством самому царю никаких узаконений не вводить в Грузии.

Уполномоченные просили определить царю жалованье и пожаловать в России деревни. Доходы же с царства Грузинского обратить куда угодно нашему правительству и дать народу льготу в податях на столько лет, на сколько признано будет это возможным.

Для защиты Грузии от «соседственных бродяг» прислать шесть тысяч русского войска, которым и занять все грузинские крепости.

Принять в свое ведение серебряные и золотые рудники, находящиеся в Грузии, и, увеличив местный монетный двор, приготовлять на нем монету, с изображением: на одной стороне – вензеля императора, с русскою надписью, а с другой – герба Грузинского царства, с грузинскою надписью.

Отдаваясь в полное подданство России, Георгий желал, однако же, сохранить свое влияние над ханами Ганжинским и Эриванским, бывшими некогда в зависимости Грузии, и потому просил, чтобы, в случае нападения на них персиян, он мог оказать им свою помощь, при содействии наших войск.

Не трудно видеть, что Георгий желал и надеялся выхлопопать себе все преимущества царя и вместе с тем пользоваться русским войском и русскими деньгами.

Донесение графа Мусина-Пушкина, находившегося в Грузии для изыскания тамошних руд, склонило наше правительство согласиться на все просьбы Георгия. Граф Мусин-Пушкин писал Павлу, что в Грузии все сословия искренно привержены к русскому императору.

«Общая надежда, – писал он, – и пламенная любовь к освященной особе вашей толико всенародны, что, в короткое пребывание мое в царстве сем не видел ни единого ока непрослезящегося, не нашел ни единого сердца нетрепещущего и приверженностию и надеждою, коль скоро произносилося только высочайшее имя вашего императорского величества».

Граф Мусин-Пушкин доносил, что первейшие князья и вельможи грузинские говорили ему, что Грузия не может долго оставаться во владении ныне царствующей фамилии, «а должна, если бы паче чаяния лишилася надежды быть под непосредственной державой России», перейти во владычество или персиян, или турок, или быть разоренною хищными горцами.

Царь Георгий, от которого не были скрыты все поводы к неудовольствию на него братьев и подданных, видел, что если бы даже Грузия перешла в руки царевича Давида, то страна мало могла рассчитывать на спокойствие. Семейные раздоры приобрели такое право гражданственности, что можно было легко предвидеть, что царевич Давид, находившийся уже в ссоре с дядями, скоро поссорится и с родными братьями. Бедствия семейства были пред глазами Георгия, который, как писал граф Мусин-Пушкин, «терзается ежечасно сими размышлениями, усугубляющими болезнь его, и, как я слышал от многих, не видит другого спасения, как повергнуть себя и царство свое в непосредственное владение вашего императорского величества».

По словам и уверениям графа Мусина-Пушкина, братья царя, из которых один только Вахтанг «мог привлечь на себя политическое уважение», охотнее увидят Грузию, присоединенную к России, чем отданную царевичу Давиду.

Присоединение Грузии к России, кроме собственного ее блага и счастия, по мнению многих правительственных лиц, было выгодно и необходимо для политических целей России.

С присоединением ее: 1) обеспечивалась Кавказская линия обузданием горских народов с двух сторон и, в случае неприязненности их, представлялась возможность смирить их голодом, так как все необходимое для своего пропитания они приобретали или в Грузии, или в Моздоке.

2) По тогдашним сведениям о Грузии, присоединялась страна, обильная произведениями природы.

3) Расширялась наша персидская и индийская торговля.

4) В случае разрыва с Турцией Россия, заняв Грузию, может быть ей столько же опасна со стороны Анатолии, сколько угрожает ей своими черноморскими флотами. Если же бы турки успели занять Грузию прежде нас, тогда могли подвергаться опасности как Кавказская линия, так и самый Крым.

Многие – в том числе и граф Мусин-Пушкин – предполагали, что с присоединением Грузии к русской державе примеру ее последует и Имеретия, и тогда, по мнению их, все выгоды и преимущества от такого приобретения удваивались.

Если затруднение присоединения Грузии к России и могло произойти, то от одного царевича Вахтанга, который, имея владения свои по обеим сторонам снеговых гор, мог затруднить следование наших войск в Грузию. Преданность и усердие – по крайней мере, кажущиеся, – которые оказывал царевич, не давали места нашему правительству сомневаться в успехе и с этой стороны. Во всяком же случае вопрос этот должен был быть решенным скоро, до предвидимой кончины Георгия, так как, по мнению всех, «то, что при жизни его может исполниться единым начертанием пера, будет всеконечно стоить трудов и крови при наследнике его».

Граф Ростопчин уполномочен был вести переговоры с грузинскими послами. В помощь ему назначен тайный советник Лошкарев.

На аудиенции 14 ноября граф Ростопчин и Лошкарев объявили им, что император Павел принимает во всегдашнее подданство царя и весь его народ и соглашается удовлетворить всем просьбам Георгия, но не иначе, как тогда, когда один из посланных отправится обратно в Грузию, объявит там царю и народу о согласии русского императора и когда грузины вторично заявят грамотою о своем желании вступить в подданство России.

Вместе с тем наше правительство признало необходимым спросить Кнорринга: сколько нужно прибавить еще войска к находившемуся уже в Грузии, для охранения страны от покушений соседних народов и для «постановления лучшего порядка при введении нового правления»?

Царю обещано оставить за ним права до смерти. После же смерти Георгия думали утвердить сына его Давида в звании генерал-губернатора Грузии, с титулом царя, а самую страну причислить к числу русских губерний, под названием царства Грузинского. Мера эта признавалась возможною и легкою, потому что царевич Давид находился в русской службе и мог быть назначен генерал-губернатором.

Принимая Грузию в свое подданство, русское правительство не желало вовсе стеснять грузин в их внутреннем правлении. Отправив одного только русского чиновника в Тифлис, для установления порядка и наблюдения за правосудием, император Павел желал во всем остальном внутреннем управлении дать полную свободу грузинам. Им он предоставлял право выбирать себе судей, гражданских и духовных правителей, обещал послать войска для защиты народа от внешних врагов; царю Георгию и его ближайшим родственникам определил жалованье из грузинских доходов, а если некоторые пожелают выехать в Россию, то обещал пожаловать состоянием, приличным их званию.

«Имения, приписанные к гробу Господню и с коих доходы обращаются ежегодно в Иерусалим, приведя в порядок, употребить на установление командорств великого приорства грузинского, кое составит одно из великих приорств языка российского».

Кнорринг получил повеление императора, в случае смерти Георгия, объявить народу, чтобы не было приступаемо к назначению преемника на престол грузинский.

В прибавок к войскам, находившимся в Грузии, Павел назначил к отправлению один драгунский полк и три пехотных. Выбор полков и обеспечение Кавказской линии остальными войсками предоставлены генералу Кноррингу. На волю и желание его же предоставлено было, по получении приказания, или самому следовать с назначенными войсками, или послать кого-нибудь из генералов в Грузию, которой император «жалует покров, присоединяя к империи Российской область, угрожаемую всеми соседними народами». «Тогда уже уймутся, – писал граф Ростопчин, – и своевольство горцев, и беспокойство владельцев берегов Каспийского моря».

Князья Георгий Авалов и Елиазар Палавандов отправлены были обратно из Санкт-Петербурга в Тифлис с письмом Ростопчина к Георгию, в котором граф просил царя рассмотреть содержание условий, на которых Грузия вступает в подданство России. В случае согласия утвердить их своею подписью и возвратить в Петербург с теми же посланными, вместе с благодарственною грамотою. Для большей торжественности Георгий должен был назвать своих уполномоченных послами.

В ноябре полномочные отправились в Грузию. В Петербурге остался один из них, князь Герсеван Чавчавадзе. Возвратиться из Тифлиса в Петербург они могли только к февралю, а в апреле Кнорринг должен был идти в Грузию с войсками.

«Но весьма нужно, – писал граф Ростопчин, – чтобы до того времени вещи в той земле остались в первобытном их положении. Идущие князья доставят к сведению вашему, сколь выгодны для Грузии постановления о ее подданстве. Успокойте их насчет их соседей, а там все приведено будет в должный порядок, и мы будем иметь удовольствие соучаствовать в деле, столь Богу и государю угодном».

Кнорринг, исполняя приказание императора Павла, назначил к отправлению в Грузию драгунский Портнягина полк, гренадерский Тучкова и свой мушкетерский полк, с принадлежащей к ним полковой артиллерией и четырьмя орудиями батарейной артиллерии 5-го артиллерийского полка. Таким образом, присоединяя эти войска к находившимся уже в Грузии, составлялся отряд из 8 батальонов пехоты, 10 эскадронов кавалерии, 4 орудий батарейной, 15 орудий полевой артиллерии и сотни казаков[514].

Все места, в которых предполагалось разместить войска, отстояли от Тифлиса не более ста верст, и потому являлась полная возможность защитить страну от неприязненных действий ее соседей, с которой бы стороны они ни покусились.

Пока производились все эти приготовления, в Тифлисе разнесся слух, будто Георгий скончался. Царевичи, братья его, тотчас же собрались в деревню Чалы и оттуда разослали воззвания к жителям города Гори, духовенству и всему народу грузинскому. Сообщая, что, по духовной Ираклия и «по утверждению народа», следует быть теперь царем старшему брату Юлону, царевичи призывали всех в Гори и обещали, кроме награждения и милостей, для сохранения жен и детей прибывших к ним, не пожалеть собственной крови. Тому, кто не явится в Гори, царевичи угрожали наказанием и уверяли, что они от своего намерения никак не отступят. «Мы в сем случае и просим, и советуем, и приказываем послушаться нас. Мы от сего намерения, пока живы, отстать не можем».

Со своей стороны царевич Давид поставил за Мцхетом пикет, который грабил всех проезжающих грузин и отбирал от них письма.

Лазарев спрашивал Давида, зачем поставлен пикет, когда с той стороны нет опасности от лезгин. Царевич отпирался и говорил, что он никакого пикета не ставил и не знает о его существовании.

В ту же ночь пикет был снят; но Давид не остановился в своих происках.

22 декабря по Тифлису распространился слух, что царь приказал нести себя в Сионский собор, для приведения всех к присяге на верность Давиду. Народ, князья, царевичи – все бросились в собор. Генералы Лазарев и Гуляков последовали за ними. Вместо обряда присяги они увидели обряд открытия мощей, которые со времени нашествия Ага-Магомет-хана хранились в церкви под спудом.

Нетрудно угадать, что слухи были распространены партией царевича Давида, неутомимо работавшей в его пользу. При содействии преданных лиц Давид успел убедить жителей Кахетии подать просьбу генерал-майору Лазареву, в которой они именем князей, дворян, духовенства и простого народа просили признать царем Давида. Просившие говорили, что кроме царевича Давида никого не желают иметь царем, «а наипаче по той причине, что прочие дети царя Ираклия желали пленить и разорить Грузию и согласились повергнуть грузинский народ под покровительство разбойника Баба-хана» и что они содействовали Омар-хану, «стараясь пленить жен и детей наших».

Кахетинцы прибавляли, что они присягнули уже царевичу Давиду как царю Грузии.

В таком положении были дела еще при последних днях жизни Георгия, когда два посланника его, возвращаясь из Петербурга, приближались к Тифлису.

Лазарев получил приказание, по прибытии их в столицу Грузии, содействовать исполнению желания Георгия и, в случае надобности, поддержать его силою. «На всякое приключение вы довольно сильны», – писал ему Кнорринг и сообщал, что, несмотря на зиму, он готов двинуться в Грузию с назначенными войсками.

Среди переговоров и переписки с разными лицами получены были новые сведения о возможности скорой кончины грузинского царя.

Государственный совет, на рассмотрение которого был передан вопрос о присоединении Грузии к России, ввиду таких обстоятельств, поторопился своим решением. Он находил, что император, принявший на себя покровительство страны, должен утвердить в ней спокойствие и защитить Грузию от всякого рода неустройств и внешних вторжений.

С другой стороны, для всех было ясно, что со смертию Георгия в Грузии тотчас же откроется междоусобие между братьями и сыновьями умершего царя; что неустройство и смуты в стране дадут случай и средства туркам и персиянам к овладению Грузией, а горским народам – к разорительным набегам. При таких беспорядках Государственный совет, опасаясь, чтобы «не потерпела тогда собственная безопасность пределов российских», находил присоединение Грузии к России необходимым, тем более что «распоряжения сии, без сомнения, принесут большую пользу России» к обузданию соседних хищных обитателей и установлением прочной торговли не только с соседями, «по и с индийскими народами».

Мнение Государственного совета окончательно склонило императора Павла в пользу присоединения Грузии. Не ожидая уже возвращения в Петербург грузинских послов, император в декабре отправил к Кноррингу манифест о присоединении, с приказанием, однако же, публиковать его только в случае смерти царя. Если Георгий останется в живых до прибытия грузинских послов в Санкт-Петербург, то Кнорринг должен был о публикации манифеста и о дальнейших постановлениях ожидать приказаний нашего правительства.

22 декабря был подписан в Петербурге манифест о присоединении Грузии к России, а 28 декабря 1800 года скончался в Тифлисе Георгий.

В первый раз, когда царю сделалось дурно, его соборовали маслом, и Лазарев провел с ним всю ночь. На другой день, поутру, Лазарев, побывав у Георгия, сошел на дворцовую гауптвахту, чтобы быть на всякий случай готовым. Туда пришли к нему два священника и объявили, что имеют сказать нечто важное и секретное. Караульные были высланы, и Лазарев узнал от священников, будто бы Георгий, исповедуясь у них, приказал сообщить от своего имени Лазареву, что он поручает ему свою супругу и детей и приказывает, тотчас после его кончины, возвести на престол царевича Давида. Неправда и ложь были очевидны. Отпустив пастырей церкви, Лазарев отправился во дворец к Георгию.

Он нашел царя очень слабым. На вопрос Лазарева, справедливо ли сказанное ему священниками, Георгий отвечал отрицательно.

Во все время болезни и до последней минуты жизни царь беспрерывно спрашивал Лазарева, скоро ли возвратится из Петербурга его полномочный, князь Чавчавадзе.

Лазарев обнадеживал больного, говоря, что он в пути и скоро приедет в Тифлис.

– Я не окончу спокойно моей жизни, – говорил Георгий слабым, замирающим голосом, – если князь Чавчавадзе не возвратится с благоприятными известиями и если при жизни своей не увижу успеха в поручениях, ему данных.

– Конечно, князь Чавчавадзе скоро возвратится, и с успехом, – отвечал Лазарев, старавшийся успокоить умирающего царя.

В это время в комнату больного вошел царевич Давид, вместе с князем Леонидзе.

Дед князя Соломона Леонидзе, природный лезгинец, окрестившись в Грузии, сделался его подданным. Отец князя Соломона был священником в Телаве, отстоящем от Тифлиса в 102 верстах. Соломон Леонидзе, под руководством отца своего, до 24-летнего возраста обучался русскому и разным азиатским языкам. Переехав потом в Тифлис, он находился некоторое время при царевне Анне, сестре покойного царя Ираклия и бабке вдовствующей имеретинской царицы Анны Матвеевны. По рекомендации царевны Анны Леонидзе взят был Ираклием в писаря и вскоре, по дарованиям, которые в нем царь заметил, и по совершенному знанию персидских и других восточных языков Леонидзе произведен был в диваны и употреблялся в важнейших переписках царя с его соседями. Впоследствии он достиг до звания самджвухи (судьи).

В бытность в Грузии русских войск под командою полковника Бурнашева пожаловано было ему княжеское достоинство. Находясь в столь высоком звании, князь Леонидзе пользовался особенною доверенностию царя Ираклия и приобрел значительные имения в Грузии. Человек, возвысившийся из простого звания, он не довольствовался положением, в котором находился, ему хотелось еще большего. Он оклеветал перед царем Ираклием сына его Георгия, тогда наследника, в том, что будто бы сын хочет отравить отца. Георгию же он сказал, что отец хочет его лишить зрения. Вскоре происки Леонидзе обнаружились, и он не только был удален от должности, но лишен имущества и публично оглашен вздорным, пустым клеветником и сплетником, каким долгое время и известен был всей Грузии. Хотя потом, в бытность в Грузии полковника Сырохнева, Леонидзе получил прощение, но был только допущен к царю, но в дела никакие не употреблялся. Из имущества же, им приобретенного и по приказанию царскому отнятого, при прощении возвращено ему было только то, что было взято в его доме; было ли же возвращено княжеское достоинство – нам неизвестно. По кончине царя Ираклия и по вступлении на грузинский престол Георгия Леонидзе во все царствование не только не пользовался никакою доверенностию, но ему даже запрещен был вход к царю. Интриган, не имевший никаких нравственных начал, Леонидзе искал себе другой деятельности и втерся в доверенность царевича Давида.

Последний, считая себя законным наследником и зная о переговорах, которые велись его отцом в Петербурге, начал с помощью Леонидзе действовать в свою пользу.

Больной царь знал об этих интригах, и в последнее время между отцом и сыном произошла размолвка. Георгий не мог не видеть, что сын его, царевич Давид, преследует свои честолюбивые виды, ищет грузинского престола и ожидает только кончины отца для достижения своих целей. Царевич редко посещал больного отца. Если же и случалось, что он иногда заходил в комнату больного, то царь или отвертывался к стене, или закрывал глаза, притворяясь спящим. Когда же ему говорили, что сын подле него, и спрашивали, не желает ли ему приказать что-нибудь, то Георгий или молчал, или поворачивался в противную сторону.

Точно так же Георгий отвернулся и теперь при входе в его комнату царевича Давида вместе с князем Леонидзе. На все вопросы их он отвечал молчанием. Спустя несколько минут, пока Лазарев разговаривал с царевичем, Леонидзе подошел к постели больного.

– Не угодно ли будет вашему высочеству, – спросил он, – приказать что-нибудь наследнику относительно престола и царства?

Георгий молчал.

– Как ваше здоровье? – спросил тогда отца вмешавшийся царевич Давид.

– Я так теперь здоров, – отвечал Георгий, – как ты и не желал бы того.

Несмотря на столь твердый ответ, царь скончался на следующий день, в одиннадцатом часу утра.

Он умер в размолвке с сыном, о котором столь много хлопотал и заботился. Последние минуты жизни не были радостны для Георгия: он не видел теплого расположения от собственного семейства, для которого нарушил данную им клятву. Царь сознавал, что исполнение обещаний и клятв, данных братьям в ненарушимости завещания Ираклия II о престолонаследии, не может назваться хорошим делом, и к чести Георгия надо отнести такое сознание. Когда царица Дарья навещала его в последние дни жизни, то царь в одно из посещений ее, схватив руку своей мачехи, поцеловал ее и откровенно признался в своих поступках.

– Я виноват перед вами, – говорил больной, целуя руку…

Известие о кончине царя быстро распространилось по Тифлису.

Все, кто ожидал ее, открыли свои действия. Царевич Давид распространил слух, что Георгий писал императору Павлу письмо, в котором сообщал, что утвердил уже сына на грузинском престоле. Дня за четыре еще до смерти царя он взял от царицы все ключи и печати, пересматривал бумаги и между прочим нашел проект письма, которым покойный царь думал просить у государя 30 000 душ крестьян и 200 000 рублей в год содержания, а братьям своим – назначение пенсиона в Грузии или в России.

Призвав к себе князя Туманова, Давид спрашивал, знает ли он о существовании этой бумаги. Князь Туманов, писавший просьбу и поклявшийся Георгию не говорить никому о ее содержании, признал и теперь нужным отговориться незнанием.

– Батюшка нас зарезал, – проговорил тогда царевич.

Лазарев между тем принимал все меры к тому, чтобы не было нарушено спокойствие ни в Тифлисе, ни в других местах Грузии. По его распоряжению тотчас по кончине царя были расставлены во дворце часовые, с приказанием не дозволять ничего выносить. Через царевича Давида он собрал к себе всех вельмож, бывших в Тифлисе, для выслушания повеления императора Павла, чтобы после смерти Георгия никто не был назначен преемником грузинского престола.

Повеление прочитано было по-русски. Из толпы собравшихся вышел вперед князь Леонидзе, прежде чем переводчик успел перевести это повеление по-грузински. Зная по-русски и обратившись к слушателям, Леонидзе уверил всех, что Лазарев поздравил царевича Давида царем Грузии.

Узнав об этом, Лазарев вторично растолковал повеление и просил Леонидзе не вмешиваться в перевод.

Леонидзе не остановился на этом. Он бегал по улицам Тифлиса, возмущая народ и публикуя манифест, им самим сочиненный, о восшествии царевича Давида на престол. Вслед за тем Лазарев узнал, что Леонидзе ночью был у царицы Дарьи, с которою имел долгое совещание и разговор.

Стараясь разными средствами узнать от самого Давида о его намерениях, Леонидзе тайно по ночам сообщал их царице Дарье, приходившей иногда в келью тифлисского митрополита Арсения – место их совещаний.

Пронырства его и возмущение народа становились делом серьезным. Лазарев арестовал князя Леонидзе, донес о том Кноррингу и в тот же день написал братьям покойного царя, приглашая их быть послушными воле императора Павла.

Одною из причин, побудивших Лазарева скорее арестовать князя Леонидзе, было следующее обстоятельство, изложенное в донесении Соколова.

«Князь Леонидзе, – пишет он, – вознамерился произвести в действо мщение свое над супругою кн. Чавчавадзе и над кн. Игнатием Тумановым за приверженность их к России. Он хотел заколоть их кинжалом, прокравшись в их дома; но как, по счастию, княгиня Чавчавадзе в ту минуту находилась у овдовевшей царицы Марии, а кн. Леонидзе был в доме ее встречен братом ее Соломоном Аваловым, то сей его из дому выпроводил. Князя же Туманова Леонидзе дома не застал, ибо он тогда находился при командующем в Грузии г.-м. Лазареве для грузинской переписки, почему Лазарев, о том уведомившись, приказал, для охранения их, поставить к их домам караулы.

Все приказания, – писал он им, – для соблюдения народа в своих пределах, будут подписаны и запечатаны его светлостию царевичем Иоанном, обер-секретарем Игнатием (князем Тумановым) и мною».

Царевичи, высказывая сожаление о кончине брата, удивлялись, что племянник их, царевич Иоанн, будет подписывать повеления. Они считали себя обиженными тем, что из братьев покойного царя никто не был призван к участию в управлении страною. Царевичи просили Лазарева, чтобы он один управлял Грузией – и тогда объявляли полную готовность служить русскому императору – или же допустил к участию одного из братьев покойного царя. Лазарев отвечал царевичам, что никто из братьев покойного царя не призван управлять страною, потому что из детей Ираклия не было никого в Тифлисе, но что если кто захочет приехать в столицу Грузии, то он почтет «за честь принять кого-нибудь из них в сочлены».

30 декабря тело царя было перенесено в собор. Вынос сделан был со всеми почестями; чиновники несли регалии покойного, и все три батальона наших войск участвовали в печальной церемонии.

Царица Мария просила Лазарева не торопиться похоронами и оставить их до успокоения края. В девять часов утра 20 февраля 1801 года тело Георгия отправлено из Тифлиса в Мцхет для погребения.

После смерти Георгия XII Грузия осталась в более худшем положении, чем после смерти Ираклия II. После кончины Ираклия II враждовали между собою только братья, спорившие о порядке престолонаследия; теперь же, с кончиною Георгия, к враждовавшим присоединились их племянники и многочисленные родственники с той и с другой стороны.

Царица Мария находилась в весьма жалком состоянии, как от горести, так и потому, что покойный царь ничего почти не оставил для материального существования своего семейства. К тому же она была больна.

«Нетерпеливо ожидаю, – писал Лазарев Кноррингу, – прибытия вашего, и от искреннего сердца оного желаю. Чувствую, что весьма недостаточен с сими странными людьми и обстоятельствами обходиться и где всякий шаг может быть пагубный; если сам чего не сделаешь, так верно выдумают, и где только того и смотрят, чтобы друг друга ограбить, отнять все имение, и если б можно было, то и жизнь».

В таком положении, чтобы сохранить страну и предупредить в ней междоусобие, Лазареву оставалось одно средство – не давать преимущества ни той ни другой стороне противников.

Казалось, что Лазарев счастливо достиг этого тем, что предпочел Давиду царевича Иоанна, включив последнего в число лиц, составивших временное правление страны. Оба претендента на престол, Давид и Юлой, устранялись от правления и не имели причины к неприязненным действиям друг против друга. Начав так хорошо, Лазарев не довел дела до конца с тою же настойчивостью. Давид, как увидим, успел втереться в состав временного правления, и потому предпочтение Лазаревым царевича Иоанна было только полумерой, остановившей кровопролитие, но не вызвавшей полного спокойствия страны.

Обе партии противников стали, так сказать, в оборонительное положение друг к другу и старались, по возможности, укрепиться и пустить глубже корни в народе. Собирая партии, волнуя народ, они беспрестанно обращались с жалобами один на другого к командовавшим русскими войсками. Царевичи Вахтанг и Мириан жаловались, что племянник их Баграт распускает слухи по Кахетии, что получил письмо от Лазарева, который писал ему, будто бы, согласно высочайшей воле, брат его, царевич Давид, утвержден царем и что он силою приводит народ к присяге. Вахтанг и Мириан сообщали, что те кахетинские князья, которые утвердили своею подписью духовное завещание Ираклия о переходе престола после смерти Георгия к братьям, приехали к ним, не хотят присягать Давиду и просят о соблюдении этого завещания.

Баграт писал Лазареву, что многие кахетинские князья получили письма, которыми их принуждают не дожидаться повелений императора Павла.

«Юлой и Парнаоз, – писал царевич Давид, – переходят везде в Карталинии и склоняют народ к бунту, уверяя, что ваше объявление было прямо такое, что в Грузии отныне не должно быть царя. Причем народу дают знать, что он потерпит совершенную неволю и погибель, а князья и дворяне будут сделаны так, как черкесы, и без всякого уважения будут оставлены. Итак, вознеся на вас причину всего их движения и волнования, ободряют народ к восстанию».

Лазарев получил сведение, что царевичи, братья покойного царя, намерены пробраться в Кахетию и произвести там, по словам Давида, явный бунт. Вполне убежденный в своем превосходстве и правах, надеясь на то, что наследует непременно грузинский престол, царевич Давид старался выказать и заявить свою самостоятельность.

«Я никак не поверю, чтобы дядям моим было попускаемо, – писал он Лазареву. – Я верю, что государь единым своим словом может все совершить и все такие замыслы (царевичей) опровергнуть.

Ежели вам не угодно, по какой ни есть причине, в сие вмешиваться, то прошу мне дать волю, и я их усмирю, ибо вы видите мое повиновение, что делать я считаю за долг и честь. Напротив того, дяди мои явно вас презирают, и, чтобы при всем этом остаться спокойным зрителем, я ни от вас, ни от России не уповаю, кольми паче, когда не можно изгладить причины к жалобе, и, конечно, таковое волнение не останется забвенным.

Прошу у вас, покуда народ еще не собрался, чтобы сие заранее утушить. Известно вам, какая нам будет беда, а вам непомерные хлопоты. Во время же сего бунтования Омар-хан (Аварский) неминуемо воспользуется и может легко деревню или две похитить и разорить; и кто же во всем этом даст ответ?»

Кончая таким вопросом письмо, царевич Давид, конечно, хотел сказать, что ответственность падет на Лазарева и частию на него, как законного представителя Грузии. Так думал он, так был убежден и, как увидим, так действовал, считая себя хозяином страны. С другой стороны, царевичи, его дяди, считали свои права также неотъемлемыми и не хотели подчиняться племяннику.

Критическое положение, в котором находилась Грузия, требовало иных мер для спасения страны, мер энергических, смиряющих обе враждебных стороны и не допускающих до междоусобия и кровопролития…

Глава 16

Путь, принятый нашим правительством в вопросе присоединения Грузии к России после смерти Георгия XII. Император Павел принимает в этом деле особое участие. Прибытие послов в Тифлис, совещание князей, народа и новое отправление послов в Петербург. Беспорядки в Грузии. Царевич Давид временно управляет царством. Удаление царевичей – сыновей Ираклия в Имеретию

Выехавшие в Тифлис послы грузинские успели прибыть на Кавказскую линию прежде кончины Георгия, а именно 23 декабря. Кнорринг на другой же день отправил их далее; но они, вернувшись с дороги, приехали обратно в Моздок.

Достигнув Ларса, посланные узнали там, будто бы царевич Вахтанг, живший в Душете, как только услыхал о смерти царя, принял меры, чтобы не пропускать никого ни в Грузию, ни из Грузии, за исключением русских курьеров и посланников. Засада эта была поставлена по приказанию царевича Давида, который, для того чтобы скрыть свои поступки, распускал слухи, будто бы это сделано царевичем Вахтангом. Говорили, что последний приказал мтиулетинцам – народу, жившему в ущельях, по которым пролегала дорога в Грузию, и подвластному только одному Вахтангу, – хватать и задерживать всех проезжающих грузин. Рассказывали, что для большего поощрения он дозволил мтиулетинцам грабить в свою пользу проезжающих.

Кнорринг тотчас же отправил нарочного к царевичу Вахтангу и просил его как уведомить о справедливости слухов относительно его распоряжений, так и о том, чтобы он оказал содействие к безопасному проезду в Тифлис князей Авалова и Палавандова, как едущих туда по воле императора Павла.

Не получив ответа от Вахтанга, Кнорринг распорядился, однако же, отправкою послов. Дав им в конвой 100 человек казаков, он поручил Лазареву выслать в Душет, и даже далее, одну роту егерей и 50 человек казаков, для сопровождения послов до Тифлиса.

Несмотря на то, царевич Вахтанг задержал в Душете и посадил в тюрьму служителя князя Авалова, посланного им из Ларса с предписанием к Лазареву о высылке полномочным конвоя. Перед самым Душетом князь Авалов получил предостережение от преданного ему человека и совет не останавливаться в этом месте. По приезде в Душет Вахтанг несколько раз приглашал князя Авалова заехать к нему в дом; но посланные знаками давали знать об угрожающей опасности и советовали скорее выехать из Душета.

Донесение о смерти Георгия было уже отправлено Кноррингом императору, когда на другой день он получил манифест от 18 декабря о присоединении Грузии к России. Прочитав манифест и рескрипт императора Павла, Кнорринг остался в нерешимости и затруднении.

Из содержания манифеста видно было, что обнародование его должно последовать тогда, когда полномочные грузинские, приняв грамоты от царя и народа о желании их быть в подданстве России, возвращались бы с теми грамотами из Тифлиса в Петербург.

Кнорринг не решился поэтому обнародовать манифест, «ведая, – как он писал, – что дело оное конца своего, сообразно предположениям, не восприяло, и народ грузинский не предварен о решительном соизволении вашего императорского величества принять их под законы империи Всероссийской».

Промедление в объявлении манифеста имело дурные последствия для царства.

Князья и дворяне разделились на две партии. Одна партия с нетерпением ожидала введения русского управления; другая, напротив, желала сохранить своего царя, который, находясь под полною зависимостию России, управлял бы Грузией по собственным ее законам и обычаям. Каждый из принадлежащих к этой последней партии имел в сем случае в виду кого-либо из царевичей, по одному лишь расположению его к себе, не разбирая, впрочем, ни прав его на наследство, ни личных способностей.

Пользуясь разногласием, царевичи продолжали враждовать между собою.

20 декабря 1800 года царевичи Юлон, Вахтанг и Мириан разослали по Карталинии и Кахетии воззвания ко всему духовенству и мирянам, в которых, выставляя свое беспристрастие при избрании и утверждении Георгия царем Грузии, описывали, как отблагодарил их за то покойный царь. Царевичи обвиняли его в притеснениях как им, так и царице Дарье. Они старались напомнить народу о попечении и заботах их отца, царя Ираклия II; просили грузин вспомнить, что он был отцом не только их самих, но и всего народа; просили вспомнить, что Ираклий оставил завещание, в силу которого царское право должно переходить между братьями преемственно…

«Советуем вам, – писали царевичи, – стоять твердо на том, что установлено родителем нашим. Ныне такое время, когда вы должны всячески оказать нам полную верность и покорность. Если кто посоветует вам что-либо нам противное или потребует вас к себе – не слушайте…»

Посланник царевича Вахтанга объявил Кноррингу, что братья покойного царя не дозволят царствовать Давиду, а желают видеть себя лучше в непосредственном владении России.

30 декабря царевич Давид передал генерал-майору Лазареву письмо, подписанное двадцатью двумя князьями и некресским митрополитом. В письме этом кахетинские князья вновь высказывали единодушное желание иметь царем Давида, опираясь на то, что он императором Павлом утвержден уже наследником престола. Подписавшие письмо высказывали свое нежелание видеть на престоле кого-либо из братьев покойного и вторично ссылались на то, что будто бы они имели намерение передать Грузию под покровительство Баба-хана и содействовали вторжению Омар-хана Аварского.

Успев, таким образом, склонить в свою пользу некоторых князей, Давид требовал, чтобы все остальные явились к нему, как к законному наследнику престола. Он объявил многим разные чины, назначил должности и вновь приказал брату своему царевичу Теймуразу приводить народ к присяге. С другой стороны, в Карталинии духовенство молилось о здравии Юлона, как царя Грузии, и вскоре затем получено было в Тифлисе воззвание карталинских князей, за подписью двенадцати лиц. Подписавшие воззвание, объявив, что они присягнули уже царевичу Юлону, приглашали всех жителей столицы последовать их примеру.

«Мы написали вам это письмо, – говорилось в воззвании, – кто его увидит первый и утаит, не объявляя его тем, к кому оно адресовано, тот да будет отлучен Пресвятою Троицею и проклят душою и телом».

Сообщив в городе Гори, что по духовному завещанию царя Ираклия следует царствовать Юлону, и объявив, что они о том писали императору Павлу, царевичи, дети Ираклия II, увещаниями и угрозами приглашали грузин присоединиться к ним.

Царевичи Вахтанг и Мириан склонили имеретинского царя Соломона II написать императору Павлу письмо и просить его о возведении на грузинский престол царевича Юлона. Письмо это, доставленное Кноррингу, было отправлено в Санкт-Петербург.

Брат Давида Баграт объявил жителям, что царевич Давид уже объявлен царем Грузии, стал приводить силою народ к присяге, а братья покойного царя собирали войско с намерением напасть на город Гори.

«Известно вам, – писал Теймураз к Амилахварову, – что государь пожаловал царство Давиду, а карталинцы хотят повеление государя преступить. Между карталинцами ты первый. Кто вам спустит, что вы в подписке Юлону приложили две печати? Если теперь же не покаешься, то ты противник государю. Если же теперь себя не исправишь, то будет вменено тебе изменничество государю. Поставленного царем от государя как ты можешь опровергнуть? Ты уже знаешь, что Давид признан царем и что в сей земле, будучи изменник Давиду, не можешь быть: если поедешь в Россию, то там государь накажет тебя яко изменника; если в Имеретию, то и там нельзя будет тебе жить; если в Турцию, то там превратят хотя не тебя, но детей твоих в турецкий закон. На что себя так обижаешь?»

Среди таких волнений грузинские послы, князья Палавандов и Авалов, подвигались к Тифлису. 5 января они были уже в деревне Коби, в 70 верстах от города, а 8 января прибыли в столицу Грузии, где Лазарев принимал все меры к успокоению жителей.

Грузинам запрещено было собираться на улицах толпами, и всякие ложные слухи опровергались гласным объявлением их несправедливости. Нарушители общего порядка были арестовываемы, несмотря на звание.

Кнорринг, видя из полученных донесений, что царевич Вахтанг был один из тех лиц, которые более всего волновали народ, приказал Лазареву, в случае дальнейших происков, стараться арестовать его. «Для достижения сего предмета, – писал он, – можно после вахтпарада, под каким ни есть предлогом, отрядить сто человек или сколько заблагорассудится. Сия команда должна с наивозможнейшею поспешностию идти к месту пребывания помянутого царевича и арестовать его в ночное время».

Решившись действовать энергично, Кнорринг боялся вторжения соседних народов, которые легко могли воспользоваться беспорядками и бесцарствием в Грузии. Он думал сам двинуться в Грузию, но затруднялся тем, что оставленных на линии войск будет недостаточно для защиты границы от хищничества кабардинцев.

Взяв те войска, которые были назначены императором, и двинувшись с ними в Грузию, Кнорринг оставил бы на линии только четыре батальона мушкетеров, две гренадерские, две егерские роты и десять эскадронов драгун.

Войскам этим приходилось защищать всю линию от Кизляра до Усть-Лабинской крепости на протяжении более 700 верст. Незначительность войск и длина линии обороны крайне стесняли Кнорринга в дальнейших его распоряжениях. Он не знал, двинуться ли ему в Грузию или остаться на месте, обнародовать ли манифест и предоставить Лазареву располагать одними своими силами или же, ожидая дальнейших приказаний нашего правительства, держать до времени полученный им манифест под спудом.

Смерть Георгия уничтожила на некоторое время все предположения нашего правительства в вопросе о присоединении Грузии к России.

Все рассчитано было так, что послы доедут до Тифлиса, Георгий подпишет условия подданства, объявит их народу и отправит новых послов в Петербург. Наше правительство предполагало и надеялось, что присоединение страны состоится при жизни Георгия, и потому, как мы видели, запретило Кноррингу публиковать до времени манифест. Ожидания не исполнились: Георгий скончался прежде возвращения в Тифлис своих полномочных. Желание нашего правительства, чтобы Георгий сам гласно заявил народу о своем намерении, не осуществилось. Застигнутый врасплох, петербургский кабинет пришел к убеждению в необходимости безотлагательного обнародования манифеста.

Обнародование в Петербурге, 18 января 1801 года, манифеста о присоединении Грузии в России вывело Кнорринга из затруднительного положения.

Петербургский кабинет по вопросу о присоединении царства остался на том же пути, по которому шел с самого начала. Несмотря на кончину Георгия и на происходившие в стране замешательства, император Павел все-таки ожидал прибытия в Петербург посланников или депутатов – на этот раз от народа и царевичей, – которых намерен был привести к присяге на торжественной аудиенции и в своем присутствии.

Граф Ростопчин объявил от имени Павла I князю Чавчавадзе, остававшемуся в Петербурге, что император, в виде милости к новым своим подданным, назначит старшего из всех членов царского дома правителем Грузии, под наименованием наместника или царя, при том, однако же, условии, что он будет иметь при себе постоянно «одного из вельмож великороссийских». Ростопчин говорил князю Чавчавадзе, что в Грузии будет учрежден главный суд, под названием совета или департамента Сената; что будут учреждены низшие судебные места и что для устройства всего этого прибудет в Грузию тайный советник Лошкарев.

Кноррингу было предписано поспешить отправлением депутатов из Тифлиса в Санкт-Петербург.

Император Павел, сначала противившийся, а впоследствии убежденный Государственным советом, стал действовать с решимостию и особенным участием в деле присоединения Грузии. Присоединение ее стало любимою и заветною мечтою императора. Князь Куракин, в спальне Павла и на его столе, составлял церемониал для принятия грузинских послов, делая, по приказанию императора, выписки из Memoire du Baron de Brilefeldt. Выписки эти производились накануне дня его кончины, 10 марта 1801 года.

Желая угодить своим новым подданным, император хотел оказать их представителям особое внимание. Всегда говея на Страстной неделе, он в последний год своего царствования отговел ранее, на Крестопоклонной, чтобы, как он говорил, иметь свободное время для принятия в подданство Грузии. При столь торжественном случае находя приличным явиться в одежде прежних их государей, Павел I приказал приготовить для себя далматик.

«Одежда эта, – говорит Котлубицкий, – дарованная византийскими императорами, как отличие, некоторым святителям восточной церкви, сделалась впоследствии священным облачением сперва архиепископов, а потом и епископов, под смиренным именем сакоса.

Вследствие сего распространилась молва, будто бы император желает священнодействовать, для чего и заказал себе архиерейское одеяние…»

Присяга послов в Петербурге вела за собою точно такую же присягу и в Грузии. Исполнение последней возложено было на Кнорринга.

«Я хочу, – писал император Павел, – чтобы Грузия была губерния, и так тотчас и поставьте ее в сношение с сенатом, а по духовной части с синодом, не трогая их привилегий. Губернатор пусть будет кто-либо из царской крови, но под вами, и будет шеф гусарского тамошнего нового полка»[515].

Кнорринг получил приказание объявить царевичу Александру, что император предаст забвению все прежние его проступки, если только он оставит свои происки и отправится в Россию, куда призывались все без исключения лица грузинского царского дома, в доказательство того, что в Грузии все сословия желают вступить в подданство России, «а не то чтобы покорство их происходило единственно из желания двух или трех».

Царевич Давид лично получил письмо императора в знак попечения как о нем самом, так и о благе Грузии.

Граф Ростопчин просил царевича сохранить дружбу и согласие между собою всех членов царского семейства и поторопиться отправлением послов, «для скорейшего окончания дела, – по словам графа, – богоугодного и вам приятного».

Наше правительство, и во главе его император Павел I, были в этом случае весьма далеки от каких бы то ни было насильственных действий с нашей стороны.

«Старайтесь, – сказано в одном из рескриптов Кноррингу, – Грузию утвердить на том основании, как уже к вам и писано; не ищите иных приобретений делать, как те, которые добровольно будут искать моего покровительства, Лучше иметь союзников, интересованных в союзе, нежели подданных ненадежных. Левая ваша сторона обеспечена таковыми. Не наведите туркам страха: тогда и правая сторона будет надежна. Ищите Армению интересовать к сближению для торгу и торгом, дабы канал иметь чрез них и далее. Соблюдайте привилегии, но установите наш порядок. Комплектуйте полки нашими рекрутами, но полков мало по пространству. И так сочтитесь, не можете ли умножить тамошними жителями и тамошними доходами. Ищите руд всякого рода и промыслов; также и таможни перенесите на границу. Займитесь теперь не завоеванием, но приобретением добровольным. Вот мои мысли».

Император сам искал предлога, придумывал случаи и средства к награждению новых подданных знаками своей милости. Он поручил Кноррингу доставить ему именной список тем лицам, которые более других желали быть «у него в подданстве».

Многих из них предполагалось наградить достоинствами графов и баронов; пожаловать одним орден Св. апостола Андрея Первозванного, другим камергерское звание[516], и весь народ освободить от податей на три года. Таким способом действий думал Павел I привязать к себе грузин.

Император не ошибался. В Тифлисе с прибытием послов происходили совещания. Лица всех званий и состояний были приглашены в собрание. Князья Авалов и Палавандов вместе с Лазаревым отправили письма к царевичам Юлону, Вахтангу, Мириану и Парнаозу с приглашением принять участие в общем деле. Царевичи Юлон и Парнаоз не только не отвечали ничего на приглашение, но, напротив, всеми мерами старались воспрепятствовать князьям съехаться в Тифлисе. Царевичи Вахтанг и Мириан сообщили, что не могут за дальностью прибыть к назначенному дню в Тифлис и что вместе с тем они спрашивают совета старшего брата, Юлона, как поступить в этом случае. Вслед за тем все братья Георгия, с 700 человек вооруженных, собрались в Мухрани для совещаний, на которых решили ехать в Кахетию, привести карталинцев и кахетинцев к присяге, что, по словам дворянина Иасефова, и исполнили. Царевичи тщательно скрывали от народа высочайшую грамоту, присланную им Лазаревым. Посланный с грамотою адютант Лазарева штабс-капитан Котляревский[517] не считал, однако же, нужным скрывать цели своего прибытия. Высочайшая грамота стала известна и князьям, бывшим при царевичах, так что свита их разделилась на две партии. Некоторые из князей желали оставить царевичей, но, боясь наказания и преследования, скрывали свое намерение. Многие из них приходили к Котляревскому; но едва тот начинал с ними разговаривать, как пришедшие тотчас же были отзываемы к царевичам, старавшимся не допускать никого до переговоров с посланным.

Перед отъездом Котляревского пришли к нему человек двадцать князей из числа преданных царевичу Юлону.

– Не будете ли вы писать ответ на письмо, мною привезенное? – спросил Котляревский.

– Если бы мы увиделись с генералом Лазаревым, – отвечали они, – то лично бы все объявили, но теперь не имеем средств этого исполнить.

– Средство самое легкое – приехать в Тифлис, – заметил им Котляревский.

Князья на это не согласились.

– Точно ли царевич Давид объявлен наследником? – спрашивали они.

– Точно. Привезенная мною к царевичу Юлону копия с высочайшей грамоты, которую вы легко видеть можете, это доказывает, – отвечал Котляревский.

– Наследником его признать мы никак не можем, потому что при покойном царе Ираклии присягнули царевичу Юлону; но если угодно будет его императорскому величеству, чтобы ни тот ни другой царем не был, то на сие согласны и последнюю кровь для его величества пролить готовы.

Между тем царевичи отправили к царице Дарье письмо. Та в ответ сообщила сыновьям, что в Кахетию отправлены войска.

В Тифлисе же, после совещаний и переговоров, князья, духовенство и народ решили отправить обратно в Петербург князей Палавандова и Авалова с единодушным заявлением своего желания вступить в подданство России.

В доме Лазарева собрались духовенство, князья и тифлисские жители. Здесь они подписывали благодарственную грамоту императору Павлу I.

«Благодарность и радость, – доносил Лазарев, – были изображены на всех лицах, и желание подписывать простиралось до того, что многие князья приходили уже вечером и просили, чтобы распечатать пакет, в который означенная грамота положена была, что и они желают сделать рукоприкладство. Крепостцы кахетинской моурав князь Андроников, будучи одержим болезнию, не могши быть в собрании, прислал печать (к Лазареву) с доверенностию за него оную приложить».

18 января послы выехали из Тифлиса в Петербург и 7 февраля направились чрез Моздок.

Послы везли с собою благодарность князей, духовенства, купечества и прочих сословий и засвидетельствование преданности за принятие Грузии в подданство и покровительство, а жившие в Тифлисе персияне писали, что и они желают быть под высоким покровительством русского императора и готовы служить ему, как истинные верноподданные.

Царевич Давид писал, что, приняв желание императора Павла I «с достодолжною признательностию и преклонив главу, поверг единожды навсегда себя и царство мое подданству вашему и высоким августейшим престола вашего преемникам, во всем согласно с прошениями родителя моего».

Тотчас же по получении грамоты императора Павла к Георгию о присоединении Грузии к России царевич Давид издал освещение народу, что он торжественно принимает управление наследственным престолом грузинским, прощает виновных, а за новые преступления будет судить по русским законам.

Давид писал народу, что ему «высочайше повелено торжественно приблизиться к трону Грузии, по наследству в звании правителя оной», а вслед за тем отправил письмо к Кноррингу с выехавшими из Тифлиса послами, в котором просил поспешить их отправлением в Санкт-Петербург, «для приобретения, – как говорил он, – мне и царству моему милостей русского императора».

Таким образом, царевич Давид, устраненный сначала от управления, теперь забрал его в свои руки. Лазарев не считал возможным противиться этому после того, как император Павел I, граф Ростопчин и Кнорринг обращались к царевичу, как к первенствующему лицу в Грузии. Эта ошибка повела ко многим злоупотреблениям и беспорядкам…

Отправление депутатов в Петербург было противно желаниям царевичей – братьев покойного Георгия, старавшихся произвести волнение в Грузии и приискать сторонников в свою пользу. Царевич Юлой, собрав из подвластных ему деревень толпу вооруженных, назвав ее войском, начал разорять Карталинию и всех жителей, не желавших ему присягать или подписаться в числе лиц, заявлявших, что Юлону следует быть теперь царем Грузии. Поступки Юлона находили одобрение и поддержку в лице его братьев. Царевич Парнаоз разными происками склонял князей принять сторону старшего брата, а царевичи Вахтанг и Мириан, поселившиеся в Душете, не пропускали никого из грузин в Россию, останавливали, отбирали все письма и бумаги и самих посланных содержали под караулом в заточении.

Осетины, подвластные Вахтангу и жившие в ущелье в селении Мтиулеты, по его наущению разобрали пять мостов и сделали тем дорогу непроходимою.

Царевич Давид старался захватить в руки своего дядю Александра, как слышно было, приехавшего из Шуши в Казахи для совещания с братьями.

Царица Дарья, пригласив к себе Лазарева, жаловалась на Баграта, что он грабит ее людей в Кахетии, и объявила посланникам князьям Авалову и Палавандову, что она посмотрит, как они назад поедут.

По разысканиям Лазарева обвинение царевича оказалось несправедливым.

Царица просила, чтобы возвели на престол старшего ее сына, царевича Юлона, и в подкрепление своей просьбы передала Лазареву подложное письмо от царевича Александра, написанное, по ее приказанию, собственным ее писарем. Сам Александр сообщал, что причиною его удаления из Грузии были неправильные поступки Георгия против его матери и братьев, и просил также о возведении старшего брата, царевича Юлона, на грузинский престол.

Царевичи Юлой и Парнаоз, силою приводившие народ к присяге, грабили между тем имения тех, которые не принадлежали к их партии, не щадя ни звания, ни состояния. Русский архиерей был один из числа первых пострадавших от их насилия.

Лазарев просил Юлона распустить по домам войско, разоряющее Карталинию, и терпеливо ожидать решения русского императора.

«Уведомляю вас, – отвечал на это царевич, – что больше терпеливого ожидания и спокойного пребывания никто не может иметь, как я. Поелику, по правилам и по закону, оставленным нам от нашего родителя, следует мне по кончине царя и брата Грузинское царство, и от народа грузинского признан я в сем звании, но я еще не принимал правильно такого наименования, а просил его императорское величество на сие соизволения и ожидаю благоволения государя.

Предписываете распустить войско, находящееся при мне и беспокоящее Грузию. Я не чужое какое имею войско, а только находятся при мне князья и дворяне грузинские: сие, кажется, не непристойно. Они, находясь при мне, не будут разорять моего отечества, и я никакого войска разоряющего не имею, а если так вы извещены, то сие есть явная от врагов клевета…»

Юлон, как бы в ответ на эту просьбу, ограбил дом и захватил жену князя Амилахварова за то, что та не хотела присягать ему и что муж ее был в Тифлисе для слушания грамоты императора Павла. Точно так же, по приказанию царевичей, были схвачены и закованы княгиня Туманова и сестра княгини Орбелиани.

Обиженные и ограбленные просили защиты, обращаясь то к царевичу Давиду, то к Лазареву, то к Кноррингу. Последний, не находя других средств, приказал сообщить царевичам, что если они не разъедутся по своим домам, то сборища их будут разгоняемы русскими войсками и что со всяким, кто станет противиться мерам, принимаемым для блага Грузии, будет поступлено как с неприятелем.

Затем приступлено было к общим строгим административным мерам. Распускавших ложные слухи предписано арестовывать и не дозволять собираться вооруженным людям.

Известие о том, что Юлон думает приехать в Мцхет для того, чтобы короноваться там, заставило Лазарева отправить туда две роты пехоты и три роты, под начальством полковника Карягина, в кизихскую (сигнахскую) крепость, для защиты края от покушений Омар-хана Аварского, собиравшего свои войска. Две роты, назначенные в Мцхет, отправлены были, однако же, в Душет, место жительства царевича Вахтанга, для поддержания свободного и безопасного сообщения Кавказской линии с Грузией.

По просьбе жителей одна рота послана в город Гори и принята населением с большой радостью. Многие из грузин, оставившие город из страха попасться в руки царевичей, с прибытием роты возвратились в свои дома.

Генерал-майор Гуляков выступил с четырьмя ротами, а царевич Иоанн Георгиевич с грузинскими войсками в Марткопи, куда, по сведениям, должны были собраться царевичи, братья покойного царя, для совещаний.

Гулякову поручено внушить царевичам, что поступки их предосудительны, что царя нет в Грузии и что правление краем поручено царевичу Давиду.

В Марткопи был только один царевич Мириан, а Вахтанг и Юлой уехали еще накануне вечером, когда за ужином узнали, что для преследования их посланы русские войска.

Царевичи протестовали и обижались тем, что против них приказано действовать русским войскам. Узнав о движении Гулякова, они писали Кноррингу, что движение это было причиною частого переезда их с места на место, а вовсе не происки их. Царевичи говорили, что они несколько раз жаловались Лазареву, но что тот не читает писем их.

«…Мы не знаем, что это такое, – писали царевичи. – Если есть над нами какое-либо несчастие, то должны нам объявить, а если нет, то зачем делать нам такую напасть. Еще поныне как мы, так и брат наш царь Георгий не оказывали никаких услуг великому государю. Кажется, он не оказал столько услуг, чтобы получить столь дражайшие милости и быть принятым с такою благодарностию и милостию… Почему же сторона нашего брата должна так прославиться, а мы обречены столь примерному несчастию? Если они христиане, то и мы; если они царя Ираклия потомки, то мы его дети, а они внуки».

Не дожидаясь прибытия генерал-майора Гулякова, царевичи отправились: Юлон и Вахтанг в Кизих, где успели привести к присяге две деревни, Парнаоз поехал в Карталинию, а царевич Мириан думал, переночевав, отправиться в Душет. Гуляков долго убеждал Мириана оставить свои происки, и когда тот не соглашался, то отобрал от него бывших при нем дворян и людей.

Отсюда генерал Гуляков предполагал двинуться в Сигнах, куда отправились Юлон и Вахтанг, послав повеление своим подвластным собирать войска и идти к ним.

Затем царевичи поехали в деревню Мачхани, а потом, переправившись через реку Иору, возвратились в Мухраны.

Вслед за ними приехал в Мачхани и царевич Александр, с 500 человек казахцев; но те, лишь только узнали, что Юлон и Вахтанг спасаются бегством, а русские их преследуют, тотчас же оставили Александра и возвратились в свои дома. Царевич, с 20 человеками конвоя, скрылся в монастыре Давида Гареджийского и, бежав оттуда по следам братьев, догнал их, не доезжая Мухрани.

После совещаний Вахтанг направил путь свой в Душет; Юлон и Александр – в деревню Кошки, откуда пошли на владения князей

Эрнстовых с намерением изгнать их из имения. Эрнстовы, предуведомленные об опасности, встретили царевичей оружием, и те, после непродолжительной перестрелки, бежали далее и скрылись сначала в крепости Цхинвале, а впоследствии ушли в Имеретию.

Царевичи просили содействия царя Имеретинского и Омар-хана Аварского. Со своей стороны царевич Александр искал помощи у ханов Ганжинского и Шемахинского. Наконец, все вместе они отправили посланника к Баба-хану, прося его помощи и содействия, и в то же самое время думали укрепить Лиахвы, для поддержания персидских войск. С наступлением весны царевичи надеялись собрать все войска окружных ханов и лезгин и при содействии их вытеснить русских из Грузии. Хотя союзники, на которых надеялись царевичи, не могли оказать помощи по недостатку сил и средств, тем не менее Лазарев, по согласию с наследником грузинского престола, принимал меры к уничтожению всякого рода покушений. После совещаний решено было предписать генералу Гулякову, чтобы он старался уговорить возвратиться к настоящей истинной власти тех, которые приняли сторону Юлона и его братьев, а всех тех, которые останутся непреклонными, арестовать, не исключая самих царевичей. К казахским татарам Лазарев отправил письмо, увещевая их не поддаваться на подговоры Александра и не нарушать общего спокойствия. Письмо оказало свое действие, и Александр не имел никакого успеха у татар.

«К крайнему моему сожалению, уведомился я, – писал Лазарев в обвещении народу карталинскому, – что некоторые из князей Карталинских сего не выполняют (то есть не исполняют желания императора Павла), духовенство чинит повиновение царю, которого нет, ибо никто еще не назначен государем императором. Почему предлагаю вам все таковые дерзости, противные благоустроенному порядку, оставить и возвратиться в должное повиновение; в противном же случае найдусь обязанным принудить к повиновению всякого непослушного. В прочем же никаким издаваемым бумагам, исключая исходящих от его светлости наследника царевича Давида Георгиевича и от меня, по повелениям моего начальства объявленным, не верить».

Такое всенародное объявление царевича Давида первенствующим в царском грузинском доме еще более разъединило обе враждовавшие партии. Братья покойного царя, с матерью своею, царицею Дарьею, хлопотали о возведении на престол Юлона, а сыновья Георгия XII и супруга его, царица Мария, хлопотали об утверждении Давида. Обе партии действовали единодушно в свою пользу, не пренебрегая никакими средствами.

В январе царица Дарья сообщала Лазареву, что вся Карталиния, Кахетия, тушины, пшавы, хевсуры и татары присягнули уже Юлону.

Она просила Лазарева не преследовать ее детей, как лезгин. Удивительно ли, спрашивала царица, если дети царя Ираклия прибудут в Кахетию? «Не находится никто такой в Кахетии, а наипаче в Кизихах, который бы два и три раза не был выкуплен из плена собственными деньгами царя Ираклия. Их хлеб его детям больше принадлежит». Хитрая женщина высказывала при этом уверенность, что император не захочет заставить изменить присяге и нарушить клятву стольких христианских душ. Царица в то же время ловко ставила вопрос о том: могут ли дети покойного Георгия получить более чести, чем дети Ираклия.

На такой вопрос ей отвечено, что принятые для благосостояния Грузии меры обнародованы, и потому странно, что она принимает на себя вид ничего не знающей о том. Кнорринг просил Лазарева сообщить царице, что своими поведением и поступками она навлекает на себя подозрение, «будто она опровергает меры, кои для общего блага предпринимаются».

Царица Дарья требовала от Давида назначения ей для приличного содержания по тридцати рублей в день. Царевич отвечал, что она имеет деревни, из которых получает хлеб, сарацинское пшено, масло, мясо, вино, дрова, кур, яйца, молоко, и, сверх того, имеет чистого дохода 4000 рублей в год. Дарья укоряла племянника в несправедливости и говорила, что все доходы ее не превышают 170 рублей в год, что он увеличил их нарочно для того, чтобы обмануть незнающих.

«Если бы даже все были обмануты, Бог не обманется, поверь мне, – писала царица. – Более всего дивлюсь тому, почему ты не бережешь себя от таких лжей. Еще писал, что если-де Парнаоз явится и присягнет на верность Государю, то получит обратно все те вотчины, которые отец твой отобрал от него на законном основании. Твой отец ничего законного не творил. Каким законом предписывается клятвопреступничество и отнятие хлеба у брата? Вы должны и то объявить Парнаозу: как вы верите в клятву и как вы поклялись ему, так ли должен поклясться и он или иначе?»

Грабежи и насилия царевича Юлона и его братьев, производивших повсюду опустошение, были причиною того, что многие из грузин боялись ехать в Тифлис и просили Лазарева и царевича Давида, как временно управлявшего царством, прибыть к ним в город Гори для принятия присяги. Имея в виду успокоить страну, а главное привести к покорности царевичей, Лазарев решился двинуться с войсками в Гори. Царица Дарья, узнавшая о намерении Лазарева идти в Карталинию, обратилась к нему с просьбою подождать и не ходить. Она обещала послать к детям и просить их разъехаться. Лазарев согласился исполнить просьбу при условиях: 1) чтобы сыновья ее не разоряли народа,

не приводили его к присяге и не производили беспокойств в стране;

2) чтобы без позволения наследника престола они не собирали войска;

3) чтобы Юлой не подписывался на баратах (указах) наследником и

4) чтобы все царевичи, дети ее, жили в Тифлисе.

Первый пункт царица Дарья назвала ложью, на второй и третий не согласилась, а на четвертый отвечала, что к этому принудить их никто не может. Давид предложил царице обдумать хорошенько предложения и дал ей на то три дня сроку. Дарья отвечала, что все грамоты, объявленные от русского императора, ложны и выдуманы, и отказалась принять посредничество в деле усмирения ее сыновей. В ответ на это ей объявлено движение войск в Карталинию. Движение оказалось тем более необходимо, что в Тифлисе получены были новые сведения о поступках Юлона. Захватив в свои руки имение Лиахвы, составляющее целую провинцию в Карталинии, Юлой отдал его зятю своему князю Ревазу Эрнстову, который обещал ему за то соединить свои силы с имеретинскими войсками, собиравшимися в верхней Имеретин под предводительством Елизбара Эрнстова. Соединение это могло заставить присоединиться к бунтующим всех горских жителей и повести к дальнейшим беспорядкам в Грузии, тем более что и сами царевичи думали уехать в Имеретию, куда отправили уже свои обозы.

«Я слышу ныне, – писал Юлону царевич Давид, – что вы отдали Лиахвы во владение зятю вашему Ревазу Эрнстову, а сами со всем семейством и братьями Парнаозом, также с семейством, и Александром, едете в Имеретию, почему объявляю, что как я по высочайшему повелению поставлен правителем Грузии, то вы не имеете никакого права жаловать кого недвижимым имением, и кроме сего ваше удаление в Имеретию с братьями вашими есть явное противничество воле государя».

«Кто вас обеспокоил, – спрашивал Давид, – что вы едете в чужую землю и своих братьев туда уводите, а оставляете собственное свое отечество?.. Оставьте ныне ваше предприятие – не идите в Имеретию, не подтверждайте сим еще вашего противничества и не окажитесь изменниками своему отечеству».

Царевичи ушли, однако ж, из Грузии, в которой временно водворилось спокойствие, так что многие грузины могли спокойно и безопасно ехать в Тифлис, не боясь попасть в руки царевичей.

Спокойствие в стране продолжалось, однако, весьма недолго.

Глава 17

Торжество объявления манифеста о присоединении Грузии к России. Происшествия в Грузии после объявления манифеста. Новое административное деление Грузии. Кончина императора Павла. Отправление в Грузию гренадерского Тучкова-2-го, мушкетерского Леонтьева и казачьего полков. Расположение войск, сделанное Лазаревым

В Сионском соборе 16 февраля собрались, по призыву Лазарева, тифлисские жители для слушания Божественной литургии. По окончании ее Лазарев объявил присутствующим о причине их приглашения. На двух языках – русском и грузинском – прочтен был народу манифест 18 декабря 1800 года, по которому Грузия на вечные времена присоединялась к России.

Католикос Грузии, царевич Антоний, отслужил благодарственный молебен с коленопреклонением. В течение целого дня колокольный звон церквей оглашал улицы Тифлиса, оживленные на этот раз значительным сборищем народа, радовавшегося, «что желания их достигли вожделенного конца».

На другой день, 17-го числа, в воскресенье, происходило объявление того же манифеста всем армянам, жившим в столице Грузии. Патриарх всей Армении, князь Иосиф Аргутинский-Долгоруков, случайно находившийся в Тифлисе, проездом в первопрестольный Эчмиадзинский монастырь, своим участием в церемонии значительно увеличил торжественность объявления манифеста.

В крепостной армянской церкви собрался народ и, по выслушании в ней утренней литургии, крестным ходом отправился через весь город в загородную армянскую церковь Банк.

Дьяконы и причетники с крестами, хоругвями и зажженными свечами предшествовали 74 священникам, шедшим в две линии. За священниками следовали 8 архимандритов, а за ними три дьякона, из которых один нес большой серебряный крест, а двое зажженные свечи. За дьяконами шли двое из знатнейших армян с портретом императора Павла, за которым шествовал митрополит в облачении, но без митры, держа на голове, на серебряном подносе, высочайший манифест, покрытый красным флером. Два дьякона несли: один митру митрополита, другой его посох. За манифестом два архимандрита несли образ Пресвятой Богородицы, за которым шел архиепископ всех тифлисских армян Сергий, с крестом в руках.

Народ огромною толпою следовал за крестным ходом.

По выходе процессии из крепостных ворот к ней присоединились царевич Давид со своими братьями и многими князьями, генерал-майоры Лазарев и Гуляков и все офицеры наших войск, бывших в то время в Тифлисе.

Патриарх Иосиф в полном облачении, с четырьмя архиепископами и четырьмя архиереями, встретил торжественную процессию в ограде соборной армянской церкви Банк.

Патриарх отдал свой крест и посох сопровождавшим его архиереям, подошел к портрету императора Павла, окадил его, потом сделал перед ним земной поклон, поцеловал его и, приподняв над головами присутствующих, громогласно произнес:

– Да здравствует великий августейший монарх со всею своею фамилиею!

– Да будет, да будет! аминь! – отвечал на это народ.

Отдав портрет несшим его, патриарх взял манифест и, положив его на свою голову, провозгласил:

– Всенебесный Творец да возвысит и укрепит царство великого Павла, яко солнце и луну, вечным потомственным временам…

– Аминь, аминь! – отвечали голоса из толпы.

Процессия вошла в церковь. Там, перед алтарем, на столе, покрытом богатою парчою, положен был манифест и поставлен портрет императора Павла.

Патриарх совершал литургию. Кроме множества народа, собравшегося в церкви, здесь присутствовал весь цвет тифлисского населения: царевичи, царевны, царица Дарья, католикос Грузии царевич Антоний, князья и все высшее духовенство. Церковь не вмещала в себе всего народа, желавшего присутствовать на этой церемонии.

По окончании литургии патриарх вышел к народу, просил его хранить верность русскому престолу и преданность к императору.

– Какая радость написана на лицах ваших, благочестивый христианский народ! – говорил Иосиф. – Я, узрев ее, побуждаюсь с благоговением, коим сердце мое теперь преисполнено, глаголати: о, день спасения нашего! О, день благоденствия, день, ведущий нас в настоящее наслаждение и спокойствие! О, день укрепления благодейственного жребия нашего! День, которого не постигли предки наши! Что же принесем мы ко Всевышнему Творцу? Благодарение ли, моления ли, низкое ли уклонение душ наших за все от Него происходящее?.. Не престанем проливать слезы, не престанем прославлять и всечестное имя Его, сподобившись щедрот человеколюбивого императора Павла, который, снисходя на уничиженное моление наше о принятии нас в подданство, не токмо не отчуждает, но обещает нам благоденствие и спокойствие, не ожидая от нас ничего иного, как только верности к богохранимому престолу своему.

– Я, нижайший пастырь ваш, – продолжал патриарх, – молю непрестанно всеблагого Бога, да продлит дни нашего монарха со всею порфироносною его фамилиею.

– Да укрепит Бог дни нашего государя великого Павла, всероссийского императора! – отвечал народ.

По окончании речи патриарха прочтен манифест на русском, армянском и грузинском языках и отслужен благодарственный молебен.

В то же самое время капитан егерского полка Таганов, с 24 казаками, ездил по улицам Тифлиса и читал манифест на русском, грузинском, армянском и татарском языках.

После церковной службы патриарх Иосиф угощал знатнейших лиц обеденным столом, который был накрыт в палатках, раскинутых в церковной ограде. Звон колоколов в течение целого для, а вечером иллюминация города закончили торжество объявления манифеста.

Объявление манифеста произвело в народе самое радостное впечатление.

«Живучи здесь полтора года, – писал Лазарев, – еще не видал такого совершенного удовольствия, как нынче существует. Со дня получения манифеста все как снова переродилось и ожило; даже можно сказать, что сердятся, если их назовут грузинами, а не говорят, что они русские».

Г. Золотарев, отправленный Кноррингом с манифестом в Грузию, вез с собою и письма к царевичам, по которым они приглашались в Санкт-Петербург. Призывая лиц царского дома к выезду в Россию, император обещал лицам женского пола полное материальное обеспечение, а царевичам награды и деревни. Желающим вступить в службу обещано принять чинами, приличными их званию.

Царевичи Иван, Баграт и Михаил, дети покойного Георгия, тотчас же изъявили желание отправиться в нашу столицу.

Они выехали из Тифлиса 9 марта, а 15 марта выехал и царевич Мириан. Прибыв на Кавказскую линию, царевичи просили Кнорринга, чтобы все принадлежащие им имения оставались непременно в том же положении, чтобы крестьяне были послушны их семействам и исполняли все предписания. Кнорринг поручил Лазареву наблюдать за исполнением просьбы царевичей.

28 марта царевичи отправились из Георгиевска, а 12 мая приехали в Петербург.

Братьев же покойного царя в Тифлисе не было. Теймураз жил в Гори, Вахтанг в Душете, а остальные в Имеретин, куда ушли они с 296 человеками свиты.

Вахтанг один принял с радостию – хотя, конечно, только наружною – известие о присоединении Грузии к России и вместе с царицею Дарьею отправил письма к царевичам, ушедшим в Имеретию, с просьбою возвратиться в свое отечество. На предложение же ехать в Россию он отговаривался тем, что будто бы Кнорринг поручил ему заботиться о продовольствии проходящих в Грузию русских войск. В сущности, он думал дотянуть до весны и сделать в Грузии новое замешательство при помощи окрестных владельцев. К царевичам Юлону, Парнаозу и Александру отправлено было также приглашение ехать в нашу столицу. Князь Мочабелов, с которым послано приглашение, нашел царевичей в Чалах, за день езды от Кутаиса. Они расположились лагерем, который обнесли плетнем. Свита их простиралась до 300 человек обоего пола. Не имея средств к существованию, царевичи обратились о том с просьбою к имеретинскому царю Соломону, своему родственнику. Царь наложил на всю Имеретию подать, известную под именем «подати для грузин». Каждый двор должен был дать по два пуда хлеба и по восьми туног вина.

Получив от князя Мочабелова письма, царевичи тщательно скрывали их от своих приближенных, на вопросы которых отвечали, что все это старое, что все сочинено Лазаревым, а что государь ничего не знает о том, что делается в Грузии.

Царь Имеретинский Соломон, бывший в то время у царевичей, по прочтении писем на другой же день оставил лагерь и уехал в Кутаис. Призвав к себе перед отъездом Мочабелова, Соломон II объявил ему, что никогда не приглашал к себе царевичей, но когда они приехали к нему сами, то, как близкий родственник, считает себя обязанным дать средства к их существованию.

Переговоры Мочабелова с царевичами продолжались недолго. Они объявили, что для них лучше умереть в Имеретии, «чем выехать в Грузию или отправиться в Россию».

Царевич Юлон приказал сказать Давиду, что напрасно он дурачится – «веселится титулом наследника, а теряет царство». Царство находится 1700 лет в его роде, а он его теряет. Юлон говорил, что теперь их зовут в Россию, а скоро Давид и сам будет туда же призван. Остальные лица царской фамилии, бывшие в Грузии, смотрели также недоброжелательно. Даже католикос Грузии, царевич Антоний, совершавший торжественную службу, при чтении манифеста «не мог скрыть своего неудовольствия, на лице изображенного».

Не радовались некоторые члены царского дома, зато радовался народ. Посланные с манифестом в разные места Грузии отовсюду привезли известие, что народ принял его с радостию; только в Памбаках магометане не изъявляли особого восторга. В Грузии стало спокойно «так, как нельзя лучше желать». Многие князья, ушедшие с царевичами в Имеретию, узнав о публиковании манифеста, ежедневно возвращались в свои дома или присылали письма с просьбою о прощении. Князья наиболее влиятельнейших в Грузии фамилий, каковыми были сардар Орбелиани, Тумановы, мелик Бебутов, Аргутинский-Долгоруков, обнаружили искреннюю преданность России. «О доме же князей Чавчавадзе и Авалова, коих семья пребольшая и имеющая большое влияние над здешними, быв весьма к России привержены, говорить уже нечего».

При таком единодушии, конечно, не могло обойтись без исключений. Лица, которые до того пользовались влиянием в правлении, занимали важные места, бывшие часто наследственными в роде, «и, имея способы к грабительству и обогащению», не могли быть довольны новою судьбою Грузии, зная, что поступки их не будут безнаказанны и произвол их будет ограничен. Таких лиц оказалось немного, и они все были известны наперечет…

Несмотря на весьма ограниченное число таких лиц, они успели, однако, подействовать на царевича Давида и свернуть его с прямого пути. Тайно от Лазарева он стал отнимать имения у одних и отдавать их другим лицам, по своему к ним расположению. Царица Марья жаловалась Лазареву на пасынка, что, по его приказанию, моуравы прибили ее человека, посланного в имения царицы за сбором доходов, и выгнали его оттуда.

Давид отнял у княгини Мухранской цилканское архиерейство. После смерти армянского архиерея тот же царевич самовольно разделил его имение на три части: одну взял себе, другую отдал одному из князей, а третью предоставил монастырю[518]. Это своеволие было до того тягостно народу, что грузины всякий раз радовались, когда узнавали, что кто-нибудь из царевичей оставлял Грузию и уезжал в Россию. «Народ и преданные столь рады отъезду царевичей, – доносил Лазарев, – что я вам описать не могу, и некоторые почти громко кричат, что большая государева милость была бы последних всех взять».

Царевич Давид продолжал между тем свои происки. Он уговаривал князей, при введении нового правления, писать императору и объявить, что они желают иметь его царем. Чтобы склонить их на свою сторону, Давид, пользуясь временною властию правителя Грузии, раздал многим из них деревни, принадлежавшие до того времени царевичам, удалившимся в Имеретию. В случае неудачи он думал уйти в горы и потому подарками ласкал лезгин, раздавая им свои вещи.

Когда же поступки царевича стали известны, то Давид на сделанное ему замечание отпирался и уверял, что ничего подобного не делал. Он окружил себя молодыми людьми, не заслуживавшими никакого внимания и не пользовавшимися достаточным уважением общества. Советуясь постоянно с ними, царевич часто делал промахи и возбуждал к себе нерасположение грузин. Все еще искавший утверждения на престоле, но мало имевший к тому надежды, Давид сделался «пасмурен», скрытен и замкнут в себе самом. Он ясно видел, что расчеты его не оправдались, что дела идут вовсе не так, как он предполагал…

Давид неоднократно говорил Лазареву, что находит перемену в поступках нашего правительства против просьб покойного царя Георгия; что если Юлой будет утвержден царем Грузии, то он уйдет к туркам. Окружавшие царевича, видя, что правление их и влияние продолжатся весьма недолго, пользуясь его слабостию и наклонностию к разгулу и разврату, находили всегда удобный случай к грабежу и набиванию карманов.

«Порядочные же люди, – доносил Лазарев, – все только нетерпеливо ожидают, чтобы поскорее здесь введен был порядок наш».

Об этом заботился также и петербургский кабинет.

Присоединяя царство Грузинское на вечные времена к своей державе, император Павел обещал сохранить ее жителям все права, преимущества, полное обеспечение собственности каждого и оградить народ от всяких внешних нападений и внутренних неустройств[519].

Исполнение последнего обещания требовало непременного введения войск в Грузию. На собственные силы грузин полагаться было нечего: хотя, по словам лиц, стоявших во главе управления царства, грузины и могли выставить до 50 000 войск, но цифра эта была крайне преувеличена. При тогдашнем междоусобии и неустройстве страны царь не мог бы собрать и трети этого числа. Правда, хотя из князей было много хороших и довольно храбрых наездников, но пехота грузинская, составленная из мужиков, «никуда не годилась, исключая тушинцев, пшавов и хевсуров, живущих в горах». К тому же все эти войска были так «застращены, что без подкрепления даже с самым слабым неприятелем дела иметь не могли».

Все эти причины требовали нового введения русских войск в Грузию. Предварительно распоряжения о движении назначенных полков необходимо было обеспечить их продовольствием настолько, чтобы не было в нем недостатка. Выполнение этого последнего условия при тогдашнем положении Грузии и ее административном управлении было положительно невозможно. Поэтому прежде всего являлась потребность в административных преобразованиях страны, составлявших главную заботу нашего правительства. К скорейшему открытию правления побуждало еще и то обстоятельство, по донесению Лазарева, «что теперь все наперерыв друг перед другом грабят, и никак удержать не можно»… «Весьма нужно, – писал Лазарев в другом донесении Кноррингу, – скорое введение наших порядков, а без сего боюсь, чтобы не огорчили народа. Слова в манифесте: всякий сохранит свое имущество, законно каждому принадлежащее, здешний грубый народ перетолковал совсем иначе, что будто государь их от всего уволил и что они теперь никакой дани платить не должны и что нет никаких с них взысканий»…

«…Думаю, что весьма нужна поскорее присяга, как самое твердое основание, а второе и какие-нибудь законоположения, ибо теперь никто ничего не знает, и потому весьма много делают недолжного». Те, которые получали часть денег из доходов, теперь, не имея их, занимались клеветой и доносами, чтобы получить, по обычаю страны, часть штрафных денег в свою пользу. Царевичи, в свою очередь, не переставали волновать и грабить народ, который желал, чтобы всех царевичей «от них взяли, также и царицу Дарью, которая всему злу и разорению корень».

Положение страны было таково, что лицам недоброжелательным было легко ловить рыбу в мутной воде. Многие из грузин, поставленные для управления народом, своими поступками увеличивали общее несчастие. Они сами приглашали лезгин на хищничество, указывали им пути и сообщали о том, что происходило в стране. Правления не существовало никакого: «от грузинского отстали, а к нашему не пристали…» «Весьма нужно, – писал Лазарев, – чтобы решительное воспоследовало положение, дабы уже все знали, чему держаться, а без сего все еще между страхом и надеждой. Кто поумнее, те понимают, но притворяются неразумеющими; кто же простее, те совсем не понимают, сколько я им ни толкую».

Имевшиеся в руках нашего правительства сведения о стране были чрезвычайно скудны во всех отношениях. Этот недостаток сведений заставлял во многих случаях действовать наугад, ощупью и, не зная страны, ограничиться применением к ней порядка, существовавшего в России. По указу сенату б марта 1801 года, вся страна составила одну Грузинскую губернию и, таким образом, вошла в состав России.

Центральное владение нынешнего Закавказья, Грузия граничила к северу Кавказским хребтом; к западу Имеретиею, от которой отделялась Хопинскою долиною, а от Ахалцихского пашалыка горами, на продолжении от урочища Топаравана до Ахбабы. С юга от Карского пашалыка она отделялась рекою Арпачаем, а от ханства Эриванского озером Гокча. К востоку река Джагор отделяла Грузию от ханства Ганжинского, а река Алазань от Джаро-Белокан.

Присоединенная к России страна заключала в себе Карталинию и Кахетию, разделенные одна от другой течением Арагвы. В Карталинии насчитывалось тогда 1682 деревни и села, а в Кахетии 324; все они были по большей части разорены. Карталиния разделялась на Верхнюю, Среднюю Грузию и Сомхетию (состоявшую из Триолеты и Борчалы), Казахи, Шамшадыль, Памбаки и Шурагель. Земли хевсуров, пшавов, тушин и осетин входили также в состав Грузии. Все пространство ее не превышало 280 верст от востока к западу и 300 верст от севера к югу. Народонаселение было около 160 000 душ[520].

Новое положение Грузии, как составной части России, дало ей новое административное разграничение.

Река Нора разделила ее теперь на две провинции: Карталинскую и Кахетинскую. В Карталинии губернским городом назначен Тифлис, который вместе с тем сделан губернским городом и всей Грузии; в Кахетии – город Телав.

В Карталинской провинции учреждено шесть городов с округами: Тифлис, Душет, Гори, Сурам, Лори и Кайкулы; в Кахетинской два города: Телав и Сигнах. К этим городам приписано было несколько селений, которые и составляли округ каждого. Остальные же города, которые находились в Грузии до присоединения ее к России, оставлены в том положении, в котором они были.

Всею губерниею должен был управлять генерал-губернатор, а каждою провинциею – вице-губернатор. Главным присутственным местом назначено губернское правление. Правлению подчинялись провинциальные канцелярии, «коим быть в Тифлисе и Телаве, с разделением дел их на два департамента: первый – суда и расправы, а второй – камеральный или казенных дел. От сих канцелярий зависят уездные суды и земские полиции, коим быть во всех уездных городах. Все магистраты городов уездных и ратуши городов безуездных ведаются в ратгаузах, коим быть в двух провинциальных городах».

В отношении духовного управления в Грузии предполагалось учредить две епархии: тифлисско-карталинскую и телаво-кахетинскую, первую во втором, а последнюю в третьем классе. В обеих епархиях предполагалось учредить дикастерии, семинарии, а в городах духовные правления. В епархии тифлисско-карталинской учредить коадъютора, под названием епископа Горийского. Жалованье духовным лицам положить такое же, какое получали лица российских епархий.

Кончина императора Павла оставила все эти предположения неисполненными и остановила на время решение вопроса о присоединении Грузии к России.

Известие, полученное в Тифлисе о смерти императора, опечалило грузин, полагавших, что, с переменою в правлении, по примеру прежних лет, будут выведены из Грузии русские войска и страна будет предана опять грабежу и междоусобию царевичей.

Страх народа был тем более основателен, что партия грузин, не желавших присоединения к России, начала распространять слухи о том, будто русские войска в самом непродолжительном времени оставят Закавказье. Обстоятельство это произвело волнение в народе. С помощью нескольких преданных России лиц Лазарев успел убедить грузин в ложности слухов и уверить их, что войска не только не оставят Грузии, но, напротив, число их будет увеличено и часть их находится уже в походе. Народ успокоился и поверил Лазареву тем охотнее, что в Тифлис уже пришло известие о скором прибытии в столицу Грузии гренадерского Тучкова-второго полка, отправленного туда еще по приказанию императора Павла.

Мы имели случай указать на то, что наше правительство сознавало необходимость увеличить число наших войск во вновь присоединенной стране. Без такого увеличения защита Грузии от вторжений хищников была невозможна. Кнорринг получил приказание отправить новые полки в Грузию. Командующий Кавказской линией затруднялся только обеспечением продовольствия на пути и трудностью зимнего перехода через горы. Он высказывал свои затруднения императору Павлу, который в ответ на это писал: «Вы говорите мне о невозможностях. Я их знаю, но измеряю оные усердием войск моих ко мне, а они должны измерять свои заслуги по мере моей признательности и щедрот. Генерал Растопчин объяснит о том вам подробнее».

Растопчин обещал от имени императора награду всем чинам за этот трудный поход. Призвав к себе Тучкова 2-го, Кнорринг показал ему рескрипт императора Павла и приказал ему ринуться в Грузию с гренадерским его имени полком.

Переправясь в городе Моздоке через реку Терек 16 марта, Тучков следовал с батальоном своего имени через Малую Кабарду, пройдя которую на границе был встречен старшинами осетин и тагаурцев, предуведомленных о походе. В сопровождении этих представителей народов он дошел до Балты, первого их селения.

Дорога от Владикавказа до Балты пролегала по берегу реки Терека, проникающего в теснины Кавказских гор. Начинавшееся у Балты ущелье было еще довольно пространно, но от Балты до разоренной тогда крепости Дарьяла начались все трудности, которые представляли громады Кавказских гор нашему отряду. Зимнее время года еще более усиливало затруднения. Шесть орудий[521], бывших при отряде, составляли главную заботу Тучкова 2-го. Обоз был оставлен позади; большая часть лошадей запряжена под орудия, и, несмотря на то что им кроме того помогали люди, отряд не мог проходить более трех верст в день. Достигнув с такими затруднениями до Дарьяла, Тучков остановился тут, чтобы дать отдохнуть людям и дождаться прибытия обоза.

Здесь настиг отряд нарочно посланный Кноррингом с известием о кончине Павла I и о вступлении на престол Александра I. Присягнув на дороге новому императору, полк двинулся от Дарьяла к селению Казбеку, лежащему неподалеку от одной из величайших гор кавказских, того же имени. Отряд на этом пути терпел менее затруднений: ущелья гор становились просторнее, подъемы и спуски были не так высоки и круты, а каменья по дороге менее крупны.

«Прибыв в Казбек, – пишет Тучков в своих записках, – захотел я посетить монастырь, на вершине горы находящийся. Пригласив с собою полковника Симоновича и несколько офицеров моего полка, поехали мы из лагеря верхом. Прибыв в деревню при самом всходе на гору, где жил священник, хранивший ключи от монастыря, должны мы были оставить лошадей и идти на гору пешком по излучистой тропинке, пролегающей близ ужаснейшей стремнины. Отдыхая по нескольку раз, мы достигли наконец до монастыря. Перед оным расстилался луг на гладкой равнине, кончающейся высоким сосновым лесом. Мы с любопытством осмотрели внутренность сего здания, и, войдя в церковь, священник отслужил нам молебен. Во время нашей молитвы, продолжавшейся не более получаса, погода менялась беспрестанно: снег, дождь, град, буря, великолепное сияние солнца следовали одно за другим».

По возвращении из монастыря отряд двинулся далее и прибыл в деревню Сион, где и расположился лагерем. Спустя несколько часов, посмотрев на лагерь, трудно было бы сказать, что солдаты устали. В лагере произошло смятение. Солдаты со всевозможною поспешностию и торопливостию таскали на ближайшие возвышения палатки, провиант, экипажи и всякий скарб. Все бежало на гору от бешеного Терека, разлившегося от падения трех снеговых обрывов, последовавших один за другим, но, к счастию, на значительном расстоянии от деревни Сион, где расположился наш отряд.

Через час вода начала убывать, и вскоре за тем бешеная река вступила в свои берега. Простояв три дня в лагере, запасшись санями для перевозки артиллерии и обоза через снеговой хребет Кавказских гор, Тучков двинулся далее и дошел до деревни Коби, последнего селения, лежащего с северной стороны хребта. Тут отряд должен был ожидать известия о возможности пройти через снеговые горы. Не ранее как через пять дней дали знать, что можно приступить к очищению дороги от снеговых завалов. Трое суток 800 человек осетин занимались этою работою и успели настолько, что можно было начать переход через горы небольшими частями полка.

Сначала Тучков отправил две роты для занятия Кайшаур, первой деревни, лежавшей на южной стороне хребта. Потом он отправил туда же целый батальон и артиллерию, которая была разобрана и положена на сани. Первый эшелон дошел благополучно до места назначения; но едва скрылся из вида второй отряд, как в лагере услышали гром упавшего нового снегового обрыва.

«Мы были в большом беспокойстве, – пишет Тучков, – до тех пор, пока посланные мною туда жители не принесли мне известия, что батальон и пушки успели благополучно дойти до деревни; что обрыв упал между пушками и отставшим обозом и завалил дорогу на три версты огромными глыбами снега».

Два дня продолжалась работа для очищения пути войскам, оставшимся в Коби. Перейдя наконец со всем отрядом в Кайшаур, дав отдохнуть солдатам, исправив повреждения в обозе, Тучков двинулся далее по берегу реки Арагвы и дошел до селения Ананура, а потом через Душет, Мцхет с церемониею вступил в Тифлис[522].

Прибытие новых войск в Грузию было как нельзя более кстати и много способствовало водворению спокойствия в крае.

Гренадерский Тучкова 2-го полк, с двумя орудиями, расположился в Гори, Сураме и Цхинвале. Занятие этих пунктов заставило имеретинского царя Соломона распустить свои войска, собранные по первому сведению о том, что русские оставляют Грузию. Царь, подстрекаемый бежавшими царевичами, думал вторгнуться в страну и разорить Карталинию. Намерения царевичей остались невыполненными. Надежда их достигнуть до чего-нибудь положительного еще более упала, когда, вслед за Тучковым 2-м, отправлены были мушкетерский Леонтьева полк и один казачий, которые, однако же, прибыли в Грузию только в мае месяце.

Таким образом с прибытием последних полков в Грузии образовался отряд из одного гренадерского, двух мушкетерских, одного егерского и одного казачьего полков с 18 орудиями.

С прибытием этих войск являлась уже возможность обеспечить страну от внешних вторжений ее соседей, большею частию коварных и преданных собственным интересам. Один батальон мушкетеров поставлен, начиная от крепости Сигнаха, в селениях, вниз по реке Алазани лежащих, «коих на 15 верстах находилось довольно». От крепости Карагача до реки Куры, протекающей против деревни Шикало, приказано расставить казачьи пикеты и вменено им в обязанность делать частые разъезды. Для подкрепления этой цепи, в случае прорыва лезгин, один батальон мушкетеров того же полка должен был стать по селениям от Марткоби до Кагабета и составить, таким образом, вторую цепь.

Столь сильный кордон признавался необходимым потому, что лезгины при своих вторжениях в Грузию по большей части переправлялись через реку Алазань ниже разоренной крепости Караго (близ Сигнаха) и, следуя через ущелье, по которому протекает река Иора, пробирались до разоренной крепости Сагурама. Здесь, основав свой стан, они высылали отдельные партии в Карталинию и прерывали сообщение от Душета до Мцхета, делая его весьма опасным для проезжих.

Прекратив возможность вторжения лезгин с этой стороны, нельзя еще было быть уверенным, чтобы Грузия была совершенно защищена от их набегов. Лезгины могли избрать себе другой путь. Переправясь через реки Алазань и Куру, пройдя мимо владений ганжинского и эриванского ханов и пробравшись к Ахалциху, они могли делать нападение как на Карталинию, так и на Кахетию. Расположив батальон, с некоторым числом казаков, по селениям Памбакской провинции, мы уничтожали и последнюю возможность лезгинам вторгаться в

Грузию. Батальон этот в то же время мог служить авангардом для действия против всяких покушений Баба-хана.

Один гренадерский батальон был оставлен в Тифлисе, а другой расположен в Гори, отделив от себя по одной роте в крепости Сурам и Цхинвал. Пост этот был необходим как для наблюдения за пограничными жителями, так и для защиты от грабежей, делаемых часто осетинами и имеретинами.

Осетины, подвластные разным грузинским князьям, производили, как выражался Лазарев, «всякие озорничества», увозили людей, грабили и совсем не повиновались своим помещикам. Подстрекаемые царевичами, бывшими в Имеретин, они были уверены, что русские войска возвратятся на Кавказскую линию. Для усмирения их Лазарев просил разрешения употребить оружие.

Для обеспечения от вторжений в Шамшадыл ганжинского хана один батальон егерского полка расположился в Борчалах. Другого же батальона, того же полка, две роты расположены были в Душете, для поддержания сообщения Кавказской линии с Грузиею, а остальные три роты должны были содержать посты на всем пространстве от Душета до Мцхета.

«От крепости Сурама до вершины реки Аглета, а от оной до вершины реки Матаверы, а оттоль до Памбак должны быть учреждены грузинские или казачьи заставы».

При таком размещении войск можно было рассчитывать на отражение лезгин и сопредельных ханов, вторгавшихся в Грузию для хищничества, грабежа и увлечения в плен жителей.

Глава 18

Письма царевича Давида и царицы Дарьи императору Александру I. Вопрос о присоединении Грузии вновь передан на рассмотрение Государственного совета. Император Александр I противится присоединению Грузии к своей державе. Рескрипт Кноррингу и отправление его в Грузию. Прибытие в Санкт-Петербург полномочных и их просьбы. Происшествия в Грузии

Царевич Давид и царица Дарья, узнав о вступлении на престол императора Александра I, торопились отправить письма с заявлением своих просьб и желаний. Давид просил императора утвердить его царем Грузии; царица Дарья просила передать этот престол старшему сыну ее, царевичу Юлону. Давид ссылался на то, что он утвержден наследником еще покойным государем Павлом Петровичем, а царица Дарья опиралась на завещание покойного ее мужа Ираклия II, определившего порядок престолонаследия, по которому трон должен переходить к братьям Георгия по старшинству рода.

«Избавьте нас от неправды, – писала царица, – и бесчестия, оказанных нам пасынком моим царем Георгием, и соблаговолите утвердить права наши, покойным супругом моим царем Ираклием в царском его доме установленные письменно».

Царевич Давид отправил письмо через Кнорринга, а царица Дарья передала его сыну своему Мириану, ехавшему в Петербург. Она надеялась, что Мириан будет лично ходатайствовать за свою мать и обратит внимание императора на ее беспомощное состояние. Царица жаловалась не только на несправедливые поступки своего пасынка Георгия, она жаловалась еще и на то, что у нее отнята большая часть имений, и она лишена средств к существованию.

«По общему всех опыту известно, – писала царица, – что словесных тварей первое есть попечение иметь пропитание для продолжения жизни своей, чему последовать должна и я, будучи не в состоянии находящихся при мне довольствовать ежедневно хотя единым токмо хлебом. Доходами, законно мне принадлежащими, пользуются другие, а я, не имея сил и оставшись без пропитания, проливая всегда слезы, провождаю жизнь свою в крайней печали. Моими же имениями, собственными моими трудами и иждивением приобретенными, владеют другие…»

Просьбы двух лиц об удовлетворении их одним и тем же затрудняли императора Александра в их исполнении и заставили, не давая преимущества ни царевичу, ни царице, вновь передать вопрос о присоединении Грузии к России на рассмотрение Государственного совета.

Не будучи лично расположен в пользу присоединения страны, Александр предложил совету вопрос: принятием Грузии в подданство России не будет ли поступлено несправедливо относительно наследников престола того царства? Руководствуясь строжайшим беспристрастием, «отвергнув вовсе цель корысти», Государственный совет признал, однако, необходимым удержать страну под скипетром русских императоров. Три основания приведены в журнале совета от 11 апреля 1801 года. Первое то, что несогласия царского дома грозят слабому царству пагубным междоусобием. Второе, что покровительство, оказываемое Грузии с давних пор Россиею, требует, чтобы для собственного достоинства империи царство Грузинское сохранено было в целости, и, наконец, третье основание то, что с присоединением страны обеспечивается спокойствие собственных границ России и приобретается полное удобство к обузданию своевольства горских народов.

Основываясь на этом, Государственный совет полагал: 1) оставить в Грузии все наши войска, которые там уже находились; 2) учредить в стране временное русское управление, разделив всю землю на семь уездов. Для управления гражданскою частию отправить в Грузию губернатора, который бы соединял в себе власть гражданскую и военную.

Члены неофициального комитета императора не разделяли заключения Государственного совета; не разделял его и император Александр, полагавший вместе с ними, что одна сила не давала никакого права присоединить к империи страну, если сами жители ее того не желали.

Находя, сверх того, многие невыгоды от подобного присоединения, члены комитета убедили императора вопрос этот вторично передать на рассмотрение Государственного совета, причем Александр уполномочил генерал-прокурора Беклешева заявить совету «о крайнем отвращении его императорского величества поступить на принятие царства того в подданство России, почитая несправедливым присвоение чужой земли».

Через четыре дня после первого своего постановления Государственный совет 15 апреля снова разбирал вопрос о присоединении Грузии. Совет остался при первом своем мнении.

Желание, заявленное всем народом быть в подданстве России, устраняло всякий вид насилия, произвола и несправедливости в деле его присоединения к империи. Притязание персидских шахов на верховную власть в Грузии и постоянное оттого разорение страны заставили народ искать покровительства России и тем избегнуть от ига варварского. Что же должно было ожидать Грузию тогда, когда она публично заявила свою радость о новом положении, в которое перешла вследствие манифеста императора Павла и в котором надеялась получить защиту и покой? Оставляя страну на собственный ее произвол и отрекаясь от покровительства, Россия предала бы ее всем жестокостям и мщению хищного соседа – Персии, ожидавшей удобного только случая к тому, чтобы захватить ее в свои руки. Величие и справедливость России требовали, чтобы Грузия не была предоставлена своим собственным силам, а оставление ее только под покровительством было бы невыгодно для самой империи.

В самом деле, покровительствуя Грузии, Россия должна была содержать там достаточно войск для ограждения ее от нападений неприятельских. Содержание этой силы вовлекало государство в излишние и бесполезные расходы. Посылать же войска в Грузию только тогда, когда в них встречалась необходимость, было невозможно. На одно приготовление пути для движения через горы необходимо было столь много времени, что соседи всегда успели бы вторгнуться и окончательно разорить страну.

«Но и для самой России вредно покидать Грузию, – сказано в журнале Государственного совета. – Оставленная своему жребию, земля сия сделается необходимою жертвою соседей своих, и христианское в той стране владение истребится. Сие одно уже угрожает границам российским пагубнейшими следствиями. Доселе спокойствие оных, исключая собственной войсковой обороны, ограждалось знатно и тем, что Грузия, имея положение свое посреди горских народов, разделяла их физически, препятствуя при малейшем соглашении свободно соединяться. Не менее того мешало царство то и политическими соображениями соединяться тем народам, кои сколь частые имеют между собою раздоры, охотно однако же соединяются для набегов на земли соседние, ради грабежа…

Может еще случиться, что народ грузинский, избегая конечного разорения от соседей своих, отдастся в подданство Порте и при сем уже событии следствия, кои оттого произойти могут для России, являют поистине страшную картину[523].

Единоверие соединит, конечно, все толпы обитателей Кавказских гор под владычество турецкое, и что тогда должно будет противопоставить силам их, в случае разрыва с Портою, коего всегда, от собственного турок непостоянства и от внушений посторонних держав, ожидать можно? Какими средствами оградить пространство более 800 верст, где с российской стороны представляется неприятелю свободный вход в места ровные, ничем не прикасаемые; с неприятельской же при первом шаге встречаются неприступные горы».

Все изложенные причины заставили Государственный совет и на этот раз склониться в пользу присоединения Грузии к России. Для большего убеждения в непреложности своего мнения совет полагал необходимым послать Кнорринга в Грузию для того, чтобы он на месте мог определить положение страны и ее потребности и беспристрастно исследовать, может ли Грузия оставлена быть царством независимым.

По повелению императора Александра, теперь согласившегося с мнением Государственного совета, Кнорринг отправился в Грузию, имея в руках замечательный рескрипт императора.

«…При восшествии нашем на престол, – писал Александр, – нашли мы, что царство сие по всем государственным актам присоединено уже к империи и в сем качестве объемлемо всею святостию учиненной нам от всех наших верных подданных присяги. В таковом положении дел и при облежащей страну сию нашей воинской силе имели бы мы считать власть нашу в ней непоколебимо утвержденною, тем более что, по дошедшим до нас предварительным сведениям, удостоверены мы, что желания и полномочия возвратившихся посланников с принятыми мерами совершенно сообразны. Не скроем мы также от вас, что достоинство империи, безопасность наших границ, виды Порты Оттоманской, покушения и порывы горских народов, все уважения собственных России польз от давних времен заставляли правительство помышлять о сем происшествии и желать сего события.

Измеряя существо его единственными нашими выгодами, мы не можем не признать всей их силы, но пользам царств земных, в правилах вечных, предустановлена другая мера, единая, истинная и непреложная: справедливость и неприкосновенность к общенародному праву. Во всех внутренних и внешних делах наших, положив себе сию истину в неподвижное основание, вследствие того и при настоящих расположениях о Грузии желаем мы прежде всего удостовериться:

Первое, действительно ли внутреннее положение сей страны таково, что с едиными силами своими не может она противостоять властолюбивым притязаниям Персии, ни отразить набеги облежащих ее горских народов, ни потушить внутренние вражды, междоусобною войною ей грозящие, что оставить ее царством отдельным и самобытным на произвол судьбы было бы не соответственно ни величеству империи, издревле ей покровительствующей, ни нашему великодушию.

Второе, на собственном ли убеждении необходимости и отечественной пользы основано было преклонение царства сего под российскую державу и единодушно ли все высшие состояния и народ признали поступок сей себе во спасение, или, увлекаемые предприимчивостию известного рода людей, уступили они страху замыслов и посторонним внушениям более, нежели истинному сознанию польз своих.

Возлагая на вас собрать на самом месте все сии удостоверения и на сей конец поручая вам отправиться в Грузию, мы несомненно надеемся, что, быв проникнуты началами, нас в деле сем руководящими, вы взойдете к самым первым его источникам, взвесите силу царства сего и сравните его с противодействием внешним и внутренним; вникнете в расположение ума народного, узнаете нужды его и следствия сих нужд в его желаниях; наконец, удостоверитесь, искренно ли убеждены они и пребывают в том мнении, что приятие их под российскую державу есть единое средство к их спасению, и тогда по удостоверению сему займитесь вы примерным положением для образования будущего в стране сей управления. Вы будете при сем иметь в виду, что не для России присоединяется сей народ к империи, но собственно для него; что не наших польз мы в сем ищем, но единственно его покоя и безопасности, а потому в положениях ваших об управлении не оставите вы принять в уважение права его, сообразиться с нравами, обычаями и умоначертаниями; словом, вы будете взирать на страну сию не так, как на страну полезных нам приобретений, но как на народ, взыскивавший присоединиться к империи для собственного его счастия и дабы в недре ее обрести конец несчастиям, его обуревающим».

Собрав все сведения на месте, Кнорринг должен был приехать в Петербург для личного объяснения с императором. До возвращения же его правительство не решало вопроса о присоединении Грузии, несмотря на то что послы прибыли уже в Санкт-Петербург с полномочием от народа.

Основываясь на том, что Грузия по манифесту императора Павла принята уже в подданство России «на вечные времена», уполномоченные просили о заключении торжественного обоюдного акта, как то им было обещано покойным государем. Представители народа просили содержать царство «в отеческом благопризрении», заботиться о благосостоянии народа, добровольно подвергшего себя вечному подданству, дать ему права и преимущества коренных подданных России и, наконец, защитить его от внешних и внутренних врагов.

«Мы же, налагая на себя новое подданство, обязуемся по оному нести и наблюдать, по возможности царства, все те службы, кои возлагаемы на нас будут».

Основываясь на грамоте Георгия и на словах Ростопчина послам, переданным от имени императора Павла, уполномоченные привезли прошение, в котором просили о назначении одного из царевичей наместником, с наименованием царем Грузии, придав ему в помощь русского чиновника. Новый правитель не имел права ни делать распоряжений, ни издавать законов без помощника и обязан был подписывать все указы и акты после того, как подпишет их тот, кто будет назначен ему помощником. Точно так же во всех остальных учреждениях и управлениях Грузии предполагалось назначить, вместе с грузинами, русских чиновников, как руководителей.

Полномочные просили учредить в царстве пять судебных мест, наименовав первое советом или департаментом сената, второе правлением царства, а остальные три в провинциях, назвав их уездными.

Такое число судов признавалось достаточным при «необширности царства, а буде кому, – писали полномочные, – за столицею живущему необходимая нужда потребует ехать с какой-либо просьбою в столичный город Тифлис, то нет места, кое бы расстоянием простиралось долее четырех дней пути».

В Тифлисе предполагалось учредить еще один суд, под названием словесного, для скорого решения споров и словесных просьб. Сами грузины сознавали необходимость в устройстве полиции для того, чтобы в городе «бедные обыватели могли спокойно жить и крестьяне привозить туда нужное для города, безо всякого от кого-либо притеснения, и производить свободно каждый свой промысел, а не так, как, по азиатскому обычаю, кто сильнее, тот и на торжище все имеет и обывателя притесняет».

Так как большая часть пограничных имений принадлежала царевичам, то для спокойствия страны полномочные просили отобрать от них имения и дать взамен их другие внутри Грузии. По границам построить крепости и таможни для сбора пошлин с товаров.

Вдовствующим царицам и царевнам просили назначить пенсии, а принадлежащие им имения взять в казну. Всем тем царевичам, «кои по слабому их здоровью или по старости лет останутся в отечестве, пользоваться собственностию, им принадлежащею, а тех, кои, без сомнения, возымеют желание приехать и пасть к стопам своего государя, принять в службу и вместо тамошнего их имения наградить чем благоугодно будет, а тамошнее причислить к казенному».

Нельзя не сказать, что грузины хотели устроить свое благосостояние на русские деньги. Они искали прав и преимуществ с коренными русскими, и хотя не отказывались за то нести некоторые обязанности, но вместе с тем домогались льгот и привилегий. Вступая в подданство, называя себя русскими подданными, они просили об освобождении их на некоторое время от податей и избавлении от рекрутских наборов.

Князьям, занимавшим при царях важные должности и которые по старости не пожелают поступить на службу, просили, с учреждением нового правления, назначить пенсии, а о доходах царства говорили, что приведут их в известность впоследствии…

Доходы были столь незначительны, что посланники, прося о постоянном содержании в Грузии 6000 русского войска, находили необходимым оговориться, что провиант для них должен быть покупаем по распоряжению русского правительства на деньги и на рынках.

Все эти просьбы и заявления грузинских послов оставлены без исполнения до приезда Кнорринга из Тифлиса в Санкт-Петербург. Отчет его должен был служить основанием при решении вопроса о присоединении Грузии.

15 мая Кнорринг выехал из Моздока в Грузию. Народ, думая, что он послан для того, чтобы привести в исполнение предначертания императора Павла, повсюду встречал его с радостию и восхищением. Начиная от границ и до самого Тифлиса, толпы, собравшиеся на дороге, встречали, ожидали и провожали Кнорринга с радостными восклицаниями.

Получив сведения о выезде Кнорринга, Лазарев собрал в Тифлисе знатнейших лиц страны. Ответы их и указания на вопросы Кнорринга должны были служить основным материалом для составления отчета и сведений о крае.

Едва Кнорринг приехал в Тифлис, как царевич Давид обратился к нему с разъяснением прав своих на грузинский престол. Царевич писал, что покойный отец его Георгий «принес в жертву царство свое» покойному императору Павлу с тем только намерением и просьбою, чтобы наследник, его сын, оставался на законном своем престоле.

Давид просил дозволения Кнорринга отправить посланника в Петербург, так как, за болезнию, он сам ехать туда не может, для представления императору его просьб, а главное для того, чтобы узнать о поведении грузинских послов и о том, чего они просили у нашего правительства.

Не удовлетворив просьбы царевича, Кнорринг, напротив того, нашел необходимым удалить Давида от всех дел по управлению царством.

«Прибыв в Грузию по высочайшему повелению, – писал он во всенародном обвещении, – для исполнения дел, монаршим доверием на меня возложенных, и особенно для точного опознания внутреннего земли грузинской состояния, нашел я множество перемен, введенных по кончине блаженной памяти царя Георгия Ираклиевича вопреки священному его императорского величества к Грузии манифесту и другим высочайшим соизволениям, в рескриптах, ко мне последовавших, изображенным.

Иные владельцы лишены дарованного им царскою властию достояния; другим оное умножено новым назначением деревень и должностей, с доходами сопряженных; некоторые потеряли свои чины и заступили их места другие, и словом явились такие новизны, кои, завися единственно от самовластия государя, нарушают достоинства императорского о Грузии слова, объявленного уже целому свету. Не место здесь описывать подробно все вкравшиеся беспорядки: всякому из обывателей грузинских оные известны; но, имея долг соблюдать в точности высочайшую волю и упразднив по перводошедшему ко мне сведению все повелениям императорского величества противное, в вящшее утверждение права всех вообще и каждого особенно из обитателей земли грузинской, объявляю им во всенародное известие, что до будущих его императорского величества предписаний имеет все оставаться в Грузии на том положении, каковое было при последнем часе кончины его высочества царя Грузинского Георгия Ираклиевича, и, следственно, все сделанные потом, доселе властию прав на то не имевшею, перемены, с оглашения сего обвещения должны потерять свое существо. Дела сего рода рассмотреть и привести немедленно в довлеемый порядок возложил я на особых чиновников, под председательством генерал-майора Лазарева…»

Князья мдиван-беги: Заал Баратов, Игнатий Туманов, Иоанн Челокаев, Сулхан Туманов и тифлисский обер-полицеймейстер мелик Дарчи Бебутов назначены были в состав нового правительства. Правительство это обязывалось разбирать все те дела, за решением которых грузины прежде обращались к царю. Оно не могло решать дел уголовных, о которых обязано было относиться к Кноррингу.

«Всякий из обитателей земли грузинской, – писал Кнорринг, – ведая, что покой народный без власти существовать не может, все-конечно, заключит, что учреждение правительства, составленного из чиновников, доверие отечества своего приобретших, есть следствие необходимости. И потому каждое состояние народное земли грузинской и всякий из обитателей ее обязан, по введенному издавна порядку, входить о делах своих никуда, как только в оное грузинское правительство; поступать по его предписаниям и всем посторонним неправым присвоеньям власти, на правительство сие возложенной, не быть послушну, ибо сие противно священной императорского величества воле».

Новому грузинскому правительству вменено было в обязанность отобрать в свое распоряжение имения, принадлежащие тем царевичам, которые находились в Имеретин, и розданные царевичем Давидом разным князьям. Доходы с этих имений до возвращения царевичей поступали в общие грузинские доходы особою статьею. Детям царя Георгия, не имеющим деревень и доходов, приказано выдавать по сто рублей в месяц на содержание. Царевичу Давиду, по незначительности доходов с имений, ему принадлежащих, назначено 500 рублей в год добавочных из общих грузинских доходов. Точно так же и из тех же доходов царице Дарье назначена пенсия по 300 рублей в месяц.

Вместе с тем для сохранения тишины и спокойствия в Тифлисе устроена полиция. Весь город разделен на три части: первые две в самом городе, а третья в предместье, называемом Геретубань. Авлабар же, как предместье, принадлежащее царице Дарье, из уважения к ней, оставлено в том виде, как было. Впрочем, Кнорринг предоставил Лазареву, в случае добровольного согласия царицы, учредить и там полицейскую часть. По уставу, полиция обязана была иметь точные сведения о числе домов и жителей города по вероисповеданиям, о числе и звании приехавших и уехавших, о состоянии здоровья жителей.

Удаленный от дел, царевич Давид был крайне недоволен распоряжениями Кнорринга. Будучи правителем царства, он сливал свои интересы с выгодами России. «Известно вам, – писал он в одном письме Лазареву, – что Грузия ныне уже не есть Грузия, а Россия, и жители оной отныне суть подданные империи». Теперь же, с удалением от правления, он стал явным противником нашего правительства и всеми силами старался вредить как русским, так и вновь образованному правительству.

«Четыре плута и один дурак правят всею здешнею землею, – писал он к князю Бегляру Орбелиани. – Сей дурак двух лезгинских мальчиков джарских поймал, за что они одного солдата поймали, руки отрубили, нос отрезали и отпустили[524]. Сие Лазарев скрывает. Сверх же того русские обижают, на базаре отнимают и князей бьют. Ныне билеты учреждены; у кого билета нет, к себе не допускают[525]. Князья на улицах валяются. Ивану (царевичу Иоанну) напиши, ежели до сентября не будет, так после губерния останется, дело вечно испортится. Непременно напиши, чтобы сменили собачьего сына».

Царевич распускал слухи о полученном будто бы им письме из Петербурга, в котором император Александр утверждает его царем Грузии; что объявление, сделанное Кноррингом, самопроизвольно и противно желанию императора; что с воцарением своим будет мстить тем, кто ему теперь не повинуется, и что, наконец, лезгины напали на русские войска, многих перебили, а еще более увели в плен. Из одной крайности Давид бросился в другую: из приверженца России, каким был вначале, он стал теперь непримиримым врагом каждого русского. Он клеветал на Кнорринга за то, что тот удалил его от управления; клеветал на Лазарева, что тот разорил и ограбил всю Грузию, что он пошел к Эривани[526] взбунтовать турок, персиян и лезгин.

Давид жаловался на Лазарева, что он отнимает имения. Лазарев на запрос Кнорринга отвечал, что это делает грузинское правительство, отбирая у тех, которым раздал Давид самопроизвольно, и возвращает тем, которые имеют от покойного царя грамоты на право владения ими.

Давид все еще рассчитывал на возможность попасть в состав временного правительства. «Спите или что вам сделалось, что не стараетесь? – спрашивал он Николая Оникова, бывшего в Петербурге при царевичах. – Кнорринг прибыл сюда и отрешил меня от всех дел, а Лазарев, выбрав четырех плутов, определил в грузинское правительство. Дела все они отправляют, а я ни в какое не вмешиваюсь… Игнатий (князь Туманов) как может управлять Грузией)?»

Волнуя народ ложными разглашениями, царевич Давид уверял всех, что Лазарев имеет, но скрывает повеление императора Александра, опровергающее манифест покойного императора Павла. Легковерный народ волновался; преданные нам князья и дворяне боялись за свою участь, и Лазарев не скрывал своего опасения о дурных последствиях от подобного положения дел.

«Лучшее, по мнению моему, средство, – доносил он, – чтобы всю багратионовскую фамилию отсюда вывезти, а доколе она здесь будет, беспорядкам не будет конца».

Обвиняя представителей России, Кнорринга и Лазарева, в произвольных поступках и притеснении, Давид бунтовал лезгин и уговаривал соседних ханов действовать против Грузии, в которой собирался царствовать.

Подговоры и просьбы царевича не пропадали бесследно: они отражались невыгодно на бедных грузинах, терпевших разорение и от своих, и от соседей, из которых в числе первых недоброжелателей Грузии можно назвать эриванского хана.

Поступки эриванского хана относительно России были чрезвычайно противоречивы. То он искал покровительства императора и посылал своих послаников для переговоров по этому делу, то оказывал неприязненные действия против Грузии, зная, что она состоит под защитою России.

Пользуясь, так сказать, двусмысленным положением Грузии и следуя просьбам царевичей, он призвал к себе памбакских агаларов или старшин и стал требовать, чтобы все памбакцы немедленно поступили в его подданство. Мегмет-хан Эриванский успел настолько, что агалары согласились на его требование. Вслед за тем эриванский хан прислал в Памбаки 400 человек эриванцев и вывел в свои владения до 14 деревень, заключавших около 6000 жителей, с их агаларами.

Причиною удаления памбакцев были притеснения, претерпеваемые ими от моурава князя Орбелиани, управлявшего ими за отсутствием тестя покойного царя, князя Цицианова, бывшего в Петербурге.

Лазарев, узнав о волнениях, происходящих в Памбаках, тотчас же написал эриванскому владетелю, чтобы он оставил свои дерзкие замыслы. Не надеясь, однако же, на выполнение своего требования и для предупреждения дальнейших беспорядков, Лазарев выступил из Тифлиса (30 июня) с батальоном егерей своего полка, батальоном мушкетерского генерал-майора Леонтьева 1-го полка, тремя легкими орудиями 17-го егерского полка, 100 казаками и несколькими сотнями (до 500) грузин, с одним грузинским орудием, под командою сардара князя Ивана Орбелиани.

Ханы Эриванский, Нахичеванский и важнейшие чиновники ханств, узнав об этом движении, собрались на совещание и говорили, что нельзя допустить христиан до владычества над мусульманами и потому необходимо защищать от русских Памбакскую провинцию. На этом основании решено было собирать войска.

Несмотря на единодушное желание совета действовать неприязненно против России, Мегмет-хан находил лучшим и более выгодным для себя вступить сначала в переговоры с Лазаревым и покончить недоразумения свои возможно мирным путем. Он отправил к Лазареву своего посланника с объявлением, что Памбакская провинция принадлежит ему, хану, так как он имеет фирман Ага-Магомет-хана о пожаловании ему оной во время разорения Грузии и потому вступает во владение ею.

– Хан не намерен иметь с русскими неприязненных действий, – говорил эриванский посланник, – напротив, он ищет покровительства государя императора и просит, чтобы вы за Памбакскую провинцию не вступались. Для императора гораздо лучше иметь в подданстве самого хана, нежели Памбакскую провинцию.

Лазарев просил передать хану, что обязанный наблюдать за тем, чтобы все жители Грузии находились в полном спокойствии и безопасности, он следует на границу и требует от хана оставить свои происки.

Явившись с отрядом в Памбаки и удостоверившись, что народ, уступивший угрозам хана, покинул свои дома, Лазарев воззванием от 11 июля требовал, чтобы жители, под опасением строгого наказания за ослушание, возвратились в свои жилища.

Тотчас после воззвания явились жители пяти деревень. Для большего ободрения остальных отряд двинулся далее и пришел на границу Эриванского ханства. Здесь явился к Лазареву другой посланник от Мегмет-хана, с новыми уверениями в том, что хан не желает иметь неприязненных действий с Россиею. Князь Тарханов послан был в Эривань с поручением требовать от хана возвращения остальных агаларов, находившихся в Эривани. Эриванский хан тотчас же отпустил арестованных и объявил Тарханову, что, имея право на Памбаки, на основании фирмана Ага-Магомет-хана, подговорен был к завладению этой провинцией грузинскими царевичами.

Действительно, царевич Давид известил хана, что против него отправлено 400 человек русского войска, и убеждал его не отдавать русским Памбакской провинции, которую Давид уступал хану. Царевич просил содействия эриванского хана к овладению престолом, обещаясь платить ему ту самую дань, которую хан прежде платил царям грузинским. Вахтанг, Юлон и Александр тоже просили помощи к освобождению Грузии от русских. Прибывший из Эривани армянский архиепископ Григорий, которому Мегмет-хан показывал письма царевичей, подтверждал достоверность этой переписки.

Царевичи обнадеживали хана, что если он будет сопротивляться России, то получит помощь из Имеретин; что Юлон и Александр, соединясь с Шериф-пашою Ахалцихским и с имеретинским царем, будут действовать с одной, а лезгины сделают нападение с другой стороны.

Давид не советовал хану искать покровительства России.

– Ты видишь, что с Грузиею делается: так и тебя выгогонят, – говорил хану посланник царевича.

Близость наших войск заставила, однако же, хана отклонить просьбу царевичей и отправить к Лазареву посланника еще раз.

Оставив в Каракалисе батальон мушкетеров, роту егерей, артиллерию и казаков, Лазарев чрез Борчалы и Казахи возвратился в Тифлис. Прежде своего возвращения он должен был послать отряд из казахов[527], под начальством князя Чавчавадзе и князя Соломона Авалова, для удержания в повиновении шамшадильцев, которых ганжинский хан уговорил переселиться к себе.

Со стороны Ахалциха граница Грузии также не была обеспечена.

В марте 1801 года Сабуд-паша Ахалцихский, человек, расположенный к России, удерживавший лезгин и турок от вторжений в Грузию, был изгнан из Ахалциха родственником своим Шериф-пашою.

Сабуд-паша удалился в Эрзерум, где и назначен был эрзерумским и чалдырским губернатором.

Для изгнания из Ахалциха Шериф-паши Сабуд-паша обратился с просьбою к царевичу Давиду, который отправил в помощь ему из Грузии казахов под начальством мелика Абова. Узнав об этом, Кнорринг приказал вернуть грузинские войска и советовал царевичу Давиду не вмешиваться в турецкие дела.

Лишенный помощи, Сабуд-паша просил свидания с Лазаревым, которое и состоялось 11 июля.

Стараясь уверить во всегдашней преданности своей к России и показав фирман султана, повелевающий прислать голову Шериф-паши, Сабуд просил Лазарева оказать ему свое содействие нашими войсками и тем сделать угодное союзной России Порте Оттоманской.

Не дождавшись от Лазарева ответа, Сабуд-паша должен был претерпеть новые испытания и гонения.

Имея личного врага в Юсуф-паше, начальнике войск, действовавших тогда против Франции, и которого Порта всеми силами старалась обласкать, Сабуд скоро, по проискам Юсуфа, потерял место губернатора и должен был просить позволения поселиться в Грузии. Не получив разрешения, он удалился в Имеретию, под покровительство царя Соломона II. При помощи денег Шериф-паша успел подкупить имеретинского царя и царевича Александра. Несмотря на настояния и просьбы Лазарева, Сабуд и бывшие с ним шесть человек были обезглавлены, и головы их отправлены к Шериф-паше. Царь Имеретинский получил за этот злодейский поступок десять мешков пиастров; царица – образ, осыпанный драгоценными камнями; царевич Александр – пять мешков и два имеретинских чиновника – четыре мешка пиастров. Кроме того, Соломон отправил к Шериф-паше своего чиновника принять по договору еще восемьдесят мешков.

Изгнание Сабуд-паши из Ахалциха было весьма неприятно нашему правительству. Оно потеряло в нем человека, преданного России, удерживавшего лезгин от хищнических вторжений в Грузию. Лишение Сабуда достоинства паши развязывало руки лезгинам, которые по-прежнему не переставали на всех границах делать нападения и хищничества. Так, 29 мая 1801 года партия лезгин ограбила селения грузинские на правом берегу Куры, неподалеку от Тифлиса, причем они захватили в плен 80 человек мужского и женского пола и отогнали 800 штук скота.

Июня б лезгины сделали нападение на казачий табун и отогнали лошадей.

Преследуемые в обоих случаях, они бросили свою добычу и пленных, которые и были возвращены в свои дома.

Июля 6 партия лезгин пробралась густым лесом со стороны Алазани к пасшимся в пяти верстах от селения Велисцихи лошадям Кабардинского мушкетерского полка, но, не успев их отогнать, скрылась и повторила, хотя также неудачно, свое нападение 8 июля, в числе до 400 человек.

Находясь на службе и жалованье ахалцихского паши, лезгины чаще всего делали с этой стороны вторжение в Грузию. 20 июня получено было сведение, что значительная партия лезгин вторглась в грузинские пределы для разорения деревень, лежащих на правом берегу Куры, около Ахалкалак. Командовавший войсками на границах Имеретин подполковник Симонович приказал роте своего имени подвинуться из деревни Бреты в Корель, а роте капитана Рейха – из Гори в деревню Доеси. Взяв роту из Корели и роту 17-го егерского полка майора Плеста, с бывшими при нем казаками и грузинскими князьями, всего 79 гренадер, 48 егерей, 22 казака и 100 грузин, Симонович, переправясь через хребты гор Мамцулари и Гужарет, думал идти по следам лезгин, а капитану Рейху поручить наблюдение со стороны Ахалкалак. 21 июня Симонович прибыл с отрядом к разоренной грузинской деревне Згудери, и затем, пройдя реку Гужарет, миновав турецкие границы у вершины реки Кции и озера Бискуры, он достиг до грузинской деревни Сапитсадо. 24 июня, поднявшись выше деревни, на высоте реки Кции, он встретил лезгин, возвращавшихся к Ахалциху в числе до 760 человек.

Лезгины потянулись к реке Кции. Симонович преследовал их сначала, но потом оставил и занял на большой дороге, ведущей чрез триалетские поля, выгодное место. Отдохнув здесь, он двинулся чрез реку Кцию к высотам и дефиле Кохадшеби, где соединяются дороги в Тифлис, Манглис, Мцхет, Ахалкалаки, Ховли и другие места, Движение это лезгины приняли за отступление и атаковали Симоновича, но были отбиты и прогнаны в ахалцихские владения, в свой стан, находившийся в дефиле Артаюрты, близ города Хертвиза, где они содержали пленных грузин и скот.

8 и 10 августа лезгины снова вторглись в Грузию и, спустившись в урочище Хиоби, думали напасть на деревню Херцхиулы, но преследованные нашими войсками ушли обратно.

Хотя Лазарев и просил пашу запретить лезгинам подобные грабительства, но Шериф-паша, получая письма, издавал только разные запретительные повеления, а между тем сам покупал у них пленных, снабжал хищников провиантом, делал старшинам подарки; Лазареву же писал, чтобы тот не пропускал лезгин через границу. Паша сообщал, что он выгнал лезгин, но часть из них карсский паша нанял себе.

Лезгины хищничали и в то же время искали покровительства России. В сентябре они несколько раз обращались с просьбою о подданстве и наконец при объезде Лазаревым кахетинской границы прислали с тою же просьбою двух депутатов и просили, чтобы Лазарев дал им письменный ответ. Лазарев не соглашался и высказал свое мнение на словах; но депутаты не хотели ехать от него без письма. Тогда, написав им письмо, Лазарев требовал аманатов в залог верности. Прочитав письмо, лезгинские старшины разорвали его, сожгли дома своих посланников, одного из них убили и отказались исполнить наши требования.

Получив обнадеживание в помощи от ханов Шушинского, Шемахинского и других и зная, что подобный поступок не может остаться безнаказанным, лезгины, отправив большую часть имущества в Дагестан и частию зарыв в земле, решились сопротивляться. Лазарев просил разрешения Кнорринга двинуться в Джаро-Белоканы, для безотлагательного наказания хищников, тем более что горы, покрытые снегом, лишали их возможности получить откуда-либо постороннюю помощь. Кнорринг отклонил это предложение и советовал Лазареву не делать никаких «приглашений подданства, тем паче лезгинским обществам, яко народу непостоянному».

Видя прибыльное ремесло лезгин, турки также стали участвовать в грабеже и нападениях лезгин на Карталинию. Император Александр приказал сообщить Порте, чтобы она запретила Шериф-паше делать своеволия; начальствующему же в Грузии предписано, что если и затем хищничества не прекратятся, то при всяком покушении лезгин на вторжение делать возмездие в землях паши.

Царица Дарья объявила, что, из усердия к государю, она желает склонить к поступлению под покровительство России внука своего, имеретинского царя Соломона II. Лазарев отвечал, что без разрешения не может согласиться на это. Тогда Соломон сам обратился с письмом к Лазареву и просил дозволения отправить своего посланника в Петербург. Император Александр приказал отклонить имеретинского царя от такого намерения, для сохранения согласия с Портою, в зависимости которой считалась Имеретия. Император поручил Кноррингу со всеми вообще окружными ханами сохранять только дружественные сношения.

Кроме царя Имеретинского, ханов Эриванского и Нахичеванского, хойский Джафар-Кули-хан, удаленный Баба-ханом от управления Хойским ханством, отправил к Лазареву посланника с объявлением, что он ищет покровительства русского императора, не желая в помощь себе ни войск, ни содержания.

Султан Елисуйский писал также, что он желает служить русскому государю, как служил при графе Валериане Зубове.

Кнорринг, получив сведение о желании ханов, сообщил Лазареву, чтобы тот не только удерживался от всяких приглашений к подданству, но даже и наказание горских народов за набеги на границы царства оставил до того времени, когда в самой Грузии водворится порядок и мы тверже укрепим в ней свое владычество.

Таким образом, главною задачею командовавшего войсками являлись полное обеспечение границ и защита их.

Сделав новое размещение войск, соответственно потребностям[528], Кнорринг оставил Грузию и отправился в Санкт-Петербург.

Глава 19

Мнение Кнорринга о внутреннем и внешнем положении Грузии. Заседание Государственного совета 8 августа 1801 года. Мнения его членов по вопросу о присоединении Грузии к России. Манифест о присоединении Грузии. Положение о внутреннем управлении страны

Двадцать два дня пробыл Кнорринг в Грузии.

15 июня он был уже на линии и собирался отправиться в Санкт-Петербург.

По мнению его, внутреннее и внешнее положение Грузии было таково, что с одними своими силами она не могла ни противостоять властолюбивым притязаниям Персии, ни отражать набеги окружающих ее горских народов. После нашествия Ага-Магомет-хана Грузия была так слаба, что из 61 000 семейств, насчитываемых до нашествия, теперь в ней оказывалось едва 35 000 семейств.

Действия и поступки внешних врагов Грузии не могли не быть приняты в особенное внимание нашим правительством. Царство прилегало: на восток к аварам, лезгинам и прочим дагестанским народам; к западу граничило с турецкими владениями и Имеретией; к югу прилегало к Ганжинскому и Эриванскому ханствам; на севере окаймлялось разными кавказскими народами, соседними нашей Кавказской линии.

С севера Грузии не предстояло большой опасности, но со стороны востока и юга она подвержена была беспрестанным нападениям дагестанских народов и ганжинского хана. Последний отыскивал права свои на Шамшадыльскую провинцию, давно приобретенную оружием грузинским. Многочисленные силы аваров и лезгин были всегда вредны для Грузии. Живя грабежом и разбоем, занимаясь беспрестанно войною – или по найму, или в надежде получить добычу, – народы эти многочисленными толпами вторгались в Грузию, открытые границы которой не представляли к тому никаких затруднений. Горы и леса внутри страны и неимение готовых войск поощряли воровское вторжение лезгин. Поселяне, не имевшие у себя удовлетворительного оружия, сами должны были отражать набеги. Со стороны Ганжи Грузия также не представляла препятствий ни естественных, ни искусственных. Путь персиянам был так удобен и открыт, что они в одни сутки из Ганжи могли явиться под стенами Тифлиса. Ганжинский хан считался лучшим проводником персиян: он провел к Тифлису и Ага-Магомет-хана при вторжении его в Грузию.

Турки хотя сами собой не делали покушений, но сопредельные паши, начальствуя в областях наследственно и содержа свое собственное войско, комплектовали его лезгинами и другими дагестанскими народами. По обыкновенному своеволию и неукротимости лезгины впадали иногда со стороны Ахалциха в Карталинию и разоряли ее селения. В отражении их Грузия не могла даже надеяться на своих единоплеменников имеретин, причинявших им более вреда, чем пользы. Поступки имеретин при вторжении Ага-Магомет-хана свидетельствуют, насколько могла положиться Грузия на их содействие.

Сами же грузины не могли противостоять неприятелю. Народ был в крайнем порабощении у дворянства, наблюдавшего только собственную свою пользу. Большинство князей и дворян делились на две враждебные партии. Царевичи Юлон и Давид были представителями этих двух партий, из которых более многочисленною казалась партия Юлона. Обе стороны не хотели уступить друг другу, и Грузия, предоставив одному из царевичей престол, должна бы была вынести предварительно жестокое кровопролитие и междоусобную брань, и тогда уже «из печальных остатков своих составить слабую тень самобытного царства», для того чтобы подвергнуться или самовластию персиян, или грабежу других хищных народов.

Неудивительно, что люди передовые, представители народа грузинского, давно желали передать страну под защиту России. Ираклий II был одним из первых, предвидевших скорую гибель своего царства. Он просил еще у императрицы Екатерины II дозволения лично видеться с графом Гудовичем для объяснения по делам, касавшимся интересов России и «страны кавказской». За нашествием Ага-Магомет-хана свидание это не состоялось. Преемник Ираклия II, сын его Георгий, разделял желание и виды своего отца и, хорошо зная состояние страны, свойства своего народа, несогласия, уже открывшиеся в царском семействе, понимал, что Грузия без посторонней защиты утонет в потоках братской крови. Георгий предпочел, не жертвуя общим благосостоянием властолюбию своих братьев и родственников, отдать страну в подданство России. Призвав, тайно от своих родственников, князей Чавчавадзе, Авалова и Палавандова, он передал им свое задушевное желание, инструкцию действий и отправил в Петербург…

И сами царевичи хорошо сознавали как свое тогдашнее положение, так и положение страны, ими разоряемой. Еще в начале 1801 года царевич Вахтанг, узнав о желании императора, чтобы никто не был утвержден царем Грузии, писал между прочим Кноррингу, «что такое известие ему весьма приятно». «И без того, – прибавлял он, – русский император есть наш государь, а мы его подданные и рабы, и я считаю за большое себе счастие, чтобы никому не быть в Грузии царем».

Царевич указывал на то, что если и поступает противно воле императора, то принужден к тому противниками, царевичем Давидом и его родственниками.

«Не будь этого, – писал он, – и знай мы настоящее положение вещей, я бы не оказал сопротивления ни в чем, а, напротив, был бы рад этому делу; да и прочие братья мои, думаю, также примут сообщаемую вами высочайшую волю».

«Я не осмелюсь утверждать, – доносил Кнорринг, – чтобы все высшего состояния люди взирали на присоединение Грузии к империи и прежде и теперь равнодушно. В дворянстве грузинском окажется половина желающих видеть над собою царя и образ прежнего своего правления, дабы только удержать права, наследственно получать достоинство и сопряженные с тем доходы, обольщаемых царевичами с одной и мнимо устрашаемых переменами с другой стороны, которые, однако же, в пребывание мое в Грузии чувствования свои хранили безмолвно. Но все прочие, основательнее размышляющие, ведая внутреннее и внешнее состояние отечества своего, зная, сколь нетвердо достояние каждого в таком правлении, в коем нет ни твердых оснований, ни способов к содержанию устройства, рассуждая, что лучше уступить часть из своих преимуществ и быть под сению незыблемого благополучия, нежели, находясь в ежеминутном страхе, ожидать потери и жизни, и собственности или от внутренних волнений, или от хищных соседей, искренно желают быть в подданстве вашему императорскому величеству.

Итак, ежели части недоброхотов своему отечеству – разумея некоторых царевичей и дворян – противопоставить другую, лучше о пользах своих и своего отечества рассуждающую, и к сей присовокупить весь народ, жаждущий быть под законами Всероссийской империи, то сердечное желание сих несчастных людей, возлагающих все упование свое на великодушие вашего императорского величества, заслуживает уважения».

Слова Кнорринга скоро оправдались. По первым известиям о том, что Грузия вступает в подданство России, до 17 семейств грузинских, временно оставивших свое отечество, пришли к Лазареву с просьбою поселить их в Грузии и отвести землю. Император Александр разрешил принять и отвести землю не только им, но и всем тем, которые возвратятся в отечество на будущее время.

Таким образом, местное наблюдение Кнорринга говорило о необходимости присоединения Грузии. Он не упоминал при этом ни о выгодах, ни о неудобствах, которые могли бы встретиться для России, принимавшей новых подданных. Кнорринг оставил наши собственные интересы в стороне. Напротив того, граф Мусин-Пушкин, несколькими днями ранее, подал новую записку, в которой старался выставить все выгоды присоединения для внутреннего благосостояния России.

По мнению его, удобство сообщения по рекам Волге, Дону, Днепру и Уралу с морями Черным и Каспийским и близость сих последних к Грузии давали надежду на значительное расширение нашей торговли, в особенности с Персиею и вообще с Азией чрез Каспийское море.

В начале прошлого столетия весь шелк, который шел из Азии в Европу, следовал, по необходимости, через Архангельск, который, несмотря на все неудобство своего географического положения, был сделан искусственно торговым городом. Неудобство сообщения через Архангельск заставило императора Петра I искать другого пути – около Каспийского моря. Англичане также сочувствовали мыслям великого преобразователя России, стараясь при его посредстве отыскать безопасный путь к пределам Каспийского моря, чтобы потом Волгою и Балтийским морем иметь кратчайший торговый путь с Азиею. Неудачные попытки их в этом отношении дали начало индийской кампании и вызвали огромные издержки на содержание войск в Индии[529].

Если, с одной стороны, были лица, увлекавшиеся выгодами, которых на самом деле не было, если географическое положение Грузии и ее богатства были слишком преувеличены и оказались впоследствии не столь значительными, как предполагали, то, с другой стороны, были и противники, отвергавшие такую пользу. Графы Воронцов (С.Р.), Кочубей и князь Чарторижский были против присоединения Грузии. Составленный ими по этому случаю доклад был передан императором Александром на рассмотрение Государственного совета вместе с отчетом Кнорринга.

Шумно было заседание Государственного совета 8 августа 1801 года. Большинство членов было за присоединение Грузии к России. Графы Воронцов, Кочубей и князь Чарторижский не только отвергали пользу нового приобретения, но говорили, что присоединение Грузии к империи противно выгодам России. Чарторижский говорил, что с принятием страны в подданство еще более увеличатся и без того слишком обширные границы России, что на защиту их потребуются весьма значительные издержки и средства.

Зная, что Грузия непосредственно не прилегала к границам России, а, напротив того, находилась в средине враждебного нам населения, можно было бы согласиться с мнением противников ее присоединения в том, что защита страны вовлекала Россию в значительные издержки. Предлагаемые же ими взамен того меры не выдерживали критики.

Вице-канцлер (то есть граф С.Р. Воронцов) объяснял, что находит такое присоединение несправедливым, потому что фамилия Багратион царствует в Грузии не избирательным образом, а наследственно, что поэтому присоединение царства будет иметь вид насилия.

Князь Чарторижский отвергал справедливые желания народа; он не признавал за ним права голоса, не обращал внимания на его бедственное положение. Говоря, что значительная граница потребует значительных средств к обороне, он предлагал сохранить Грузию в вассальстве, в которое она была принята императрицею Екатериною И; предлагал оставить там все те войска, которые до сих пор находились, и назначить в Тифлис полномочного, с тем чтобы он начальствовал и войсками, расположенными в Грузии. Молодой и неопытный вельможа легко судил о судьбе народа и, отвергая одно предложение, как негодное, предлагал свое с большими еще недостатками.

Не говоря о том, каких средств стоило бы России, признав Грузию вассальною, защищать ее от внутренних неустройств и внешних вторжений, мы приведем слова Чарторижского, которые сами укажут на ошибочность его мнений. Он предлагал, чтобы наш уполномоченный имел «попечение о добром согласии между лицами царской фамилии и о защите всех обывателей от самопроизвольных подвигов и взысканий царей. Настоящую же вражду между царевичем Давидом с его дядями, детьми царя Ираклия, утишить подкреплением духовной царя Ираклия, его фамилиею и землею благопринятой, ибо по обряду в наследстве по нем, в оной изображенной, во время еще жизни его, все чины Грузии торжественно присягали».

Члены совета не могли согласиться с таким мнением. Оставляя Грузию самостоятельною, невозможно было приискать таких средств, которые могли бы примирить лиц царской фамилии, как между собою, так и с народом. Народ, изъявивший желание быть русским подданным и тем восстановивший против себя царевичей, должен был ожидать еще больших притеснений. Мог ли наш уполномоченный одними словами, без власти, защищать его от грабежа и разорения? Мог ли русский император, раз заявивший согласие на принятие страны в свое подданство, отказаться от народа, ожидавшего только присяги на верность? Отрицательный ответ его отдал бы многочисленнейшую и лучшую часть народа на жертву мщения и междоусобия царевичей.

С одной стороны, донесение Кнорринга и записка графа Мусина-Пушкина, основанная на фактах, хотя ошибочных и преувеличенных, а с другой стороны, голословные мнения противников присоединения Грузии к России были тщательно рассмотрены Государственным советом. Мнение первых получило предпочтение перед вторыми.

Государственный совет находил, что протекция, которую оказывала Россия Грузии с 1783 года, «вовлекла сию несчастную землю в бездну зол, которыми она приведена в совершенное изнеможение, и продолжение оной на тех же основаниях неминуемо ввергнет ее в совершенную погибель».

«Ежели для спасения Грузии, – сказано в журнале совета, – держать в ней всегда столько же войска, сколько там теперь находится, от того последует России знатная и вовсе бесполезная издержка. Малым же ополчением ее от внутренних неустройств и от внешних врагов охранять не можно. Нужно будет дать ей царя, утвердя на престоле одного из царевичей, почитающих иметь на оный право. Первый царевич, Юлой, установлен по завещанию Ираклия Теймуразовича; другой царевич, Давид, по духовной сына его Георгия. Правда, что царь Георгий нарушил завещание родительское; но, может быть, подали ему царевичи, братья его, на то причины, и, сверх того, царевич Давид, назначенный им наследником Грузинского царства, утвержден покойным императором, имевшим право утверждение таковое дать. Итак, избрание между сих двух кандидатов подвержено, с одной стороны, противоречию учиненного уже в пользу царевича Давида утверждения, с другой – неудовольствию народа нарушением завещания царя Ираклия и возведением на царство князя, поведением своим народ против себя восстановившего. Впрочем, Грузия ни от одного из них спасения себе не чает, и сам царь Георгий Ираклиевич, предусматривая все бедствия, от разврата фамилии царской для народа произойти долженствующие, иного избавления для него не изобрел, как утвердив его в подданстве России, следуя видам родителя своего, который тоже имел намерение, когда просил через посланника своего князя Чавчавадзе, в 1795 году, позволения видеться в Моздоке или другом месте с командовавшим на Кавказской линии генералом графом Гудовичем, что открывается по бумагам того времени. Все сии вновь открывшиеся обстоятельства не представляют совету в присоединении Грузии ни малейшей несправедливости, а видит он в том спасение того края, для России же существенную пользу, в надежном ограждении границ ее ныне от хищных горских народов, коих удобно обуздать будет можно, а на будущее время от самих даже турок, не говоря уже о персиянах, кои, без сомнения, коль скоро оставлена будет Грузия, на нее нападут и ею завладеют».

Относительно особ царской фамилии и их содержания Государственный совет полагал оставить в Грузии тех из них, которые, «по кроткому нраву и поведению не будут подавать о себе подозрения, что станут возмущать соседей или иные делать неустройства; всех же прочих выслать в Россию, где определением каждому соразмерно семейству его пенсии легко устроиться может их жребий».

Мнение совета было на этот раз принято императором Александром с такой решимостью, что не могли его разубедить и все члены неофициального комитета.

Уважая честь и достоинство империи, снисходя на просьбы грузинского народа, император решился «в царстве Грузинском, ради собственного его блага, устроить правление и порядок».

Назначая Кнорринга главнокомандующим в Грузии и на Кавказской линии, император Александр поручил ему устроить на прочном основании благоденствие Грузии и во всем сообразоваться «с нравами, обычаями и умоначертаниями народа». Кноррингу вменено было в обязанность привести в порядок духовную часть, устроить училища, образовать миссионерство для обращения в христианство горских народов, уничтожить все наследственные чины и места, с тем чтобы лица, пользовавшиеся этим правом, получили соразмерные пожизненные пенсионы. «Что касается до членов царской фамилии, – писал император Александр, – то для успокоения края и отвращения всякого соблазна к вредным каким-либо замыслам желательно было бы, чтоб обе царицы и все царевичи, а особливо более беспокойные, соглашены были выехать в Россию. В каковом случае, с сохранением почестей, знаменитому роду их приличных, получат они здесь всевозможные выгоды с пожалованием им и роду их потомственно таких пенсионов, сколько составляют доходы в Грузии, ныне ими получаемые».

В Тифлисе смотрели на дело иначе. Некоторые из князей, приверженных к России, сообщили Лазареву, что царевичу Давиду секретно прислан из Петербурга манифест, по которому Грузия составит губернию и в таком виде будет присоединена к России.

Получив эти сведения, царевич Давид, по совету брата своего Иоанна, находившегося в нашей столице, собирал печати (подписки) князей на прошение императору о всеобщем желании грузин иметь его царем. Не один царевич Иоанн, но и многие из князей, находившихся в Петербурге, спешили сообщить своим друзьям об этом важном событии. Князь Заал Андроников писал, что дело об участи отечества было устроено им превосходно, но вдруг явился Кнорринг и уверил императора, что будто народ не желает иметь царя.

«По случаю сему, – писал он, – дело остановилось и объявлено, чтобы в Грузии не быть царю, да и подданной России не быть. Подумайте, что вы будете и чьими будете называться? Тамошняя бездельная болтливость вот что вам приобрела! Не там ли вы были? На что вы входили в народный грех да и себе самим к чему сие сделали? Не стыдно ли тем, которые сие совершили и остались на просторе: нет ни господина, ни хозяина».

Он говорил, что когда посланникам грузинским объявлено было это определение, то все они, не согласившись на него, подали прошение императору. Князь Андроников обнадеживал своих тифлисских друзей благоприятным поворотом дела и только советовал, в случае какого-либо вопроса, отозваться тем, что имеют в Петербурге своих посланников и царевичей, с которыми будут согласны во всем том, что они признают полезным.

Положение страны считалось столь известным и ясным, что правительство наше не нашло нужным сделать какой-либо вопрос. Оно признавало единственным благом и пользою Грузии присоединение ее к России и уничтожение власти и своеволия царского дома.

Главнокомандующему в Грузии поручено привести в известность доход страны и подати, до сих пор платимые народом. Разнообразие сборов и податей заставило наше правительство желать, чтобы все виды податей были переведены на денежную и хлебную.

Незначительность населения Грузии, много потерпевшей от последних вторжений, была причиною того, что для собственного благосостояния страны признано необходимым увеличить ее население призванием переселенцев, преимущественно христиан из соседних ханств. Кнорринг уполномочен был отвести им достаточное количество земли и оказывать материальное вспомоществование при первом обзаведении домашнего хозяйства.

Вместе с тем Кнорринг должен был озаботиться об устройстве безопасного сообщения Кавказской линии с Грузией, об обеспечении ее от внешних нападений и о склонении на сторону России ханов Эриванского, Ганжинского, Текинского, Ширванского, Бакинского и других, над которыми власть Баба-хана еще не утвердилась.

При посредстве сношений с теми из них, которых владения лежали на левом берегу Аракса и прилегали к реке Куре, наше правительство думало достигнуть до возможности доставления провианта и тяжестей для войск водою через Астрахань, а не сухим путем через Кавказские горы. В этом случае наибольшее внимание обращал на себя бакинский хан, владевший как устьем реки Куры, так и лучшим портом на Каспийском море. Его-то прежде всего и необходимо было склонить на нашу сторону. В случае неудачи петербургский кабинет обращал внимание Кнорринга на возможность сообщения по Черному морю и далее через Имеретию по реке Риону.

«С царем имеретинским, – писал император Александр Кноррингу, – и с владельцем области Одшийской Дадианом (Мингрельским) долженствуете вы иметь приязненное сношение, не подавая, однако, тем повода к подозрениям чиновникам Порты Оттоманской, в краю сем начальствующим».

«И как из донесений ваших известно нам, что царь Имеретинский, водимый волею бабки своей вдовствующей царицы Грузинской Дарьи, желает быть в нашем покровительстве, то по обстоятельству сему даны вам будут особые предписания. К особому же наблюдению вашему предоставляем привлекать к себе нацию армянскую всякими обласканиями: способ сей по многочисленности сего племени в сопредельностях Грузии есть один из надежнейших к преумножению силы народной и вместе к утверждению вообще поверхности христиан. На сей конец соизволяем, чтоб вы, оказывая ваше, по возможности, покровительство араратскому патриаршему монастырю Эчмиадзину, содержали с главою церкви оного приязненные сношения.

В соотношениях же к властвующему в Персии Баба-хану и другим персидским владельцам имеете руководствоваться теми же правилами, кои перед сим вы соблюдали».

Соединив в лице Кнорринга власти гражданскую и военную, император поручил ему наблюдать, чтобы все русские, служащие на Кавказе, «являли бескорыстие, честность, правдолюбие, беспристрастие, свободный доступ, ласку, снисхождение и даже готовность всякому показать, где он может искать правосудия. Вы сами во всем том, конечно, подчиненным вашим будете служить примером, почасту убеждая их, что при положении первых начал правительства всего нужнее приобресть любовь и доверенность народа и что утверждение правления, устройство его и порядочное движение на будущее время весьма много зависит от первого впечатления, какое начальники произведут поведением своим в людях, управлению их вверенных».

К новым же своим подданным император обратился с такими словами манифеста:

«Покровительство и верховная власть Российской империи над царством Грузинским всегда налагали на монархов российских и долг защиты. В 1796 году, против сильного впадения к вам Ага-Магомет-хана, в Бозе почивающая великая государыня императрица Екатерина Алексеевна послала часть войск своих, столь успешное тогда не токмо спасение царства Грузинского, но и счастливое покорение всех областей и народов от берегов Каспийского моря до рек Куры и Аракса ограждали вас от всяких опасностей. Оставалось токмо внутренним благоучреждением благоденствие ваше утвердить навеки. Но внезапное и скоропостижное отступление войск российских из Персии, Армении и из пределов ваших испровергли справедливое ожидание ваше. Все потом претерпенные вами бедствия: нашествие неверных и иноплеменных народов, разорение городов и селений, порабощение и увлечение в плен отцов, матерей, жен и детей ваших, наконец, раздор царской фамилии и разделение народа между разными искателями царского достоинства влекли вас в междоусобные брани. Окружающие вас хищные народы готовы были напасть на царство ваше и ненаказанно растерзать его остатки. Соединением всех сих зол не токмо народ, но даже и имя народа грузинского, храбростию прежде столь славного во всей Азии, истребилось бы от лица земли. Стоя в бездне сей, неоднократно призывали вы покровительство российское. Вступление войск наших и поражение Омар-хана Аварского приостановили гибель вашу, устрашив всех хищников, наполняющих горы Кавказские, и тех, кои раздирают область Персии и великой Армении. Затихли крамолы посреди вас, и все вы единодушно и торжественно воззвали власть российскую управлять вами непосредственно. Мы, вступя на всероссийский престол, обрели царство Грузинское, присоединенное к России, о чем и манифест в 18-й день января 1801 года издан уже был во всенародное известие. Вникая в положение ваше и видя, что посредство и присутствие войск российских в Грузии и доныне одно удерживает пролитие крови нам единоверных и конечную гибель, уготованную вам от хищных и неверных сопредельных вам народов, желали Мы испытать еще, нет ли возможности восстановить первое правление под покровительством нашим и сохранить вас в спокойствии и безопасности. Но ближайшие по сему исследования, наконец, убедили Нас, что разные части народа грузинского, равно драгоценные нам по человечеству, праведно страшатся гонения и мести того, кто из искателей достоинства царского мог бы достигнут его власти, поелику противу всех их большая часть в народе столь явно себя обнаружила. Одно сомнение и страх сих последствий, возродив беспокойства, неминуемо были бы источником междоусобий и кровопролития. Сверх того, бывшее правление, даже и в царство царя Ираклия, который духом и достоинством своим соединил все под власть свою, не могло утвердить ни внешней, ни внутренней безопасности. Напротив, столь кратно вовлекало вас в бездну зол, на краю коей и ныне вы стоите и в которую, по всем соображениям, должны вы будете низвергнуться, если мощная рука справедливой власти от падения сего вас не удержит. Сила обстоятельств сих, общее посему чувство ваше и глас грузинского народа преклонили Нас не оставить и не предать на жертву бедствия язык единоверный, вручивший жребий свой великодушной защите России. Возбужденная надежда ваша на сей раз обманута не будет. Не для приращения сил, не для корысти, не для распространения пределов и так уже обширнейшей в свете империи приемлем мы на себя бремя управления царства Грузинского. Единое достоинство, единая честь и человечество налагают на нас священный долг, вняв молению страждущих, в отвращение их скорбей, учредить в Грузии правление, которое могло бы утвердить правосудие, личную и имущественную безопасность и дать каждому защиту закона. А посему, избрав нашего генерал-лейтенанта Кнорринга быть главнокомандующим посреди вас, дали мы ему полные наставления открыть сие правление особенным от имени нашего объявлением и привести в силу и действие предначертанное от нас постановление, к исполнению коего приобщая избранных из вас по достоинствам и по общей доверенности, уповаем, что вы, вверяясь правлению сему, несомненно под сению оного начально спокойствие и безопасность обрящете, а потом и благоденствие и изобилие.

Все подати с земли вашей повелели мы обращать в пользу вашу, и что за содержанием правления оставаться будет, употреблять на восстановление разоренных городов и селений. Каждый пребудет при преимуществах состояния своего, при свободном отправлении своей веры и при собственности своей неприкосновенно. Царевичи сохранят уделы свои, кроме отсутствующих, а сам годовой доход с уделов их ежегодно производим будет деньгами, где бы они ни обретались, лишь бы сохранили долг присяги. Во взаимность сих великодушных попечений наших о благе всех и каждого из вас, мы требуем, чтобы вы, для утверждения постановленной над вами власти, дали присягу в верности по форме, при сем приложенной. Духовенство, яко пастыри душевные, первые должны дать пример.

Наконец, да познаете и вы цену доброго правления, да водворятся между вами мир, правосудие, уверенность как личная, так и имущественная, да пресекутся самоуправства и лютые истязания, да обратится каждый к лучшим пользам своим и общественным, свободно и невозбранно упражняясь в земледелии, промыслах, торговле, рукодельях, под сению законов, всех равно покровительствующих. Избытки и благоденствие ваше будут приятнейшею и единою для Нас наградою».

Вместе с манифестом учреждено было верховное грузинское правительство, и Грузия получила новое деление. Она была разделена на пять уездов, из которых три в Карталинии: Горийский, Лорийский и Душетский, и два в Кахетии: Телавский и Сигнахский. Правление делилось на четыре экспедиции: первая для дел исполнительных или правления; вторая для дел казенных и экономических; третья для дел уголовных; четвертая для дел гражданских. Учреждена медицинская управа. В каждом уезде основаны уездный суд, управа земской полиции, с капитан-исправником во главе. В городах назначены казначеи или хазнадары, коменданты и в помощь им полицеймейстеры или нацвалы. Первые назначены из русских чиновников, последние из дворян грузинских. К обитавшим в Грузии татарам: казахским, борчалинским и памбакским – определены по одному приставу или моураву, из грузинских князей, а к племенам хевсуров, пшавов и тушин один на всех. Каждому моураву назначен помощник из русских чиновников. Вновь вышедшие из Карабаха армяне оставлены под управлением своих меликов.

Правитель Грузии, начальники и советники экспедиций[530] были члены верховного грузинского правительства. Назначение в должности грузинских князей, при самом открытии правления, предоставлялось выбору Кнорринга, а по истечении года император Александр предоставил выбор этот делать самим князьям и дворянам.

Дела гражданские высочайше повелено производить по «настоящим грузинским обычаям» и по уложению, изданному царем Вахтангом, как по коренному грузинскому закону. На основании этих законов и народных обычаев Кнорринг, вместе с правителем Коваленским, должны были снабдить все правительственные места и лица подробными наставлениями и инструкциями, как поступать им при отправлении своих должностей.

Самому главнокомандующему вменено в обязанность «бдительно наблюдать, чтобы во всех землях, управляемых именем и властию императорского величества, пресечены были всякие злоупотребления, несправедливости, угнетения, разбой, смертоубийства и также истязания по делам уголовным. «Долг главнокомандующего – уменьшить жребий и самых преступников благостию законов российских и истребить пытки и смертную казнь».

Решив вопрос о присоединении Грузии к России, император Александр, по своему великодушию, не мог не склониться на просьбы царевичей о выезде из Петербурга в Грузию.

Высказав сначала Кноррингу свое желание вызвать из Грузии всех остальных членов царского дома, император уступил теперь их просьбам о возвращении в отечество. Государственный совет, на утверждение которого была внесена записка о расходе денег, необходимых на путевые издержки царевичей, признал невозможным разрешить им ехать обратно в Грузию. В заседании 28 ноября постановлено удержать царевичей в России, дав им содержание от казны по 10 000 рублей ежегодно каждому. Для лучшего же материального обеспечения предоставлялось на волю царевичей выбрать один из губернских городов, как то: Киев, Калугу, Курск, Воронеж, Харьков или Астрахань, где жизнь не могла быть так дорога, как в столице. Содержание от казны сохранить им впредь до определения доходов, получаемых каждым царевичем в Грузии. В случае необходимости обнадежить, что в тех губернских городах, в которых они пожелают поселиться, будут приисканы дома и приготовлено первое домашнее обзаведение. Свите же царевичей предоставить на волю или остаться в России, или возвратиться в Грузию и в последнем случае дать средства к путешествию.

Определение Государственного совета утверждено было императором, и царевичи оставлены в России.

Бывшие послы грузинские произведены: князь Чавчавадзе в действительные, а князья Авалов и Палавандов в статские советники.

Оставшихся в Грузии лиц царского дома предположено склонить также к выезду в Россию; но все усилия оказались напрасными. Царицы решительно и наотрез отказывались оставить Тифлис. Давид выражал желание подать прошение об увольнении в отставку и уехать путешествовать по разным азиатским городам. Лазарев и Тучков советовали ему ехать в Петербург и оттуда отправиться путешествовать по Европе; «но, – доносил Лазарев, – кажется, он к сему не очень склонен».

Известие, достигшее до Тифлиса, о том, что царевичам, выехавшим в Россию, не дозволено возвратиться в Грузию, еще более утвердило Давида в нежелании ехать в нашу столицу. Полученное князем Орбелиани письмо от неизвестного из Петербурга произвело между лицами царского дома самое невыгодное впечатление.

«Если ты любопытен о здешних вестях, – писал неизвестный, – то манифест, конечно, ты уже видел, а теперь Дмитрию Орбелиани дали сардарство, ты же не имеешь уже оного. Царевичей обратно не отпускают, да слышал я, что и тех, которые находятся у вас, требуют сюда; а когда они будут переведены, то расположено дело так, чтобы всех родственников и свойственников Багратионовых перевесть сюда же, а притом и всех знатных людей, князей, дворян и мужиков тамошних хотят перевесть и поселить здесь, а здешних казаков 1400 дворов переводят в Грузию».

После этого письма царевич Давид подал тотчас же в отставку; но отставка не была принята императором Александром, и царевич должен был остаться на службе.

Так письменными актами Грузия присоединилась к России. Отношения между вновь присоединенным народом и нашим правительством были чрезвычайно неопределенны. Мы вовсе не знали страны, которая присоединена была к русской державе. Грузины ожидали большего. Они надеялись на исполнение обещаний Павла I, на широкие льготы и привилегии, которые думал дать покойный император, наконец, некоторые надеялись на то, что, состоя в подданстве России, они будут управляемы своим природным царем из рода Багратионов.

Недостаточность образования, малая степень народного развития не дозволяли грузинам видеть, что исполнение такого желания их было положительно невозможно. Поэтому народ остался не вполне удовлетворенным своею новою судьбою. Грузины были в каком-то неопределенном положении, не то довольные, не то недовольные. Отделяя частный интерес от общественного, каждый желал прежде всего освобождения от податей и повинностей, и, когда узнали, что в манифесте о присоединении страны ничего о том не сказано, грузины разочаровались в своем ожидании.

При таком положении вещей новому правительству надлежало быть чрезвычайно осторожным, чутким и деликатным. Для округления дел необходимо было сглаживать углы исподволь, мягко и ровно, не возбуждая страстей, не нарушая народной гордости и чести…

Со своей стороны петербургский кабинет, и во главе его император Александр, сделал все, что могло способствовать благоденствию Грузии. Россия, долгое время не получая никакого дохода от вновь присоединенной страны, употребляла свои собственные деньги для устройства и обеспечения как частной, так и общественной собственности грузин. Присоединяя к своим владениям единоверный себе народ, Россия поступала вполне бескорыстно, имея одну только цель – своими пожертвованиями утвердить благосостояние новых соотечественников и единоверных братьев одного великого государства.

К несчастию, великодушие и благие намерения императора не отразились вполне на некоторых исполнителях его воли и предначертаний. Надеясь и веруя в честность и благоразумие каждого из лиц, призванных к управлению страною, Александр I невольно допустил возможность изменения своих предначертаний, «дозволяя главнокомандующему, вместе с правителем, сообразить их с умоначертаниями тамошнего народа».

Это-то дозволение и послужило впоследствии поводом к некоторым беспорядкам в Грузии, произведенным людьми, не следовавшими безусловно указаниям русского правительства, а преследовавшими единственно свои личные интересы.

Глава 20

Положение дел при устройстве русского правления в Грузии. Слухи о намерении персиян вторгнуться в Грузию. Сношения с эриванским ханом. Движение Лазарева в Шамшадиль, для защиты ее от притязаний ганжинского хана. Действия полковника Карягина против хана Нахичеванского

При объявлении манифеста о присоединении Грузии страна эта не имела покоя ни от внешних, ни от внутренних врагов. В числе последних были преимущественно члены царского семейства, перессорившиеся друг с другом, тягавшиеся за право владения страною и явно враждебные русскому правительству. Прекращение их интриг, удаление их от всех дел и введение русского правления было делом необходимым. Но при этом возникали для русского правительства многие весьма важные вопросы: нужно было хорошо знать страну, ее обычаи, степень цивилизации, чтобы новые порядки, при всей их доброй цели, не легли тяжелым бременем на жителей и не заставили их пожалеть о старых. Нужно было устранить все, чем могли воспользоваться лица прежней царской фамилии для возбуждения неудовольствия против нового правления. Начиная новое дело, необходимо было поставить во главе таких лиц, способности и качества которых стояли в уровень с трудностию дела.

Главнокомандующим в Грузии и на Кавказской линии назначили генерал-лейтенанта Кнорринга, а действительного статского советника Коваленского – гражданским правителем вновь присоединенной страны. Ни тот ни другой не стояли на высоте своего призвания и не пользовались добрым мнением грузин. Кнорринг не умел примениться к народному характеру и еще при первом посещении Тифлиса своими действиями возбудил нерасположение народа. Что же касается до Коваленского, то, состоя в качестве министра при дворе последнего царя Грузии Георгия XII, он «навлек на себя от царя, вельмож и народа неудовольствие».

Как только в Тифлисе узнали о назначении Коваленского, то царевич Баграт тотчас же написал канцлеру письмо, в котором просил его вызвать Коваленского в Россию, как человека не терпимого грузинами. Царевич просил вместо Кнорринга и Коваленского определить других, «дабы, – писал он, – в грядущие времена, как мы (лица царской фамилии), так и народ грузинский не могли лишними обременять его величество просьбами».

За двумя главными деятелями тянулась целая серия чиновников, назначенных в состав верховного грузинского правительства, без всякого разбора, и своим поведением подававших о себе весьма невыгодное мнение. Не зная ни характера народа, ни его языка, они запутывали и затягивали все дела. Еще до приезда Коваленского во временном грузинском правлении в Тифлисе, как в единственном месте решения всех гражданских дел, накопилось их такое число, что генерал Лазарев принужден был, прежде объявления манифеста, открыть гражданские суды в Гори, Кизихе (Сигнахе) и Телаве. Мера эта не много помогла делу. Недостаток знающих русский и грузинский языки был так велик, что сам главнокомандующий Кнорринг едва мог отыскать в Кизляре священника, который один исполнял при нем должность переводчика в течение нескольких лет. «Из сего можно заключить, – писал впоследствии князь Чавчавадзе, – каково было положение присутственных мест, лишенных необходимого средства – знания языка. Тогдашние переводы состояли из слов, набросанных на бумаге без всякого смысла, и следственно, не все обстоятельства дела были известны судьям». Такие же непонятные решения и определения выдавались и просителям. Грузины выходили из судов, не зная, кто из них прав и кто виноват.

Все это заставило находившихся в Петербурге грузинских депутатов, князя Герсевана Чавчавадзе и Палавандова, обратиться с просьбою к императору о перемене как Кнорринга, так и Коваленского. Депутаты хлопотали о том, чтобы главным начальником в Грузии назначили кого-нибудь из знатнейших лиц страны или одного из царевичей. Государственный совет, на рассмотрение которого была передана их просьба, нашел, что император, принявший на свое попечение благосостояние грузинского народа наравне с русскими подданными, «относит к своему попечению и назначение главных начальников».

Таким образом, желание послов и народа осталось неисполненным. Князь Чавчавадзе, не теряя еще надежды на успех, обратился тогда к Лошкареву и просил его содействия, как лица, через которое шли все просьбы грузин. Лошкарев, находясь в то время на службе в Иностранной коллегии, был назначен, вместе с графом Ростопчиным, для ведения переговоров о присоединении Грузии к России и принял в этом деле самое живое участие, оставшееся, однако же, без успеха. Он сообщал князю Куракину, «что вся Грузия не терпит Коваленского»; что он имеет множество писем от послов, царевичей и других лиц Грузии, которые единогласно писали, что они его, «по известным причинам, терпеть у себя не могут».

Не дождавшись ответа Лошкарева, посол князь Чавчавадзе отправил в Грузию один экземпляр манифеста и штат. Он сообщал своим родственникам, что все поручения, которые он имел от покойного царя, не исполнились. «Царство уничтожили, – писал он, – да и в подданные нас не приняли. Никакой народ так не унижен, как Грузия… Вы еще имеете время, чтобы общество написало сюда одно письмо, дабы я здесь ходатайствовал о нашем состоянии, просил иметь царя и быть под покровительством. Знайте, если будете просить царя – дадут. Если же в полномочии мне не доверяетесь, то отправьте сюда одного кого-нибудь из вас, – ему и мне дайте полную волю, и мы оба будем стараться о совершении сего дела…»[531]

Среди разнообразных толков и пересуд грузины встретили новый, 1802 год.

Генерал-майор Лазарев, начальник нашего военного отряда, явившийся в Грузию в звании полкового командира еще при жизни Георгия XII, знал об обнародовании манифеста в Москве и Петербурге, но, не имея никаких официальных распоряжений, оставался в нерешимости и затруднении.

Осаждаемый со всех сторон вопросами грузин о своей участи и в ожидании прибытия Кнорринга в Тифлис, Лазарев отговаривался полным незнанием и употреблял все усилия только к тому, чтобы страна оставалась спокойною до введения нового правления. Главная забота состояла в воспрепятствовании царевичам и их родственникам волновать народ. Удерживая их в покорности, связывая произвол, уничтожая на каждом шагу значение и власть, Лазарев, очень естественно, навлек на себя нерасположение царевичей и всех вообще членов царского дома.

Вдовствующая царица Мария была одна из тех, которая питала наибольшее неудовольствие на Лазарева. Вдова-царица жаловалась Кноррингу, что ни она, ни дети ее не получают жалованья, назначенного ей по 500 руб., а детям по 100 руб. в месяц каждому; что данные ей покойным мужем имения у нее отобраны, точно так же отобраны имения, принадлежащия ее детям; что, наконец, от отца ее князя Цицианова отобрано моуравство (земское начальство). Мария просила о возвращении имений ей и детям и моуравства отцу.

Жалобы царицы были несправедливы. Лазарев, на запрос Кнорринга, отвечал, что царица и дети ее получали жалованье аккуратно до сентября 1801 года. В сентябре же были написаны бараты (указы), чтобы она получила следуемые ей деньги от казахов; но Мария, не желая почему-то получать с них, сама уничтожила те бараты. Лазарев не отрицал справедливости того, что родственник царицы князь Цицианов был удален от управления Памбакскою провинцией), но говорил, что это сделано по необходимости.

Возвратившиеся из Эривани памбакские агалары объявили, что причиною ухода их в Эривань было то, что князь Цицианов, на время своего отсутствия, поручил управление ими зятю своему князю Аслану Орбелиани, который, бывши моуравом Шамшадыльским, совершенно разорил жителей. Памбакские агалары просили избавить и их от его управления. Оставив звание моурава и все доходы, присвоенные этому званию, за князем Цициановым, Лазарев запретил только князю Орбелиани вмешиваться в их дела и касаться их управления.

Претензии царствовавшей фамилии, их недовольство причиняли Лазареву частые огорчения.

Он писал Кноррингу о своем безвыходном положении и, не получая никакого удовлетворительного ответа, должен был вести свои дела по русской пословице так, чтобы «и овцы были целы, и волки сыты»; недостатка же в последних не было.

Царевич Давид, на увольнение которого в отставку император Александр не изъявил согласия, вошел в сношение со своими дядями и переговаривался с ними о мерах к удержанию престола в руках царствовавшего в Грузии дома.

Давид, Дарья и Вахтанг, жившие в Тифлисе, имели частые ночные свидания.

Царевич Александр поручил сказать Лазареву, что, пока в Грузии нет царя, до тех пор его ноги не будет в этой стране.

Царица Дарья в Тифлисе, а царевич Юлой в Имеретин были двумя главными руководителями, от которых гонцы ежедневно доставляли письма друг другу. Давид, Юлой, Александр и Вахтанг, бывшие противниками, стали теперь друзьями и единомышленниками. Они поклялись между собою удержать царское достоинство в роде Багратионов и избрать царем того из царевичей, кого назначит Дарья. С этою целью союзники завели переписку с окружными ханами, прося их помощи, и решились просить о допущении одного из членов царского дома в состав правления, чтобы затем под рукою «работать о восстановлении царского достоинства».

Царевич Александр уверял Давида, что во всякое время готов оказывать ему услуги, какие от него потребуют, а царице Дарье поручил передать, «что русские обманывают ее, подобно царю Георгию, и чтобы она ничему не верила».

Дарью не нужно было предупреждать в этом; она была гораздо опытнее Александра во всякого рода интригах. Имея большое влияние над умами народа, царица, по выражению Лазарева, сама управляла всею машиною. Обещая всем милости, прося помощи как внутри, так и вне царства, Дарья не теряла надежды на успех и, переписываясь с ханами и горскими владельцами, не забывала наставлять и своих детей.

Один из сыновей ее, Вахтанг, живя в Тифлисе, задавал пиры, приглашал на них князей и старался привлечь их на свою сторону. Царевич разглашал, что с устройством русской губернии грузины обязаны будут платить особые подати, поставлять рекрутов и нести другие повинности. В присутствии же преданных нам говорил, что «их дом разорен от несогласия и что нужно быть всем согласным, дабы получить милость великого Государя».

Двуличное поведение его не было тайной. Никто не полагался на искренность последних слов царевича. Известно было, что Юлон, Вахтанг, Александр, Парнаоз, Давид и царица Дарья – все вместе отправили в Персию за печатями письмо к Баба-хану, прося его защиты, покровительства войска. При содействии лиц, им преданных, царевичи успели взволновать осетин, на усмирение которых были посланы войска. Подговоренный народ отказался повиноваться постановленному правительством пацвалу (управляющему), несмотря на то что за три месяца перед этим сам одобрял его. Грузины ожидали прибытия Кнорринга для того, чтобы просить об отмене податей, рекрутской повинности и о назначении царя из дома Багратионов.

Кнорринг спешил отъездом в Грузию. В марте собрались на Кавказской линии все русские чиновники, назначенные в состав нового правления страны. 30 марта Кнорринг выехал в Тифлис для скорейшего открытия правления и уничтожения волнений и беспорядков, производимых осетинами. Жившие по рекам Паце и Большой Лиахве в ущельях Кавказских гор осетины с древних времен находились в подданстве Грузии и имели начальников, наследственных в фамилии грузинских князей Мочабеловых.

В последние дни жизни Георгия XII, при слабости тогдашнего грузинского правления, осетины пришли в такое неповиновение и буйство, что, умертвив одного из своих князей, производили набеги на грузинские селения, похищали имущество жителей, уводили их в плен и продавали соседним жителям Кавказских гор.

Подстрекаемые царевичами, жившими в Имеретин, осетины еще более усилили свои вторжения и хищничества, так что Кнорринг вынужден был унять их силою.

Две роты 16-го егерского и три роты Кавказского гренадерского полков, два легких полевых орудия и 77 казаков назначены в состав отряда под командою Кавказского гренадерского полка подполковника Симоновича, долженствовавшего усмирить осетин и привести их к покорности[532].

19 февраля отряд выступил из грузинского селения Цхинвал и в тот же день прибыл к урочищу Суерисхеви. Отсюда Симонович отправил к осетинам двух парламентеров с письменным объявлением о причине его движения внутрь их жилищ. Отряд перешел между тем в осетинскую деревню Джавы. Устрашенный народ, не ожидавший прихода наших войск в свои жилища, прислал старшин в Джавы с просьбою о помиловании и с заявлением, что осетины, живущие по рекам Паце и Большой Лиахве, будут спокойными и покорными русскому правительству. Симонович привел их к присяге, взял аманатов из лучших фамилий и, оставив здесь одно орудие с надежным прикрытием, сам двинулся далее к другим селениям. Повсюду жители приходили к нему с покорностию, присягали на верность и давали аманатов по выбору.

Для лучшего удержания в повиновении осетин на будущее время решено было учредить у них правление в форме гражданских судов[533]и поставить их в зависимость от уездного суда и полицейской управы, учреждаемой в городе Гори. Суды эти были устроены в деревне Джавы и Чриви. В первой – для жителей, обитавших по рекам Паце и Большой Лиахве, а во второй – по рекам Арагве и Малой Лиахве.

Возвратившись в Сурам, Симонович привел с собою 13 человек аманатов от осетинского народа, которого насчитывали тогда до 35 000 душ обоего пола.

Волнения в Осетии усмирены и окончились неблагоприятно для членов царской фамилии: вовсе не так, как они ожидали. Все внимание их было обращено на Персию и на те меры, которые предпримет Баба-хан. Властитель Персии был один, на чью помощь они могли теперь рассчитывать.

В январе в Эривани получено известие, что Баба-хан поручил одному из своих военачальников, Аббас-Кули-хану, отряд войск, с тем чтобы он, отправившись в Тавриз и присоединив к себе тамошние войска, следовал к Нахичевани, выгнал тамошнего хана и сам занял бы его место. Потом, если эриванский хан не исполнит требований властителя Персии, то Аббас-Кули-хану приказано было двинуться к Эривани. Туда же обещал прибыть и сам Баба-хан.

Эриванский хан приготовлялся к обороне и отправил посланника к Лазареву. Он писал теперь, что считает свое ханство составной частью Грузии, а себя подданным русского императора. Он просил разрешения отправить своего чиновника в Петербург и, сложив с грузинских купцов по 2 рубля пошлины с каждого вьюка, обещал платить нашему правительству ту дань, которую платил царям грузинским.

Отправленные Лазаревым в Эривань лазутчики принесли известия, подтверждавшие сведения о приготовлении персиян к неприязненным действиям.

До властителя Персии, говорило одно из писем, полученных в Тифлисе, дошло «известие, что в Грузии дымится, и надобно сей дым искоренить». Шах сделал распоряжение о сборе 45 000 войска, поручил их своему сыну Аббас-Мирзе и сардару Сулейману и приказал с окончанием Навруза двинуться к Эривани и, оставив у этого города 10 000, с остальными 35 000 идти в Грузию. Побуждением к этому было полученное Баба-ханом письмо царевича Александра, просившего о помощи. Театром военных действий избраны Казахи и Памбаки. Склонив на свою сторону тамошних татар и заняв эти провинции, Аббас-Мирза должен был, по повелению своего отца, отправить посланника в Тифлис с требованием очистить Грузию и вывести оттуда русские войска.

Справедливость слухов как бы подтверждалась тем, что эриванский хан укреплял город и запасал в нем военные и съестные припасы. Вместе с тем хан снова отправил своего посланника к Лазареву с уверением о приверженности своей к России, просил покровительства и дозволения принять присягу на верность, если будет удостоверен в том, что наши войска будут его защищать и «он не будет уже иметь никакой опасности от своих неприятелей».

Лазарев отвечал, что без разрешения не может вступать ни в какие переговоры, и обещал спросить о том Кнорринга. Посланник остался в Тифлисе до получения ответа. Кнорринг обнадеживал хана, высказывал свою готовность вступить с ним в переговоры и заключить акт о принятии хана в покровительство России. Посланник не имел письменной доверенности Мамед-хана, поэтому Кнорринг просил уполномочить или его, или прислать другого доверенного в Тифлис к его приезду. Вместе с тем хан должен был написать форменное прошение на имя императора Александра с объяснением условий, на которых желает вступить в подданство России.

Приготовление эриванского хана к обороне и его искательства о подданстве хотя и не давали права заключать об искренности расположения хана, но зато указывали на достоверность намерений Баба-хана вторгнуться в его владения, а в случае успеха двинуться и в Грузию. Для обеспечения ее Кнорринг предписал гренадерскому батальону из рот Кабардинского и Кавказского полков, с находящейся при них артиллерий, флигель-ротам Кавказского гренадерского полка, Нарвскому и Нижегородскому драгунским полкам быть готовыми к походу с Кавказской линии в Грузию. Атаману войска Донского генерал-лейтенанту Платову сообщено, чтобы он поспешил выслать в Моздок один казачий полк из числа пяти полков, назначенных на линию, для смены полков, там находившихся. В Моздоке заготовлялись сухари в месячной пропорции, а в Екатеринограде предписано заготовить их для 7000 человек. В Грузию отправлен второй комплект боевых патронов и артиллерийских припасов. Для обеспечения Кавказской линии собрано с разных полков 700 казаков.

Кнорринг спрашивал императора, как поступить с искательством хана Эриванского, и просил разрешения отправить в Грузию, кроме полков, туда уже назначенных, еще один гренадерский батальон и флигель-роты Кавказского гренадерского полка из Моздока и Кизляра, мест их расположения.

Покорность и искание покровительства ханом Эриванским было весьма важно в политических сношениях наших с Персией. Грузия была открыта со стороны Эривани до такой степени, что вторгнувшемуся неприятелю нельзя было противопоставить никаких естественных препятствий. Персияне, всегда вторгавшиеся со стороны Эривани или Ганжи, думали и теперь сделать то же самое. Встретив их в границах Эриванского ханства, мы избавляли от разорения грузин, разорения, неизбежного для народа, во владениях которого производятся военные действия. Не обременяя народ грузинский требованием о доставлении всего необходимого для войск, оставляя его при своих земледельческих занятиях, мы могли обеспечить себя провиантом и фуражом на счет жителей Эриванского ханства, «по изобилию в оном жизненных потребностей». Поэтому Кнорринг просил разрешения не только поддержать хана нашими войсками, но и искать случая встретиться с персидским войском в пределах Эриванской области. Император Александр согласился на просьбы Кнорринга, как об отправлении в Грузию новых войск[534], так и о принятии хана Эриванского под покровительство России и встрече персидских войск в пределах его владений.

«Привязанность сего владельца во всякое время для Грузии полезна, – писал Александр, – а в настоящем случае она необходима». Император поручил Кноррингу настоять на том, чтобы хан предоставил охранение Эриванской крепости нашим войскам. Эривань и Ганжа были два пункта, владея которыми мы могли быть совершенно обеспечены от всякого нечаянного вторжения персиян в Грузию.

Важность эта и заставляла наше правительство желать, чтобы ханы их искали покровительства или подданства России. «Заняв два важные сии места, – писал император главнокомандующему, – вы поставите Грузию не только вне опасности, но и вне действия войны, отнимете у неприятеля лучшие его способы и, что всего важнее, дадите весьма нужные владельцам сих мест убеждения в покровительстве России и усилите их доверие».

Вскоре Джевад, хан Ганжинский, подал причины к неприязненным против него действиям.

22 марта Лазарев доносил Кноррингу, что ганжинский хан, заявлявший права свои на Шамшадыльскую провинцию, прислал туда с войсками своего сына Хусейн-Кули-агу, который, с целию перевести жителей в свои владения, прибыл в шамшадыльскую деревню Акрум. Кнорринг писал Джевад-хану, удивлялся поступкам сына, когда отец уверял его в добром расположении к России, и требовал удовлетворения за причиненное шамшадыльцам разорение. Главнокомандующий обещал, в противном случае, достигнуть того же силою оружия.

Хан молчал. Кнорринг предписал Лазареву следовать с отрядом в Шамшадыль и защищать ее от покушения ганжинского хана. В состав отряда назначены из Тифлиса 17-го егерского полка батальоны: генерал-майора Лазарева четыре роты, подполковника Ляхова три роты; одна рота Тифлисского мушкетерского полка, бывшая в Шамшадыле, три полевых орудия и 70 человек казаков донского Щедрова 2-го полка[535].

23 мая Лазарев прибыл в Шамшадыльскую провинцию и стал при реке Гассан-Су на самой ганжинской дороге. Он примкнул свой левый фланг к Куре и находился в 30 верстах от пограничного местечка Шамхора и около 60 верст от Ганжи.

Имея провианта только до 1 июня, Лазарев просил о скорейшей его доставке, потому что на месте получить его было негде.

«Провинция, в коей я теперь нахожусь, – писал он, – совсем пуста, как людьми, так и произрастениями. Я еще ни одной деревни не видал, исключая находящейся перед лагерем верстах в пяти, да и та теперь пустая».

25 мая отряд подвинулся на 16 верст и к вечеру достиг границы, отделяющей Шамшадыльскую провинцию от Ганжинского ханства. Здесь Лазарев узнал, что из 33 деревень осталось не более четырех, кочевавших в горах в верховьях реки Гассан-Су. Прочие 29 деревень с татарскими агаларами и армянскими кевхами находились во владениях ганжинского хана. Число ушедших простиралось до 1900 семей. Причиною такого переселения жителей были подговоры шамшадыльского старшины Мамад-Хусейна. Претендуя на звание и достоинство шамшадыльского султана, Мамад, сидевший уже за это в Тифлисской крепости и успевший освободиться, искал защиты у Ганжинского хана. Джевад-хан послал в Шамшадыль свои войска и, при содействии их и подговоров Мамада, перевел в свое ханство большую часть жителей. Переселившиеся кочевали сначала в верховьях реки Шамхора, но с приходом наших войск ушли в глубь Ганжинского ханства.

Простояв некоторое время на реке Ахансе, Лазарев придвинулся ближе к Борчалам, а вскоре затем должен был возвратиться в Тифлис по случаю отъезда Кнорринга на линию.

Перед отъездом его Джевад-хан прислал своего посланника в Тифлис с доказательствами своих прав на владение Шамшадылью. Кнорринг не соглашался с мнением хана, основываясь на том, что при жизни последнего царя Георгия XII провинция эта находилась под властию Грузии, а потому и теперь должна оставаться во владениях России. Упорные с обеих сторон переговоры были продолжительны: ни та ни другая сторона не хотела уступить. Поэтому решено было оставить жителей в том положении, в котором находились, но с условием, что ганжинский хан не будет более беспокоить «оставшихся в Шамшадыли народов, во взаимство чего и область Ганжинская тревожена от победоносных войск российских не будет».

Вскоре после экспедиции против ганжинского хана войскам нашим пришлось действовать против нахичеванского хана. Киал-Балы-хан Нахичеванский, лишенный зрения Ага-Магомет-ханом, был человек властолюбивый и предприимчивый. Зная свойства его характера, царевич Александр, оставив Имеретию, пробрался сначала в Ахалцих, а потом в Нахичевань. Царевич успел уговорить обоих владельцев действовать совокупно против Грузии. Соединение паши Ахалцихского и хана Нахичеванского могло произойти только через Карсскую провинцию, владетель которой имел миролюбивое расположение к Грузии, удерживал равновесие между соседними владельцами и отказывался принять участие в деле союзников.

Киал-Балы-хан хотел заставить его к тому силою. Он подошел с войсками к границе, отделяющей Грузию от Карсского пашалыка. Отряд его состоял, по сведениям, из 12 000 конницы, 2500 человек пехоты и двух орудий. Кнорринг, узнав об этом, приказал расположенным в памбакских грузинских селениях двум мушкетерским ротам Тифлисского, трем ротам 17-го егерского полков и 70 казакам, всего 381 человек, и 200 памбакским татарам, присоединенным к отряду под начальством полковника Карягина, подвинуться к границе, стать против Киал-Балы-хана и наблюдать за его движением. В то же время Кнорринг спрашивал хана о причинах его приближения к границе Грузии. Тот отвечал, что причина эта не относится до России, а потому отвечать на вопрос считает не нужным.

Такой ответ и просьбы карсского паши защитить его от нападения Киал-Балы-хана заставили Кнорринга согласиться на это. Карсский паша, по совету главнокомандующего, собрал свои войска в числе 6000 конницы и 2000 пехоты и присоединил их к отряду Карягина.

28 мая нахичеванцы атаковали наши войска и турецкие войска карсского паши. Турецкая конница была сначала опрокинута, но сильный артиллерийский огонь из шести орудий, трех русских и трех турецких, дал совершенно другой оборот делу. Нахичеванцы начали сперва отступать, а потом обратились в совершенное бегство.

Киал-Балы-хан, столь самоуверенно говоривший, должен был отказаться от своих намерений.

Глава 21

Объявление манифеста. Открытие верховного грузинского правительства

9 апреля 1802 года, в среду на Страстной неделе, Кнорринг, в сопровождении действительного статского советника Коваленского и многочисленной свиты русских чиновников, имел торжественный вход в Тифлис, столицу Грузии.

Через три дня, 12 апреля, в Великую субботу, был обнародован в Тифлисе манифест о присоединении Грузии к России. В соборных храмах грузинском, армянском, римско-католическом и в магометанской мечети одновременно читался манифест, после прочтения которого начата присяга.

Собрав к себе всех князей, знатных особ и прочих обывателей Тифлиса, Кнорринг приказал окружить их войсками, «аки штурмом», и в таком положении совершать присягу. Народ, сам искавший покровительства и просивший подданства, был озадачен такою бестактностью главнокомандующего[536]. Многие из князей спешили оставить церковь и не хотели присягать насильно. По приказанию Кнорринга некоторые лица были за то арестованы[537].

Нужно ли говорить, какое впечатление произвело на народ подобное действие новой для них власти.

Такой поступок привел грузин, вовсе не ожидавших подобного распоряжения, в уныние и поселил в них ропот. Призванные к присяге, царицы высказывали Кноррингу свое неудовольствие и порицали его действия. Они укоряли его в том, что, будучи в Грузии, он

обещал ходатайствовать об утверждении в царском достоинстве того, кому по праву наследства оно будет принадлежать. Как та, так и другая имели, по их мнению, основание к таким укорам. Царица Дарья основывалась на завещании своего супруга Ираклия II, по которому должен был царствовать царевич Юлон, а царица Мария на том, что сын ее, царевич Давид, признан и утвержден императором Павлом I наследником грузинского престола. Таким образом, каждая из цариц хлопотала о сохранении престола в своем роде. Сознавая затруднительность своего положения, Кнорринг еще более увеличил недоразумение, сказав, что относительно царствования никаких повелений не имеет; что царствование прекращено в Грузии по представлению тайного советника Лошкарева, князя Герсевана Чавчавадзе и прочих послов грузинских[538], – а ему повелено только привести в исполнение новое положение о Грузии.

Вскоре Тифлис узнал, что генерал-майор Тучков, по приказанию Кнорринга, был у царицы Марии, супруги последнего царя Георгия XII, и отобрал у нее все царские регалии[539]. Подобные действия до крайности раздражили все сословия народа.

Царевичи Давид и Вахтанг были недовольны правительством. Незначительные обстоятельства послужили поводом к тому. Первому Кнорринг, в ноябре 1801 года, сообщил, что ему пожалован орден Св. Александра Невского, но орден не был дан Давиду, а вскоре затем он был уволен в отставку без прошения и мундира, который был всегда «предметом его усиленнейших желаний». Царевичу Вахтангу был дан орден Св. Анны, а грамота, по ошибке, была написана и выслана на орден Св. Александра Невского. Кнорринг отобрал эту грамоту для замены другою, а Вахтанг, приняв это «в уничижение себе, почел за чувствительную обиду».

«Весь здешний народ, – писали грузины князю Чавчавадзе, – вас просит не оставить всех нас уведомлением, подлинно ли Кнорринг поступает так по высочайшей его императорского величества воле или здешнему дворянству и всем обывателям делает самовольно такие огорчения. По извещении вашем будем стараться себя защитить, ибо таковых неприятных поступков мы не в состоянии более сносить. Весь народ ожидал и ожидает от вас уведомления, дабы узнать достоверно о высочайшей воле и намерении. Но как поныне от вас о том еще не извещен, то и остается в крайнем изумлении и не знает, на что решиться».

В ожидании ответа все состояния жителей присягали между тем на верность нового подданства. Присяга шла настолько успешно, что Кнорринг мог донести, что она совершена «при радостном восклицании народа». В течение апреля и в начале мая вся Грузия присягнула русскому императору. Страна разделена была для этого на несколько епархий. В каждую епархию посланы чиновники для объявления манифеста и принятия присяги в местных церквах.

После торжества объявления Кнорринг отправился для обозрения границ Грузии, преимущественно со стороны Персии и Эривани, а правителю Грузии, действительному статскому советнику Коваленскому, поручил сделать приготовления к открытию правления. Имеретинский царь Соломон, паша Ахалцихский, хан Ганжинский и джаробелоканские лезгины получили письма Кнорринга, в которых он, объявляя об обнародовании в Тифлисе манифеста, приглашал их оставаться спокойными, не нарушать доброго согласия и присовокуплял, что император Александр готов оказывать свою помощь и пособие всем тем, которые будут искать ее и своими искренними поступками того заслужат. От джаробелоканцев главнокомандующий требовал, чтобы они прислали своих старшин в Тифлис для объявления им «некоторых миролюбивых предложений».

Между тем приготовления к открытию правления приходили к концу. 7 мая комендант Тифлиса, с барабанным боем и музыкою, объявлял на открытых местах и площадях города, что на следующий день последует открытие верховного грузинского правительства, со всеми его экспедициями, и приглашал всех царевичей и чиновников, назначенных в правление, собраться в дом, нарочно для того избранный.

В 7 часов утра 8 мая произведено последовательно три пушечных выстрела с получасовыми промежутками. За последним выстрелом, в половине девятого часа, начался во всех церквах благовест и продолжался до начала церемонии.

В доме, избранном для правления, собрались тифлисские жители всех званий и состояний. Туда же прибыл и Кнорринг. Встреченный на крыльце и залах дома чиновниками и князьями, он занял место у стола, на котором положено было: учреждение о губерниях, манифест, штат и постановление о Грузии.

После речи главнокомандующего и ответа на нее князя Ивана Орбелиани прочтен сначала список всем чиновникам, назначенным в состав верховного грузинского правления, и затем последовало торжественное шествие в Сионский собор.

Впереди шел комендант с полицеймейстером и полицейскими служителями, двенадцать грузинских князей и дворян по два в ряд. Двое из первейших князей Карталинских, Иван Орбелиани, и Кахетинских – Андроников, несли на парчовых подушках: первый учреждение о губерниях, а второй – манифест, штат и постановление о Грузии. Четыре князя-ассистента при каждом поддерживали за кисти края подушек.

Далее следовал главнокомандующий со свитою и генералитетом; Коваленский с чиновниками, царевичи, князья, дворяне и народ замыкали шествие.

Впереди и сзади процессии следовали войска.

На паперти Сионского собора процессия встречена духовенством. Два архиерея, приняв от князей подушки, отнесли их в церковь, разместили на столах, покрытых парчою и поставленных по обеим сторонам амвона.

Тифлисский митрополит Арсений совершал Божественную литургию. По окончании ее два чиновника, один по-русски, а другой по-грузински, читали обвещение Кнорринга, в котором тот, заявляя об открытии верховного грузинского правительства, обязывался: «ограждать области сии от внешних нашествий, сохранить обывателей в безопасности личной и имущественной и доставить всем покров, уверенность и спокойствие правлением бдительным и сильным, всегда готовым дать правосудие обиженному, защитить невинность и, в пример злых, наказать преступника.

«Любящие мир да убедятся, – писал Кнорринг, – что прилежание и труды, а не происки, избыточество обывателей, а не нищета их, твердая и непоколебимая надежда на благость Господню, а не отчаяние, наконец, ни коварство, кровопролитие, буйство, жестокости и дерзости, но простодушие, человеколюбие и снисхождение, – добродетели, долженствующие отличать христианина, – суть источники спокойствия и благоденствия народов».

Затем прочтен штат, постановление, о Грузии, и все чины, назначенные в состав правления, приведены к присяге.

После благодарственного молебствия, сопровождаемого колокольным звоном и 101 пушечным выстрелом, процессия в том же порядке отправилась в дом, назначенный для присутственных мест, где и совершено было также молебствие.

В присутственной комнате было тотчас же открыто первое заседание верховного правительства и составлен протокол «к сведению и незабвенную память на вечные времена высокомонаршего к грузинскому народу благоволения и милости».

В тот же день открыты одна за другою экспедиции: исполнительна я, казенная, уголовная и гражданская.

Торжество дня закончилось обедом, балом и ужином у главнокомандующего. Присутственные места и город были иллюминованы.

В течение мая открыты присутственные места в городах Гори, Сигнахе, Телаве, Лори и Душете.

В день открытия правления двадцать девять человек грузинских князей просили Кнорринга о дозволении отправить в Санкт-Петербург депутатами князей Ивана Орбелиани и Соломона Моуравова с благодарностию к императору Александру о принятии Грузии в подданство России[540].

С открытием правления лица царского дома навсегда устранены от управления народом. Некоторые из них вызваны в Россию, другие остались в Грузии. Царевичи Юлон, Парнаоз и Александр оставили свое отечество. Первые два находились в Имеретин, а последний переезжал от одного хана к другому. Кнорринг приглашал каждого из них возвратиться в Грузию и вступить во владение принадлежащими им имениями. Ни один из трех царевичей не принял такого приглашения. Находившиеся в Грузии члены царского дома были также недовольны. Лишившись права произвольно располагать имуществом своих подданных, удовлетворять всем своим прихотям, они были возбуждены против русского правительства, которое хотя и торопилось принять меры к тому, чтобы не поставить их в затруднительное положение относительно материальных средств, но забота эта, увеличив расходы казны, не привела к удовлетворительному результату. Царевичи, находившиеся в России, получили пенсии по 10 000 рублей каждый. Царица Мария, по тогдашним сведениям, имела обеспеченные доходы, простиравшиеся до 18 000 рублей грузинскою серебряною монетою. Царице Дарье назначено по 500 рублей, царевнам Софье и Рипсиме по 100 рублей, а Гаяне и Нине по 75 рублей в месяц каждой. Русские деньги не произвели того действия, которого от них ожидали. Честолюбие и жажда власти не были заглушены золотом. Лица царской фамилии не могли оставаться праздными. Они сожалели, что корона ушла из рук дома Багратионов, и всеми силами, всеми зависящими от них средствами старались вернуть ее.

– Можете ли вы торжественно утвердить, – спрашивал как-то граф Мусин-Пушкин царевича Вахтанга, – что с матерью вашею не сожалеете о грузинской короне, вышедшей из дому Багратионов? Скажите мне откровенно, как другу.

– Не могу! – отвечал царевич в порыве откровенности. – Жалеем, и сильно жалеем. Мы заслуживали бы названия безумных, если бы такого сожаления не существовало.

Надежда на возможность вернуться к старому порядку вещей и, вследствие того, принимаемые царевичами меры к достижению своих целей были причиною многих беспорядков в Грузии, беспорядков, клонившихся к разорению бедного класса народа…

Правление открыто. Кнорринг уехал в Георгиевск, поручив командование войсками, расположенными в Грузии, генерал-майору Лазареву, а управление делами гражданскими действительному статскому советнику Коваленскому. Народ остался в унынии, как от поступков Кнорринга, так и от совершенно чуждого для него порядка ведения дел, начавшегося с образованием нового правления.

Глава 22

Первые дни русского правления в Грузии

По принятии Грузии в наше подданство главнокомандующий вместе с правителем Грузии получили право изменять, по своему усмотрению, правила и инструкции, на основании которых должны были действовать местные управления или так называемые экспедиции; в этом-то праве заключался прежде всего корень всех злоупотреблений и последовавших за ними беспорядков.

В распределении должностей существовал полнейший произвол; должностные лица перемещались с одного места на другое безо всякого основания, смотря по видам правителя.

Указом сената назначен начальником в экспедицию казенных дел коллежский советник Тарасов, но с открытием правления экспедиция эта предоставлена была родному брату правителя, а Тарасов очутился начальником экспедиции уголовных дел.

Назначение грузинских князей и дворян в состав управления подверглось не меньшему произволу. По мнению нашего правительства, такое назначение признавалось необходимым; цель его была – ввести народный элемент в управление страною. С этою целию Кноррингу хотя и предоставлено было право выбора князей, но только при одном условии добросовестности, чтобы «на первый раз вступили в должности люди способнейшие, отличаемые общим уважением и доверенностию сограждан своих».

Такое желание и мысль императора осуществились обратно. Грузины или были совсем устранены от участия в управлении, или же набраны такие, которые не могли мешать самовластию и произволу. Так, к татарам, обитавшим в Грузии, были назначены в помощники приставов такие лица из грузин, которые не только не пользовались общим уважением или отличались хорошею службою, но, напротив того, имели такие достоинства, «о коих упоминать здесь пристойность запрещает».

Сам главнокомандующий не сознавал своего положения и той обязанности, для которой был призван. Кнорринг не считал грузин подданными России и заблуждался настолько, что сделал замечание Лазареву, назвавшему их подданными в одном из своих донесений. Лазарев должен был в свое оправдание приводить подлинные слова двух манифестов, собственные предписания Кнорринга и другие документы.

«Ваше превосходительство изволили приметить и удивиться, – писал он, – что я грузин называю подданными, то прошу в оном извинения, но оное сделано неумышленно и основываясь на обоих манифестах и вашем предписании, а сверх того и на партикулярных письмах, из Петербурга мною полученных, где их не иначе разумеют… А посему и не мог я иначе полагать, как то, что они действительно подданные, так как им сие и публиковано; но теперь, видя свою ошибку, конечно, сего слова употреблять больше не буду».

С таким взглядом на дела Кнорринг не мог принести большой пользы Грузии. Крупные беспорядки открылись в управлении с самого начала. Высочайшие повеления не исполнялись весьма продолжительное время. Отдача трех деревень в области Хепенис-Хеобской князю Абашидзе не приведена в исполнение до самого октября 1802 года, несмотря на то что повеление императора было получено уже несколько месяцев в Тифлисе. Князь жаловался, но безуспешно. Все жалобы останавливались в верховном грузинском правлении, как в самом высшем учреждении для каждого грузина. Грузия была разделена на пять уездов, а правление на четыре экспедиции. Последним предоставлена весьма широкая власть. Уголовные дела решались по общим законам Российской империи. Подсудимый, в случае неудовольствия на решение, хотя и имел право апеллировать, но апелляция его, по инструкции, данной Кноррингом, переносилась в общее собрание верховного грузинского правительства, точно на таком же основании, «как в Правительствующий сенат», и далее Тифлиса не шла. Экспедиции гражданских дел предоставлена власть гражданской палаты, «то и перенос дел из экспедиции сей в общее собрание да происходит тем же порядком, какой наблюдается при переносе дел из палаты в Правительствующий сенат».

Таким образом, общее собрание верховного грузинского правительства было для грузин то же, что сенат для всей России. Для совершенного отделения и большей самостоятельности Кноррингу и Коваленскому удалось выхлопотать себе право в своих действиях не отдавать никакого отчета сенату и не иметь в правлении прокурора[541], обязанного, по должности своей, следить за правильностью действий правительственного места. Вследствие того все важнейшие дела решались в верховном правительстве, которое приводило в исполнение свои постановления через экспедицию исполнительных дел. В этой последней экспедиции решались также дела по таким искам, которые не подлежали оспариванию, например подписанные должником счеты, векселя, контракты и проч. Экспедиция действовала через уездные суды, управы земской полиции, комендантов и моуравов с их помощниками.

На обязанность земских управ возложено иметь сведение о торговых ценах, наблюдать за верностью веса, меры, чтобы в уезде не было беглых, чтобы их никто не принимал, не держал и не скрывал.

В управе заседал капитан-исправник с двумя заседателями.

В уездных городах поставлены были коменданты из русских чиновников; их назначили из числа военных офицеров, и никто не знал круга своих действий и цели самой должности.

Инструкции, данные капитан-исправникам и комендантам, были если не одинаковы совершенно, то настолько сходны, что как те, так и другие исполняли почти одинаковые обязанности. От этого обязанность комендантов была скорее городническая. Сам главнокомандующий не уяснил себе основательно круга действий и обязанностей комендантов. Лазарев просил Кнорринга объяснить ему, как должны относиться к комендантам воинские начальники. Главнокомандующий отвечал: как к городничим, и писал, что он снабдил уже их городнической инструкцией и что название комендантов им дано только «из причин политических». Как бы то ни было, но от таких политических причин происходили большие неудобства. Отношение комендантов к войскам было крайне запутано инструкцией. Они были подчинены непосредственно правителю и обязаны приводить в исполнение решения всех экспедиций правления. Правитель Грузии своими инструкциями и объяснениями еще более запутывал их обязанности. Тифлисский комендант, родной племянник правителя, заведовал разбирательством по вексельным искам.

Запутанность обязанностей каждого повела к недоразумению между правителем Грузии и Лазаревым, начальником войск, там расположенных.

Карсский паша прислал к Лазареву своего посланника с письмами. Коваленский отобрал эти письма и те, которые были адресованы к Лазареву, отправил к нему, а остальные оставил у себя. По переводе их оказалось, что паша поручил своему посланнику переговорить словесно с Лазаревым. Когда тот потребовал к себе посланника, то его уже не было в Тифлисе – Коваленский отправил его обратно.

Лазарев донес Кноррингу и отдал приказ, чтобы на гауптвахтах у городских ворот караульные справлялись у всех подобных посланников, приезжающих из-за границы, не имеют ли они писем к командующему войсками, и в последнем случае препровождали бы их к нему. Коваленский жаловался Кноррингу на такое распоряжение Лазарева. Главнокомандующий, слепо веря правителю Грузии и не разузнав дела, сделал Лазареву выговор и сообщил ему, что все приезжающие из-за границы должны являться комендантам, непосредственно подчиненным правителю. Копию с предписания Лазареву Кнорринг отправил и к Коваленскому, который разослал ее ко всем комендантам и земским начальникам. Лазарев считал себя обиженным. Давнишняя вражда между двумя лицами закипела. Власть военная стала враждовать с гражданскою. Злоупотребления, беспорядки и упущения стали увеличиваться. Лазарев узнал, что царица Дарья намерена отправить в Эривань к царевичу Александру 1000 рублей, кафтан и возмутительные письма. Он требовал задержания посланника и доставления его к себе. Комендант, не отвечая несколько дней, на вторичное требование сообщил Лазареву, что посланник уехал в Эривань по билету, выданному ему правителем Грузии.

С открытием экспедиций и правления не было принято никаких мер к тому, чтобы ознакомить народ с новыми учреждениями. Ни один даже и образованный грузин не знал, с каким делом куда следует обращаться. Затруднение это было тем более ощутительно, что верховному правлению вменено в обязанность привести в ясность имущество каждого. Потребность в подаче просьб и объяснений была огромна, но просьб не подавали за незнанием, куда подать. Отсюда произошло то, что в течение года ровно ничего не было сделано по этому вопросу.

С объявлением о действии в Грузии русских законов никто не знал, какие пределы имеет власть земских чиновников. Помещики не знали своей власти над крестьянами, крестьяне – своих отношений к помещикам. С уничтожением грузинских обычаев и законов русские законы не были переведены на грузинский язык.

Прошения, иски и т. п. должны были поступать на русском языке. В составе управления не было ни чиновников, ни переводчиков, знающих грузинский язык. Чиновник и проситель не понимали друг друга. Для устранения этого впали в другую крайность, весьма странную. Постановили правилом, что каждый проситель должен проговорить все свое дело наизусть на русском языке безошибочно, под опасением потерять право иска. В самых экспедициях русские чиновники не понимали своих товарищей грузин. От этого «дела решались более домашним производством у правителя Грузии, нежели явным и законным течением в самых палатах, что наносит, как заметно, всеобщее неудовольствие».

Правитель Грузии никогда не ходил в присутствие, а занимался на дому. Совет верховного грузинского правительства существовал только на бумаге, а не в действительности. Просьб, подаваемых гражданами в исполнительную экспедицию, никто не принимал. Из двух советников, бывших в экспедиции, один по слабости здоровья, а другой по молодости не бывали никогда в присутствии. Просители уходили без удовлетворения и не знали, где найти его. «Обыватели Грузии, – пишет Лофицкий, – обращенные к исканию правосудия в единой особе правителя, не имели удовольствия найти сбывчивыми надежды свои по предметам законозащищения, а потому возвращались в домы свои с мрачным впечатлением и с сумнением о благоденствии, которого ожидали от русского правительства».

«Коротко сказать, – доносил Лазарев, – все теперь столь же недовольны, сколь днесь желали российского правления».

Товары и жизненные припасы в Грузии вздорожали; курс золота чрезвычайно понизился, а серебра вовсе не стало. Все вообще служащие ощущали нужду, а в особенности войска. Жалованье войскам производилось червонцами по курсу 4 рубля 80 копеек. Червонец же в Тифлисе упал до 13 абазов[542], что составляло 2 рубля 60 копеек. При всех благоприятных условиях за червонец можно было получить только 4 рубля. Пока можно было менять червонец на серебро, ропота еще не происходило, хотя каждый и терял не менее 80 копеек; но, когда размен червонцев вовсе прекратился, тогда ропот послышался отовсюду. Солдат, имея надобность по большей части в мелочных вещах, не мог ничего купить на рынке, потому что у него, кроме червонца, ничего не было. Купцы сдачи не давали, а, отобрав проданный товар, возвращали покупщику деньги. Гражданские чиновники получали жалованье серебром и потому находились в лучшем несколько положении. Впрочем, большая часть гражданских чиновников жалованья вовсе не получала со времени своего прибытия в Грузию по октябрь месяц. Правитель Грузии назначил жалованье большей части чиновников менее, чем они получали во внутренних губерниях России на соответственных местах. Не пользуясь кредитом, многие из них были доведены до такого состояния, что не имели ни пищи, ни одежды, ни обуви. Снискивая себе пропитание продажею оставшегося имущества, чиновники переставали ходить в должность. К тому же Коваленский приказал выдавать жалованье не деньгами, а сукнами. Бедные чиновники считали себя счастливыми, если успевали продавать его за одну треть стоимости, и потому терпели крайнюю нужду во всем.

Все суммы находились в распоряжении правителя Грузии, который выдавал их по своему произволу. Денежные сборы, поступавшие в приход, показывались по ведомостям безо всякого порядка. В статьях писалось, что «столько-то денег в число такой-то подати взысканы правителем Грузии и зачтены им себе в число жалованья». Из 10 000, суммы, назначенной на содержание канцелярских служителей, был представлен отчет, к которому приложен безыменный список с простою оговоркою, «что чиновники сии удовольствованы жалованьем по 1 ноября, а некоторые из них и далее». В списке между канцелярскими служителями были показаны такие чиновники, которые употреблялись правителем для его собственных услуг, «а один из них нередко бывал в ливрее»[543].

В казенной экспедиции со дня ее открытия ни разу не происходило свидетельствования денежных сумм. Казна хранилась не в экспедиции, а на квартире казначея и безо всякого караула. Уголовная экспедиция просила об ассигновании и отпуске ей суммы, необходимой для расходов, но отпуска не последовало. Несмотря на свои жалобы Коваленскому и Кноррингу, уголовная экспедиция, со времени ее открытия, не имела ни вахмистра, ни сторожа, «и в ней, как она доносила, не метутся и не топятся комнаты».

Все деньги шли на удовлетворение прихотей правителя. Он отделал себе квартиру, платил щедрое жалованье своим прислужникам и выводил его в расход под скромным обозначением – «на содержание караульных для наблюдения за хищниками около Тифлиса», в котором стояло несколько батальонов пехоты.

Крупные злоупотребления повели к более мелким – правителя обвиняли в сделке с самым богатым купцом в Тифлисе, Бегтабековым, который был сделан губернским казначеем. Бегтабеков, еще во времена царей Грузинских, всегда монополизировал курсом в Грузии; теперь же, когда все казенные деньги были в безотчетном его распоряжении, он еще более злоупотреблял ими. В доме Бегтабекова и правителя открыто разменивалась серебряная монета, собираемая с жителей в казенное ведомство. В небольшой промежуток времени своего правления правитель нашел средство, чтобы скупить всю шерсть в Грузии, имея в виду сбыть ее с выгодою на строившуюся в Тифлисе суконную фабрику.

Всем известно было, что фабрика эта строится под именем казенной, на земле, принадлежащей казне, а между тем на постройку ее употребляется материал из стен бывшего царского дворца, разоренного в последнее вторжение в Грузию Ага-Магомет-хана и принадлежавшего царевичу Давиду.

Царевич жаловался на произвол правителя, на расхищение его собственности, но стены по-прежнему ломали и строили из них фабрику. Коваленский отговаривался тем, что получил на то разрешение Кнорринга и что будто стена дворца, стесняя улицу, угрожает падением. «Главнейшее то, – доносил Соколов, – что правитель для употребления в хозяйственные заведения привез сюда мастеровых людей иностранцев, которые, не получая от него платы по контрактам, скитаются здесь по миру. Люди сии неоднократно являлись ко мне с просьбами оказать им помощь и избавить их отсюда».

О приведении в известность доходов никто и не думал. Только в сентябре месяце 1802 года, когда в Грузию был назначен уже новый главнокомандующий, было предписано полицейским чиновникам обратить на это внимание. До этого же времени дело шло как попало. Поступившие в оброчные статьи два сада в Тифлисе, принадлежавшие царевичам Юлону и Александру, были отдаваемы на откуп. Граф Мусин-Пушкин предлагал за один из них дать 800 рублей откупной суммы. Коваленский отказал графу и передал их другому. По отчетам сады эти за полтора года принесли дохода 23 рубля 7 копеек, тогда как определенный к ним смотритель получал жалованья по 300 рублей в год.

Со времени учреждения верховного грузинского правительства до 1803 года оно имело только одиннадцать общих собраний. Дела поступали в домашнюю канцелярию правителя и по девяти месяцев оставались без всякого исполнения.

«В шестой день по приезде моем сюда, – писал князь Цицианов министру внутренних дел, – посетил я присутственные места верховного грузинского правительства и в исполнительной экспедиции не нашел ни одного из присутствующих, кроме правящего должность секретаря, который, вместо настольного реестра, подал мне приватную записку с ложным показанием, что правитель Грузии, прибыв в присутствие 5-го числа, в 8 часов пополуночи, слушали, и проч., когда, по собственному признанию секретаря, Коваленский в присутствие не являлся…

В казенной экспедиции встретилось такое же неустройство и совершенное бездействие, поелику все дела по казенной части от предместника моего также препоручены были правителю Грузии, коего домашняя канцелярия управляла, в виде присутственных мест, всеми в Грузии делами, с самовластием, какого и управляющий иметь не может».

«Одним словом, – писал князь Цицианов в другом донесении, – дом г. Коваленского был верховным местом правительства, откуда рассылались повеления, розыски, аресты и конфискации.

Злоупотребления чиновников доходили до крайних пределов. Грузия, избегая от ига многочисленной царской фамилии, ее разорявшей, по свидетельству современника, получила тягчайшее для себя иго, наложенное родственниками Коваленского, которые занимали главнейшие места в правительстве.

Коваленский угнетает людей, к России приверженных, состоя в тесных связях с фамилиею царскою, которая, покровительствуя участников в своих замыслах, ходатайствует за них у правителя».

Исправники, объезжая деревни, запрещали крестьянам повиноваться и платить подати помещикам, говоря, что они поступили в состав государственных крестьян, обязанных податью только одной казне, но это не мешало самим исправникам брать с крестьян все, что только можно. Грузины должны были исполнять все требования их беспрекословно, потому что в нуждах своих не могли иметь ни к кому прибежища, «ибо, куда ни обратятся, везде находят или родственников Коваленского, или его приверженцев, или судей из князей и дворян, преданных царской фамилии, коими наполнил Коваленский верховное правительство».

Грузины были вообще очень недовольны Коваленским и его частными исполнителями, «коих большая часть состоит с ним в родстве или преданы по прежним связям ему и которые естественно в исполнениях своих руководствуются его правилами и взысканий от него ни в каком случае опасаться не могут. Глава сия или правитель в управлении высочайше вверенных ему народов, как известно, занявшись более спекуляциями о своих выгодах обширнейшими, по-видимому, более прилагая попечений о сохранении оных, нежели благоденствия народного, возымел еще ложную и вредную политику сеять в народе ненависть к храброму воинству российскому, спасающему и сохраняющему оный от врагов, разными подущениями через исправников. Привлекает к себе умы не оказанием правосудия, но обольщениями, имея, может быть, в виду стяжание наград на счет слабостей и легкомыслия необразованного сего народа. И наконец, озлобивши народ и поселивши в оном единодушный ропот и вопль на правительство, вовлек его в заблуждение и, так сказать, вынудил, чтоб народ принимал действие за причину».

Правило, изложенное в инструкции управе земской полиции, чтобы никто не смел отягощать народ никакими поборами, кроме установленных, с самого начала не исполнялось. Точно так же не исполнялось и то постановление, по которому члены земской полиции обязаны были, для производства следствия, отправляться на место происшествия, для того чтобы не отрывать жителей от их работ. Напротив того, по одному только подозрению жителей хватали, связывали назад руки, накидывали на шею петлю и как уголовных преступников отводили пешком за 50 верст и далее. Чиновники и офицеры силою увозили женщин и девиц из селений и насиловали их.

Общее ослабление и настоятельность тамошнего правления все более и более обнаруживались[544]. Грузины с каждым днем терпели большие притеснения. Военные начальники вмешивались во внутреннее управление страны. Самовольно, по своим прихотям, делали наряд подвод и лошадей; при проездах не платили прогонов, допускали похищение у жителей «скота, живности, плодов и прочего». Лазарев должен был написать строгий приказ и объявить войскам, что виновные в оскорблениях и насилиях жителям подвергнутся примерному наказанию.

Положение страны было неестественное. Народ был крайне недоволен и жаловался «на многочисленность мелких чиновников, снедающих жалованьем своим доходы здешние». Простой народ терпел разорение, преданные нам князья были недовольны тем, что остались не только ненагражденными, но даже лишились тех отличий и доходов, которые по местам своим имели. Напротив того, многие «из противников российских награждены или отличиями, или жалованьем», но награды не привязали их к русскому правительству, а усилили лишь одно искание в лице правителя.

Всеобщий ропот грузин достиг до Петербурга и императора Александра. Воспользовавшись отправлением в Имеретию из Коллегии иностранных дел коллежского советника Соколова, петербургский кабинет поручил ему ознакомиться с положением дел в Грузии и доставить свои замечания в Петербург. В особой секретной инструкции Соколову поручалось: «По поводу слухов, сюда доходящих, о неудовольствиях и ропоте народа грузинского, а особенно тамошнего дворянства на тех особ, коим высочайше поручено привести в действо нынешнее образование сего к Российской империи присоединенного царства, нужно, чтоб вы тщательнейше обратили внимание на все, что там происходит». Соколову вменено в обязанность доносить обо всем подробно и «вести журнал или дневные записки».

Не зная о поручении, данном Соколову, но видя в нем лишний и опасный для себя глаз, Коваленский советовал ему ехать как можно скорее в Имеретию и оттуда, не заезжая в Грузию, прямо на Кавказскую линию. «Краткость времени, – писал Ковалевский Соколову, – не позволяет мне объяснить вам вдаль обстоятельства здешние, но извлекаю из оных то, что к вам может относиться. Я бы советовал вам ехать прямою дорогою при возвратном вашем пути[545]. Внутреннее положение дел в Грузии хотя и поколебалось несколько в Кахетии, но сие не есть тому совету повод, а пресечение коммуникации с Кавказскою линиею, возбуждением против нас осетин, по прямой отсель дороге живущих, есть главная причина, что нельзя, кажется, безопасно вам проехать отсюда».

Получив это письмо, Соколов поверил словам Коваленского и, не заезжая в Грузию, отправился прямо в Имеретию.

Глава 23

Происшествия в Имеретии до вступления на престол Соломона II. Бегство вдовствующей царицы Анны и спасение ее нашими войсками. Прибытие ее в Санкт-Петербург. Просьба Анны об освобождении из заключения сына ее царевича Константина. Посылка Соколова в Имеретию. Переговоры его по этому делу с царем Имеретинским и несогласие последнего освободить царевича. Отъезд Соколова в Тифлис

Царство Имеретинское, со времени отделения своего от Грузии, весьма долгое время находилось под властью Турции. Владычество турок продолжалось до вступления на имеретинский престол царя Соломона I, когда, в 1768 году, началась война России с Турциею. Отправленный тогда в Закавказье корпус русских войск под начальством графа Тотлебена действовал преимущественно в Имеретии и Мингрелии. При содействии русских земли эти освобождены от турецкого владычества, и Имеретия возвращена была законному царю ее Соломону I, прозванному впоследствии великим, а до того времени укрывавшемуся в горах от преследования турок.

Турки, знавшие силу характера Соломона и опасавшиеся возраставшего его могущества, возмутили против него собственных его подданных, восставших под предводительством могущественного и сильного тогда эристава Рачи (или Верхней Имеретии), и поставили царем двоюродного брата его Теймураза. Изгнанный Соломон должен был с немногими лицами, ему преданными, скитаться по лесам, и в таком горестном положении встретил он Пасху, что даже не имел при себе священника для возглашения радостных гимнов воскресения. Благочестивый царь торжествовал, однако, как мог, великий день сей; на столетнем дубе вырезал он знамение креста и с малым числом верных трижды обошел освященное им дерево, воспевая во мраке ночи и дубравы: «Христос воскресе из мертвых». С помощию русских войск отразив турок, царь Соломон I, по общему совету с союзниками, взорвал на воздух верхний город Кутаиси и все главные замки, чтобы не дать возможности туркам держаться в его пределах. Отразив давнишних своих врагов и закоснелых хищников лезгин близ Сурама, он не успел, однако же, упрочить начатое им устройство и благосостояние своей земли.

Соломон I имел только одного сына Александра, который скончался ранее отца.

По словам современников-имеретин, Александр был красавец собой, отличный товарищ и на войне, и на охоте, храбрый в боях и ловкий в обществе дам, которых побеждал своею красотою. Однажды во время скачки он заметил «небесно-лазоревый взгляд» одной красавицы, роскошные формы которой дышали полною вольною жизнию.

– Что это за красавица? – спросил царевич одного из приближенных. – Я подобной не видывал.

– Мудрено и видеть, – отвечал тот, – это утренняя роса, которая на минуту показывается только одному солнцу и то для того, чтобы отразиться в тысячах бриллиантовых переливах.

Царевич хотел взглянуть еще раз на красавицу, но ее уже не было: вскочив на коня, она исчезла в толпе всадников и всадниц. Александр бросился в ту же сторону. Преследования ее оказались напрасны – красавица исчезла для него безвозвратно. Прошел год, в течение которого Александр беспрерывно искал свою красавицу, но, не найдя ее, стал задумчив и угрюм. Печаль царевича не укрылась от родителей; отец и мать решили тогда женить сына.

– Но где же отыскать ему неведомую? – спрашивала мать.

– Собрать всех княжон, – отвечал отец, – может быть, в числе их он увидит свою таинственную красавицу.

Созваны были на царский обед все княгини и княжны, но между ними не было той, о которой мечтал царевич. Он стал еще задумчивее: ни горы, ни воздух, ни колдовство и гадание над ним ничто не облегчало его страданий. Так прошел еще год. Скитаясь по горам и лесам, Александр однажды сидел на берегу реки Сулари и заметил, как на противоположной стороне реки мелькнуло какое-то белое существо и стало быстро подыматься в гору. Сердце царевича замерло; он перебежал по мостику через реку и вмиг догнал уходившую; на вершине горы они встретились – то была его голубоокая красавица.

«Оба мы остановились в каком-то онемении, – говорил царевич, – ни я ей, ни она мне ни одного приветственного слова. Не могу сказать, долго ли мы пробыли в таком положении, как вдруг между нами явилось третье существо – это брат ее.

– Луарсаб, брат! – вскричали мы. То был Жгенти, родной брат красавицы Мариамы.

Все трое отправились в саклю родителей девушки, где среди угощений Александр провел весь день.

В полночь царевич оседлал коня, схватил свою красавицу, переплыл Квирилу и, явившись в Генгути, обручился с нею еще задолго до восхождения солнца.

С тех пор царевич был весел, счастлив и, редко показываясь ко двору, проводил все время со своею очаровательною Мариамою. Так прошло несколько месяцев. Ожидание на свет третьего существа заботило царевича, он стал опять задумчив и скучен и, наконец, решился признаться матери, что он готовится быть отцом. Царица решила хранить эту тайну до времени от отца; она навещала подругу своего сына и приняла от купели новорожденного, которому и дано было имя Георгий.

Соломон между тем настаивал, чтобы Александр женился; сын отказывался, и скоро отец проведал о причине отказа. Он объявил, что проклянет сына, если он не бросит своей подруги, любовницы. После долгих испытаний Александр уступил приказанию и решился жениться. Мариама не вынесла этого; она скончалась, передав на руки царице своего сына Георгия. Александр женился, но впоследствии, по бесплодности своей жены и по настоянию того же отца, должен был развестись с нею и жениться вторично на семилетней дочери князя Цилукидзе. Последняя не успела разделить брачного ложа с разбитым и расстроенным нравственно и физически Александром. Он скончался ранее ее совершеннолетия. На попечении Соломона I и его жены остался только один незаконнорожденный внук Георгий…»

По духовному завещанию Соломона I наследником имеретинского престола оставался малолетний царевич Давид[546], сын Арчила, брата Соломона I. До его совершеннолетия князья Имеретинские поручили временное управление страною Давиду, двоюродному брату покойного царя, с присвоением ему царского титула.

Давид был женат на грузинской княжне Анне, из дома Орбелиани[547].

Оставшись после смерти отца малолетнею, Анна воспитывалась в доме царя Ираклия II и по достижении совершеннолетия вышла замуж за Давида.

По прошестии некоторого времени после избрания Давид, вместо того чтобы заботиться о сохранении целости государства и его благосостояния и продолжать начатое Соломоном I, заботился только о том, как бы упрочить престол за собою. Он начал с того, что разогнал и удалил от должностей князей и вельмож, отличавшихся приверженностию к покойному царю и его наследнику. Не довольствуясь одним только удалением некоторых лиц, он стал их преследовать и тем заставил многих удалиться за пределы своего царства. Думая упрочить за собою престол такими действиями, Давид не знал, что в этом-то и кроется его собственная погибель. Законный наследник престола, царевич Давид, также удалился в Грузию к царю Ираклию, который и воспитывал его в Тифлисе.

Изгнанные из Имеретин князья просили царя Ираклия избавить их от насильств Давида и возвести на престол законного наследника, пришедшего уже почти в совершенные лета. Сторону их приняла и царица Дарья, не любившая имеретинского царя и хлопотавшая о возведении на престол своего внука, царевича Давида, сына Арчилова. Внук царя Ираклия II, грузинский царевич Давид Георгиевич, был отправлен с войском в Имеретию. Взяв с собою и наследника имеретинского престола, Давид Георгиевич, придя в Карталинию, отправил его оттуда через Рачинские горы в Одиши – владение, принадлежавшее князю Дадиану Мингрельскому, находившемуся во вражде с правителем имеретинским. В Одиши наследник, соединившись с Дадианом и другими князьями, оставившими Имеретию, двинулся против Давида со стороны Одиши, в то самое время, когда грузинские войска подошли к имеретинской границе со стороны Карталинии. Узнав об этом движении, Давид собрал наскоро войско и, не надеясь на своих имеретинцев, просил помощи паши Ахалцихского, обещая ему, в случае успеха и удержания за собою престола, не только уступить во владение Порты многие места и крепости, но и отдать им церкви христианские для обращения в мечети. Залогом своих обещаний Давид послал к ахалцихскому паше шестнадцать человек детей первейших князей Имеретинских. Узнав о поступках своего правителя, имеретинцы единогласно стали требовать отнятия правления у Давида и возведения на престол законного наследника, сына Арчилова.

Давид, утративший всякое расположение к себе народа, угрожаемый силами царя Ираклия и уже потерявший сражение с войсками Дадиана Мингрельского, бежал в Ахалцих. Распродав там детей, посланных заложниками, собрав ополчение из турок и лезгин, он успел выхлопотать себе помощь и у паши, всегда готового на вторжение и разорение Имеретин. Три раза он вторгался в страну и всякий раз был отражаем, хотя и с большим ущербом для имеретинцев. Турки и лезгины захватывали в плен мирных жителей и потом распродавали их на азиатских рынках. Число захваченных простиралось до весьма значительной цифры[548]. Имеретинцы с твердостию и стойкостию переносили постигшее их бедствие. При третьем вторжении неприятелей они успели захватить в плен самого Давида.

Страшась истязаний за бедствие, причиненное стране, Давид принес перед народом покаяние и дал клятву впредь ничего не предпринимать ко вреду Имеретинского царства. Заступничество грузинского царя Ираклия сохранило жизнь Давиду; он был призван в Тифлис и оставлен там под простым именем имеретинского царевича Давида.

На имеретинский же престол был возведен Давид, сын Арчила, брата Соломона I, под именем Соломон II.

Царь Ираклий просил Соломона II простить Давида и дать ему несколько деревень в Имеретин, а со своей стороны дал ему 1200 руб. ежегодной пенсии. Соломон II исполнил просьбу Ираклия, и Давид скоро был отпущен из Тифлиса на жительство во вновь пожалованные ему деревни.

Между тем туркам был весьма неприятен такой исход дела и то, что Давид так легко и скоро отрекся от престола. Под предлогом восстановления Давида Сулейман-паша Ахалцихский, по приказанию Порты, двинул войска в Карталинию. Тот же царевич Давид Георгиевич был отправлен Ираклием с войсками против турок. Думая отвлечь их от вторжения в Имеретию, он сделал нападение на Ахалкалак. Турки не обратили, однако же, внимания на действия грузинских войск против Ахалкалака и продолжали двигаться к границам Карталинии. Тогда царевич двинулся из Ахалкалака к Карсу, встретился с турецкими войсками под начальством Магомед-паши и разбил его совершенно. Турки атаковали потом урочище Карагач, но и там были отбиты.

Неудачное действие заставило Сулейман-пашу искать успеха в своих предприятиях с другой стороны. Он стал подговаривать Давида, жившего тогда в Имеретин, и обещал возвести его вторично на престол имеретинский. Начатая переписка между Давидом и Сулейман-пашою была перехвачена; Давид уличен и сам во всем сознался. Он снова не только вторично поклялся жить спокойно и не предпринимать ничего, но «имея в одной руке Спасителя крест, а другой Евангелие, отдал царю Соломону II малолетнего сына своего Константина в залог, с тем что предоставляет его на жертву за пролитую кровь имеретинцев, если предпримет какое-либо вредное намерение против царства».

Избежав на этот раз заслуженного наказания и пожертвовав сыном и семейством, Давид вслед за тем бежал в Ахалцих. Сулейман-паша принял его с торжеством и почестями, отдаваемыми законному царю. Он тотчас же дал Давиду войско, с которым тот и вторгнулся в Имеретию, разбил высланные против него имеретинские войска и заставил Соломона II бежать на границу Грузии в местечко Сачхеры. При помощи турецких войск Давид провозгласил себя вторично царем Имеретинским, собрал войско из имеретин и двинулся на границы Грузии, где и встретился с грузинскими войсками, бывшими под начальством внука Ираклия, царевича Ивана Георгиевича. Имея в своем распоряжении тысячу человек и два орудия, Иван Георгиевич смело встретил Давида и его 8000-ное войско, разбил его и заставил вторично бежать в Ахалцих.

Набрав там новое войско, Давид опять вторгнулся в Имеретию, но был разбит царевичем Александром, сыном Ираклия, посланным на помощь по просьбе царя Соломона. Грузины преследовали остатки Давидова ополчения до самых границ Ахалцихского пашалыка, куда они и ушли вместе со своим предводителем, вскоре заболевшим оспою и умершим.

Завладев таким образом при помощи грузинского войска имеретинским престолом и заставив Давида удалиться в Турцию, Соломон II сначала не считал, однако же, для себя опасною супругу Давида, царицу Анну, и дозволил ей оставаться в Имеретин с тремя дочерьми и малолетним ее сыном Константином. Она поселилась на границе Грузии и Имеретин в деревнях Хепенис, Хевис и Хеоба, подаренных ей Ираклием II, ее дедом.

Впоследствии, опасаясь происков со стороны царицы и ее сына, Соломон II приказал схватить трехлетнего ребенка и заключить его в башню крепости Мухури, а несчастную мать лишить жизни. Лишившись сына, царица Анна успела, однако же, бежать. Летом 1801 года Соломон II отправил войско с приказанием отыскать царицу и овладеть ее деревнями. Долго скрываясь в непроходимых горах и лесах, царица Анна решилась наконец прибегнуть к покровительству командира роты Кавказского гренадерского полка, стоявшей на границе Имеретин и Грузии, в местечке Сураме. Отправив к нему письмо, Анна просила спасти ей жизнь.

Письмо это представлено было командиру полка генерал-майору Тучкову, а им показано Лазареву, командовавшему войсками в Грузии. Лазарев не решился сам собою дать разрешение принять несчастную царицу под защиту русского правительства и думал сделать представление тогдашнему главнокомандующему генерал-лейтенанту Кноррингу. Такая медленность решения могла быть весьма пагубна для царицы Анны, которая каждую минуту должна была ожидать, что ее отыщут и предадут в руки Соломона. Желая помочь царице, необходимо было действовать решительно и немедленно.

Получив неудовлетворительный ответ Лазарева, Тучков принял всю ответственность на себя. Под предлогом осмотра полка своего он отправился в Гори и Сурам. В Сураме он условился о мерах к спасению царицы. Присланный от нее к нашим аванпостам знал и указал место, где скрывалась царица Анна. Место это оказалось неподалеку от того пункта, где стоял казачий пост. Известив начальника казаков о мнимом нападении, предполагаемом будто бы лезгинами на его пост, Тучков послал в подкрепление 50 человек гренадер с офицером и приказал ему, как старшему, принять начальство над постом.

Уведомив о том царицу, Тучков посланного от нее служителя оставил при офицере.

«В одну темную ночь, – пишет Тучков в своих записках, – велено было мною сделать ложную тревогу, и под предлогом преследования лезгин гренадеры бросились в лес при барабанном бое. Это было условленным знаком для царицы, и она явилась в отряд, бежав к стороне слышанного ею шума. Офицер принял ее и препроводил на другой день в Сурам, а я послал донесение Лазареву и главнокомандующему, что, во время случившейся тревоги и преследования неприятельской партии, гренадеры моего полка, встретив в лесу царицу, искавшую спасения, защитили ее и препроводили на свой пост. Кнорринг, одобрив поступок сей, донес государю и испросил повеление препроводить царицу с почестию в Тифлис и дать ей приличное званию содержание».

Покончив с Константином, Соломон, из того же опасения, приказал схватить и Георгия Александровича.

Воспитанный при дворе, сын тайной любви, Георгий отличался ловкостью, храбростью, предприимчивостью и щедростью; качества эти приобрели ему скоро приверженность народа. Женившись на гурийской княжне Эрнстовой, бывшей в родстве с мингрельскими и абхазскими владетельными домами, Георгий приобрел себе значение и между имеретинскими князьями, которые называли его не иначе как Батоношвили, титул, даваемый князьям царской крови.

К чести его надо приписать удаление от двора и нежелание вмешиваться ни в какие дела; он просил не вводить его ни в какие истории и придворные интриги: говорил, что не имеет права соперничать с царем и ничего от него не требует.

Соломон II подозревал, однако же, в этом хитрость и задние мысли. Георгий наслаждался семейною жизнию, с радостию праздновал рождение первенца, сына своего Александра, а Соломону наговорили, что Георгий сына своего назвал именем деда для того только, чтобы приобрести влияние в народе.

Царь пригласил однажды Георгия в Аджаметский лес на охоту, изменнически схватил его и отправил в Мухурский замок в заключение.

Таким образом, в Мухурском замке явилось два узника: Константин и Георгий. Заключенные были под строгим присмотром: им дозволялось прогуливаться только около замка и иметь Константину голубей для забавы, а Георгию сокола для охоты.

Между тем царица Анна отправилась из Тифлиса в Петербург, где и обратилась с просьбою к императору Александру I об освобождении малолетнего сына ее Константина из крепости Мухури.

По высочайшему повелению послан был в Имеретию коллежский советник Соколов, с поручением убедить царя Соломона освободить царевича из заключения и отпустить его в Санкт-Петербург.

Получив подробную инструкцию относительно своих действий, Соколов получил и грамоту на имя имеретинского царя. Император Александр писал в ней Соломону, что, узнав о цели, с которою прислан Соколов, не сомневается в том, что имеретинский царь исполнит просьбу русского императора, сколько по человеколюбию и единоверию, столько же и «по соседственной доброй дружбе».

28 июня 1802 года Соколов приехал в город Моздок, и, получив от тамошнего коменданта в прикрытие 90 человек казаков, 30-го числа он выехал далее. Употребив восемь дней на проезд через черные и снеговые горы, Соколов достиг, 8 июля, до первой имеретинской деревни Геби. Здесь ожидал уже посланный от имеретинского князя Джефаридзе для дальнейшего его сопровождения в пути. Сам царь Соломон находился от деревни Геби в расстоянии трех дней верховой езды. Не скоро, однако же, удалось Соколову проехать столь небольшое расстояние. Как ни торопился он, все-таки мог достать лошадей только через два дня после прибытия своего в Геби. В сумерки 10 июля он достиг до села князя Джефаридзе, где хозяин предложил ему переночевать.

Отсюда Соколов хотел отправить вперед бывшего при нем коллежского ассесора Яковлева с извещением о своем прибытии и испрошением себе аудиенции. Князь Джефаридзе отсоветовал Соколову эту посылку, говоря, что он по должности моурава сам послал уведомление царю о прибытии русских чиновников и приглашал их переехать в город Калак, отстоявший от его села часа на два пути.

Здесь моурав просил подождать возвращения своего посланника с ответом царя и извинялся, что для дальнейшего пути он не может дать лошадей, которые будто бы из селений на все лето угнаны в горы для пастьбы.

Прибыв в Калак 11 июля, Соколов узнал, что царь Соломон намерен на следующий день сам приехать в этот город и здесь иметь свидание с русским посланником. Князь Джефаридзе сообщил при этом, что если какие-нибудь обстоятельства не дозволят Соломону приехать в Калак, то царь приказал пригласить Соколова в деревню Хонцкари, где сам находился.

На следующий день ожидали, но тщетно прибытия царского в Калак, и когда на другое утро Соколов готов уже был к отъезду в Хонцкари, то был опять остановлен князем Джефаридзе, просившим его обождать. Пять дней прошло в таком ожидании. Несколько раз посланный просил моурава отправить его далее, но князь Джефаридзе постоянно его задерживал и просил обождать, приводя в оправдание то, что некоторые домашние беспокойства препятствуют царю принять русского посланника. Он уверял при этом, что сам Соломон извиняется и очень огорчен тем, что вынужден откладывать свидание.

Пробыв в Калаках до 16-го числа, Соколов просил князя Джефаридзе сказать ему откровенно, почему имеретинский царь так долго не допускает его к себе.

– Царь, – отвечал на это князь Джефаридзе, – находится действительно в деревне Хонцкари, расстоянием не более как на 16 часов верховой езды от Калака. Он прибыл туда по случаю войны, которую ведет с Дадианом (Мингрельским). По худому до сих пор успеху этой войны, царь находится в беспокойстве и боязни, чтобы Дадиан не сделал ему сильного поражения и в особенности чтобы вы не были тому свидетелем. Конечно, – продолжал князь Джефаридзе, – царь, по молодости своей и неопытности, поступает весьма неблагоразумно, откладывая так долго свидание с вами.

Действительная причина, почему царь Соломон так долго откладывал свидание свое с Соколовым, была та, что, завладев уже многими селениями Лечгумской области, Соломон торопился утвердить там власть свою. Он занимался теперь приведением к присяге на верность себе новопокоренных князей и дворян, опасаясь всякого промедления в этом, потому что они, услышав о приезде русского чиновника, не возымели бы на него какой-нибудь надежды в свою пользу. Опасения свои Соломон мог полагать основательными, во-первых, потому, что сам не знал о цели присылки Соколова, а во-вторых, и потому, что всей Имеретин было известно, что Дадиан Мингрельский, со всеми подвластными ему областями давно ищет покровительства русского императора. Неизвестность содержания грамоты, привезенной Соколовым, особенно беспокоила имеретинского царя. Несколько раз писал он к князю Джефаридзе, прося его разузнать у Соколова о ее содержании, но тот, несмотря на все свои старания, не мог удовлетворить любопытству Соломона. Царю надобно было безо всякого предварительного приготовления решиться принять русского посланника и стать лицом к лицу, не зная, чего от него потребуют. С одной стороны, откладывая долее свидание, Соломон боялся навлечь неудовольствие русского императора; с другой – царь, по своему характеру, не решался назначить дня приема. Он положил предоставить все это обстоятельствам и времени…

16 июля наконец, по приглашению моурава, Соколов выехал из Калака, с тем чтобы подвинуться ближе к месту пребывания царя в деревню Сухово, в которую Соломон хотел сам приехать на следующий день. Вместо деревни Сухово его привезли в деревню Бари, недалеко от первой лежащую. Видя, что и тут обманут, Соколов объявил моураву решительно, что если Яковлеву не дадут проводника и лошадей и не допустят до царя с известием о прибытии посланных от русского правительства, то, несмотря ни на какие опасности и преграды, отправит его пешком. Князь Джефаридзе отклонял от такого намерения, уверяя, что в непродолжительном времени они будут допущены к Соломону. Соколов, не довольствуясь теперь такими уверениями, настаивал на том, чтобы Яковлев ехал на другой же день. Моурав обещал дать лошадей и объявил, что проводником Яковлеву даст родного своего брата.

«Притом, – пишет Соколов, – просил меня униженнейше, чтобы я спас его от мщения царского, в рассуждении того, чтобы он, имея точное повеление его высочества, меня удержал в сей деревне до востребования, не был обвинен в неисполнении оного доставлением мне сих вспоможений и чтобы я, когда буду видеться с царем, засвидетельствовал его высочеству о том, что я сам к тому приступил. После же того моурав вызвал от меня Яковлева и, уведомив его, что к рассвету все будет готово к его путешествию, с доверенностию его просил, когда он будет у царя, не давать ни малейшего никому вида о том, что ему известны внутренние обстоятельства; чтобы он весьма остерегался двух приближеннейших к царю вельмож, а именно: сардара князя Кайхосро Церетели и моурава князя Джефаридзе[549], которые наиболее участвуют с царем в притеснениях, чинимых Дадиану, в надежде той, что, как предварительно им от царя обещано, по удачному окончанию сей войны, они получат щедрое награждение землями, отнятыми у Дадиана».

Июля 17-го Яковлев отправился к имеретинскому царю, а в сумерки 19-го числа возвратился в Бари. Вместе с ним приехал и посланный Соломоном к Соколову дядька царя князь Бежав Авалов. Как только Яковлев приехал в селение Хонцкари, где находился имеретинский царь, к нему тотчас же был прислан сардар князь Кайхосро Церетели, для разузнания, кто он, от кого и не имеет ли с собою какого-нибудь письма? На другой день он позван был к Соломону и вручил ему письмо Кнорринга, в котором тот просил царя исполнить просьбу императора Александра. Сказавши, что прошло уже 11 дней с тех пор, как они находятся в пределах Имеретин, Яковлев просил аудиенции царя с Соколовым, для вручения ему высочайшей грамоты. Соломон извинялся, что, по некоторым обстоятельствам, не мог так долго назначить дня свидания. Он отговаривался, что весьма обременен делами по случаю военных действий с Дадианом, в которых хотя и имеет желанный успех, – покорив многие селения области Лечгумской и три крепости, – но что одна крепость Чквиши весьма укрепленная, не хочет еще добровольно сдаться, которую он, однако же, намерен принудить к тому силою оружия. Отправив Яковлева обратно к Соколову, имеретинский царь написал салтхуцесу (правителю царства) князю Зурабу Церетели, находившемуся тогда в своей деревне, чтобы тот приехал к Соколову и привез его к нему.

Князь Зураб Церетели был до того посланником при русском дворе от имеретинского царя Давида. Он был расположен к России, и впоследствии, по своему влиянию в Имеретин, был одним из лиц, заставивших Соломона искать подданства России со всем его царством.

20 июля князь Бежан Авалов уведомил Соколова, что салтхуцес князь Зураб Церетели приехал уже в Сухово, что он поедет к нему на свидание и на следующий день вместе с ним возвратится. 21 июля князь Церетели приехал в Бари и, услышав от Соколова, что он 13 дней находится в пределах Имеретин, послал тотчас же нарочного к царю Соломону, прося и советуя ему не откладывать далее приема.

Пребывание в Бари продолжалось, однако же, до 24 июля, пока Соломон не ответил, что обстоятельства никак не позволяют ему оставить Хонцкари и что потому он хотя и со стыдом, но решается там принять русских посланников. 24 июля Соколов в сопровождении салтхуцеса князя Церетели, князя Бежана Авалова и моурава князя Джефаридзе, поехал в Хонцкари. На следующий день, по приезде в это селение, царь назначил ему в полдень аудиенцию.

Шалаш, крытый кукурузою, составлял приемный зал имеретинского царя. Соломон сидел на простой скамье. Когда вошел к нему Соколов, царь встал и подошел к вошедшему. Русский посланник после приветствия от имени императора вручил Соломону высочайшую грамоту и часы, присланные в подарок императором Александром. Соломон принял то и другое с крайним смущением, беспрестанно менялся в лице и, казалось, беспокоился о чем-то.

– Давно ли вы из Петербурга? – спрашивал Соломон, приглашая Соколова сесть против него.

Разговор с обеих сторон был бессвязен и отрывочен. Имеретинский царь спрашивал об учреждении наших почт, об исправности и скорости их и проч. Так прошло полчаса времени.

– Его императорское величество, – говорил Соколов, прощаясь и оставляя шалаш Соломона, – по единоверию и благонамеренности вашего высочества, пребывает в надежде на точное исполнение своего желания.

– Я займусь чтением грамоты, – ответил только Соломон.

В тот же день, вечером, дядька даря, князь Бежан Авалов пришел к Соколову и объявил, что он назначен находиться при нем безотлучно, для того чтобы Соколову не было ни в чем недостатка и чтобы не беспокоил его шатающийся, праздный народ своим любопытством. На самом деле он был приставлен для того, чтобы не допустить никого из тех, которые хотели бы видеться с русским посланником.

Мы уже сказали выше, что Соломон особенно этого боялся. Опасения и боязнь его в этом случае доходили до того, что он не допускал к Соколову даже и высшее правительственное лицо – салтхуцеса князя Зураба Церетели. Зная его привязанность к России, которую Церетели не скрывал от Соломона, царь, в случае необходимости каких-либо переговоров, пускал его к Соколову не иначе как с товарищем, который бы мог за ним наблюдать.

Неподалеку от царского шалаша поместили и наших посланников в соломенном шалаше; за ними в особенном шалаше поместился и князь Бежан Авалов. В тот же день при вечерней беседе с князем Бежаном Аваловым и салтхуцесом Соколов, склонив разговор на цель своего приезда, просил их содействовать успешности его исполнения.

– По преданности моей к российскому престолу, – говорил князь Церетели, – я готов всячески стараться, чтобы царь исполнил волю его императорского величества, тем более что единодушное всех благомыслящих людей желание состоит в том, чтобы заключенный царевич был на свободе и как единственный законный наследник[550] престола имеретинского привыкал носить на себе достоинство, которое ему принадлежит.

– Я неоднократно объяснялся о том с царем, – продолжал князь Церетели, – но царь всегда, однако же, отвечал мне, что лучше согласится умереть, чем освободить царевича, опасаясь, чтобы, по мере вступления его в совершеннолетие, он не сделал бы с ним того же, что претерпел он от покойного отца царевича.

Имеретинский царь никак не допускал, чтобы этот юноша мог возбудить участие русского императора. Он не знал, что делать, и растерялся до того, что прочитал грамоту и спрятал ее, никому не сказав ни одного слова.

Спустя день после первой аудиенции Соколов просил через князя Бежана Авалова нового свидания с имеретинским царем, которое и последовало 27 июля, в 5 часов пополудни.

После обыкновенного разговора и приветствий с обеих сторон, продолжавшихся четверть часа, царь сделал знак, чтобы лишние его царедворцы удалились из шалаша. В шалаше осталось четыре человека из самых довереннейших вельмож: салтхуцес князь Зураб Церетели, племянник его, сардар князь Кайхосро Церетели, князь Ростом Ниже-радзе и князь Мочабели. Первый из них был посредником и переводчиком разговора между царем и русскими посланниками.

– Мне кажется, – начал после некоторого молчания имеретинский царь, – что перевод на грузинский язык высочайшей грамоты не сходен с русским оригиналом.

– В содержании, – отвечал Соколов, – и в смысле слов перевода с оригиналом ни малейшей разницы быть не может. Если бы даже это и могло быть, то я словесно могу повторить содержание грамоты, тем более что имею и копию с оной. Если ваше высочество изволите в том еще сомневаться, то можно тотчас же ее сверить, отдав Яковлеву оригинальную, а перевод салтхуцесу, который изрядно понимает по-русски.

Предложение Соколова было принято, перевод с оригиналом сверен, и однозначность обоих подтверждена.

– По моему мнению, оригинал красноречивее, – проговорил Соломон.

– Может быть, – отвечал Соколов. – Но как бы нескладен перевод ни был, однако же настоящего смысла оригинала в нем не утрачено.

– А какою дорогою, – вдруг спросил имеретинский царь, – французские войска в 1798 году пробрались в Египет: сухим ли путем или морем?

– Французы добрались до Египта морем, – отвечал Соколов и должен был объяснить путь, по которому шел французский флот.

– Если бы туркам, – говорил, смеясь, Соломон, – не вспомоществовали тогда своими силами англичане, а впоследствии русские, то во что бы французы могли превратить бездейственное величество султана?

– Конечно.

– Есть ли и ныне вспомогательные русские войска в Цареграде? – спрашивал Соломон. – Государь император в тех ли еще дружественных с Портою отношениях, в каких с нею был блаженной памяти его родитель?

– Кроме двух военных фрегатов, других наших войск нет в Цареграде. Что же касается до союза с Портою, то оный ни малейшего ослабления не претерпел.

– Не имеет ли которая-либо из прочих европейских держав неприязненных видов или действий против турок? – спросил имеретинский царь.

– Я удивляюсь, – говорил Соломон, – как может столь долго существовать союз России с неверными?

– Все европейские державы, – отвечал Соколов, – по уважению союза России с Портою Оттоманскою, равным образом с нею в дружественных отношениях. Османы хотя и слывут неверными, но поелику они твердо соблюдают силу трактата своего, с Россиею заключенного, и никаких предосудительных поступков против империи не предпринимают, то, во взаимство того, равным образом, и Россия сохраняет обязанности свои по силе трактата.

– Пора бы, однако же, Европу освободить от сих басурманов, следов варварства которых Имеретия до сих пор еще не может изгладить.

Начало смеркаться, и свидание прекратилось. Прошло три дня после того, а Соломон не давал никакого решительного ответа и не приступал к исполнению просьбы императора Александра.

До Соколова стали доходить слухи, что некоторые из царедворцев имеретинского царя, ему преданных, узнав, что приехал посланник из России для исходатайствования освобождения заключенного царевича Константина, отклоняли Соломона от такого поступка. Негодуя на царицу Анну, оставившую Имеретию, браня ее непристойными словами, они говорили, что лучше искрошат царевича у себя, нежели отпустят в Россию, для того чтобы он впоследствии отечество свое подвергнул жребию Грузии. Говор этот и нежелание некоторых вельмож освободить царевича Константина дошли до имеретинского царя и тем поставили его еще в более затруднительное положение относительно исполнения воли русского императора.

На совещании, бывшем у Соломона с князем Бежаном Аваловым и салтхуцесом князем Зурабом Церетели, царь высказал нерешимость и незнание, как поступить: освободить ли царевича и отпустить в Россию или же нет?

– Весьма будет неблагоразумно, – отвечал на это Бежав Авалов, – упустить столь благоприятный случай заслужить покровительство государя императора, в грамоте вам и всему царству обещанное. Лучше было сначала принять предосторожности и меры к тому, чтобы царица – мать царевича не могла уехать в Россию и утруждать о своем сыне государя императора. Но если уже его величество принимает участие в сем юноше, то весьма неприлично будет того не исполнить.

Между тем салтхуцес князь Зураб Церетели был у Соколова и хотя не один, но успел передать и посоветовать через Яковлева пригласить к себе нескольких вельмож и просить их склонить царя согласиться на освобождение царевича. Зная приверженность салтхуцеса к России и усердие к нашим интересам, Соколов воспользовался таким советом и пригласил к себе: его, князя Бежана Авалова, сардара князя Кайхосро Церетели и князя Цилукидзе. Поутру 28 июля они все собрались у Соколова. На бывшем совещании Соколов старался удалить вельмож от той мысли, что император Александр просит за царевича из одного только снисхождения на просьбу его матери. Он хотел поставить вопрос гораздо серьезнее, для того чтобы с большей вероятностью рассчитывать на успех. Он убеждал их в том, что русский император желает видеть в этом случае на самом деле благонамеренность и приверженность к себе царя Имеретинского, на которую он имеет основание и право рассчитывать, сколько по единоверию, столько же и потому, что Имеретинское царство благоденствием своим обязано России, которая своим могущественным посредством исторгла его из рук варваров.

Князья, казалось, были убеждены словами Соколова и отправились к Соломону для новых совещаний. На следующий день они опять приехали к нашему посланнику и объявили ему, что царь, сознавая, как велико для него счастие заслужить доброе расположение императора Александра, готов согласиться не только на исполнение этой его просьбы, но и повергнуть к стопам его себя и все царство свое, если бы то было угодно его величеству.

– Однако же, – говорили присланные, – несмотря на все свое усердие и приверженность, царь встречает в том некоторое затруднение, на которое и требует вашего мнения.

– В чем же затруднение состоит? – спросил Соколов.

– Царю угодно, чтобы вы прежде узнали всю историю царствования покойного царя Давида, отца заключенного царевича, и тех причин, по которым царевич содержится в крепости.

– Я готов слушать, – было ответом.

Они рассказали обстоятельства, предшествовавшие вступлению на царство Соломона и приведенные нами в начале рассказа.

– Хотя отец несчастного царевича, – говорили князья в заключение своей речи, – столь много зла причинил государству, что следовало бы все выместить на сем юноше, однако же царь, имея теплую веру христианскую, того не сделал. Но в предосторожность того, чтобы он, будучи на свободе, не последовал примеру своего отца и привлечением к себе единомышленных не предпринял чего-либо предосудительного против царя, содержит его только в крепости под присмотром, доставляя ему все необходимое для его существования. Его высочество, – продолжали они, – со всем усердием своим готов исполнить желание вашего государя императора, но опасается, что когда царевич будет освобожден и отправлен в Россию, а по просьбе матери его будет ей отдан, то не стал бы причинять царю беспокойств вместе с матерью своею.

– Что побуждает царя, – спрашивал с удивлением Соколов, – делать такое заключение? Почему он питает такую недоверчивость к государю императору?

– Может быть, потому, что царь помнит некоторые случаи с соседними государствами, особенно же с Персиею, на льстивые предложения которой Грузия, склоняясь в прежние времена чрезмерною доверенностию, обращала весьма часто на себя свое собственное оружие.

– Русский император обладатель пространнейших земель во всей Европе, – говорил Соколов, – как вам самим то небезызвестно, правилами неверных никогда руководим не был. Высочайшее слово его твердо и непеременно. Его высочеству непростительно было бы сомневаться в том даже и тогда, когда государь император просто только обратился бы с просьбою об освобождении царевича и о присылке его к себе. Еще непростительнее теперь, когда император в грамоте своей говорит, «что царевич, оставаясь всегда в империи нашей и через то самое избавляя вас от напрасной заботы, прекратит всякое о себе сомнение», и в заключение той же грамоты изъявляет свою готовность оказывать царю и царству его высокое свое покровительство. Если его высочество изволит вникнуть в сии слова и их понять по прямому смыслу, то я остаюсь твердо убежденным в том, что всякое сомнение царя исчезнет и высочайшее желание моего государя исполнится.

Князья, со свойственною им азиатскою хитростию, уверяли Соколова, что сколько они вместе с царем ни прочитывали грамоту, но глубины смысла ее не поняли. Обещаясь передать все Соломону, они старались показать себя сторонниками России и желающими содействовать в освобождении царевича Константина.

30 июля Соколов был приглашен к царю. Соломон встретил его, окруженный только теми лицами, которые были посланы им для переговоров.

– Что имеете вы мне сказать? – спросил имеретинский царь после взаимных приветствий.

– Если князья все от меня слышанное донесли вашему высочеству, то в настоящую минуту более ничего не имею сказать, кроме подтверждения того, что напрасно изволите беспокоиться и сомневаться в том, в чем имеете высочайшее уверение, в грамоте изложенное.

Царь Соломон стоял молча и задумавшись.

– Мне кажется, – заговорил он после долгого молчания, – что вашему государю императору внушены подозрительные и гневные мысли на мой счет.

– Напрасно так думаете, ибо государю императору, по благости его, никакие подозрения несродны. Притом в доказательство противного может служить высочайшая грамота, мною вам врученная. В ее выражениях не заключается никакого негодования. Я прошу ваше высочество удостоить меня доверенности и сказать, почему такое заключение вы делать изволите?

– Я знаю наверное, – отвечал Соломон, – что генерал-лейтенант Кнорринг донес его величеству, что будто бы я замечен в тайных сношениях с Баба-ханом и прочими азиатскими владельцами, сношениях, клонящихся ко вреду русских войск, находящихся в Грузии.

– Генерал-лейтенант Кнорринг, по званию своему пограничного начальника, конечно, должен был стараться узнать о всем том, что происходит за границею, и доносить о том его величеству по сущей справедливости. Я смею уверить, однако же, в том, что Кнорринг не мог донести о сношениях ваших, если не имел в том положительных доказательств.

– Если не в этом, то в чем-нибудь другом, но все-таки я обвинен перед императором, – сказал Соломон.

– В чем же то обвинение могло заключаться? – спрашивал Соколов.

– Может быть, относительно грузинских царевичей, которые у меня живут, – проговорил имеретинский царь как бы нехотя.

Приняв под свое покровительство бежавших из отечества грузинских царевичей и поселив их в Кутаисе, имеретинский царь деятельно хлопотал о восстановлении на грузинском престоле одного из них. Он отправил царевича Александра к ханам Эриванскому, Ганжинскому и Шушинскому с открытым бератом, в котором приглашал их к поднятию оружия против русских войск и возведению на престол царевича Юлона. К ахалцихскому паше Соломон обратился с просьбою оказать ему содействие лезгинами. Шериф-паша, лично обязанный Соломону II, снабдил царевича Александра фирманом с ложною печатью султана такого содержания, что если персидские ханы дадут царевичу войска, то и султан пришлет свои силы на соединение с персиянами.

В то же самое время, узнав о прибытии Кнорринга в Тифлис, царевичи Юлой и Парнаоз, а с ними вместе и царь Соломон отправили в столицу Грузии известного князя Соломона Леонидзе, приятеля и сторонника Коваленского, о достоинствах которого Коваленский докладывал Кноррингу «изустно».

Мы имели уже случай говорить о деятельности Леонидзе по кончине царя Георгия и об арестовании его генералом Лазаревым. По приезде Кнорринга в Тифлис царевич Давид просил его за Леонидзе, и он был освобожден, проводил главнокомандующего до Душета и затем бежал в Имеретию. Там Леонидзе предложил свои услуги царю и старался уговорить царевичей напасть вместе с царем Соломоном на русские войска, находившиеся в Грузии.

Салтхуцес князь Зураб Церетели остановил царя от такого поступка и успел уговорить Соломона II выгнать Леонидзе из Имеретин, с тем что если он сам добровольно не уедет, то закованный отправлен будет в Грузию.

Делать было нечего. Леонидзе помнил еще хорошо как самого Лазарева, так и арест свой в Тифлисе. Он ушел из Имеретин к мингрельскому владельцу князю Дадиану. Зная желание его поступить, вместе со всеми своими владениями, под покровительство России, Леонидзе предложил ему свои услуги с тем, чтобы Дадиан отправил его в качестве посла в Петербург. Князь Дадиан не только не принял его услуг, но приказал также удалиться из своих владений.

Вражда, существовавшая с давних пор между царем Имеретинским и владетелем мингрельским, была поводом и средством к тому, что Леонидзе успел приютиться опять у Соломона II. Он восстановил царя Имеретинского против владельца мингрельского; рассказал ему все, что успел узнать о намерениях Дадиана, и тем произвел окончательную ссору двух владетелей, окончившуюся войною. Зная многое, что могло быть полезно для Соломона в той войне, Леонидзе становился необходимым имеретинскому царю, подарившему ему деревню, в которой было до 700 душ, и сделавшему его своим мдиваном (секретарем) с жалованьем по 500 марчил (около 400 рублей) в год.

Отправленный теперь в Тифлис, Леонидзе передал Коваленскому письма царевичей, при которых они представляли фирфан Баба-хана как доказательство своей преданности России и нежелания содействовать персиянам в их действиях против русских войск. Леонидзе, под секретом, объявил Коваленскому, что, принимая большое участие в заключении трактата о подданстве Грузии в 1783 году, он и «ныне преисполнен таковой же ревности к империи Всероссийской».

Имеретинский посол принимал на себя «довести царя Соломона до того, что он все свои владения, в коих ныне без всякой от Порты зависимости утвердился, повергнет под верховную власть его величества на присоединение к Грузии, с одним только условием сохранить ему почесть и наименование царя по конец дней его, ибо, будучи бездетен, претензий своих далее не простирает».

Леонидзе говорил, что если русское правительство будет согласно, то он устроит дело так, что Соломон пошлет его в Петербург для переговоров по этому делу. «Заключение сих слов, – доносил Коваленский, – состояло в описании тех выгод, кои с присоединением таковым сопряжены быть могут и которые он, князь Леонидзе, по всем отношениям весьма обстоятельно и политическим оком созерцает».

Скоро, однако же, узнали в Тифлисе, что политическое око это имело иную цель своего прибытия в столицу Грузии; что царь Соломон отправил его с бератом к царице Дарье и ко всем первейшим князьям Кахетинским, в котором писал о своем успехе в сношениях с Баба-ханом и убеждал их содействовать к восстановлению царства. Царица Дарья тотчас же отозвалась на это приглашение, но, не зная, как сообщить о том царевичам, прибегла к хитрости. Она пригласила к себе Лазарева для секретных переговоров.

– Из усердия к пользе службы императора, – говорила она Лазареву, – я имею желание привести внука своего царя Имеретинского в покровительство его величества. Такое намерение предприняла я уже четыре месяца тому назад и твердо уверена, что внук, следуя во всем моим советам, не преминет исполнить это мое желание. Я прошу только оказать в этом мне вспомоществование. Я не имею ни одного верного человека для посылки в Имеретию и потому могу ли я употребить, с вашего согласия, 17-го егерского полка протоиерея Цинамзгарова.

Лазареву показалось странным, что царица, сама недовольная русским правительством, намерена подчинить ему же и своего внука, и он скоро понял, чего желает царица.

– Без разрешения главнокомандующего, – отвечал он царице, – я не могу этого сделать, а если вам угодно послать в Имеретию, то я имею верного человека.

Царица предпочла подождать ответа Кнорринга и в промежуток этого времени все-таки успела отправить царевичу Александру письмо, в котором просила поспешить исполнением предпринятого ими дела. Царица извещала сына, что теперь самое удобное время для нападения по малочисленности русских войск. Вскоре после того явился в Тифлис новый посланник царя Имеретинского, князь Ростом Нижерадзе. Он словесно объявил Лазареву, что Соломон желает послать к высочайшему двору своего посланника с просьбою принять его под покровительство России, а по смерти его и в подданство, подобно Грузии, с тем, однако же, чтобы по завещанию покойного царя Ираклия царевич Юлон был назначен царем Грузии, с оставлением при нем русских войск. За это, по словам посланника, Юлон обещает отдать в пользование России рудники, поставлять рекрутов и «ни в какие дела не вмешиваться, а пользоваться только титулом царя». О таком новом предложении царя Имеретинского Лазарев донес Кноррингу, который отклонил все искания Соломона II, так как еще в сентябре 1801 года получил высочайшее повеление не вступать в подобные сношения с царем Имеретинским.

«В рескрипте, от 12 сентября вам данном, – писал император Александр Кноррингу, – изъяснил уже я вам образ поведения, которое вы должны наблюдать с царем Имеретинским, а в рассуждении желания его вступить в подданство России обещал я вам дать особенное наставление. Ныне, по подробном сего предмета уважении, находя, что податливость с моей стороны на таковое желание могла бы поколебать доброе согласие, которое между Россиею и Портою существует и которое поддержать во всей его силе я намерен, считаю нужным вам поручить, чтобы пристойным образом отклонили вы сие предложение и как ныне, так и в последующее время, не подавая Порте с сей стороны ни малейшего повода к подозрению, старались бы содержать как с сим владельцем, так и с другими одни дружественные сношения, а вдовствующей царице Дарье, подвигнувшей к сему царя Имеретинского, внушите приличным образом, что усердие ее приемлется в должной цене, но к действию применить предположение ее признается несовместным».

Таким образом, нежелание русского правительства вступать с имеретинским царем в переговоры о покровительстве повернуло князя Леонидзе на иной путь, и он стал уверять, что склонит царя не только на освобождение Константина, но и на удаление грузинских царевичей. Сам Соломон также уверял Соколова, что рад бы был, если бы царевичи оставили его владение, но не в силах заставить их это сделать.

– Не сами ли вы тому свидетели, – говорил Соломон, обращаясь к князю Зурабу Церетели и к князю Бежану Авалову, – как часто я их уговаривал, чтобы они принесли покорность свою государю императору и возвратились в Грузию, но они меня никогда не слушались.

Князь Бежан Авалов подтвердил слова царя Соломона наклонением головы; салтхуцес же князь Церетели, отвернувшись в сторону, молчал и, казалось, весьма мало соглашался с имеретинским царем.

– Если угодно мне позволить, – говорил Соколов, – то я могу указать на обстоятельства, с которыми, быть может, ваше высочество со мною согласитесь.

– Я буду вам очень обязан, – отвечал на это Соломон.

Зная, что имеретинский царь все еще надеялся на то, что Грузия получит прежнюю свою самостоятельность; что народ согласится возвести на престол грузинский сына покойного отца Ираклия, царевича Юлона, и что, наконец, сам Соломон завел по этому делу переписку с царицею Дарьею, супругою Ираклия, – зная все это, Соколов старался завлечь Соломона в разговор по этому вопросу.

– Его императорское величество, – говорил Соколов, – по восшествии своем на престол нашел уже царство Грузинское присоединенным к Российской империи и, обратив свое внимание на все то, что может споспешествовать к благоденствию народа, обратил также свое внимание на царевичей Грузинских, сохранил им не только имущество их, но и, кроме того, назначил им, от щедрот своих, особенное награждение. Имея явное доказательство покорности и повиновения тех царевичей, которые остались в отечестве своем, и других, добровольно пожелавших остаться или переселиться в Россию, государь император не может, конечно, не удивляться поведению трех грузинских царевичей, детей покойного царя Ираклия: Юлона, Парнаоза и Александра, в Имеретин до сих пор пристанище имеющих. Такому поведению тем более нельзя не удивляться тогда, когда именем его императорского величества неоднократно приглашаемы они были возвратиться в свое отечество и когда обещано им забвение всего прошедшего, коль скоро они обратятся на истинный путь.

– По моему мнению, – отвечал на это Соломон, – в том, что царевичи имеют убежище в моем царстве, противного высочайшей воле государя императора ничего быть не может, потому что манифестом им даровано прощение во всех прежних их проступках и притом дозволено избрать местопребывание свое там, где они сами пожелают.

– Если даровано им прощение всех прежних проступков, то прощение это тогда только может иметь место, когда они, возвратясь в свое отечество, будут повиноваться законной власти и в верности русскому престолу принесут присягу, – чего они, однако же, не сделали. Что же касается данного им позволения избрать по желанию место всегдашнего своего пребывания, то и оное относится только до того, что они могут или оставаться всегда в своем отечестве, или же где пожелают в России, а не вне границы ее, на что, без особого высочайшего разрешения, никто из поданных права не имеет.

– В таком случае я невинно вовлечен в проступок против государя императора, – отвечал Соломон после некоторого молчания.

– По здравому рассудку кажется, что тот, которому прощены дурные поступки, должен бы был хорошими делами загладить заблуждения, в которые мог быть завлечен обстоятельствами, а не повторять их, как поступает противно всему царевич Александр, который, и в Имеретин не ужившись, скитается теперь по Азии.

– Я в таких поступках царевича Александра никакого участия не принимаю. Царевич, отпросись у меня на охоту, пропал без вести и потом вдруг очутился в Эривани.

– Я не сомневаюсь в том, что ваше высочество не принимали участия в его побеге, – отвечал Соколов.

– Я давно уже желал бы принести свое оправдание перед его императорским величеством или посредством письма, или же через посланника, которого отправил бы в Санкт-Петербург, но, зная, какою большою доверенностию пользуется у императора Кнорринг, опасаюсь, что если бы было отправлено такое письмо, то оно не дойдет, а будет удержано Кноррингом, а если будет отправлен посланец, то и его он, не допустив до Петербурга, вернет назад.

– Напрасно вы так думаете, и какой повод подал Кнорринг к тому, чтобы делать такое заключение? – спрашивал Соколов имеретинского царя.

– Когда я отправил в прошлом году зимою в Санкт-Петербург посланником князя Джефаридзе, то Кнорринг продержал его несколько времени в Георгиевске и потом отослал обратно. После этого я не имею более надежды на будущее время быть в близких сношениях с государем императором[551].

– По одному примеру не всегда можно судить о последующих. При том же Кнорринг не осмелился отправить в Санкт-Петербург князя Джефаридзе с таким поручением, какое ему было дано. Он сообщил вам письменно о причинах, по которым воспрещено было следовать ко двору посланным с подобными поручениями, и с ним же прислал вам доказательство своей справедливости.

– Конечно, так, – отвечал на это Соломон весьма сухо.

– Я бы желал видеть, – говорил Соколов, – царевича Константина, который, по желанию его императорского величества, должен мне быть поручен для доставления в Россию.

– Ничего решительного еще об нем я сказать не могу, – отвечал имеретинский царь, прощаясь с Соколовым.

Вскоре после этой аудиенции Соколов узнал, что Соломон вовсе не расположен и не думает дать свободу царевичу Константину, а еще менее отпустить его в Россию. До 3 августа велись переговоры через разных лиц, посещавших, по приказанию царя, наших посланников. В этот день, вечером, Соколов был опять приглашен к Соломону.

– Не угодно ли будет вашему высочеству приказать мне что-нибудь? – спросил Соколов, видевший, что его занимают совершенно посторонними разговорами, вовсе не идущими к делу.

– Ничего, – отвечал Соломон. – Я желал видеться с вами только для того, чтобы провести вечер в приятной беседе.

– Я имею сказать несколько слов, – сказал Соколов после благодарности за любезность царя.

Имеретинский царь приказал всем присутствующим выйти, оставив только при себе салтхуцеса князя Зураба Церетели и дядьку своего князя Бежана Авалова.

– По всеобщим слухам, – начал тогда Соколов, – ваше высочество скоро изволите отправиться в поход; то я прошу удостоить меня приказаниями относительно моей присылки. Не лучше ли будет, если ваше высочество, до похода своего, заблагорассудить изволите царевича Константина отправить со мною в Грузию, чтобы мне не запоздать и не пропустить лучшего времени для перехода через горы в сентябре месяце?

– Я постараюсь исполнить вашу просьбу, но надо иметь терпение еще на неделю, пока мдиват (писец), за которым я давно уже послал, не прибудет сюда. Ему также необходимо будет дать некоторое время для порядочного расположения ответной грамоты к императору.

– Из всего этого я могу заключить, что ваше высочество продолжаете по-прежнему беспокоиться и выражать сомнение к высочайшим словам грамоты. В течение десяти дней, которые я провел при светлейшем лице вашем, не вижу того, чтобы сделан был малейший поступок, сообразный с желанием моего государя. Я нахожусь теперь в недоумении и долгом считаю повторить, что, удостоившись неоднократно слышать от вас о том, что вашему высочеству ничто так не лестно, как пользоваться покровительством государя императора; что в том вы полагаете единую свою надежду, то думаю, что вам должно быть приятно доказать то на деле в настоящем случае.

– Я еще ни на что не решился. Когда прибудет мдиван, тогда немедленно все окончу.

Затем Соломон встал со скамейки, и Соколов должен был откланяться. На другой день, 4 августа, наш посланник пригласил к себе салтхуцеса князя Церетели и дядьку царя князя Бежана Авалова. Он просил их от его имени передать Соломону то, что он хотел ему сам высказать, когда царь прекратил с ним разговор.

– Если должен я верить царским словам, – говорил Соколов, – неоднократно мне повторенным, о его приверженности и благонамеренности к его императорскому величеству, то не имею ни малейшего сомнения в том, чтобы царь не исполнил желания, в высочайшей грамоте изложенного; я не вижу, однако же, того, чтобы царь предпринял что-либо сообразное тому, то есть чтобы было послано за царевичем Константином или сделано что-нибудь к его освобождению.

Присутствовавшие князья Имеретинские высказывали при этом свое удивление в таком поведении Соломона.

– Донесите царю, – продолжал между тем Соколов, – что для него благоприятнейшая теперь минута употребить в свою пользу расположение его императорского величества, сохранить которое он может исполнением высочайшего желания. Царь мне сказал, что ему потребно некоторое время для порядочного расположения ответа государю императору, то я прошу вас уверить его высочество, что лучший и приличнейший ответ его на высочайшую грамоту может быть только тот, когда желание императора будет исполнено.

Приглашенные Соколовым князья обещали передать царю все ими слышанное и вместе с тем употребить свое содействие к скорейшему решению Соломона. Но имеретинский царь оставался непоколебим; он говорил всем, что ждет мдивапа князя Соломона Леонидзе, хотя было известно, что при нем имелось три писца, которые вели всю его переписку с грузинскими князьями и прочими азиатскими владельцами.

Князь Соломон Леонидзе, тогдашний мдиван имеретинскаого царя, был известен своим двуличием, и, следовательно, его прибытие не могло дать хорошего оборота делу; но делать было нечего, и Соколов решился ожидать его приезда.

5 августа князь Леонидзе возвратился в Имеретию и вручил Соколову письмо Коваленского, в котором тот писал, что «князь сей, по особенному усердию своему, дал мне слово склонить царя не токмо на отдачу заключенного царевича, но и на дальнейшее интересам нашим расположение. Я поставляю долгом к сведению вашему о сем сообщить, рекомендуя в знакомство и приязнь вашу его, князя Леонидзе, яко человека, давно мне известного со стороны достоинств своих».

Ни обещания Леонидзе, ни рекомендация Коваленского не помогли делу.

7 августа князь Леонидзе был прислан царем Соломоном к Соколову, вместе с салтхуцесом князем Церетели и дядькою царя князем Бежаном Аваловым.

– Его высочество хотя и не в совершенных летах, – говорили они, – но в полной мере чувствует цену милости к себе государя императора. При всей своей готовности исполнить высочайшую волю царь находится в столь тесных обстоятельствах, что с исполнением ее хотя и казалось бы, что царство его и самая его особа ожидать могут благополучия, но на самом деле от исполнения этой просьбы сам он и царство его могут прийти в упадок.

– Из чего сделаны такие заключения? – спрашивал с удивлением Соколов.

– Настоящие обстоятельства существовали еще гораздо раньше прибытия вашего в Имеретию, то есть что царь имел войну с князем Дадианом, владетелем лечгумским и одишийским. До сих пор его высочество имел желанный успех, покорив три крепости и многие селения Лечгумской области, владельцы которых уже присягнули на верность. Теперь остается только окончить эту войну взятием крепости Чквиши. Поэтому если царь освободит царевича Константина и отправит его вместе с вами в Россию, то все вообще будут думать, что царь сделал то по какому-либо принуждению со стороны русского императора, а не отпустил его добровольно. Следствием того может быть то, что покоренные и присягнувшие уже владельцы, узнав о таком поступке царя, отрекутся от своей присяги и опять обратятся к князю Дадиану и тем уничтожат весь успех, который в этой войне царь имел и иметь надеется.

– В таком случае я противного мнения, – отвечал Соколов. – Если его высочеству угодно будет прямо понять императорское слово и его силу, то, напротив, я думаю, что, когда до сведения покоренных неприятелей и соседей дойдет, что царь исполнил желание русского императора и что за такой его поступок его величество обещать изволит покровительство свое царю и царству его, тогда первые не осмелятся ничего предпринять против власти царя и скорее с покорностию к нему повергнутся, а последние должны будут искать дружбы его высочества.

– Хотя суждения ваши и справедливы, но царь, находясь в опасении противного, не прежде согласится исполнить высочайшую волю и освободить царевича Константина, как по окончании начатых против неприятеля действий и к тому требует вашего содействия.

– К содействию с царем против неприятеля не токмо я, но и главнокомандующий в Грузии без особого на то повеления его императорского величества приступить не может. Притом же, зная желание его императорского величества пребывать со всеми соседственными областями в дружественных отношениях, я сомневаюсь, чтобы государь император, не зная истинной причины неприязненных действий между его высочеством и князем Дадианом, захотел принять в ней участие.

– Царь, имея твердое намерение в непродолжительном времени окончить войну с Дадианом, изволит сам отправиться в поход, и не прежде может решиться отпустить в Россию царевича Константина, как по благополучном окончании своей войны. В уважение же ходатайства его императорского величества, царь, возвратясь из похода в Кутаис, даст царевичу свободу и, смотря по обстоятельствам, или оставит его при себе и приличным образом, как законного по себе наследника, будет воспитывать, или же отправит его в Россию.

– Не быв от государя императора ни на какие, по предмету моей миссии, предложения уполномочен и ограничиваясь одним смыслом высочайшей грамоты, я ожидаю только того, чтобы царевич Константин, получив свободу, был поручен мне для доставления в Россию.

С этим ответом посланники отправились к имеретинскому царю и через два дня, утром 9 августа, были опять присланы к Соколову. Они объявили, что Соломон остается при прежнем своем мнении, и предлагали Соколову отправиться в Тифлис и оттуда донести кому следует об ответе Соломона. Посланники обещались, что если затем император Александр I пожелает видеть царевича Константина освобожденным, то царь тогда немедленно пришлет его в Тифлис.

– Пределов смысла высочайшей от меня царю переданной грамоты я преступить не осмеливаюсь, – отвечал на это Соколов. – При этом еще раз должен повторить, что после неоднократных уверений царя о его желании пользоваться милостию и покровительством императора остаюсь в полной надежде на то, что царь согласится исполнить желание его императорского величества не вполовину, а точно так, как оно изложено в грамоте, то есть что он освободит царевича Константина и поручит его мне, для доставления в Россию.

Посланники отправились к Соломону и через два часа возвратились обратно с объявлением, что на другой день царь отправляется в поход и предлагает Соколову ехать в Тифлис с ответною грамотою, в которой Соломон писал императору Александру, что не находит никакого основания, «ни позволяющего, ни понуждающего» на освобождение царевича Константина. Имеретинский царь уверял, что, по бесчадию своему, усыновит царевича и объявит своим наследником, но если, говорил он, «всемогущий в милости своей дарует нам сына в наследники, тогда я отправлю царевича Константина к высочайшему двору и сим яко нижайший раб вашего величества исполню императорское ваше повеление».

В тот же вечер Соколов был приглашен к царю. Соломон извинялся в том, что не может исполнить желания императора Александра; он приводил в свое оправдание обстоятельства, в которые поставлен неприязненными своими действиями против князя Дадиана. Соколов, прося о сбережении здоровья царевича Константина, высказал царю свою надежду, что он исполнит желание императора, если оно будет заявлено ему вторично. «Царь не токмо обещал мне то исполнить, – пишет Соколов, – но и побожился».

На следующий день, 10 августа, около полудня, Соломон действительно выступил в поход в сопровождении всего своего двора, сардара (главнокомандующего) и с огромною пушкою, которую насилу везли 20 пар волов. К Соколову же приехал салтхуцес князь Зураб Церетели, который был назначен Соломоном провожать Соколова, и они также отправились в путь. Салтхуцес вместе с конвоем, состоявшим из ста человек конных и пеших имеретинцев, провожал нашего посланника не только до грузинской границы, но и до самой крепости Гори, куда они и прибыли 15 августа.

Таким образом, поручение, данное Соколову к царю Имеретинскому, не увенчалось успехом, и он отправился в Тифлис. Там он нашел население, недовольное русским правлением и решившееся заявить о своем тяжелом состоянии императору Александру.

Глава 24

Волнения в Грузии и участие в них членов царского дома

Можно ли обвинять грузин, которые, как мы видели, имели весьма своеобразные и нравы, и порядки, обвинять в том, что они привыкли смотреть, например, на своего царя своими особыми, им только одним свойственными глазами, что они не понимали нашего правления, порядка нашего судопроизводства? Для народа были чужды те административные меры, которые были хороши для великорусских губерний. Нет сомнения в том, что в самоуправлении Грузии существовали не меньшие злоупотребления, чем допустило их верховное правительство; что произвол царский и княжеский ложился тяжелым гнетом на народ; но произвол этот вылился из народного характера, был освящен обычаями и вековой давностью, сроднившей его с политическим телом Грузии. Верховное же правительство, с первых дней своего правления, нарушило народный обычай и тем породило множество недовольных и обиженных. Грузины отстаивали старый порядок, наше правительство требовало повиновения новому. От этого, с самого же начала, почти со дня объявления манифеста, стали высказываться недоразумения и народное неудовольствие. Злоупотребления же, вкравшиеся в администрацию края, подавали новый повод к беспорядкам и брожению умов.

Жители Кахетии не повиновались судам, хотели устранить русское правительство и согласились сами управлять собою. Многие из князей удалились даже в Эривань, к бывшему там царевичу Александру. В Карталинии «дела на такой же ноге», доносил Лазарев. Татары, непривычные к военному постою, были недовольны тем, что у них расположены войска, собирались бежать и перекочевать за границу Грузии. Кочующий народ казахи, магометанского закона, были недовольны на наше правительство за желание переменить им моурава.

Со времени признания над собою власти грузинского царя казахи всегда управлялись моуравами из рода князей Чавчавадзе[552]. Узнав еще при жизни Георгия XII, что управление ими хотят поручить другому лицу, они тогда уже объявили, что не останутся на степях Грузии и перекочуют за границу.

То же самое было и теперь. Правитель Грузии, желая из личных отношений устранить князя Чавчавадзе от управления казахами, призвал к себе старшин народа и вымогал от них, чтобы они высказали неудовольствие на своего моурава. Казахи отказались исполнить такое требование и предъявили просьбу об оставлении их под управлением князя Чавчавадзе, обещаясь в противном случае удалиться из Грузии.

Произвольные, ни на чем не основанные действия правителя увеличивали число недовольных. Тифлисские купцы отказались платить дань и в день отъезда Кнорринга в Георгиевск заперли все лавки. Граф Мусин-Пушкин писал Лазареву, прося его поспешить из лагеря в Тифлис, для восстановления порядка. Граф прибавлял, что об этом просят его многие лица из первейших княжеских фамилий. Прибыв в столицу Грузии, Лазарев увидел, что царская фамилия «есть первая пружина всем волнениям».

Лица, приверженные к России, притеснялись; в городе народ волновался. Царица Дарья отправила посланника в Эривань к сыну Александру с новым платьем и 1000 рублей денег. Царевич Вахтанг, бывший в Душете, запретил своим подвластным повиноваться душетскому исправнику. Парнаоз писал из Имеретин, что скоро прибудет в Грузию со значительными войсками лезгин, имеретин и турок. Он приглашал народ присоединиться к нему. Царевич Давид, под предлогом устройства медного завода, намерен был собрать себе приверженцев, под скромным именем рабочих. Для удобнейшего исполнения своих намерений он собирался оставить Тифлис и уехать в Борчалы, где будто бы отыскал уже прииски медной руды. Для отвода всякого подозрения он писал графу Мусину-Пушкину, спрашивал его мнения и советов, но тот сначала медлил ответом, а потом советовал оставить эти изыскания. Тогда Давид отправился через горы к борчалинским татарам под предлогом лучшего там воздуха и для поправления расстроенного своего здоровья, в сущности же для оказания содействия своим дядям и братьям, к которым присоединился.

Католикос царевич Антоний, хотя и был «человек необыкновенно тяжелого сложения, но за всем тем не последнее действующее лицо с царицею Дарьею».

Будучи зачинщицею всех замыслов, царица Дарья ободряла приверженных к ней и, напротив, стращала всякого рода слухами и угрозами лиц, преданных России. Энергичная и искусившаяся в интригах женщина не стеснялась в выборе средств для достижения цели.

Дарья несколько раз подсылала своих приверженцев к сардару князю Орбелиани с целью привлечь его на свою сторону. Она старалась доказать ему, что русские ограбили его совершенно, отняли звание сардара и салтхуцеса. Царица спрашивала: где его деревни? богатство? – и, указывая на то, что они будто бы отняты русскими, обещалась возвратить ему все, если он будет принадлежать к ее партии. Орбелиани требовал письменного обещания. Дарья соглашалась исполнить это только тогда, когда Орбелиани присягнет ей. Бывший сардар отказался исполнить такое желание, а царица отказалась излагать свои обещания на бумаге.

Царица Мария, будучи до сих пор в ссоре с царевичем Давидом, своим пасынком, теперь помирилась и стала часто посещать его.

Казахские агалары получили письмо Александра. Говоря о скором вступлении своем в Грузию с войсками, царевич просил их не опасаться этого. Александр уверял, что идет вовсе не с тем, чтобы разорить страну, но с единственной целью выгнать русских из Грузии. Некоторые агалары отправились к царевичу с подарками и выражением своей преданности. Борчалинские татары смотрели на казахских и думали следовать их примеру.

Теймураз, находившийся в это время в своих владениях в Сураме, волновал парод и князей. Князья Абашидзевы, преданные царевичу, вошли в переписку с имеретинами и просили помощи.

– Что ты ко мне в дом не ходишь? – спрашивал Теймураз Ха-дырбекова. – Видно, предан русским.

– Предан, – отвечал Хадырбеков, – потому что принял присягу.

– Ну, я могу еще бить тебя, – заметил Теймураз. – Я донесу царевичу Давиду, и ты будешь посажен под караул. Не надейся на капитана[553] и на русских; через двадцать дней совсем здесь русских не будет.

– Где будут русские, там буду и я.

– Отец мой отдал царство русским, – говорил Теймураз через три дня тому же Хадырбекову, – потому что был глуп, а я умнее его и буду владеть всеми крепостями.

В церквах, по приказанию того же царевича, поминали во время службы его и брата его Давида. Князья Абашидзевы продолжали переписку с ахалцихским пашою и имеретинами. 5 июля сурамский житель Николай Чубадзе донес, что царевич Теймураз получил письма из Тифлиса и Имеретин. Прочтя письма, он спрятал их под постель и говорил Абашидзе, что отряд русских, расположенных в Памбаках, потерпит от нападения персиян и по своей незначительности будет, конечно, уничтожен.

Князь Абашидзе с своими приверженцами разглашал, что Кнор-ринг, возвращаясь в Георгиевск, был убит горцами и что бывшие с ним казаки также перебиты.

Слухи эти казались тем более вероятными, что царевич Вахтанг, живший в Душете, также подтверждал их. Говорили, что он был и причиною мнимого несчастия, случившегося с Кноррингом.

– Справедливы ли эти слухи? – спрашивали Вахтанга душетский судья и уездный исправник.

– Я полагаю, что я один о сем сведение имею, – отвечал двусмысленно царевич.

Зная вероломство и нрав тагаурцев, грузины верили в возможность несчастия с Кноррингом. Вскоре Лазарев узнал источник, из которого исходили такие известия, и самый повод к их разглашению.

Грабежи в Тагаурском ущелье, разбои и нападения на проезжающих заставили Кнорринга принять меры к наказанию одного из главных старшин тагаурского народа, Ахмета Дударуку. Главнокомандующий приказал одной роте Кавказского гренадерского полка, из двух расположенных во Владикавказской крепости, двинуться на 25 верст вперед, внутрь дефиле Кавказских гор, с таким расчетом, чтобы рота могла прибыть на назначенное ей место к 20 июня, то есть к тому времени, когда сам Кнорринг прибудет туда же с казачьим конвоем, при возвращении своем из Грузии.

20 июня отряды соединились, и Кнорринг остановился на высокой горе. Напротив отряда, также на возвышении, раскинулось селение Дударуки Ахметова. Главнокомандующий потребовал к себе Дударуку для объяснений. Ахметов в ответ на это приспособлял к обороне три каменные сакли, в которых засел со своими сообщниками. Рота и 200 казаков отправлены для атаки селения. Тагаурцы встретили наступающих сильным ружейным огнем. Селение сожжено, многие сакли разрушены, и опасность грозила атакованным. Дударука просил остановить наступление, обещая исполнить все требования. Шесть осетинских старшин поручились и приняли на себя ответственность в том, что Дударука прекратит грабительства и выдаст все захваченное. С своей стороны Дударука выдал аманатов.

Обеспечение сообщения Кавказской линии с Грузией было так важно, что Кнорринг, несмотря на этот успех в августе, заключил с тагаурцами письменное условие, по которому предоставил им право: 1) представителям десяти тагаурских фамилий, владеющих проходом от Балты до Дарьяла, брать пошлины с проезжающих купцов, грузин и армян; 2) за каждый построенный нами мост во владениях тагаурцев обязался платить по 10 рублей в год; 3) обещал обеспечение их от притеснений и набегов кабардинцев; 4) дозволить свободный проезд тагаурцам в Моздок и Тифлис, где обещано им покровительство и обеспечение от притеснений со стороны местного населения.

В залог верности и сохранения заключенных условий он взял аманата, которому обещал выдавать жалованье по 120 рублей в год.

Таковы в действительности были происшествия с Кноррингом, которые переиначивались в своей сущности и в измененном, ложном виде распускались по Грузии.

Лазарев, сообщая о всех ходивших слухах Коваленскому, просил вызвать царевичей из их поместий в Тифлис, и в особенности царевича Теймураза.

Не дождавшись, однако же, ответа, Лазарев сам отправился в Сурам, чтобы сначала убедиться в справедливости слухов, а потом, если они действительно существовали, то арестовать князей Абашидзевых, как главных сообщников царевича.

13 июля, не доезжая до Сурама, он встретил Теймураза, возвращающегося в Гори. Царевич и Лазарев старались предупредить друг друга. Теймураз получил накануне известие о скором прибытии Лазарева в Сурам, в тот же день собирался выехать в Гори и избежать тем свидания. Опасность проезда от лезгин заставила его выехать на следующее утро, что и было причиною их встречи. Не объяснив друг другу настоящей цели своего путешествия, каждый отправился своею дорогою, Теймураз поехал в город Гори, а Лазарев – в Сурам. Здесь Лазарев призвал к себе одного из князей Абашидзе.

– Какая причина, – спрашивал он князя, – заставляет вас делать поступки, противные присяге, данной государю императору?

Абашидзе отвечал, что никаких проступков за собою не знает; и заперся во всем.

– Почему же вы не повинуетесь суду? – спросил его Лазарев.

– Потому что мы все сравнены с мужиками, – отвечал Абашидзе.

Лазарев приказал арестовать князя Абашидзе и всех его приверженцев. Царевич же Теймураз оставлен в Гори до времени.

Среди таких беспорядков положение Грузии становилось с каждым днем более затруднительным от разорительных набегов лезгин. В этом случае нельзя не согласиться с Лазаревым, полагавшим, что особенно частые грабежи и вторжения лезгин происходят по проискам царской фамилии. Царевичам и царицам хотелось указать народу, что, при всей бдительности и попечении о его спокойствии, русское правительство мало успевает в этом. Старались возбудить недоверие в народе и показать, что, вступив в подданство России и не приобретя спокойствия, он потерял многое.

«…Дабы скорее, – писал Лазарев, – и гораздо ощутительнее видеть в предприятии своем успехи, всесильно стараются они рассеивать разные слухи, умножать в жителях здешних стран ропот противу нас, стараясь также вперить в мысли их, сколь невыгодно для них восстановленное ныне правление российское».

Бежавшие в Имеретию царевичи очень нуждались в содействии Вахтанга, который, находясь в соседстве с жителями гор, должен был помочь им возмущением горских племен и пресечением сообщения с Кавказской линией.

Войдя в сношение и переписку, они убедили царевича, под видом защиты себя от лезгин, никогда не делавших, впрочем, набегов на его владение, собрать толпу вооруженных, как бы готовясь на их отражение. Вахтанг вел переговоры с тагаурцами и осетинами, жившими по ущельям гор, по которым пролегала дорога из России в Грузию. Он склонял их к возмущению.

Деятельная переписка между членами царского дома, поселившимися в разных пунктах Грузии и вне ее, охватила всю страну как сетью и имела одну цель – уничтожение русского владычества в крае. Первое время успехи ее были удовлетворительны. Тифлис, как центр интриг, волновался. Легковерный народ уверили о скором и сильном нападении на город. Говорили, что русские, узнав о значительных силах неприятеля и не будучи в состоянии с ним бороться, думают отступить. Отступление это, по словам недоброжелателей, должно быть скорое и поспешное, так как нельзя было рассчитывать, по их словам, на помощь с линии, потому что народы, живущие в горах, по совету Вахтанга, все восстали и, заняв дороги, отрезали путь, по которому могли бы следовать русские войска в Грузию. Народ роптал, терял присутствие духа и представлял в преувеличенном виде предстоящие бедствия от вторжения лезгин. По приказанию царицы Дарьи был сожжен авлабарский мост и произведено несколько выстрелов в предместье Тифлиса. Они произвели свое действие и увеличили страх народа, услышавшего наутро, что то была партия лезгин, безнаказанно пробравшихся в столицу.

«Из князей и дворян здешних, – доносил Лазарев, – которые все имеют преданными им несколько подданных своих, осталась усердствующих самая малая часть; да и из сих кажущихся, без сомнения, найдутся такие, кои равно преданы нам и к противной партии, и при случае пристанут они в той стороне, которая в виду их будет выгоднейшею. Казахи, борчалинцы и вообще татары нам весьма неверны и не упустят при чаемой перемене явно противостать нам, к коим присоединится также и хан Ганжинский, неблагонамерение свое и прежде оказавший. Я полагаю, что и Эриванский хан за лучшее рассудит пристать к партии их, хотя теперь и кажется к ним непричастным…»

При таком состоянии нельзя было одними словами успокоить народ, необходимо было показать ему действительную, фактическую защиту, и прежде всего охранить от всяких вторжений, хищничества и разорения. Охранение границ Грузии было первой и самой насущной необходимостью.

Объехав границу Грузии, побывавши в селениях Памбакской провинции, посетив татарские народы: казахов и борчалинцев, селения шамшадыльские и шулаверские, прилегавшие к владениям ганжинского хана, нельзя было не убедиться в бедственном положении жителей. Повсюду встречалась земля плодородная, но селения, от внешних вторжений хищников и внутренних крамол, были крайне разорены. Часть, прилегающая к Ганжинскому и Эриванскому ханствам, потерпела наибольшие бедствия. Памбаки и Шамшадыль требовали наибольшего обеспечения войсками, как по важности своего положения, так и в защиту наиболее разоренных жителей.

В первом пункте были расположены только две роты мушкетерские, одна егерская и одно орудие, а в Шамшадыле не было вовсе войск. Кнорринг, в бытность свою в Грузии, усилил пост в Памбаках еще одною егерскою ротою и 80 казаками, назначив командующим всем отрядом 17-го егерского полка полковника Карягина. В Шамшадыль отправлены одна рота мушкетеров, восемь рот егерей[554], 70 казаков и три орудия под начальством шефа 17-го егерского полка генерал-майора Лазарева.

Обеспечив таким образом границу Грузии со стороны Персии, защиту ее с прочих сторон, Кнорринг, по необходимости, должен был оставить до более удобного времени, то есть до увеличения войск, их укомплектования и приведения полков в трехбатальонный состав, вместо бывшего двухбатальонного. Кнорринг уехал из Грузии. Лазарева обстоятельства вызвали в Тифлис. Волнения в крае требовали присутствия войск в разных пунктах, и вышеприведенное расположение их оказалось неудобным и не соответствующим цели. Теперь надо было расположить так, чтобы можно было уничтожить внутренние волнения, обеспечить от вторжения лезгин и выставить на границу Персии напоказ шаху, что покушения его против Грузии не останутся безнаказанными, что русские войска всегда готовы его встретить.

В случае покушений Баба-хана Лазареву вменено в обязанность собрать тотчас отряд и двинуться на границу Эривани, требовать от правителя Грузии, чтобы все народы воинственные, как то – жители Кизиха (Сигнаха), Казахи и Памбаки – были присланы в отряд в наибольшем числе.

Военные действия, во избежание новых разорений народа, приказано переносить за границы Грузии и встречать персидские войска во владениях эриванского хана. Это последнее приказание крайне стесняло Лазарева, при весьма незначительной боевой силе, бывшей в его распоряжении.

В Грузии были полки: Кавказский гренадерский, Тифлисский и Кабардинский мушкетерские и 17-й егерский полк. Кавалерия состояла из двух донских полков: Тарасова 2-го и Щедрого 2-го. Все число пехоты доходило до 7000 человек[555].

Беспокойства и волнения внутри царства, опасность, грозившая ему от внешних нападений, заставили Лазарева, по необходимости, разбросать войска по всему пространству незначительными отрядами.

Взглянув на карту Грузии и на расположение войск, легко видеть, что с такою горстью войск и при столь большой их разбросанности трудно было предупредить по границам грабежи и хищничество лезгин, прокрадывавшихся незначительными партиями и нередко одновременно в нескольких пунктах.

Среди такого грабежа и беспокойств всякого рода между народом распространялось уныние, а иногда и отчаяние. Поселяне, видя со всех сторон и даже под самым Тифлисом разоренные селения, не смели приступать к сельским работам. Путешественники отправлялись в путь свой со страхом и как бы украдкою, прокрадываясь по ночам от селения к селению. Русские чиновники и должностные лица ездили не иначе как с сильным конвоем.

«Таковые неудовольствия, – доносил граф Мусин-Пушкин, – не могут быть приписаны какому-либо недостатку в бдении со стороны военного начальства. Напротив того, войска здешние в беспрерывном движении, и поистине сказать можно, что в Кавказском гренадерском полку под Тифлисом стоящем и егерском генерал-майора Лазарева едва проходит не токмо неделя, но единый день, чтобы не гонялись разными отрядами за таковыми хищниками, – редко, однако же, с успехом, ибо возможно ли пехоте догнать конницу, на персидских лошадях воюющую?»

Просьба некоторых лезгинских обществ, живших на восточной границе Грузии, о дозволении им вести торг с Грузией, была принята как надежда на возможность к мирным сношениям с лезгинами и как средство к прекращению грабежей. Грузинское купечество само просило о пропуске к ним лезгинских караванов. Кнорринг разрешил обоюдную просьбу с условием, что лезгины прекратят набеги, дадут в залог аманатов, и те, которые будут приезжать для торга в Грузию, не будут служить проводниками хищникам.

Лезгины подписали условие, но обещанных аманатов не прислали. В июле лезгинский караван прибыл к границам царства и был пропущен внутрь страны.

Желание некоторых обществ на мирное и торговое сношение с Грузией не было обязательно для прочих лезгинских обществ, и потому усиление отряда признавалось все же необходимым, тем более что и властитель Персии заявлял свои притязания на Грузию.

Персидские войска расположились у урочища Осиан, в 60 верстах от Нахичевани. Царевичи Юлой и Парнаоз находились по-прежнему в Имеретин. Из Дагестана в Белоканы собирались лезгины. Ганжинский хан присоединился к стороне, неприязненной России. Эриванский хан сохранял глубокое молчание. Казалось, небо Грузии заволакивалось тучами, и над бедною страною готов разразиться новый и сильный гром с его последствиями…

Глава 25

Развитие беспокойств и их усмирение. Арест царевича Вахтанга. Назначение князя Цицианова главнокомандующим в Грузию

Оставив Грузию после открытия правления и приведения к присяге народа, Кнорринг уехал в Георгиевск и не приезжал с тех пор ни разу в Тифлис. Главнокомандующий не понял важности возложенной на него обязанности, не понял того административного и боевого значения, которое предназначено было иметь Грузии в деле покорения Кавказа. Предоставив право правителю распоряжаться в Грузии по своему произволу, Кнорринг предпочел мелкие и ни к чему не ведущие переговоры с горцами действительному умиротворению края. Горцы на первых же порах не исполняли данных обещаний и заключенных условий, но это не мешало главнокомандующему заключать с ними новые, надеясь в этом случае на авось, всегда вывозившее русского человека из затруднительного положения. На Грузию Кнорринг смотрел из Георгиевска в те ложные очки, которые были подставляемы правителем ее, и за то заслужил впоследствии много нареканий, хотя вовсе не заслуженных им лично, но допущенных по слабости ли характера или по чему-либо другому. Хотя злоупотребления, вкравшиеся в верховное грузинское правление, и нельзя ни в каком случае отнести к личности Кнорринга, но народ смотрел на него как на главнокомандующего, во власти которого было уничтожить их. Грузины прежде всего укоряли Кнорринга в бездействии, и укоряли справедливо. Слабость и бестактность иногда вреднее, чем твердость и сила воли, хотя бы и направленные в дурную сторону. От последней можно устраниться, тогда как первою могут завладеть сотни лиц неблагонамеренных, от наброшенной сети которых трудно избежать. Так было в этом случае и с Кноррингом. Грузинам была тяжела его административная деятельность, и они приискивали средства к тому, чтобы выйти из такого неприятного положения. «Главнокомандующий, – писал современник, – как кажется, неумышленно, по единой слабости и по неограниченному доверию к правителю, упустил из вида весьма много предметов к доставлению народу грузинскому благосостояния, какого он надеялся получить от монарха, сострадательным оком на судьбу его воззревшего».

В конце июля в Кахетии обнаружилось некоторое волнение народных умов. Князья, недовольные присоединением Грузии к России, стали распускать слухи о том, что русское правительство намерено всех князей вывезти в Россию; что все грузины будут переселены, а места их заселят казаками; что в непродолжительном времени будет рекрутский набор; что церковные недвижимые имения будут отобраны, а с народа потребуют сразу двухгодичную подать.

«Если ты любопытен о здешних вестях, – писал неизвестный князю Ивану Орбелиани, – манифест, конечно, ты уже видел, а теперь Дмитрию Орбелиани дали сардарство, ты же не имеешь уже оного. Царевичей обратно не отпускают, да слышал я, что и тех, которые находятся у вас, требуют сюда; а когда они будут переведены, то расположено дело так, что и всех родственников и свойственников Багратионовых перевесть сюда же, а притом и всех знатных людей, князей, дворян и мужиков тамошних хотят перевесть и поселить здесь, а здешних казаков 14 тысяч дворов переводят в Грузию. Если хочешь знать, все сие сделано вашим Герсеваном. Ему дали генеральский чин, а вы погибли. Я едал хлеб отца твоего и пишу к тебе справедливо».

Царевич Давид рассказывал, что все татары обращены будут в казаков и что начальником над ними будет назначен бывший сардар князь Орбелиани, который будет иметь от того 40 тысяч дохода. Татары получили об этом также письмо царевича.

– Почему же вы не искали этого места? – спрашивали князья царевича Давида.

– Я ни за что на свете не надену казачьего платья, – отвечал он.

– Лучше носить казацкий мундир, который есть императорский, чем грузинский кафтан.

– Я имею генерал-лейтенантский мундир.

– Почему же вы носите грузинскую шапку, шаровары и туфли с таким почетным мундиром, а не хотите иметь тот же почетный мундир и при нем 40 тысяч дохода?

– Да, – говорил царевич, – шутите, а татары будут казаками. Вот каково просить русских.

– Лучше быть в беднейшем состоянии у христиан, чем богатейшем у магометан или при таком правлении, какое было при царях, – отвечали князья.

На другой день более двадцати князей собрались к Лазареву для узнавания истины. Подобные разглашения находили таких, которые верили им вполне, и тем более что тамошнее правительство как бы подтверждало все нелепые слухи, ходившие по Грузии. Так, телавский капитан-исправник рассказывал, что от князей будут отобраны моуравства и их удалят от всех должностей. Грузины, «как народ весьма ветреный, легковерный и любящий весьма частые перемены, а особливо где они видят на тот раз свои выгоды, верят всему, что им говорят, и от сего иногда происходят неприятные слухи».

Исправник, объезжая деревни, объявлял жителям, что он моурав, что им следует обращаться к нему со всеми жалобами, решение которых зависит только от него. Князья, коих жизнь и содержание зависели от одной должности, конечно, не могли оставаться равнодушными к таким разглашениям, которые для них становились вопросом о жизни и смерти. Князья сознавали, что пропитание их состоит в доходе, получаемом от должности, лишившись которой, говорили они, нам все равно, что жить, что умереть, «потому что мы содержать себя не можем». Они просили императора Александра оставить их при занимаемых должностях и, когда узнали, что прошение это не отослано по назначению, просили правителя Грузии о том же, но и тут получили ответ, не соответствовавший их просьбе[556]. Тогда князья и дворяне обратились с просьбою к генерал-майору Гулякову. Они жаловались ему, что не исполняются обещания, данные в манифесте о присоединении Грузии к России. «Безопасность нам обещана, но в чем она видна? Села и деревни терзаются лезгинами, а вы ни о чем не заботитесь; велено возвысить честь церквей и епископов, а вы отобрали от них все вотчины и крестьян; велено прибавить почести князьям, а между тем мы, которые были почтены от наших владетелей и чрез то кормились, лишены и этой чести. Права тех из нас, которые управляли деревнями за свои великие подвиги и пролитие крови, нарушены; крестьянам государь обещал милость – не требовать с них в течение 12 лет податей[557]; также повелел остатки от жалованья правителям обращать на восстановление нашего разрушенного города, но и это не сбылось…»

У урочища Кельменчуры собрались кахетинские князья, тушинские и кизикские старшины. Они пришли сюда поговорить о предстоящей им участи, о грозящем новом бедствии. Здесь решено было защищать свои права и привилегии. Князья видели, что защита их без содействия и согласия народа не может быть сильною и упорною; необходимо было опереться на желание народа. Тогда по окружным селениям производился по ночам заклик (приглашение), чтобы все жители шли на общее совещание. При этом, как и во всех подобных случаях, не обходилось без насилий. Кто не хотел идти на совещание, того выгоняли силою. В кельменчурском собрании князья, духовенство и народ составили подписку, письменный акт и поклялись перед Св. Троицею, чтобы просить русского императора утвердить духовное завещание покойного царя Ираклия II и поставить над ними царя из дома Багратионов, который бы находился во всегдашней зависимости и покровительстве русского императора.

«Кто же от обязательства сего отстанет, – сказано в подписке, – тот да будет от Св. Троицы проклят, Багратионовскому дому изменник, коего и повинны мы вообще наказать».

Кельменчурская подписка была тотчас разослана князьями ко всем кахетинским жителям. Царевичу Юлону отправлено письмо, которым он приглашался скорее приехать в Грузию для принятия царства. Для большего убеждения жителей, не участвовавших в собрании, распущен слух, что князь Соломон Авалов писал из Петербурга, будто император Александр отправил в Грузию тайного советника Лошкарева спросить народ, не желает ли он иметь по-прежнему своего царя. Основываясь на этом известии, многие лица считали свои поступки правильными и законными.

В разных местах Кахетии стали собираться князья и народ для переговоров о предстоящих действиях. Некоторые собрания соглашались следовать безусловно всему тому, что было постановлено в кельменчурском совещании, другие, напротив, прочитав подписку, возвращали ее посланным, говоря, что «они делают весьма непохвальное дело, противное Богу и государю».

В этом случае с наибольшим тактом и смыслом вел себя простой народ; он оставался «искренно преданным и верным». Жители целыми деревнями приходили к генерал-майору Гулякову спрашивать наставлений, как поступать им в таких смутных обстоятельствах? Жители деревни Калаури объявили, что не только «не покусятся на таковой бунт и возмущение противу присяги и верности русскому императору, но даже и мыслить об оном не хотят».

Таким образом, волнение это было делом одних князей и выражением их простого протеста против распущенных ложных слухов об ограничении их вековых привилегий.

25 июля кахетинские князья, в присутствии вытребованного ими митрополита Иоанна Бодбельского, сначала присягнули императору Александру, а потом царевичу Юлону, как законному царю Грузии. Замечательно то, что присягавшие просили некресского митрополита ободрить народ и обязать его быть усердным императору и царю Юлону.

Происшествия в Кахетии скоро стали известны и в Тифлисе. Коваленский писал Лазареву, что получил достоверное сведение «о составленном в Кахетии соглашении и даже о подписке, для нарушения общего спокойствия и ниспровержения существовавшего правительства».

Лазарев тотчас же приехал к Коваленскому для совещаний о средствах к подавлению волнений, но Коваленский успокоил его.

– Опасаться нечего, – говорил правитель, – потому что если бы и в самом деле мятеж возник, то, по моему мнению, нельзя иметь удобнейшего случая к получению наград за усмирение быть могущих. Потому желательно, чтоб что-нибудь подобное случилось.

Между тем в Тифлисе получено прошение на имя императора Александра, подписанное 69 лицами.

«Когда мы присягали на верность вашего императорского величества, – писали подписавшиеся, – тогда объявлен был нам высочайший манифест, в котором между прочим изображено, якобы мы донесли высочайшему двору, что царя не желаем иметь, и будто бы без царя поступили мы под покровительство и верховное управление вашего величества.

Сие уподоблялось бы Французской республике! Наши цари никакой вины перед нами не сотворили, и нам от них нечего отрекаться. Более тысячи лет, как род Багратионов есть царственный; многие из них за Христа и за нас мучение восприяли и кровь свою проливали, и мы при них умирали.

Итак, отрицание от них не есть наше дело, а выдумка обманщиков; наше желание и просьба в том состоит, чтоб духовное завещание ознаменовавшегося великими подвигами на пользу отечества покойного царя Ираклия было утверждено, и по силе оного дан был бы нам царь, с которым оставались бы мы под высочайшим покровительством вашим и по мере сил наших употребили бы себя на службу вашего величества. Сего просим с коленопреклонением и воздыханием».

С письмом этим думали отправить в Петербург царицу Дарью, которая, в предупреждение подозрений, ранее этих происшествий заявила Коваленскому желание ехать в нашу столицу с двумя своими дочерьми.

Из показаний князей видно, что, решившись просить о возведении на царство Юлона, они думали приступить к этому не ранее как по рассмотрении этой просьбы императором Александром.

Совещания и съезды между тем продолжались; князья Манавские ездили каждый день на сборное место за гору, где ожидали царевича Александра и стращали жителей разорением их деревень, если не присоединятся к ним. Оставаясь непреклонным, народ просил защиты. Тогда решено было арестовать князей[558]. Посланная в Манаву команда успела арестовать двух князей; остальные четыре, отстреливаясь, скрылись в густом лесу, приказав сказать жителям, что «они от рук их не уйдут и будут разорены».

Бежавшие князья, боясь преследования, собирались для совещаний по ночам и, по прошествии одних или двух суток, назначали другое место для сборов.

Необходимо было принять меры к тому, чтобы лица неблагонамеренные не могли волновать народ и грозить ему новым разорением. Советники Корнеев и Лофицкий отправлены из Тифлиса в Телав для исследования. Правитель Грузии просил Лазарева назначить им конвой и приказать начальникам войск, там расположенных, арестовать лиц, признанных ими виновными.

Получено известие, что несколько князей и жителей деревень Сигнахского уезда ушло к царевичу Александру. Коваленский конфисковал их имение и приказал арестовать их сообщников, что и было исполнено Корнеевым при содействии генерал-майора Гулякова. Князья протестовали против такого рода действий. «Что было нам повелено от всемилостивейшего государя, – писали они, – присяга или другое что, – все мы исполнили, что доказывают и наши подписки, а вы предали нас такой скорби». Князья просили показать повеление императора, а «без повеления Государя, – писали они, – не хватайте князей – это не в порядке вещей».

Аресты продолжались по-прежнему. Князья снова обратились с просьбою к Гулякову. «Перед сим мы к вам писали и все подробно доложили, а вы подателя нашего письма заарестовали. Даже и государь не изволил бы этого сделать. Кроме сего, вы еще задержали князей, которые ни в чем не виновны. Мы доселе были весьма довольны вами, так как вы за нашу землю много потрудились и в других отношениям хорошо обращались; не думали, что вы без вины обидите наших братьев. Если наши речи толкуют вам иначе, то это ложь. Как наша речь, так и их (арестованных) заключается вот в чем: покойный царь Ираклий, много за нас подвизавшийся, оставил завещание, на котором мы присягали, чтобы после царя Георгия быть царем над нами Юлону. Мы и стоим на этом завещании и на нашей клятве; мы – вообще Андрониковы, Вачнадзе, Джандиеровы, весь Кизик и другие князья и простой народ, сперва присягнули на верность государю, а затем Юлону, а этот, в свою очередь, нам, и мы, по мере возможности, будем служить… Сперва мы присягали на верность государю, а потом наследственному нашему владетелю… Ныне мы вам докладываем, ради Христа, не предавайте нас несчастию и не вводите в измену противу государя… Еще умоляем освободить задержанных наших братьев, чтобы успокоились и наши сердца, и народные».

Некоторые из князей хотели силою освободить арестованных, подговаривали к тому народ, но, не успев в этом, разделились на незначительные партии и скрывались днем в лесах, а ночью в селениях. Затем все они собрались в Кизике (Сигнахе). Не получив удовлетворительного ответа от генерал-майора Гулякова, они обращались с протестом к подполковнику Солениусу, прося его прекратить аресты. Лазарев писал Гулякову, чтобы он производил аресты с осторожностью, чтобы не арестовать невинных и не возбудить тем справедливого негодования народа. Он думал сам двинуться в Кахетию с батальоном егерей, одним орудием и с несколькими казаками.

29 июля князь Луарсаб Орбелиани объявил Лазареву, что партия, противная России, воспользовавшись волнением в крае, писала к царевичу Вахтангу, прося его не пропускать в Грузию наших войск, сломать по дорогам мосты и вообще пресечь всякое сообщение с Россией. Лица царской фамилии старались казаться не принимающими никакого участия в этих беспорядках. Теймураз приехал в Тифлис и жил в столице Грузии. Католикос царевич Антоний старался наружно казаться преданным нам, хотя известно было, что он принимал весьма деятельное участие в интересах царского дома. Царица Дарья заявила генерал-майору Тучкову свое желание иметь в своем доме русский караул. Лазарев воспользовался этим заявлением царицы и тотчас же отправил к ней 12 человек солдат с приказанием следить за ее действиями. Царица казалась довольною такою предупредительностью, хотя и не оставила своих интриг, средоточием которых на этот раз был царевич Вахтанг.

Находясь в Душете, он вел переписку с царицею Дарьею и с царевичами Юлоном и Александром. Первый из них был в Имеретин, а второй – в Персии. Вахтанг сообщал им обо всем происходящем в Грузии, получал от них разные сведения, вел переписку со многими князьями, давая им пособие, советы и «делая сверх сего коммуникацию из России сюда весьма трудною».

Бывшие в Петербурге царевичи Иоанн и Баграт также не оставались праздными.

«Почему так позабыли меня и уже не вспоминаете единокровия! – писал Иоанн князю Мокашвилову. – В каком находитесь состоянии? Всяк, ищущий большего, намеревается пасть, и вы сему должны последовать. Нет уже столько разума, – кому что лучше. Ежели имеете какое-либо насилие или кто-либо вас чем-нибудь беспокоит, то все вообще пишите и под прошением государю секретно приложите печати четырех или пяти князей и пришлите ко мне. Я здесь подам их с письмом к Лошкареву, со всеми подробностями; потом я знаю, что сделать. Имейте сие за секрет и исповедь, чтобы никто не узнал. Если вы желаете своего иметь царя – пишите и о том; будет сделано. Я все предоставляю вам, а то горестнее первого будет – воля ваша…»

Для восстановления полного спокойствия Лазарев признавал необходимым и почти единственным средством арестовать царицу Дарью и царевича Вахтанга, как средоточие всех интриг и волнений.

На совещании положено Лазареву двинуться в Кахетию, а генерал-майору Тучкову с князем Тархановым – в Душет, пригласить Вахтанга приехать в Тифлис, а если он не согласится, то арестовать царевича.

Прибыв 2 августа на реку Лагбе и узнав, что неподалеку от места его расположения происходило собрание князей, Лазарев отправил 3 августа письмо ко всем кахетинским князьям, которым требовал, чтобы они, сознавшись в своих заблуждениях, прибыли к нему в Сигнах к 5 августа.

3 августа Лазарев подошел к Сигнаху и расположился в селении Нукреянах ожидать результата своего письма. Чрез два дня явился к нему митрополит, князь Мокашвилов и с ними несколько князей из знатнейших фамилий.

Князья объявили Лазареву, что являются к нему с полным раскаянием, как нарушители присяги, сознают свои проступки, как противные долгу, и будут «всесильно стараться заслужить вину их». На другой день, б и 7 августа, явились и остальные князья Кахетинские с таким же точно объяснением.

Приведя их снова к присяге и узнав, что они писали письмо царевичу Юлону, призывающее его на царство, Лазарев советовал написать царевичу о теперешнем их решении. Князья тотчас же согласились и написали новое письмо Юлону, в котором отказывались от данной ему присяги, как противной русскому императору.

Лазарев возвратился в Тифлис (10 августа), куда вскоре прибыл и генерал-майор Тучков с царевичем Вахтангом.

В отклонение всякого подозрения, накануне, в доме князя Орбелиани, находившемся в предместье Тифлиса, назначен вечер, на который приглашены Тучков и князь Тарханов. С наступлением ночи Тучков оставил дом Орбелиани и выехал из города. Казаки, назначенные ему в конвой, высланы за город заранее, через разные ворота и в разное время небольшими партиями. В близлежащем лесу собрался отряд и соединился с Тучковым. Рано утром 1 августа Тучков прибыл в Душет. Осмотр роты его полка, квартировавшей в Душете, был видимою целью приезда Тучкова в этот город. Он послал сказать царевичу, что желает посетить его. Посланному отвечали, что царевич еще спит. После того Тучков три раза посылал к царевичу, но тот под разными предлогами откладывал свидание.

Стоявшие в отдалении от замка казаки заметили между тем, что из ворот выехал один конный вооруженный грузин, которого они хотели задержать, но тот бежал, был пойман и приведен к Тучкову. Приказав его допросить, сам Тучков отправился к царевичу Вахтангу. На пути ему донесли, что из задней калитки замка вышли два человека и затем что царевич бежал. Вскочив на лошадь, Тучков с казаками бросился в погоню, приказав гренадерам, бывшим в Душете, занять замок царевича Вахтанга.

Вдали, в глазах казаков, Вахтанг, в сопровождении одного всадника, спешил к замку верстах в трех от Душета и принадлежавшему дворянину Глахи Челадзе.

Царевич скрылся в ограде, которая тотчас же была окружена казаками. Приказав выбить ворота, Тучков нашел все двери запертыми и самые комнаты пустыми. По-видимому, ничто не изобличало присутствия людей в замке. В комнатах найдены, однако, съестные припасы, значительное количество ружей, пороха и свинца. «Наконец, отыскали мы, – пишет Тучков, – спрятавшуюся старуху, которую, допросив, принудили показать погреб и от оного подземный ход, простирающийся до соседнего леса. Царевич ушел таким образом от нашего преследования. Не оставалось ничего более, как начать наши поиски в горах вооруженною рукою».

Цель побега Вахтанга была скрыться в неприступные места своего владения, лежавшего по рекам Арагве и Тереку в ущельях, примыкающих к пути на Кавказскую линию. Окружив себя толпою вооруженных, он думал поддерживать возмущение. Поэтому он прежде всего направился к мтиулетинцам, как к народу наиболее воинственному из всех его подданных.

Оставив у замка караул, Тучков бросился в близлежащий лес, но и там не нашел царевича. Вернувшись обратно в Душет, он зашел к царевнам супругам Вахтанга I, умершего, и племянника его, бежавшего царевича Вахтанга, но и от них не узнал ничего о месте пребывания царевича.

Подходя к дому, в котором остановился, Тучков заметил до десяти человек конных вооруженных грузин, скакавших по окружным горам, делавших заклик на народное собрание и на всеобщее вооружение. То были близкие царевича.

В Душете было 60 человек гренадер и 50 казаков. Последним, несмотря на утомление от долгих поисков, приказано если не переловить скачущих, то, по крайней мере, не допустить до деревни, где они могли взволновать народ. Рота егерей, стоявшая в Гартискаро, и две гренадерские роты, бывшие в Тифлисе, получили приказание немедленно прибыть в Душет. Скликалыцики разогнаны; один из них, тионетский моурав, приведен к Тучкову.

По уездам Душетскому и Горийскому разослано объявление, в котором говорилось, что если кто осмелится принять сторону царевича Вахтанга, то с семейством того поступлено будет «с неожидаемою жестокостию». Вместе с тем все имения царевича конфискованы. К хевсурам, пшавам и тушинам отправлено также обвещение и увещание не содействовать замыслам царевича.

Тучков потребовал к себе дворянина Мурвадзе, известного своею преданностию к царевичу Вахтангу. Отдав ему письмо, Тучков приказал доставить его непременно царевичу, под опасением, в противном случае, быть наказанным как изменнику, семейство которого будет подвергнуто всем несчастиям. Хитрость удалась. Испуганный угрозами, дворянин пустился в путь и через двадцать четыре часа привез Тучкову ответ царевича.

– Где же находится царевич? – было первым вопросом Тучкова.

– Я нашел его в лесу, – отвечал Мурвадзе, – верстах в тридцати от Душета. Царевич более двух часов не остается на одном месте.

Посланный в указанное место разъезд не отыскал там царевича. Тучков ограничился тем, что завел, до времени, переписку с Вахтангом, убеждая его возвратиться, но царевич отвечал отказом.

Усилив отряд свой прибывшим подкреплением, Тучков отправил в деревню Казбек команду из 80 человек казаков и грузин, с целию предохранить тагаурцев от возмущения и подговоров Вахтанга.

Разосланные поодиночке и по разным направлениям люди успели узнать, что царевич находится в Гудомакарском ущелье. К нему прилегали жилища хевсур, пшавов и тушин, к которым царевич хотя и засылал своих посланников, но безуспешно.

8 августа получено известие, что Вахтанг намерен пробраться к мтиулетинцам. Капитан-исправник Переяславцев с казаками направлен в Коби для пресечения ему пути. Мтиулетинцы – народ храбрый от рождения, исповедовали особую религию, хотя и видны были у них во многих местах христианские храмы.

«Я вызвал деканозов к себе, – пишет Тучков, – склонял этих бородастых священников ласками, подарками на выдачу мне царевича, но они отвечали: «Он Багратион и был у священного дуба». Это не помешало, однако, деканозам указать на все те места, заняв которые можно было пресечь путь Вахтангу, если бы он вздумал уйти от них.

Заняв отрядами все выходы, Тучков сам стал у входа в самое главное ущелье – Гудомакарское. «Пушечные выстрелы и звуки барабанов при вечерней заре слышны были со всех сторон пребывания царевича. Не прерывая начатой переписки, Тучков писал Вахтангу и просил посланного сказать царевичу, что если он на честное слово не выедет к нему для переговоров, то пойдет к нему с войсками, где бы он ни находился. Вахтанг жаловался Кноррингу на причиненную ему обиду и описывал свою невинность. Главнокомандующий советовал ему отправиться во всяком случае в Тифлис и там уже оправдаться в своих поступках. Тогда царевич написал правителю Грузии и соглашался приехать в Тифлис только тогда, когда будут исполнены три условия: 1) возвращено и передано ему в управление конфискованное имение; 2) он не будет удален из Грузии и 3) во время пребывания его в Тифлисе не будет делаемо ни ему, ни его свите никакого оскорбления. В ответ на это царевич получил простое приглашение без всяких ограничений приехать в Тифлис.

Имея при себе только 20 человек приверженных, зная, что все пути ему отрезаны, Вахтанг выслал своего посланника на шесть верст вперед в ущелье, приказав сказать Тучкову, что скоро и сам явится лично.

10 августа он приехал со всею своею свитою. Сняв с пояса саблю и повесив ее, по азиатскому обычаю, на шею, Вахтанг в таком виде подошел к Тучкову.

– Вот голова моя, вот и сабля, – проговорил он.

Ему отвечали, что требуют только покорности и прибытия в Тифлис и что он может вполне положиться на великодушие императора.

Царевич, принятый со всеми почестями, приличными его званию, был препровожден сначала в Душет, а потом в Тифлис.

Вахтанг, по-видимому, сознавал свою вину и раскаивался в своих поступках.

– За многую мою службу[559], – говорил он, – можно одну вину простить. Мать моя и все родственники, если что и сделали, я не виноват и в том не участвовал.

– В побеге своем, – говорил он впоследствии, – я не имел никакого злого намерения, но сделал это, опасаясь бесславия быть препровожденным из Душета в Тифлис в виде арестанта.

В Тифлисе Вахтанг поселился в доме матери, царицы Дарьи. Для лучшего присмотра за ними, сверх караула, находившегося у царицы в Авлабаре, где был дом ее, поставлен батальон егерей. Царевичу разрешено пользоваться доходами с имений, но запрещен выезд из Тифлиса. Запрещение это было равносильно тому, как бы имение оставалось конфискованным. Вахтанг сознавал, что не мог принять личного участия в управлении имением. Он бросился теперь ко всем более или менее влиятельным лицам, жившим в Тифлисе; успел написать старшинам своего имения, прося дать ему свидетельство в том, что не участвовал в происходивших в Кахетии волнениях. Старшины спрашивали совета Лазарева, дать ли такое свидетельство царевичу или нет? Им сказано, что это зависит от них; что им лучше известно, был ли он участником в волнениях или нет? Не ответив прямо на вопрос, старшины отказались, однако же, выдать свидетельство.

Вахтанг не терял все-таки надежды на возвращение имения; он по-прежнему старался доказать свою невинность.

– Не заслуживаете ли вы названия безумных, – говорил ему граф Мусин-Пушкии, – если рассчитываете на то, что всеми покушениями дома вашего и вооружениями скитающихся хищников и расслабленных войск азиатских можете противостоять могуществу Российской империи и войскам, от которых неоднократно трепетала Европа? Какие могут быть последствия для вас и единомышленников ваших от таких покушений, на которые, кроме нескольких мятежных князей, народ грузинский никогда не согласится? Не нанесете ли, наконец, при гибели союзников ваших, и разорения вашему отечеству, которое, как думаю, любите?

Вы утверждаете, – продолжал граф, – равно как и царица, что никакого доказательства намерений ваших нет. Я и сам уверен, что вы чересчур остроумны, чтобы вверить таковые доказательства, а особливо письменные, в руки посторонних; но отвечайте искренно, можно ли благоразумному человеку положиться на уверения ваши?

– Нельзя, – отвечал, смеясь, царевич.

– На что же вы жалуетесь? И какие должно было принять меры правительство против таких покушений, совершенно противных государю императору? Какие последствия для вас и дома вашего все происшествия эти иметь будут?

– Весьма гибельные, – отвечал Вахтанг. – Я весьма тревожусь положением моим.

– Напрасно сомневаетесь вы в милосердии императора, но если хотите, чтобы я подал вам дружеский совет, то заслужите его, отнесясь прямо к его императорскому величеству с чистым признанием как со стороны вашей, так и ее высочества царицы. Я уверен, что гораздо приятнее будет для государя, если, оставя все косвенные дороги, доверенностию вашею перед императором стараться будете приобрести его прощение, а притом и объявите, чего вы желаете взамен короны, из дома вашего вышедшей[560]. Постарайтесь усмирить мятежи, Грузию изнуряющие, и уговорить братьев ваших, из царства сего удалившихся, к покорности. Я уверен, что по влиянию вашему на них не безуспешно сие предпримите. Вот единственная дорога, которую, по истинной к вам дружбе, предложить могу, к отвращению той гибели, которая без того вам и соучастникам вашим угрожает.

– Не навлечем ли мы своим признанием, – спрашивал царевич, – еще более страшного для нас гнева его императорского величества?

– Разве вы думаете, что ваши поступки скрыты от государя? Они известны ему многими путями. Что же приятнее будет для него: узнать ли о них от посторонних или видеть собственное раскаяние ваше в чистом и искреннем призвании?

– Всячески стараться буду, – говорил царевич перед образом, висевшим на груди и взятым в руки, – переговорю с матерью моею, убедить ее к признанию. К братьям напишу также.

Таким образом, участие лиц царской фамилии в бывших волнениях в Кахетии выразилось фактически. Трудно было прекратить им на будущее время все способы к такого рода действиям. По мнению всех представителей России[561], было одно только средство – удалить их навсегда из Грузии. Кнорринг несколько раз просил о том императора Александра, который не разделял, однако же, мнения о необходимости к принятию столь строгих мер. Даровав Грузии все те права и преимущества, «каковыми все прочие подданные великой империи пользуются», Александр разрешил царевичам, бывшим в России, иметь полную свободу, и если пожелают, то ехать в Грузию. Вслед за тем он приказал Кноррингу употреблять добровольное соглашение лиц царского дома к выезду в Россию, «без чего подстреканиям их конца видеть не можно». Принудительный же вывоз их из Грузии казался императору «весьма крайним», и таким средством, к которому можно прибегнуть только в самом последнем и необходимом случае.

Старание отправить царевича Вахтанга в Россию оставалось напрасным. Царевич отвечал отказом.

«Правда, – писал он грузинскому священнику Алексею Гаврилову, – жизнь в России должны мы принять за первое счастие; но если бы мы были в молодых летах, конечно, бы было хорошо. Мне уже наступил 40-й год; время ли теперь пуститься мне из своего отечества на странствование? Если по сие время жили мы в нашей земле и никуда не переселились, когда были столько угнетаемы и порабощаемы окружающими врагами, то почему делать это с нами теперь, когда приспело к нам вечно успокоивающее покровительство сильной десницы нашего всемилостивейшего государя? Далее, если даже при бытности моей здесь уже не буду иметь во владении моем, которое пожаловано мне покойным родителем моим и утверждено за мною в высочайшем манифесте, того голоса, какой имею я теперь, а лишь буду иметь содержание из одних доходов, то может ли быть больше сего какое-либо несчастие, хотя бы земля наша изобиловала богатством доходов? Я в рабской подданнической верности моего государя Александра II со всем моим вожделением был, есмь и по гроб мой пребуду. Я как Бога признаю за Бога, так равно и императора Александра II – за моего государя, ибо как и от своего Создателя за добрые дела мои ожидаю в будущем веке вечной славы, так и от его величества в настоящей жизни ожидаю благоденствия».

Известие о том, что царевичам, бывшим в России, разрешено возвратиться в Грузию, опечалило народ и весьма ободрило партию, противную России. В Тифлисе приготовлялся дом для помещения царевичей. Народ, радовавшийся тому, что в Грузии было менее тремя особами царской фамилии, допытывался: справедливо ли то, что царевичи уже на пути в Грузию? Лица, стоявшие во главе управления, должны были отговариваться незнанием. Различного рода толки стали распространяться по городу. Партия, желавшая восстановления царя, объясняла их по-своему. «В течение тридцати лет, – говорили они, – русские были в Грузии при царях и всегда, по оказании защиты нашим царям, оставляли страну. Нынешнее пребывание войск – также временное и продолжится только до того времени, пока император Александр не назначит кого-либо из царского поколения царем. Намерение императора, – продолжали они убеждать народ, – доказывается тем, что он не только не вызывает из Грузии членов царского дома, но, напротив того, и бывших уже в России отпускает в свое отечество». Партия, преданная России, при распространении таких слухов страшилась за свою будущность и думала, в случае справедливости их, искать спасения в России.

Среди такого говора в октябре месяце прибыл в Грузию из Санкт-Петербурга бывший посол князь Герсеван Чавчавадзе. Фамилия князей Чавчавадзе пользовалась особым уважением народа. Князья из этой фамилии всегда занимали самые важные и видные места в административном управлении страны при ее царях. Почти все агалары казахского народа, находившегося в управлении князя Герсевана Чавчавадзе, выехали к нему навстречу в деревню Казбек в сопровождении двухсот человек татар. Такая встреча в обычае азиатских народов; она была и в характере казахов. Никакие объяснения к волнению не могли иметь здесь места. То была простая привычка, способ выражать свое уважение человеку, любимому народом.

Сын князя явился тогда же к генерал-майору Лазареву с вопросом, что ему делать, чтобы удовлетворить желанию народа и вместе с тем избежать неприятностей со стороны правителя. Ему советовали отправиться самому к Коваленскому и заявить о намерении татар встретить князя. Коваленский разрешил татарам отправиться навстречу, но в тот же день поручил помощнику моурава Мерабову объявить им, чтобы казахи, во избежание неприятности, не выезжали навстречу. Узнавши об этом, молодой князь Александр Чавчавадзе снова отправился к Коваленскому и просил подтвердить данное им разрешение и, получивши его, выехал с татарами в Душет навстречу отцу.

По приезде князя Герсевана Чавчавадзе Коваленский потребовал от него письменный вид и приказал исполнительной экспедиции привести его к присяге. Князь Чавчавадзе, присягавший уже в Петербурге, приехал в экспедицию и присягнул вторично.

– Я весьма благодарен, – сказал князь Коваленскому по окончании обряда, – за доставление случая к познанию прямых обязанностей верного подданного, коих я до сих пор не знал в подробности.

Князь намекал на текст присяги, обязывающей каждого верноподданного обнаруживать все, что увидит или услышит предосудительного интересам его императорского величества.

– Я должен вас предварить, что мои соотечественники будут, может быть, иметь надобность донести о многом императору.

– Они могут приступить к этому, – отвечал Коваленский, – по известной форме и правилам.

– Грузины весьма еще просты для того, чтобы понимать формы прошений.

Вскоре после того прибыли в Тифлис из Кахетии четыре князя: Луарсаб Вачнадзе, Иосиф Джандиеров, Дмитрий и Адам Андрониковы – все родственники князя Чавчавадзе. Они не имели никакой иной цели, кроме свидания с ним после долгой разлуки. По прибытии в Тифлис князья пошли прямо к правителю, но после долгого ожидания на дворе, не удостоившись видеть Коваленского, отправились обедать к князю Чавчавадзе. Вечером Коваленский потребовав приехавших к себе, приказал отдать коменданту сабли и посадить их под арест на главную гауптвахту. Это распоряжение произвело ропот в Тифлисе; все с негодованием кричали, что правитель нарушает права грузинского дворянства, данные ему милосердием императора. Через два дня арестованные были освобождены.

Оскорбленный таким поступком, князь Чавчавадзе отправился вместе со своими гостями к Коваленскому с требованием объяснить ему причину, побудившую правителя к такому поступку.

– Если за ними есть какое-либо преступление, – говорил князь Чавчавадзе, – то их следует предать суду.

– Преступления за ними нет никакого, – отвечал Коваленский, – кроме того, что они осмелились быть у вас, прежде чем явились ко мне. Только за это я и оштрафовал их арестом.

Обиженные князья решились отправить прошение на высочайшее имя с жалобою на несправедливые поступки Коваленского и для отправления его в Петербург передали Соколову.

Узнав об этом, Коваленский издал прокламацию, обращенную к честнейшему духовенству, почтенным князьям, дворянам, гражданам и всему народу грузинскому.

«Замечаю, – писал Коваленский, – что существовавшая доселе в здешнем городе тишина, порядок и благочиние, всех и каждого спокойствием и безопасностью обеспечивающие, с некоторого времени нарушаются новым движением умов, правилам благоустроенного правительства противным, и что самые даже сходбища, скопы и совещания приемлют свое начало.

В пресечение такого беспорядка и в осторожность всех тех, кои легко завлекаются в сети соблазнителей по неведению или по превратному толкованию обязанностей от всех сословий народа грузинского, российскими узаконениями взыскуемых… Я по долгу моему сим извещаю, что всякие непозволительные зазывы, сходбища, скопы, совещания, составление писем и прошений за общим подписанием и прочие порядку противные или без позволения правительства чинимые деяния строжайше запрещаются силою законов у сего в выписке изображенных. Где же и как по случающимся делам и нуждам и надобностям просить, о том означено в узаконениях, на основании коих в минувшем июле месяце издано от меня изъяснение, которое и ныне к сведению приобщается».

Поручивши коменданту объявить это обвещение жителям Тифлиса, Коваленский приказал ему отобрать от князей подписку в прочтении объявленного. Комендант ездил к князю Герсевану Чавчавадзе, сардару князю Орбелиани, Тарханову и другим, но все они отказались подписать и говорили, что не понимают написанного. Обвещение обежало по всему Тифлису и в том же виде совершенно чистое явилось в кабинет правителя. Коваленский стал призывать к себе отдельных лиц и требовать от них подписки. Грузины отказывались, говоря, что подпишут его после подписи князей. Тогда правитель придумал новое средство. Он успел отклонить сардара князя Орбелиани, Тарханова и Макаева от князя Герсевана Чавчавадзе и употребить их против него. Человек чрезвычайно пылкого и прямого характера, князь Чавчавадзе любил говорить прямо и откровенно то, что чувствовал, и тем давал, конечно, все средства Коваленскому, чтобы обвинить его впоследствии.

Приезд из нашей столицы такого лица, каким был князь Герсеван Чавчавадзе, очень естественно, возбуждал внимание грузин, желавших разъяснить свое положение. Между князьями начались сходбища, обмен мыслей, а между народом – разговоры. Коваленский писал, что князь Чавчавадзе нарушает общественное спокойствие. Недоброжелательные лица для производства волнения в народе стали распускать слух, что князь Чавчавадзе уполномочен составить новое предположение об участи Грузии. Это еще более привлекло к нему народ. Кнорринг, со слов правителя Грузии, составил обвинительный акт против князя Чавчавадзе. «Князья грузинские, – писал он, – предавшись его внушениям и стекаясь отовсюду, по его называм начали делать сходбища, скопы и совещания, являя новое движение умов в нарушение общественного спокойствия… Князь Чавчавадзе и супруга его с братьями своими и прочими их сообщниками были и суть источниками колебания народного… Князь Чавчавадзе, сверх развлечения князей грузинских, вошел в переписку за границу, вступил сам собою в управление казахских и шамшадыльских татар, что он имел при покойном царе Георгии, кои по неведению, движимы будучи его внушениями, ослушны оказались даже приказаниям правителя Грузии и явно не повинуются приставленному к ним чиновнику, через что происходит затруднение в сборе с татар сих подлежащих в казну податей, а по их примеру и другие в повинности сей колеблются…»

Князь Чавчавадзе не скрывал своего мнения и высказывал открыто, что грузины должны быть счастливы тем, что присоединены к России, но что благополучие их не будет иметь места и твердого основания, пока они должны будут повиноваться настоящему образу правления. Коваленскому не нравились эти разглашения. Правитель Грузии знал, что князь Чавчавадзе был одним из первых лиц, устранивших его влияние на Георгия XII в то время, когда он был назначен полномочным министром при дворе царя Грузинского. Он был нерасположен к князю Чавчавадзе. Князь знал об этом нерасположении, но надеялся на репутацию, составленную им в Петербурге, как о лице, искренно преданном России.

Чавчавадзе не скрывал о всеобщем неудовольствии и ропоте народа на тамошнее правление; говорил, что не знает, как избавиться от посетителей, приезжающих к нему отовсюду, приносящих ему жалобы и требующих мер к заявлению всеобщего желания переменить правительство, которое для народа через меру тягостно.

– Такой образ мыслей, – говорил Соколов князю Чавчавадзе, – будет сочтен не иначе как поступком, несообразным с высочайшей волей, постановившей правление в Грузии. Это будет явным нарушением присяги, данной русскому императору.

– Мы охотно подвергаем себя всякому наказанию, – отвечал Чавчавадзе, – если только поступим противно высочайшей воле, но желания и намерения наши не к тому вовсе клонятся. Мы хотим только повергнуть к стопам милосердого монарха всенижайшую просьбу с объяснением в ней всего горестного положения нашего. Просьбу эту хотим отправить с избранным от общества князем.

«Лучше бы было гораздо, – писал он Лошкареву, – если бы переменился план здешнего правительства и учинился бы другой род порядка. С моей же стороны, как верный раб и подданный, буду стараться исполнять все то, что мне будет приказано. Если продолжится на таком же основании правление, я не предвижу никакой пользы и потому прошу вас убедительно пещись обо мне, чтобы я мог с семейством моим иметь свое там жительство под протекцией моего всемилостивейшего государя, ибо нет для меня возможности жить здесь ни под каким видом».

Слухи о беспорядках и злоупотреблениях, существовавших в управлении Грузией, обратили внимание петербургского кабинета.

Донесения различных лиц, посланных в Грузию, рассказы путешественников, посетивших страну, и, наконец, письма самих грузин к некоторым лицам, стоявшим во главе нашего правительства, убеждали одинаково в беспорядочности верховного грузинского правительства и свидетельствовали о крайнем порабощении грузинского народа. Беспорядочность правления происходила сколько от своеволия некоторых лиц, столько же и от изолированного, чуждого народному характеру порядка ведения дел.

Правление не слилось с народом, не вошло в изучение привычек, характера и обычая народного. Оно действовало при том искреннем убеждении, что не правление существует для блага народного, но грузины созданы для произвола правления; что не правитель призван в Грузию для устройства страны и благоденствия каждого, но Грузия создана для того только, чтобы Коваленский был правителем ее. Очевидно, что при таком взгляде не могло быть порядка в управлении страною, народ не мог быть доволен правлением и, естественно, желал его перемены.

Для лучшего водворения порядка и спокойствия необходимо было поставить во главе управления такого человека, который, зная народный характер, войдя в его нужды и потребности, мог бы очистить страну от накопившегося в ней сора, следовательно, имел бы твердый характер и достаточную степень энергии. Таким являлся генерал-лейтенант князь Павел Дмитриевич Цицианов.

В сентябре 1802 года император Александр признал необходимым отозвать от управления краем генерала Кнорринга[562], сменить Коваленского и назначил князя Цицианова главнокомандующим на Кавказе.

Приложение 1

Копия с инструкции, данной коллежскому советнику Соколову

По высочайшему государя императора соизволению, назначаетесь вы отправиться в Имеретию с высочайшею его императорского величества грамотою к царю Соломону, для исходатайствования у его высочества увольнения царевичу Константину, в крепости Мухури под присмотром содержащемуся, а в помощь вам отправляется при вас, по знанию азиатских языков и тамошних мест и обрядов, ведомства государственной коллегии иностранных дел коллежский асессор Яковлев; почему для руководства вашего к точному исполнению сего высочайшего поручения предписываю следующее:

1. По получении сего наставления и всемилостивейше пожалованных из государственной коллегии иностранных дел на проезд в оба пути вам самим пятисот червонных, на доставление сюда имеретинского царевича пятисот червонных и на проезд же туда и обратно определенному при вас коллежском асессору Яковлеву двести пятьдесят червонных, да обоим вам на снабжение себя всем нужным к сему путешествию, единовременно не в зачет годовых окладов, извольте оба вместе, не мешкав, отправиться в предлежащий вам путь. По прибытии же в Моздок имеете вы, в силу указа, от государственной коллегии иностранных дел вам данного, требовать от тамошнего начальства для безопасного путешествия вашего до Тифлиса проводников и нужное вам по обстоятельствам вспомоществование. А по приезде в Тифлис явиться к главнокомандующему там господину генерал-лейтенанту Кноррингу, коему, вручив мое письмо (и особый пакет вам вверенный, содержащий в себе высочайшую грамоту к Эриванскому хану и прочие бумаги об избрании армянского патриарха Даниила), испросите у него, равным образом, команду для безопасного продолжения пути вашего в Имеретию.

2. По прибытии в Имеретию следует вам послать, предварительно, к его высочеству царю Соломону определенного при вас коллежского асессора Яковлева, как для извещения о вашем приезде, так и для испрошения времени, когда царь назначит вам быть к себе для получения от вас высочайшей грамоты.

В назначенное же вам для того время, прибыв во дворец и вошед в покой, в коем царь будет находиться, сделайте его высочеству приветствие: «Что всемилостивейший государь император отправил вас к его высочеству с дружескою и благоволительною его императорскою грамотою, которую с благоговением царю тут же и вручите. Без сомнения, царь, приняв грамоту, пригласит вас сесть, тогда вы именем государя императора спросите о здоровье его высочества, царицы супруги его и всего царского дома, а потом сделайте ему приветствие и от меня. Спустя несколько минут, встав опять, изъясните ему с вежливостию: «что его императорское величество, уверен будучи о дружбе и всегдашней к себе приверженности его царского высочества, по единоверию издавна существующих, надеется на точное его выполнение высочайшего своего желания, в грамоте предложенного». Когда же вы потом от царя возвращаться будете, испросите у его высочества, чтоб вам позволено было для засвидетельствования почтения приходить во дворец в те часы, кои его высочеству угодно будет назначить.

По возвращении же вашем из дворца к себе пошлите к царю с коллежским асессором Яковлевым отправленные с вами часы, осыпанные бриллиантами, в подарок от государя императора его высочеству назначенные.

Во втором с царем вашем свидании испросите у его высочества позволение быть у царицы его супруги и у детей их, а равно и у знатнейших его двора. Когда же вам будет дозволено, то при посещениях ваших царицы и детей царских сделайте каждому из них приличное приветствие от лица государя императора и их величеств государынь императриц.

В первых посещениях ваших царя и царицы соблюдите азиатский этикет, то есть первый поклон сделайте в пояс, а впоследствии являйтесь с обыкновенным почтением и вежливостию.

3. Быть может, что царь, уведомившись о вашем прибытии, пришлет для приглашения вас ко двору какого-либо чиновника или кого из своих приближенных, то вы сего посланного, приняв дружески, постарайтесь его всячески обласкать, дабы в случае нужды могли вы чрез его посредство или содействие, если он при царе из доверенных, иметь успех в исполнении высочайше возложенного на вас поручения.

Хотя нет ни малейшего сомнения, что царь охотно исполнит желание его императорского величества, в высочайшей грамоте изъясненное, однако же не лишнее вам распознать, кто при нем из довереннейших и наибольшее влияние на него и на народ имеющий, дабы такового могли вы употребить по обстоятельствам к убеждению царя на податливость его к освобождению царевича Константина.

4. Когда царевич Константин будет вам выдан, то, по уверении царя «о признательности его императорского величества за таковой его подвиг, в угодность государю императору им сделанный», не медля поспешайте с царевичем из Имеретин в Тифлис.

По прибытии в сей город можете вы в оном на несколько времени взять отдохновение, особенно для юного царевича, дабы не изнурять его безостановочным путешествием по тамошним местам, как известно весьма неспокойным.

В продолжение же вашего путешествия по Грузии посетите всех вдовствующих цариц, царевичей и царевен, равно как и первейших из грузинских князей, дворян и духовенства, тамо живущих, и от имени моего сделайте им учтивые приветствия и пожелайте им наслаждения вожделенным здравием.

Если в чем надобность вам встретится там для сохранения царевича, то обо всем относитесь к господину генерал-лейтенанту Кноррингу; также и при возвратном вашем отъезде из Тифлиса испросите у него нужное количество проводников для безопасного и спокойного с царевичем и коллежским ассесором Яковлевым следования в Моздок, где, приискав для царевича карету или коляску и снабдив его одеждою и в чем надобность приметите, из данных вам на то 500 червонных, продолжайте ваш путь сюда и явитесь ко мне.

5. В продолжение всего пути вашего сюда вместе с царевичем Константином как вам, так и находящемуся при вас коллежскому асессору Яковлеву должно с ним обходиться ласково и не причинять ему никакого огорчения, но из уважения к юности его стараться ему угождать в возможном и его успокоивать.

На квартирах же, где будете с ним останавливаться, избегайте всех опасностей, если где случится больной, а кольми паче оспою, то как можно того удаляйтесь; ибо болезнь сия для восточных народов следствиями своими весьма бывает опасна.

6. Отправленные с вами, кроме назначенных от высочайшего имени в подарок царю Имеретинскому, двое золотые и двое серебряные часы, употребляйте на подарки, где по вашему усмотрению будет нужно, а по прибытии сюда вашем, обязаны вы дать обстоятельный отчет в употреблении оных с показанием, кому что дано и за какую услугу.

7. В заключение же всего, нужным считаю приметить вам и то, чтоб вы сколь возможно старались поспешнее все вам поручаемое исполнить и сюда возвратиться. Дано в Санкт-Петербурге, мая 27-го дня 1802 года.

Особая секретная инструкция коллежскому советнику Соколову

При отправлении вас с высочайшею его императорского величества грамотою к имеретинскому царю Соломону по предмету, в инструкции вам данной изъясненному, государю императору высочайше угодно было повелеть мне возложить на вас важнейшее того поручение, в исполнении которого, по усердию и ревности вашей к службе, обязаны вы приступить с величайшею осмотрительностию, вследствие чего и предписываю вам:

1. Если в проезд ваш горские князья, владельцы, персияне и прочие из тамошних народов станут представлять вам о своих нуждах или о каких от кого-либо притеснениях ими терпимых, то, принимая их ласково, выслушивайте каждого со вниманием и записывайте у себя для донесения о всем по возвращении вашем сюда. Если же будут они подавать вам и письменные просьбы, то и оные от них принимая, храните у себя до прибытия вашего сюда. Под сими разумеются и те из азиатских народов, кои обитают в пределах России, какого бы они звания и веры ни были, исключая россиян, под сению законов гражданских находящихся и государственной коллегии иностранных дел неподведомых.

2. По поводу слухов, сюда доходящих, о неудовольствиях и ропоте народа грузинского, а особенно тамошнего дворянства на тех особ, коим высочайше поручено произвесть в действо нынешнее образование сего к Российской империи присоединенного царства, нужно, чтоб вы тщательнейшее обратили внимание на все, что там происходит, стараясь с величайшею осторожностию разведывать, какие причины неудовольствие и сетование в народе могли произвесть; нет ли особенного какого у них в виду предмета, к коему дух народа большую имеет наклонность, почему, в проезд ваш чрез Грузию, а особливо на возвратном пути вашем из Имеретии, когда вы под предлогом отдохновения с царевичем в Тифлисе на некоторое время остановитесь, можете вы с пользою употреблять определенного при вас коллежского асессора Яковлева, по знанию им грузинского и армянского языков, для разведывания о всем том скрытным образом, где и у кого будет возможно. Сей Яковлев, находившись прежде сего в

Грузии и имея там со многими знакомство, а потому и познание характера народа сего, должен стараться приобресть к себе жителей тамошних откровенность, а чрез то искусным образом разведывать все по вышеписанным предметам и вам в подробности обо всем доносить, из чего вы уже имеете составлять журнал или дневные записки.

3. Когда в проезд ваш чрез Грузию будете вы посещать вдовствующих цариц, царевичей и царевен с моими приветствиями, то буде кто из них или из тамошних дворян станет вам представлять, что они, по нынешним в их отечестве обстоятельствам, лишены прежних своих доходов и выгод и что определенное им от главного в Грузии начальника содержание недостаточно, то вы должны им ответствовать, что его императорское величество в присоединении царства Грузинского к империи Российской не иным видом и чувствием был побужден, как единым токмо желанием облегчить жребий и бедственное сего христианского народа положение от частых впадений граничащих с оным иноверцев и оному даровать незыблемое основание спокойствия и безопасность, и что по зрелому всего соображению единственное средство к совершению благополучия их оставалось присоединить оное к империи Российской. Что когда его императорскому величеству представлено будет от главнокомандующего обстоятельное донесение о всем, что кому по праву и по законам тамошним принадлежало, тогда будет сделано обо всем основательное распоряжение, по которому никто не останется обиженным и будет пользоваться всеми правами, верноподданному по законам принадлежать могущими.

4. Если который из царевичей будет вам изъяснять, что распространены насчет их и до сведения его императорского величества доведены разные клеветы, и что они, быв представлены в виде недоброжелательствующих отечеству своему и непокорными высочайшей власти государя императора, опасаются за то гнева его величества, то потщитесь их уверить, что государю императору несвойственны таковые подозрения и что его императорское величество во всяком случае и во всех подвигах своих великодушие и милосердие свое являет.

5. В бытность вашу в Тифлисе постарайтесь изведать о месте пребывания грузинских царевичей, детей покойного царя Ираклия, кои поднесь находятся в пределах Имеретин, а равным образом и познать об образе их мыслей; и буде бы довелось вам иметь с ними личное изъяснение в каком-либо виде касательно нынешних обстоятельств их отечества, то при всяком случае давайте им пристойным образом чувствовать, что, вместо удаления их от покровительства государя императора гораздо бы для них было полезнее оное снискивать, в чем лучшим для них доказательством служит: брат их царевич Мирная и племянники их царевичи Иоанн, Баграт и Михаил, которые наслаждаются милостию императорскою и совершенным благополучием.

6. Вам известно, какой оборот получило дело об избрании армянского архиепископа Давыда в араратские патриархи и по каким обстоятельствам вместо него высочайше утвержден в сем сане прежде избранный архиепископ Даниил[563]; почему буде бы кто из духовных или светских армян вызвался вам в противность сего утверждения, то в таком случае вы должны с твердостию ответствовать, что поелику еще по смерти патриарха Луки ведомо было общенародное всех армян желание иметь его премником Даниила, и что по правам, издревле существующим, избрание в сей сан чинилось гласом всего духовенства и целого армянского народа, то хотя происками некоторых и был облечен в сие достоинство Давыд, якобы по силе завещания о том покойного Иосифа, однако же его императорское величество, усмотрев из многих просьб от всего армянского народа, что Давыд приобрел сей священный сан насильственно и что на его выбор завещания никогда не существовало, да и таковое не могло б быть действительным без нарушения прав народных, во уважение столь убедительных причин и единогласного желания всего армянского народа, вследствие уже данного от Порты Оттоманской Даниилу на сан патриарший берата, соизволил по примеру августейших предков своих удостоить патриарха сего императорскою своею грамотою и высочайшим покровительством, и что для того народ армянский должен, не совращаясь с истиного пути, признавать Даниила законным своим патриархом и оказывать ему подобающее почтение и вспомоществование, дабы тем загладить прежнее свое заблуждение.

7. Статься может, что Эриванский хан чрез какого-либо грузинца или армянина будет вам изъявлять желание свое о снискании высокомонаршей милости и покровительства, ибо таковой подвиг со стороны его уже сделан господину генерал-лейтенанту Кноррингу, который и донес о том его императорскому величеству, то в таком случае вы ответствуйте, что государь император никогда не удаляется от соделания блага, а поелику хан в столь ближнем соседстве с империею Российскою находится и был всегда другом Грузии, то что государю императору, конечно, приятно будет удостоить своим покровительством как его самого, так и весь подвластный ему народ, дабы чрез то доставить владению его благоденственное спокойствие.

8. Если также кто-либо от лица Эриванского хана изъясняться с вами будет в каком бы ни было виде об избрании Даниила в патриархи, то в ответах ваших руководствуйтесь предписанному вам по сему предмету в предыдущем (6) пункте, прибавив к тому, что как первоначальная армянская церковь и престол патриарший в Эчмиадзине состоят во владениях его, хана, то его императорское величество надеется, что его высокостепенство всячески потщится как Божией церкви, самому патриарху, духовенству, так и всему армянскому народу оказывать всякую зависящую от него помощь и защиту, тем паче что собственная его сила и могущество возрастают от благоденствия подвластного ему народа.

9. Из приложенной у сего записки вы усмотрите, каким образом всемилостивейше пожалован орден Св. Александра Невского владетелю одишскому и лечгумскому князю Дадиану и какие после того с владельцем сим последовали перемены, по поводу коих от меня господину генерал-лейтенанту Кноррингу сообщено повторительно высочайшее повеление, чтобы он до распознания настоящих причин неблаговидного происшествия с владельцем одишским и лечгумским означенный орден хранил у себя впредь до повеления. Не лишним будет вам приложить старание в самой Имеретин, разведать, каким точно умыслом князь Дадиан, навлекши на себя гнев царя Имеретинского, был им изгнан из своей области, и сие его изгнание действие ли справедливости или же токмо насилия от царя Соломона.

Дана в Санкт-Петербурге мая 27-го дня 1802 года.

Записка к 9-й статье секретной инструкции

Полученное от господина генерала-лейтенанта Кнорринга отношение с приложением письма к нему от князя Дадиана, владетеля одишского и лечгумского о намерении сего последнего утруждать государя императора прошением о пожаловании ему ордена Св. Александра Невского, препровождено 22 декабря 1801 года к господину действительному тайному советнику Трощинскому для поднесения к высочайшему усмотрению.

21 января 1802 г. г. Трощинский при отношении своем препроводил орден Св. Александра Невского для отправления к сему князю Дадиану, изъяснив, что пожалованы сии знаки вследствие положения о том в совете.

Вскоре по отправлении к г. Кноррингу сего ордена с высочайшею грамотою для доставления к князю Дадиану, получено от г. Кнорринга письмо, от 8 февраля, № 422, коим он уведомлял, что по известиям, чрез посланца от царя Имеретинского ему сообщенным, князь Дадиан, за некоторое умышление противу царя Имеретинского, изгнан из владения своего и что таковое известие подтверждалось донесением господина генерал-майора Лазарева.

По представлении на высочайшее усмотрение отношения сего господина Кнорринга, по высочайшему же повелению было ему предписано, от 10 марта: 1) Что прежде представления его о намерении князя Дадиана просить себе того знака отличия, надлежало бы ему изведать, законно ли князь Дадиан пользовался независимостию. 2) Что в описании нового происшествия и изгнания князя Дадиана следовало бы г. Кноррингу объяснить подробнее обстоятельства и причины, то произведшие, и в чем злоумышления состояли, и изгнание его есть ли действие справедливости или насилия.

Ответ г. Кнорринга от 14 апреля, под № 1106, состоял в том, что он приказал в Имеретии и в Одиши обстоятельно разведывать о поводах, произведших изгнание Дадиана; что он особенно исходатайствовал о пожаловании сему князю ордена и не описывал положения сего владельца по неведению тех обстоятельств, кои доставили покойному отцу его князю Кацию Дадиану орден Св. Александра Невского, и причин, по коим обещан был оный и сему сыну его князю Григорию чрез тестя его, бывшего царя Грузинского Георгия, при жизни ее величества государыни Екатерины II, и что г. Кнорринг, полагая все то известным министерству, думал, что по соображению просьбы князя Дадиана с прежними к владельцам одишийским отношениями будет ему сделан вопрос о том, что в пополнение нужно теперь о нем разведать. Что орден хранится у него и что он и не уведомлял о том Дадиана.

15 мая сообщено г. Кноррингу от вице-канцлера подтверждение высочайшего повеления, к нему от 10 марта отправленного, и чтоб орден князю Дадиану, всемилостивейше пожалованный, сохранял он у себя впредь до повеления.

Примечания

1

В секретном предписании от 6 сентября 1782 г. Госуд. арх. XXIII, V 13.

2

Ираклий с восторгом принял эту награду и благодарил за нее Потемкина. «При вашем письме, – писал царь 18 мая, – получили мы такую радость, которую не ожидали. По посредству вашему от всемилостивейшей нашей государыни получили присланный орден для нашего сына. Хотя мы вам не наслужили, чтобы вы оказывали нам такую дружбу, однако же постараемся, конечно, за все вами оказанное приятство отслужить. Как из меньших наших сынов был старше Юлой, то рассудили оную ленту надеть на него».

3

Ордер генерал-поручику Потемкину 3 апреля 1783 г., № 106. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 45.

4

То же от 3 апреля. № 103. Там же.

5

Письмо П.С. Потемкина Ираклию от 9 мая 1783 г.

6

В ордере от 9 мая. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 45.

7

Ордер генерал-поручика Потемкина Тамаре от 4 июня и письмо его царю Ираклию от 7 июня 1783 г.

8

Генерал-поручику Потемкину. 27 мая 1783 г.

9

Имеретинский царь Соломон просил императрицу защитить его от турок, которые, по его словам, прислали своих чиновников для осмотра границ Имеретин и устройства там крепостей. См. письмо астраханского губернатора П.С. Потемкину от 11 октября 1782 г. Госуд. арх. XXIII, № 13.

10

Рапорт Тамары генералу Потемкину 21 июня 1783 г.

11

Полковник Бурнашев находил необходимым построить два укрепления: одно в Имеретии по дороге в Ахалцих на речке Цхенис-Цхали у замка Богдада, а другое в Грузии на реке Алазань при урочище Кумбат. Представленные им проект и смета оставлены, однако же, Потемкиным без исполнения.

12

Ордер П.С. Потемкина полковнику Бурнашеву 21 июня 1783 г. Госуд. арх., XXIII, № 13, карт. 45.

13

Рапорт Бурнашева генералу Потемкину 16 мая. Там же.

14

См. параграф 4 секр. условий. Воен. – уч. арх., отд. I, дело № 183.

15

Инвеституру составляли грамота, знамя с российским гербом, имеющим внутри себя герб царств Карталинского и Кахетинского, сабля, повелительный жезл и мантия или епанча горностаевая.

16

Поли. соб. закон. Т. XXI, № 15, 835.

17

См. параграф 4 секретных условий. Военно-учен, арх., отд. I, дело № 183.

18

В письме от 18 августа 1783 г. Письмо с купюрами напечатано в «Русской старине» 1876 г., № 5.

19

Рескрипт князю Потемкину. Архив кабинета его величества, св. 410.

20

Утвержденным 8 сентября 1783 г. Поли. собр. зак. Т. XXI, № 15, 840.

21

Ираклий, не довольствуясь обещанием, данным полномочным генерал-поручиком Потемкиным, и опасаясь, что разрешение короноваться не будет вписано в трактат, вскоре после заключения договора отправил к князю Потемкину своего первого секретаря и любимца князя Сулхана Туманова. «Князь Туманов, – доносил Потемкин императрице 7 октября, – человек благоразумный, весьма хорошего просвещения и со многими дарованиями; нельзя, казалось, таковым себе представить жителя тифлисского. Виной сего послания – венчание царское, коего желает Ираклий и о котором возобновляет просьбы свои к престолу вашего императорского величества. Как уже есть на сие высочайшая ваша императорская воля, то и отправляю я его обратно в Грузию, подтверждая царю обнадежение о всемилостивейшем благоволении». Несмотря, однако же, на желание Ираклия сохранить за собой и потомством право венчания, сам он умер, не будучи коронован.

22

Поли. собр. зак. XXI, № 15, 841.

23

Рапорт генерала Потемкина князю Потемкину, 6 сентября. Госуд. арх. XXII, № 13, карт. 45.

24

Рапорт полковника Бурнашева генералу Потемкину, 11 июля. Там же.

25

Рапорт П.С. Потемкина князю Потемкину 7 сентября. Это был первый путь в Грузию, проложенный трудами 1500 человек русских солдат, в течение трех месяцев, и ничего не стоивший, кроме нескольких лишних мясных и винных порций.

26

Рапорт Бурнашева П.С. Потемкину 16 января 1784 г. Госуд. арх. XXII, № 13, карт. 47.

27

Когда князь Потемкин писал это письмо, царевич имел уже сан архимандрита.

28

Рапорт Тамары генералу Потемкину 30 января 1784 г. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 47.

29

За отсутствием вне столицы домов, сколько-нибудь удобных для размещения, полковник Тамара был препровожден в Тифлис без официальной встречи.

30

Бутков в своем сочинении (ч. II, 129) говорит, что ратификация трактата и знаки инвеституры были доставлены в Грузию в ноябре 1783 г., но это неверно.

31

Генералу Потемкину от 30 января 1784 г. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 47.

32

Описание торжества и пр. Бурнашева. Там же.

33

Грамота императрицы царю Ираклию от 30 сентября 1783 г. Орден этот Ираклий сам возложил на нее в церкви, где царица Дарья была впервые с непокрытым лицом. В запас было послано еще три простых звезды и две ленты.

34

«По воле его светлости, – писал Ираклий генералу Потемкину 26 января 1784 г., – ваше превосходительство изволите сообщать мне о сыне моем архимандрите Антонии, чтоб его отправить для посвящения в престольном граде в епископское достоинство. Сия новая благость прилагается к числу многих щедрот всеавгустейшей государыни, и благоволение ее превыше всякой благодарности».

35

Указ Военной коллегии 18 августа 1783 г. Арх. кабинета его императорского величества, св. 440.

36

Письмо Антония генералу Потемкину от 31 января 1784 г. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 47. См. также указ кн. Потемкину 30 сентября 1783 г. Арх. кабинета его императорского величества, св. 440.

37

Князьям Орбелиани и Челокаеву пожаловано по табакерке с бриллиантами, князю Бегтабекову – перстень бриллиантовый (см. Реестр подаркам. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 48).

38

Отправляя своих детей, Ираклий писал императрице: «Всемилостивейшее покровительство, дарованное дому моему из призрения, простирается даже до того, что ваше императорское величество благоволили повелеть детям моим предстать пред высочайшим престолом вашего императорского величества. Почему всенижайше представляя их при сем как наипоследнейших рабов, желаю, дабы чрез верные и рабские свои услуги удостоились приобресть себе матернее милосердие вашего императорского величества и дабы я пребыл пренаисчастливейшим в настоящем моем состоянии» (Письмо Ираклия от 23 мая. Моек, арх. Министерства иностранных дел. Переписка владетельных особ с высочайшим двором, д. № 455).

39

Письмо Безбородко канцлеру 18 сентября 1784 г. Моек, архив Министерства иностранных дел.

40

Секретное известие от 18 августа 1783 г. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт 45.

41

Отношение генерал-поручика Потемкина полковнику Бурнашеву от 13 августа 1783 г. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 45.

42

Письмо Сулеймана уцмию Каракайдагскому. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 47.

43

К народам дагестанским. Там же.

44

Госуд. арх. XIII, № 13, карт. 47.

45

Записка Потемкина архиепископу Иосифу от 21 декабря 1783 г., № 64.

46

В ордере от 6 апреля 1783 г. Арх. Главы, штаба.

47

В рескрипте от 5 мая 1783 г. Госуд. арх.

48

Ордер князя Потемкина-Таврического генералу Потемкину от 19 мая 1783 г.

49

Письмо П.С. Потемкина царю Ираклию от 28 июня 1783 г.

50

От 19 мая 1783 г.

51

В ордере от 19 мая 1783 г. Госуд. арх. XXIII. № 13, карт. 45.

52

Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 47.

53

В письме генерал-поручику Потемкину от 30 мая 1784 г. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 47.

54

Показания Даниила Авамесова. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 47.

55

В письме от 10 сентября 1784 г. Госуд. арх. XV, № 149.

56

Рапорт Бурнашева генералу Потемкину от 26 мая № 46.

57

Показание Ильи Саргошева на заданные вопросы 10 июня 1784 г.

58

Ордер князя Таврического генералу Потемкину от 6 апреля. Арх. Главного штаба.

59

Письмо армянского дьякона Василия Попова от 15 апреля. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 45.

60

Рапорт Бурнашева Потемкину 12 мая и письмо Ираклия ему же от 13 мая. Госуд. арх. XXIII, № 135, карт. 47.

61

В письме, полученном 6 мая 1784 г.

62

Рапорт Бурнашева Потемкину 6 июля 1784 г. № 535.

63

Из ордера генерал-поручика Потемкина подпоручику Чорбе от 1 февраля 1788 г. Госуд. арх. XXIII, № 135, карт. 45.

64

В рапорте князю Потемкину-Таврическому от 10 октября. № 461.

65

«Азиатские народы, – писал Ираклий в одном из писем Потемкину, – не прилагают проницания о прямой важности и величестве, а ограничивают свое заключение по единому только зрелищу, какое представляется, всякое великолепие, поражающее их очи, подчиняет и их сердца».

66

Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 48. Арх. кабинета его величества, ев. 441.

67

Рапорт генерала Потемкина князю Потемкину от 10 октября, № 461. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 47.

68

Рапорт полковника Бурнашева генералу Потемкину 20 ноября. Там же, карт. 46.

69

Ордер князя Потемкина генералу Потемкину 22 апреля 1784 г. Там же, карт. 47.

70

Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 46.

71

От 27 февраля, ПСЗ. Т. XXII. № 15, 942.

72

Письмо уцмия Потемкину. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 47.

73

См. список дагестанских уездов и деревень. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 47.

74

Потемкину в рапорте от 2 мая 1784 г.

75

В рапорте полковнику Бурнашеву от 16 июля. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 48.

76

Бурнашев послал Самарину один двенадцатифунтовый единорог русской артиллерии.

77

Рапорт полковника Бурнашева П.С. Потемкину 2 мая 1784 г. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 45.

78

Рапорт П.С. Потемкина князю Потемкину 10 октября, 14. Госуд. арх. XXIII, 13, карт. 45.

79

В рапорте от 1 октября 1784 г. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 47.

80

Рапорт полковника Бурнашева генералу Потемкину 4 октября. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 48.

81

Рапорты Самойлова генералу Потемкину 8 и 9 октября. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 47.

82

Потемкину в рапорте от 14 октября. Там же.

83

Рапорт Самойлова Потемкину 20 октября 1784 г.

84

Рапорт Самойлова Потемкину 22 октября 1784 г.

85

Рапорт полковника Бурнашева Потемкину 2 ноября, № 79. Госуд. арх. XXXIII, № 13, папка 47.

86

Рапорт Бурнашева Потемкину 8 ноября, № 82. Журнал похода, приложенный к рапорту Бурнашева от 25 ноября, № 84.

87

Ордер князя Потемкина генералу Потемкину 11 января 1785 г.

88

Соломон прислал генералу Потемкину сначала двух мальчиков, а потом и девушку «для услужения». Потемкин благодарил царя и писал, что принимает мальчиков только потому, что желает сделать угодное ему, но в услугах их никакой нужды не имеет. Девушку же возвратил обратно и при этом послал царю в подарок подзорную трубу, кусок материи и несколько пудов железа, в котором Соломон нуждался для покрытия церковной крыши.

89

В письме от 1 сентября 1781 г. Главы, моек. арх. Минист. иностран. дел.

90

Письмо князя Потемкина А.А. Безбородко 5 сентября 1785 г.

91

В ордере П.С. Потемкину 8 апреля 1788 г. Госуд. арх. XXIII, № 18, карт. 45.

92

Письмо Соломона генералу Потемкину 5 сентября 1788 г. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 45.

93

Часы золотые английские с репетицией, табакерку, соболий и горностаевый меха, бумагу, сургуч и календарь.

94

Письмо П.С. Потемкина Соломону 24 сентября 1783 г.

95

Потемкину в рапорте от 6 марта. Государств, архив, XXIII, № 13, карт. 47.

96

Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 47.

97

Прошение подписали царь Соломон, два царевича Давида – двоюродный брат царя, его племянник, сын Арчила, брата Соломона и внук царя Соломона, – владетель Гурии князь Георгий с сыновьями Симеоном и Вахтангом, князья, митрополиты, архиереи и многие дворяне.

98

Рапорт доктора Виттенберга Потемкину 25 апреля 1784 г.

99

Отец Давида, царь Георгий, был младшим братом отца Соломона. За сопротивление Соломону он был изгнан им из Имеретин и жил в Тифлисе на содержании царя Ираклия. Супруга Давида, Анна Матвеевна, урожденная княжна Орбелиани, была внучкой княгини Анны Теймуразовны Орбелиани, родной сестры царя Ираклия (рапорт Бурнашева Потемкину 7 мая, № 34, Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 47).

100

Это был сын Арчила, родного брата Соломона, и внук царя Ираклия и царицы Дарьи.

101

Рапорты Виттенберга Потемкину 25 и 26 апреля. Госуд. арх. XXIII, № 135, карт. 47.

102

Письмо царя Давида генералу Потемкину 1 мая 1784 г. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 47.

103

Рапорт Бурнашева П.С. Потемкину 7 мая 1784 г., № 34. Там же.

104

В письме от 3 мая 1784 г. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 47.

105

Письмо Ираклия полковнику Бурнашеву от 12 мая 1784 г. Там же.

106

Поводом к удалению Максима из Имеретин было его несогласие на бракосочетание сына Соломона, царевича Александра, который хотел вторично жениться при живой жене, оставленной им в Тифлисе. Соломон несколько раз предлагал Максиму вернуться в Имеретию, но тот, зная непостоянство соотечественников, оставался в Грузии.

107

Рапорт Бурнашева Потемкину от 25 мая, № 44.

108

Рапорт полковника Бурнашева Потемкину 13 июня, № 51.

109

Письмо Давида Потемкину от 13 июня 1784 г. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 45.

110

Письмо генералу Потемкину без числа от всех сословий народа. Там же, карт. 47.

111

Генералу Потемкину от 13 июня, № 51.

112

Рапорт полковника Бурнашева генералу Потемкину 26 июня, № 52.

113

Рапорт П.С. Потемкина князю Потемкину 10 октября, № 461.

114

Письмо доктора Виттенберга генералу Потемкину от 9 августа 1784 г. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 47.

115

Письмо царевича Давида царю Ираклию без числа. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 47.

116

Письмо царя Давида князю Потемкину 7 сентября 1784 г. Госуд. арх. XV, 210.

117

В письме от 1 июля. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 47.

118

Письмо князя Кайхосро Абашидзе к Гуриелю. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 46.

119

Посланному с письмом паше от генерал-поручика Потемкина. Там же.

120

Покойный царь Соломон давно уже находился под сенью щедрой десницы августейшей государыни. Ваша светлость, дайте всем ведать, что, ежели турки приблизятся к Имеретин, я имею повеление им воспрепятствовать не только разорять, но и входить в оную. Как скоро вы о том известите, я приму надлежащие меры, войска здесь готовы, и никто не может им противостать. Я имею повеление никого не пускать, и ныне будьте вы осторожны и храбры. Извещайте обо всем меня и присылайте послов, дабы они увидели величие и великолепие высочайшего двора» (Госуд. арх. XV, № 210).

121

Госуд. арх. XV, № 210.

122

Католикосу 2000 р., князьям Церетели и Квенихидзе по 1500 р., свите 1000 р. и на стол 2000 р.

123

Царю были пожалованы часы бриллиантовые, мех соболий, сорок соболей, мех горностаевый, три куска парчи, десять половинок сукна, царице – серьги бриллиантовые, сорок соболей, мех горностаевый и три куска парчи.

124

Архив кабинета его величества. Св. 441.

125

Письмо царя Давида католикосу Максиму от 26 сентября. Рапорт генер. – поруч. Потемкина князю Таврическому 10 октября, № 461.

126

Рескрипт Булгакову от 7 октября. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 40.

127

Рескрипт от того же числа. Там же.

128

Письмо царя Давида католикосу Максиму в декабре без числа. Госуд. арх. XV, № 210.

129

Письмо Давида генералу Потемкину 3 ноября. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 48. Рапорт Бурнашева ему же от 8 ноября. Там же, карт. 47.

130

Рапорт П.С. Потемкина князю Потемкину 22 января 1785 г. № 6. Письмо Давида Потемкину без числа. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 49 и 50.

131

В декабре католикосу Максиму. Госуд. арх. XV, № 210.

132

Рапорт П.С. Потемкина князю Потемкину 22 января 1785 г. № 6.

133

Вскоре после возвращения из похода в Кутаис Давид нашел там посланного с письмом от Сулейман-паши Ахалцихского. Прежде чем отвечать на письмо паши, Давид отправился за советом к Дадиану, имел с ним свидание на реке Цхенис-Цхали и только по возвращении отправил посланного с ответом.

134

Рапорт Бурнашева генералу Потемкину 19 августа 1785 г., № 34.

135

В письме П.С. Потемкину от 29 декабря 1784 г. Госуд. арх. XXIII, № 135, карт. 49.

136

От 10 января 1785 г. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 49.

137

Рапорт П.С. Потемкина князю Потемкину от 22 января, № 7. Там же.

138

Письмо мирзы Мисаила князю Герсевану Чавчавадзе 7 марта 1785 г. Госуд. арх. XV, № 197.

139

Рапорт Бурнашева Потемкину 22 февраля № 7. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 49.

140

В письме П.С. Потемкину от 12 марта 1785 г. Госуд. арх. XV, № 192.

141

В ордере П.С. Потемкину 22 мая, № 146. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 49.

142

Рапорты Бурнашева Потемкину 22 и 24 апреля, № 1, 18 и 19.

143

В ордере от 2 июля, № 30.

144

Госуд. арх. XX, № 263.

145

В рескрипте от 23 мая 1785 г., № 363. Арх. кабинета его величества, ев. 441.

146

Всеподдан. донесение кн. Потемкина. Московс. арх. Глав, штаба. Журнал кн. Потемкина подаваемым ее имп. вел. запискам.

147

Моек. арх. Гл. штаба. Журнал кн. Потемкина подаваемым ее имп. вел. запискам.

148

Рапорты подполковника Квашнина-Самарина Бурнашеву 3 и 17 августа 1785 г.

149

Рапорт Бурнашева 4 октября, № 42.

150

Рапорт Бурнашева Леонтьеву 17 августа, № 38.

151

Рапорт Бурнашева Потемкину 19 августа, № 33.

152

Настоящее имя его было Учерман, переделанное нами сначала в Ушурму, а потом в Мансура. Впоследствии и сам пророк называл себя последним именем.

153

Так сам Мансур называл селение, в котором родился. На наших картах оно известно под именем Алды.

В журнале «Русская мысль» 1884 г., кн. VII была напечатана статья «Авантюрист XVIII века». В ней описаны похождения какого-то лжепророка Мансура, не имеющего, впрочем, никакого сходства с тем, который явился проповедником в Кавказских горах. Автор пишет, что в марте 1785 г. в Курдистанском городе Амадии появился пророк Мансур (самозванец Жан-Батист Боэтти, итальянец по происхождению), начавший проповедовать новое учение. Далее говорится, что число его учеников быстро возрастало и достигло огромной цифры, что, выступив 20 апреля 1785 г. из Амадии всего с 96 человеками, он подошел к г. Битлису с таким большим ополчением, что смог осадить его и потом взять штурмом. Этот первый успех имел будто бы громадные последствия: город Мусс сдался пророку без сопротивления, Ахалцих он взял штурмом, Эрзерум сдался, а в Тифлисе он разбил русские войска и захватил 10 000 пленных. Автор, очевидно, плохо знает Кавказ, если говорит, что к пророку шли последователи из ущелий Кавказских гор под Эрзерум. В конце статьи сказано: «Мы не можем сомневаться, что авантюрист кончил свою жизнь в Соловках (Соловецком монастыре), потому что последнее письмо его помечено «Соловецк 15 сентября 1798 г.».

Все это выдумки и не имеет ничего общего с проповедником в Кавказских горах. Из нашего рассказа, как предыдущего, так и последующего, видно, что с 1782 по 1795 г. Тифлис не подвергался нападению пророка, что русские войска имели дело только с лезгинами и что, наконец, судьба кавказского Шейх-Мансура отлична от той, которая описана в статье.

Взятый в плен в 1791 г. Шейх-Мансур был отправлен в Петербург и представлен императрице. Было бы более чем странно посылать фанатика-магоме-танина в православный монастырь, и потому 15 октября 1791 г. Мансур был отправлен в Шлиссельбургскую крепость, где и скончался 13 апреля 1794 г. Он похоронен без всякого обряда на Преображенской горе близ города (см. рапорт коменданта Шлиссельбургской крепости полковника Колюбакина, Госуд. арх. VII, д. № 2777).

В том, что Мансур природный горец, сомневались еще и в прошлом столетии. В первое время смотрели на него как на эмиссара, подосланного турками, а потом как на пришельца, ищущего поддержки Порты. Все эти предположения оказались, однако, несостоятельными (см. Сборник Императорского русского исторического общества, т. 47, с. 143, 145, 170–181).

154

В своих показаниях Шешковскому и др. Госуд. арх. VII, № 2777; XXIII, № 13, карт. 50–52.

155

Показание Кайтуки Бакова 1 марта 1785 г. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 49.

156

Равнина эта, известная под именем Красной Поляны, находится между реками Челха и Аргун.

157

Показания разных лиц, приложенные к рапорту генерала Леонтьева П.С. Потемкину от 13 марта 1785 г. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 49.

158

В официальной переписке он был известен у нас под именем Шиха.

159

Шешковскому 17 октября 1791 г. Госуд. арх. VII, № 2777.

160

Воровство и грабежи у горцев считались преступлением, только когда совершались между своими.

161

Рапорт П.С. Потемкина князю Потемкину 2 октября, № 2. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 50.

162

Письмо Пеутлинга П.С. Потемкину от 17 марта 1785 г. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 49.

163

В ордере генералу Потемкину от 26 апреля 1785 г.

164

Ордер П.С. Потемкина генерал-поручику Леонтьеву 2 апреля, № 20.

165

От 2 апреля, № 21. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 50.

166

Ордер П.С. Потемкина генералу Леонтьеву 10 мая, № 23. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 50.

167

П.С. Потемкину 6 мая, № 136. Там же, папка 49.

168

Князю Потемкину от 8 ноября № 323. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 50.

169

Из Астраханского полка выбыло 110 человек нижних чинов, из батальона Кабардинского егерского полка 402 человека и из двух гренадерских рот Томского полка 64 человека. Рапорт генерала Потемкина князю Потемкину 31 июля, № 36. Там же.

170

Остальные 162 человека были взяты в плен и потом в разное время выкуплены, точно так же чеченцы возвратили нам обе пушки, за одну из них взяли сто рублей.

171

В ордере П.С. Потемкину от 1 августа. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 49.

172

Мнение это не подтверждается. Мансур никогда не был прямым орудием турок.

173

В ордере П.С. Потемкину. 5 августа Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 49.

174

П.С. Потемкину от 1 августа 1785 г.

175

Рапорт Леонтьева П.С. Потемкину 16 августа. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 49.

176

Рапорт Леонтьева Потемкину 16 августа, № 140.

177

Прошение кабардинских узденей генерал-майору Пеутлингу 21 марта 1785 г.

178

Донесение полковника Вреде от 31 июля 1785 г.

179

Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 49.

180

Рапорт генерала П.С. Потемкина князю Потемкину 21 ноября, № 302. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 49.

181

Рапорты Шемякина генералу Леонтьеву 4 и 5 августа. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 49.

182

Рапорт П.С. Потемкина князю Потемкину от 8 ноября, № 323.

183

Рапорт астраханского губернатора П.С. Потемкину 2 сентября, № 104, Госуд. арх. XVI, № 910, Рапорт Леонтьева П.С. Потемкину 30 августа, № 172. Там же, XXIII, № 13, карт. 49.

184

Рапорт Вишнякова генералу Леонтьеву 27 августа, № 766. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 49.

185

Генералу Леонтьеву 27 августа. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 49.

186

Рапорт П.С. Потемкина князю Потемкину 20 октября, № 92. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 50.

187

В ордере бригадиру Вишнякову 9 сентября, № 54. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 50.

188

Ордер бригадиру Вишнякову 9 октября, № 54.

189

Показание татарина Киликаева. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 49.

190

Показание андреевского владельца Казня Темирова. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 49.

191

Показание узденя Салат-Гирея. Там же.

192

Показание костюковского владельца капитана Хамза-Муртаза-Али.

193

Показание Кайтуки Бакова 29 сентября. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 50.

194

Рапорт бригадира Вишнякова П.С. Потемкину от 4 октября. № 896. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 96.

195

Ордер П.С. Потемкина полковнику Лунину 1 октября. № 77, Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 50.

196

Лист кабардинским владельцам, узденям и народу И октября, № 167. Там же.

197

Рапорт генерала Потемкина князю Потемкину от 24 октября, № 233. В поощрение на будущее подобных поступков П.С. Потемкин выдал Чошу 100 червонцев, брату его 50 и обоим на платье по 5 аршин сукна. Всем же остальным ингушам, с ним бывшим, было выдано по 4 аршина сукна на каждого.

198

Рапорт князя Уракова генералу П.С. Потемкину 5 октября.

199

Рапорт П.С. Потемкина князю Потемкину 6 октября, № 127.

200

Рапорт его же от 13 октября, № 178.

201

Рапорт его же от 13 октября, № 175.

202

То же от 13 октября, № 176.

203

В рапорте князю Потемкину 2 октября. № 89. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 50.

204

В состав отряда вошли Томский и Астраханский пехотные полки, два гренадерских батальона (один из двух рот Кабардинского и двух Селенгинского, другой из двух рот Астраханского и двух Томского полков), два эскадрона Астраханского драгунского полка, казаки, тысяча калмыков и восемь орудий полевой артиллерии.

205

По шести рот от полков: второго Московского, Казанского, Кабардинского и Куринского; три гренадерских батальона (первый из двух рот Казанского и двух Куринского, второй из двух рот второго Московского и двух рот Владимирского, третий из двух рот Ладожского и двух Бутырского полков), четыре роты Свияжского егерского полка, сто пятьдесят человек Кабардинского, четыре эскадрона Таганрогского, три эскадрона Астраханского драгунского полка, полк уральских, два полка донских казаков, волгские казаки и двенадцать орудий полевой артиллерии.

206

Из Бутырского и Ладожского пехотных полков, четырех эскадронов Таганрогского, четырех эскадронов Астраханского драгунского полков, двух Донских полков, хоперских казаков, тысячи калмыков и шести орудий полевой артиллерии (рапорт Потемкина князю Таврическому 2 октября, № 89. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 50).

207

Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 50.

208

Показание андреевца Али Алханова 12 октября 1785 г.

209

Рапорт Савельева генералу Потемкину 14 октября.

210

Рапорт его же от 17 октября.

211

Ордер полковнику Нагелю 25 октября, № 23.

212

Лист кабардинцам от 23 октября, № 221.

213

Рапорт П.С. Потемкина князю Потемкину 30 октября, № 275.

214

Предписание П.С. Потемкина бригадиру Апраксину 31 октября, № 277.

215

Рапорт подполковника Матцена генералу Потемкину 30 октября.

216

Рапорты Потемкину полковника Савельева от 23 октября и полковника Лунина от 24 октября.

217

Рапорт П.С. Потемкина князю Потемкину 4 ноября, № 306.

218

Рапорты полковника Нагеля генералу Потемкину 1 и 2 ноября.

219

Рапорт Потемкина князю Потемкину 4 ноября, № 3065.

220

Показание капрала Ясноводского. Рапорты П.С. Потемкину бригадира Вишнякова от 3 ноября и полковника Нагеля от 8 ноября.

221

Рапорт Нагеля генералу Потемкину от 2 ноября.

222

Всем кумыкским, чеченским и прочим народам 6 ноября, № 319.

223

Рапорт полковника Нагеля П.С. Потемкину 13 ноября. Объяснение известий, полученных в лагере 13 ноября.

224

Рапорт Потемкина князю Потемкину 29 ноября, № 386.

225

Письмо Потемкина князю Баматову 15 ноября.

226

Ордера бригадиру Вишнякову и прочим начальникам от 18 ноября.

227

Батальоны Мансурова (две роты Кабардинского и две Селенгинского полка); Кривцова (две роты Томского и две Московского полка) и Рациуса (две роты Астраханского, одна Ладожского и одна Бутырского полка).

228

Рапорт подполковника Матцена генералу Потемкину от 22 ноября. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 50.

229

В ордере П.С. Потемкину 13 октября. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 50.

230

Ордера Потемкина генералу Леонтьеву 6 и 9 сентября, № 50 и 53.

231

Рапорт Бурнашева Потемкину 25 сентября 1785 г. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 49.

232

Рапорт Бурнашева 4 октября, № 42.

233

Рапорт Бурнашева 25 сентября.

234

В письме от 25 сентября. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 49.

235

Рапорт П.С. Потемкина князю Потемкину 20 декабря, № 410.

236

Рапорты Бурнашева П.С. Потемкину от 4 и 15 октября, № 42 и 44.

237

«Сия крепость, – писал Ираклий Потемкину, – так была крепка, что никогда не думал я, чтоб могли взять оную».

238

В рапорте Потемкину от 4 ноября, 1785 г. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 50.

239

Численность которых в то время не превышала 1800 человек.

240

В письме от 5 ноября 1785 г.

241

Белади – предводитель горской партии грабителей.

242

Рапорт Потемкина кн. Таврическому 24 ноября 1785 г., № 376.

243

Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 50.

244

Бутков, ч. II, 188 и 189.

245

Выписка из рапортов астраханского губернатора Жукова и консула Тумановского. Арх. кабин, его величества, св. 380.

246

Исторический журнал бывшей в 1781 и 1782 гг. на Каспийском море эскадры под командованием гр. Войновича.

247

Моек. Главы, арх. Министер. иностр. дел, карт. № 570.

248

Инструкция графа Войновича Баскакову от 24 октября 1782 г. Госуд. арх. XXIII, № 14.

249

Письмо Баксакова Ага-Магомет-хану 26 ноября 1782 г. Госуд. арх. XXIII, № 14.

250

В рапорте графу Войновичу 31 января 1783 г. Там же.

251

В рапорте от 31 января 1783 г. См. также его же рапорты от 20 февраля. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 45.

252

Письмо Ираклия II Потемкину 6 апреля 1783 г.

253

Выписка из рапортов астраханского губернатора Жукова и консула Тумановского. Персидские известия, полученные 28 февраля 1783 г. Арх. кабинета его величества, св. 380.

254

Рапорт Аклечеева от 1 апреля 1783 г. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 45.

255

Донесение консула Тумановского Иностранной коллегии 16 октября 1783 г. Госуд. арх. XV, № 192.

256

Ордер князя Потемкина генералу Потемкину от 22 января, № 66, Моек, арх. Главн. штаба.

257

Доктор Рейнегс был поверенным нашего правительства в Грузии, Имеретин и Азербайджане.

258

От 12 апреля 1783 г. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 45.

259

Рапорт капитан-лейтенанта Лялина 22 июля 1784 г. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 48.

260

Письмом от 17 октября 1783 г. Госуд. арх., XXIII, № 13, карт. 45.

261

Донесение Токатлова от 18 апреля 1784 г. Госуд. арх. XV, № 192.

262

Рапорт Бурнашева генералу Потемкину 4 апреля. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 47.

263

В письме, представленном полковником Бурнашевым при рапорте от 4 апреля. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 47.

264

Les ordres Verbalesd’ Ali-Mourad-Khan a son ambassadeur. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 48.

265

Рапорт консула Тумановского 28 мая из Энзели. Госуд. арх. XXIII, № 13, карт. 48.

266

Ордер князя Потемкина генералу Потемкину от 11 мая. Там же.

267

В письме от 18 июня.

268

Реестр подарков, отправленных с Тамарой. Там же.

269

В инструкции Тамаре. Моек, архив Главного штаба.

270

В ордере от 1875 г., № 138.

271

Кубанского полка майору Лампро-Канчони.

272

Ордер Потемкина генерал-поручику Леонтьеву и наставление конфидентам 10 мая, № 24 и 25.

273

Моек, архив Министер. иностр. дел.

274

Рапорт Потемкина князю Таврическому 6 октября, № 125.

275

Рапорты Аклечеева Потемкину 11 мая и 15 августа 1785 г. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 49.

276

Князю Потемкину 15 сентября, № 60. Там же, папка 50.

277

Ордер Потемкину 16 октября 1785 г. Там же.

278

Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 49.

279

В письме Потемкину без числа и месяца. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 49.

280

То есть гири для взвешивания шелка.

281

Прошение посланных хана Абида и Сеид-Ризы. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 49.

282

Рапорт капитан-лейтенанта Аклечеева 11 мая 1785 г.

283

Рапорт Потемкина кн. Таврическому 23 декабря, № 414.

284

Ордер Потемкина консулу Скиличию 3 июля, № 32.

285

Рапорт Скиличия Потемкину 3 апреля 1785 г. Арх. кабинета, св. 380.

286

Рапорт Потемкина кн. Таврическому 23 декабря, № 414.

287

Письмо Скиличия Ага-Магомет-хану от 24 января 1786 г. Арх. кабинета, ев. 380, ч. II.

288

Ордера капитану 1-го ранга Шишкину от 25 марта 1780 г., № 96 и 99. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 51.

289

Предписание Тумановскому 25 марта, № 100. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 51.

290

Письма П.С. Потемкина к ханам от 30 марта 1786 г.

291

Ага-Магомет-хану в письме от 29 марта, № 116.

292

От 10 апреля 1786 г.

293

В письме от 18 апреля 1786 г. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 57.

294

Следственное дело. Архив кабинета, св. 380.

295

Письмо Скиличия Потемкину 3 апреля 1787 г. Арх. кабинета, св. 380.

296

Письмо Магомет-Хусейна Потемкину 2 октября 1786 г. Госуд. арх., XXIII, № 13, папка 51.

297

Следственное дело.

298

Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 51.

299

Показание капитана Калмыкова. Следственное дело.

300

Рапорт Скиличия генералу Потемкину 3 апреля 1787 г. Арх. кабинета, ев. 380.

301

По словам судовщиков, на наших судах было нагружено Гедает-ханом драгоценных камней и жемчуга 5 п. 10 ф., золота в слитках 262½ п., червонцев 300 000, несколько бриллиантовых перьев, 4000 высокой цены конских уборов, кинжалы, сабли, ковры, дорогие материи и пр. Общая ценность этих вещей доходила до 10 млн (Дополнительное показание генерал-майора Шишкина. Госуд. арх. XXIII, № 14).

302

В письме от 22 декабря, № 1, 152.

303

Хастатов отвез Ага-Магомет-хану столовые часы ценой в 350 руб., соболей 5 или 6 сороков, по 30 аршин бархата и атласа, несколько аршин сукна, сахара, чая, кофе и ящик водки в 50 штофов.

304

Поступки Тумановского и нашего консульства оставались неисследованными до 1795 г., когда указом от 14 ноября адмиралу Чичагову высочайше повелено было составить под своим председательством комиссию и исследовать обстоятельства, сопровождавшие кончину Гедает-хана. По докладу комиссии 24 декабря 1796 г. последовало высочайшее повеление, по которому надворный советник Скиличий, капитан Калмыков и прапорщик Хастатов по лишении чинов и дворянского достоинства сосланы в Сибирь в каторжную работу.

305

Генерал-поручику Потемкину от 25 декабря 1786 г., № 232.

306

Архив кабинета, св. 442.

307

Письмо князя Потемкина Булгакову, 13 декабря, № 222.

308

Рапорт Скиличия Потемкину 3 апреля 1787 г. Архив кабинета, ев. 380, ч. II.

309

Ага-Магомет-хану 30 апреля 1787 г., Госуд. арх. XIII, папка 62.

310

Письмо Магомет-Шефи от 14 июня. Госуд. арх. XXIII, папка 58.

311

Письмо Ага-Магомет-хана консулу Скиличию без числа и месяца.

312

Рапорт Скиличия Потемкину 17 апреля 1787 г. Арх. кабинета, св. 380, ч. II.

313

Предписание надворному советнику Петковичу от 17 августа 1787 г., № 2, папка 081.

314

В предписании от 19 августа 1787 г., № 2, папка 093. Исход, журн.

315

Рапорт Потемкина князю Таврическому 28 января 1786 г., № 35. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 57.

316

В рапорте Потемкину от 13 марта 1786 г. Госуд. арх. XXIII, № 13.

317

Ордер Козлянинову 23 марта 1786 г., № 48.

318

Рапорт Бурнашева генералу Потемкину 18 апреля 1786 г.

319

Рапорт Бурнашева генералу Потемкину 31 мая, № 18. Надо заметить, что Ганжа и Эривань принадлежали Персии, а не Турции.

320

В указе от 17 апреля 1786 г., Арх. кабинета, ев. 442.

321

В письме от 6 августа 1786 г. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 51.

322

В рескрипте от 8 августа 1786 г. Арх. кабинета, св. 442.

323

В рапорте от 10 августа 1786 г., № 28.

324

Письмо Потемкина Ираклию от 23 августа. Госуд. арх. XXIII, папка 57.

325

Собственно, русских войск в Грузии было не больше 1500 человек, но Ираклий, обязавшись не вводить в свои владения новых, с умыслом указал 3000.

326

Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 51.

327

Полученном 29 октября 1786 г. Госуд. арх. XVI, № 799.

328

Перевод письма Сулеймана. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 59.

329

Рапорт Бурнашева 29 декабря 1786 г., № 39.

330

В письме Ираклию от 11 января 1787 г. Госуд. арх. XXIII, папка 62.

331

Потемкина в письме от 15 февраля 1787 г. Госуд. арх. XXII, папка 58.

332

Рапорт Бурнашева от 3 января 1787 г. Там же, папка 59.

333

Донесение посланных Ираклию 25 февраля. Госуд. арх. XXIII, п. 58.

334

В письме от 28 февраля 1787 г. Там же.

335

В письме, полученном 21 мая 1787 г. Госуд. арх. XXIII, папка 60.

336

Письмо без числа и месяца. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 60.

337

П.С. Потемкину от 3 августа 1787 г. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 61.

338

Всепод. донесение Потемкина от 26 ноября 1785 г. Госуд. арх. XVI, № 919.

339

Архив Мин. иностр. дел, II—19, № 1.

340

В рескрипте П.С. Потемкину от 19 мая 1785 г. Арх. Мин. иностр. дел, II—19, № 1, дело 1805 г.

341

Письмо Потемкина Арслан-Гирей-султану и лист кабардинцам от 17 декабря. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 50.

342

Госуд. арх. XVI, № 199 и 919.

343

Всепод. донесение Потемкина 28 января 1786 г.

344

Письмо П.С. Потемкина Безбородко от 28 января 1786 г.

345

Рапорт Потемкина князю Таврическому 4 января 1786 г., № 1. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 57.

346

Рапорт полковника Лунина генералу Потемкину 8 января 1786 г.

347

Рапорт Потемкина князю Таврическому от 28 мая 1780 г.

348

В прокламации от 12 июля андреевским и аксаевским владельцам.

349

Рапорт Потемкина князю Таврическому 14 июля 1786 г., № 365.

350

Рапорт полковника Нагеля Потемкину 8 августа.

351

Листы андреевским владельцам от 4 и 9 августа 1786 г.

352

Подписка кабардинцев от 28 сентября 1786 г.

353

Во всепод. донесении от 30 января 1787 г., № 5.

354

Рапорт майора Елагина 30 мая 1787 г. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 60.

355

Рапорт бригадира Нагеля 1 июня 1787 г. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 60.

356

Рапорт генерала Потемкина князю Таврическому 21 августа 1787 г. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 62.

357

Показание Мансура Шешковскому. Госуд. арх. VII, № 2777.

358

Рапорт бригадира Нагеля от 7 июля. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 61.

359

В письме П.С. Потемкину от 19 августа, № 2104.

360

От 19 августа, № 2093.

361

В рапорте князю Таврическому от 16 июля, № 1135.

362

Кавказский мушкетерский полк, 3-й батальон Кавказского егерского корпуса, пять эскадронов Астраханского драгунского полка, эскадроны легионные, Уральский казачий полк и шесть орудий.

363

Нарвский карабинерный, Нижегородский пехотный, 3-й батальон Кубанского егерского корпуса, батальон Ладожского пехотного, батальон гренадер из рот Нижегородского и Ладожского полков, казачьи полки Грекова, Каршина, хоперские казаки и три орудия.

364

Каргопольский карабинерный, Владимирский пехотный с его гренадерскими ротами, батальон Ладожского и 120 гренадер Кавказского полка, четыре эскадрона астраханских драгун, казачий Кутейникова полк и три орудия.

365

Ростовский карабинерный, Тифлисский пехотный, батальон Кавказского егерского корпуса, батальон из гренадерских рот Тифлисского и Казанского полков, казачий Янова полк и четыре орудия.

366

Казачий полк, волжские казаки и два орудия.

367

Кабардинский и Московский пехотные, батальон из гренадерских рот Московского и Кабардинского полков, Моздокский казачий полк, Терское Семейное, Гребенское войско и шесть орудий.

368

Предписание генерала Потемкина генералу Солеману от 14 мая 1787 г.

369

От 20 августа 1786 г., № 706. Архив кабинета, св. 442.

370

Предписание полковнику Савельеву 16 апреля 1787 г., № 514. Госуд. арх. XXIII, папка 62.

371

От 24 декабря 1786 г.

372

В ордере от 17 июня 1787 г., № 1309.

373

Еще раньше этого, почти за год, кн. Потемкин просил своего троюродного брата обращаться с соседними народами по возможности проще и без всяких затей. «Прочитав донесения вашего превосходительства, – писал светлейший, – от 6 сего (апреля) месяца с копиями переписки вашей с разными владельцами кавказскими, за нужно нахожу рекомендовать вам об уменьшении высокопарности в ваших к ним письмах. Переводчик, не поняв оные, таких наставит узлов, что и следа дела там не останется. При воспоминании о мне не хочу я, чтобы описывали меня ближайшим министром, а тем, что я есть, и именно: главнокомандующим, фельдмаршалом всех полуденных границ и высочайше уполномоченным в вашем краю» (предписание П.С. Потемкину от 27 апреля 1876 г., № 72).

374

Князю Таврическому от 9 апреля, № 452. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 62.

375

Поденная записка. Госуд. арх. XXIII, № 13, папка 51.

376

Шамхалу посланы в подарок от имени императрицы: сабля, богато украшенная, шуба, «владетелю приличная», кинжал, осыпанный каменьями, соболий мех и парча для покрытия меха. От князя Потемкина перстень, а от П.С. Потемкина шуба на горностаевом меху, покрытая малиновым бархатом, и платье из богатой парчи. Матери шамхала послан кусок парчи и пять кусков разного атласа; двум сыновьям по табакерке; четырем дочерям по атласу на платье; послам: старшему – перстень и пятьсот червонцев, а младшему – перстень и четыреста червонцев (рапорт П.С. Потемкина князю Таврическому 28 мая 1786 г., № 285).

377

В именном указе от 26 августа 1786 г., № 706. Архив кабинета, св. 442.

378

Письмо князя Потемкина хану Аварскому 25 августа 1787 г., № 2200.

379

Письмо Фет-Али-хану Дербентскому 25 августа 1787 г., № 2201.

380

Всепод. донесение князя Потемкина 23 октября 1787 г., № 46. Журнал князя Потемкина. Московс. арх. Главн. штаба.

381

В ордере от 26 августа 1787 г., за № 2207. Арх. Главн. штаба. Исходящий журнал князя Потемкина.

382

Низовский и Азовский пехотные полки и Кубанский егерский корпус.

383

Нижегородский и Владимирский драгунские полки.

384

Пехотные полки: Кавказский, Ладожский, Кабардинский, Тифлисский, Владимирский, Казанский, Московский, Воронежский, Нижегородский и Кавказский егерский корпус. (См.: Москов. арх. Главн. штаба. Исходящий журнал князя Потемкина.)

385

Ростовский, Нарвский и Каргопольский.

386

Астраханский и Таганрогский.

387

Сверх того при каждом пехотном и драгунском полку было по четыре полковых орудия, а при егерском батальоне по две 3-фунтовых пушки.

388

Пушек 3-фунтовых 20, 6-фунтовых 24 и одна пудовая гаубица.

389

Ведомость, представленная князю Потемкину-Таврическому, при рапорте Текелли 17 декабря 1787 г. Георгиев, воен. архив.

390

П. Потемкин заявил, что хотя у него и есть 50 000 червонцев, но он должен доставить их князю Таврическому.

391

Донесение Текелли князю Потемкину-Таврическому от 8 октября. Георгиев. военн. арх.

392

Генералу Текелли в ордере от 26 августа 1787 г., № 2207. Москов. арх. Главы, штаба. Исходящий журнал Потемкина.

393

Открытые ордера Горичам 22 августа 1787 г., № 2156 и 2157.

394

В ордере от 22 августа 1787 г., № 2159.

395

В состав этого отряда вошло войско Донское, по два полка пехоты и драгун и три батальона егерей.

396

Всепод. донесение князя Потемкина 23 октября 1787 г., № 47. Моек. арх. Главного штаба.

397

Всепод. донесение князя Потемкина 1 декабря 1787 г., № 59. Моек. арх. Главного штаба.

398

Всеподд. рапорты кн. Потемкина от 1 и 20 декабря 1787 г., № 59 и 62. Письмо его же к графу Румянцеву от 7 декабря, № 3251.

399

Секретный журнал кн. Потемкина. Моек. арх. Главн. штаба.

400

В то время в состав Кубанского отряда входили Азовский и Низовский пехотные полки, Кубанский егерский корпус, Нижегородский и Владимирский драгунские, два донских полка и 16 орудий полевой артиллерии.

401

Исходящий журнал кн. Потемкина. Моек. арх. Главн. штаба.

402

В рескрипте от 8 марта 1789 г. Арх. кабин., св. 443.

403

По этому расписанию Кавказскую армию составляли: Кавказский пехотный полк в четыре батальона; двухбатальонные полки: Казанский, Владимирский, Московский, Кабардинский, Ладожский, Тифлисский, Нижегородский, Воронежский, Азовский и Низовский; егерские корпуса: Кавказский и Кубанский; конные карабинерные: Ростовский, Каргопольский и Нарвский; драгунские: Астраханский, Таганрогский, Нижегородский и Владимирский; шесть донских полков, полк Уральский, казачьи войска Кавказской и Астраханской губерний и калмыкское войско.

404

Рескрипты императрицы графу Салтыкову от 5 и 18 июня 1789 г.

405

Георгиев, военный архив.

406

В рескрипте от 24 ноября 1789 г. Арх. кабинета его импер. велич., ев. 443.

407

По словам Бибикова, число покорившихся было 1950 семейств, или 29 250 душ обоего пола.

408

От 16 февраля 1790 г., № 110. Москов. арх. Мин. иностр. дел, VII комната, шкаф № 57.

409

Воен. журн. 1818 г., кн. VIII.

410

В рапорте от 18 апреля 1790 г., № 111.

411

Ущелье, находившееся прямо перед фронтом, изобиловало горными потоками, делавшими движение крайне затруднительным.

412

Рапорт генерал-поручика барона Розена князю Потемкину 21 мая 1790 г. Исходящий журнал реляциям и докладам князя Потемкина. Моек. арх. Главн. штаба. См. также статью «Поход русских в закубанские горы в 1789 году». Заря. 1870, т. I, № 2.

413

Во всепод. донесении 3 мая 1790 г., № 59. Москов. арх. Главн. штаба. Исходящий журнал князя Потемкина.

414

Рескрипт императрицы князю Потемкину 14 мая 1790 г. Арх. кабинета е. и. в. ев. 444.

415

Рапорт барона Розена князю Потемкину 21 мая 1790 г.

416

Предписание князя Потемкина графу де Бальмену 29 апреля 1790 г. Моек, арх. Главн. шт. Исходящий журнал князя Потемкина.

417

Предписание князя Потемкина графу де Бальмену 26 июля 1790 г. Исходящий журнал Потемкина.

418

Всепод. донесение кн. Потемкина-Таврического 16 октября 1790 г. Моек, арх. Главн. штаба. Исход, журнал.

419

Место перехода турок через Кубань до сих пор известно под именем Баталпашинской переправы.

420

Отечественные записки. 1825, кн. XXIV, № 68, с. 352.

421

Всепод. донесение князя Потемкина 30 декабря, № 161. Моек, архив Главн. штаба. Журнал реляций и докладов.

422

Рескрипт императрицы кн. Потемкину-Таврическому 21 января 1791 г., № 30. Арх. кабинета е. и. в., св. 444.

423

Во всепод. донесении от 16 октября, № 148. Моек. арх. Главн. штаба. Журнал реляций и докладов.

424

Предписание Гудовичу 24 декабря 1790 г. Моек. арх. Главн. штаба, Исход, журнал кн. Потемкина.

425

В каждом батальоне было не более 500 человек строевых, а в эскадроне – по 100 человек.

426

Северная пчела. 1828, № 85.

427

В письме от 24 июня 1791 г. Русский арх. 1876, т. III, 262.

428

Весьма велико число утонувших. Многие из жителей во время штурма спешили сесть на суда и, переполняя их, тонули в морских волнах.

429

Рапорт Гудовича кн. Потемкину 22 июня 1791 г. Георгиев, воен. арх.

430

Там же.

431

В письме Гудовичу от 8 июля 1791 г. Моек. арх. Главн. штаба. Исходящий журнал кн. Потемкина.

432

Письмо кн. Потемкина генералу Гудовичу от 19 июля 1791 г., № 1577. Там же.

433

Всепод. донесение кн. Потемкина 6 сентября 1791 г., № 66. Моек. арх. Главы, штаба. Исход, журнал кн. Потемкина.

434

Станицы эти предполагалось поселить у крепостей Константиногорской, Кумского штерншанца, Воровсколесского редута, Невинномысского редута, Темнолесского ретраншемента, Недреманного редута, Прочно-Окопской крепости, Григориополисской крепости, Кавказской крепости, Тифлисского редута, Усть-Лабинской крепости и предполагаемой крепости между Соляным бродом и Белой Мечетью.

435

В собственноручном письме от 24 марта 1792 г. Москов. арх. Главн. штаба. Дела графа Салтыкова.

436

Там же.

437

Собственноручное письмо Гудовича П.А. Зубову от 15 мая 1792 г. Моек, арх. Главн. штаба. Дела графа Салтыкова.

438

Генералу Гудовичу от 1 июня.

439

Впоследствии оказалось, что это был Никита Иванов Белогорохов из Екатериновской станицы.

440

Генерал-майору Мартынову в рапорте от 19 июня.

441

В рескрипте от 18 августа 1792 г. Арх. кабинета е. и. в., св. 451.

442

Во всепод. прошении от 29 февраля 1792 г.

443

Государств, арх. XVI, д. № 965. Речь эта отличается от напечатанной в книге Короленко «Черноморцы», но мы считали нужным придержаться текста, сохранившегося в Государственном архиве.

444

Высочайшая грамота от 1 июля 1792 г.

445

Черноморцы. Соч. Короленко, с. 33.

446

На блюде была надпись: «Дар Екатерины Великой войску верному Черноморскому 1792 года июля 13-го в Царском селе, через войскового судью и кавалера Антона Головатого»; на солонке: «Подарена с хлебом войску Черноморскому 1792 г. июля 13-го». Примечательно, что едва ли это не единственный случай, где при жизни императрицы к ее имени прибавлен титул Великой.

447

Русский инвалид. 1829, № 97 и 98.

448

Письмом от 4 мая 1794 г.

449

В самый разгар переселения казаки призваны были к боевой деятельности, и в апреле 1794 г. два конных полка были отправлены в Польшу. «В бытность вашу в столице, – писал 25 апреля 1794 г. граф П.А. Зубов Головатому, – говорили вы мне иногда, чтобы побывать вам в гостях у поляков. Теперь премилосердая наша мать посылает из вас туда два полка конных, о сем писано от меня и к Захару Алексеевичу (Чепеге). Верные казаки увидят в сем назначении новый опыт милости к ним их благотворительницы и постараются употребить сей случай сколько на службу ее, столько же и на собственную пользу».

450

В рескрипте Гудовичу от 28 февраля 1792 г. Арх. кабинета е. и. в., ев. 445.

451

Письмо Гудовича П.А. Зубову 24 марта 1792 г.

452

Письмо Мурат-Гирей-султана и фирман султана. Моек. арх. Главн. штаба, дела графа Салтыкова.

453

Дагестанцам, кади акушенскому и Али-Солтан-беку.

454

С Ага-Магомет-ханом. «Ахта» означает скопец.

455

Всепод. рапорт Гудовича 9 декабря 1794 г. Московск. арх. Главы, штаба, дела графа Салтыкова.

456

Отношение гр. Зубова екатеринославскому губернатору 10 января 1795 г. Моек. арх. Главы, штаба, дела графа Салтыкова.

457

Всепод. прошение генерал-майора Шишкина, от июля (число не обозначено) 1794 г. Арх. кабин., ев. 380, ч. II.

458

Генерал-поручик Бибиков, к которому ему приказано было обращаться, находился в то время в походе за Кубанью и не отвечал на вопросы.

459

Всеподд. рапорт Гудовича 12 марта 1792 г. Моек. арх. Глав, шт., дела графа Салтыкова.

460

Во всепод. рапорте от 13 апреля 1792 г. Там же.

461

Во всепод. рапорте от 13 апреля 1792 г. Моек. арх. Главн. шт., дела гр. Салтыкова.

462

«Прах, который я попираю, – говаривал Ага-Магомет, – значительно облегчает раны моего сердца».

463

По другим сведениям, Лютф-Али-хан не был умерщвлен, но отправлен в ссылку.

464

Бывшему в то время в Петербурге.

465

Георгий жил тогда в Сигнахе, в доме моурава (царского наместника), которого в то время не было.

466

Письмо Ираклия к сыну Мириану, бывшему в Санкт-Петербурге.

467

Часы эти были присланы в подарок Ираклию князем Григорием Александровичем Потемкиным.

468

Рескрипт императрицы от 4 сентября Гудович получил только 1 октября.

469

Графу П.А. Зубову от 8 октября 1795 года.

470

В другом письме он обещал доставить предовольствие для 10 000 или 12 000 человек.

471

В то время в Петербурге не было такой типографии, в которой бы имелся армянский шрифт, и потому русский текст манифеста был отправлен к Иосифу в Астрахань, где переведен и напечатан.

472

Батальон Кавказского гренадерского полка в 750 человек и батальон Кавказского егерского корпуса в 700 человек.

473

Тарки – главный город шамхальства.

474

С прибытием этих последних батальонов отряд Савельева состоял из третьего и четвертого батальонов Кавказского егерского корпуса, батальонов Московского и Кавказского мушкетерских полков, из которых каждый состоял из 4 мушкетерских и 2 гренадерских рот. Кавалерия Савельева состояла из 100 человек моздокских казаков, 100 гребенских, 200 терских, 116 легионной команды и 250 калмыков.

475

Каждый верблюд подымал 27½ пуда; следовательно, 1200 верблюдов могли поднять 33 000 пудов, что составляло месячную пропорцию на 20 000 человек, так как в то время полагалось в месяц на человека по 1 пуду 17 фунтов сухарей и по 1½ фунта круп.

476

Генерал-майоры Сергей Булгаков, Иван Савельев, Александр Римский-Корсаков, Гавриил Рахманов, князь Павел Цицианов, барон фон Беннингсен, Матвей Платов и бригадир граф Федор Апраксин.

477

В Астрахани находились: бомбардирский корабль «Моздок», фрегат «Царицын», бригантина «Слава» и транспорты: «Урал» и «Волга».

478

У персидских берегов находились: бомбардирский корабль «Кизляр», фрегаты «Кавказ» и «Астрахань», бригантина «Победа», палубный бот «Орел», пакетботы «Сокол» и «Летучий».

479

Войска эти были в следующем составе:

Пехота: Тифлисского мушкетерского полка 2 батальона, 1491 человек; Воронежского 1 батальон, 985 человек; Кавказского гренадерского полка 2 батальона, 1737 человек; Гренадерский батальон, составленный из двух гренадерских рот Владимирского и двух рот Кабардинского мушкетерских полков.

1 батальон, 656 человек; Кубанского егерского корпуса 2 батальона, 1321 человек; итого 8 батальонов – 6190 человек.

Кавалерия: драгунские полки: Нижегородский 7 эскадронов, 1109 человек; Астраханский 7 эскадронов, 1079 человек; Владимирский 7 эскадронов, 1049 человек и Таганрогский 7 эскадронов, 1065; итого 28 эскадронов – 4302 человека.

Полевой артиллерии: 21 орудие, при 663 человек.

Казачьи войска: Гребенского войска 300 человек; Терского и Семейного 75 человек, Хоперского 370 человек; Волгского 320 человек; Моздокского казачьего полка 300 человек; Легионной команды 120 человек и Донского полка Машлыкина 346 человек; итого 1831 человек.

Всего 8 батальонов, 28 эскадронов, 21 орудие и 7 казачьих команд, числительностью в 12 323 человека.

Сверх того при отряде находилась полковая артиллерия и одна мортира для действия против крепости навесными выстрелами.

Для десанта отправлено в Астрахань к контр-адмиралу Федорову: Владимирского мушкетерского полка 1 батальон, 652 человека, Кабардинского 1 батальон, 656 человек и верного Черноморского войска казаков 166 человек; итого 1474 человека и рота полевой артиллерии в 122 человека.

480

Прося помощи, Шейх-Али-хан послал в подарок Ага-Магомет-хану 20 верблюдов, 16 лошадей, 500 бурок и много провизии.

481

Две 12-фунтовые и четыре 6-фунтовые пушки.

482

Мы приводим здесь сущность весьма длинного письма, переполненного восточным красноречием.

483

Во все время осады на рынке платили за полпуда пшеничной муки не дороже 1 рубля 20 копеек.

484

Казанский мушкетерский, 4-й егерский, Московский мушкетерский, сводногренадерский батальоны и две роты 3-го егерского батальона.

485

80 рядовых Московского мушкетерского полка и 60 человек – четвертого батальона Кавказского егерского корпуса.

486

Князь Дидианов, как увидим ниже, за неимением волов для подвижного магазина и по причине разлития реки Терека, мог выступить только 23 июля.

487

Хадыр-бек был родственник покойного Мегмет-Хусейн-хана Дербентского.

488

Всеподданнейший рапорт графа Зубова 30 мая 1796 года. Оставленные батальоны были: гренадерский из рот Московского и Казанского полков; один мушкетерский батальон Московского полка и третий батальон Кавказского егерского корпуса.

489

Из рот Кабардинского и Владимирского полков.

490

Джирид – палочка, которую ловкие наездники бросают на всем скаку лошади кверху и потом ловят руками.

491

В некоторых донесениях граф Зубов пишет Ахты, в других – Ахтипару.

492

Когда Мустафа-хан, изгнав из Шемахи бывшего там ханом своего двоюродного брата Касима, овладел ханством, то сей последний был принят Селимом, ханом Текинским, и поселился в его владениях. С тех пор между ханами Шемахинским и Текинским постоянно существовали враждебные отношения друг к другу.

493

10 августа прибыл в лагерь посланник шамхала Тарковского с письмом, в котором Мухамед отказывался от управления шамхальством и передавал свое звание, права и преимущества сыну Мегтию, беку Бойнакскому. Утверждение последнего в шамхальском достоинстве последовало гораздо позже, а именно в мае 1797 года.

494

Ему поручено было закупить 27 187 пудов муки и 2812 пудов круп.

495

Отправленные с линии в разное время, полки эти предварительно собирались при Кубинском отряде генерала Булгакова.

496

Собственно к отправлению с войсками Кавказского корпуса было назначено 20 понтонов, а десять приданы Римскому-Корсакову из отряда графа Зубова только для переправы через реку Куру и с обязательством возвратить их главному отряду. Корсаков принужден был, однако же, взять и их с собою. «По свидетельству (осмотру) реки Куры, – доносил он, – нашлось невозможным понтоны к вашему сиятельству водой отправить; очень много карчей и больших в ней деревьев – полотна могли бы изорваться. Я их, по неимению лошадей и волов, принужден оставить в Ганже».

497

Во втором томе сборника Русск. импер. историч. общ., в статье «Депеши графа Литы и проч.» А.Ф. Бычков в примечании говорит о конце похода графа Зубова: «Приказ о возвращении войск, вероятно, был дан графу Гудовичу, что дало повод к рассказу, будто все отдельные начальники войск получили приказы помимо графа Зубова». В архиве Главного штаба находятся рапорты командиров полков, которыми они доносили графу Зубову, что получили именные высочайшие повеления о возвращении полков на линию. Они просили бывшего главнокомандующего указать им на средства к продовольствию войск при обратном походе. По поводу этой просьбы граф Зубов пригласил к себе на совещание всех полковых командиров, и был составлен род военного совета, на котором указаны средства к продовольствию. Журнал совета граф В. Зубов отправил к графу Салтыкову без всяких объяснений.

498

Секретный рескрипт 9 марта 1797 года.

499

Состоявшую из 42 человек мужского и женского пола.

500

Приверженцы его были: князь Иван Орбелиани, Елиазар Палавандов, Александр Макашвилов и священник Елевтерий Зурабов.

501

Каковыми были князь Иван Багратион, князь Бебутов, тифлисский мелик и другие.

502

Кзир – глашатай, объявляющий народу о распоряжениях начальства.

503

По показанию некоторых лиц, послан был князь Тарханов.

504

Покойный Д.Х. Бушей, собиравший материалы по истории присоединения Грузии к России, большей частью которых мы и пользовались, говорит, «что царь Георгий имел намерение отдаться в покровительство Турции – это не подлежит сомнению. Это я слышал от многих старожилов в Тифлисе, причем приписывают изменение намерений царя не столько влиянию царевича Давида, как духовнику царскому, через которого действовало духовенство, желавшее лучше подданства державе единоверной, чем мусульманской. Кроме того, в георгиевском архиве комендантского правления, среди разрозненных и полусгнивших бумаг находим письмо бывшего в это время в Грузии поручика Шеншина на имя командовавшего Кавказской линией генерала Маркова, от 16 октября 1798 года, что царь грузинский отправил посланника в Турцию с тем, чтобы быть под покровительством султана».

505

«От имени всего народа грузинского осмеливаюсь сим моим прошением утруждать вашу светлость, – писал князь Чавчавадзе канцлеру. – Во время отъезда моего из Грузии все тамошние жители поручили мне всеуниженнейше просить о милостивом исходатайствовании им неоставлением их в следующем: лета 312 по Р. X., во время царя Мириана-Хозроя, св. Нина принесла крест Спасителя нашего, коим и обратила всю область нашу от идолопоклонства в православие.

Оный крест, по переходе из Грузии в Россию блаженной памяти грузинского царя Вахтанга, грузинским архиереем Романосом тайно из Грузии увезен сюда и отдан сестре его Анне Егоровне, супруге Бакара-царевича, и до днесь находится в доме ее, у внука помянутой княгини, князя Егора Грузинского. Чего ради все тамошние жители всеуниженнейше просят о возвращении того креста Господня грузинскому народу, яко святыни, покровительствующей его и которая по всей справедливости ему следует во всегдашнее его наследие…»

Канцлер предложил царевичу возвратить этот крест; но Бакар отозвался, что, имея неоспоримое право, полученное от предков, не может его отдать.

506

С Коваленским были отправлены:

Царская корона, золотая, осыпанная камнями изредка.

Скипетр, тоже изредка осыпанный.

Сабля, оправленная золотом, богато осыпанная.

Порфира царская, малинового бархата, подбитая горностаем, с хвостиками; на ней вышиты гербы российские и грузинские.

Белый штандарт с двуглавым орлом, в середине коего герб российский.

Трон малинового бархата с подзором, обложенный широким золотым позументом, с большими золотыми кистями и с такими же тремя подушками. Внутри трона герб грузинский, а около и по сторонам гербы российские.

К трону два столика, покрытые таким же бархатом, с позументом и кистями.

Для столиков по одной подушке, на кои положатся регалии, т. е. на одном корона и скипетр, а на другом высочайшая грамота и сабля.

Три ордена, алмазами украшенные, из коих Св. апостола Андрея Первозванного его высочеству царю Георгию Ираклиевичу; Св. великомученицы Екатерины ее высочеству царице Марии Георгиевне; Св. Анны 1-го класса наследнику цесаревичу Давиду.

Сверх того, вещи всемилостивейше жалуемые:

Ея высочеству царице Марии Георгиевне букет золотой с бриллиантами и русское богатое платье, опушенное широко горностаем, с хвостиками.

Семи сыновьям их высочеств по одному богатому перстню, а восьмому часы золотые с жемчугом.

Двум дочерям: Гаяне – золотые часы с бриллиантами и золотою цепочкою, и Тамаре – перстень бриллиантовый.

Духовнику его высочества, архимандриту Евфимию – крест золотой с аквамаринами, бриллиантами и золотою цепочкою. Зятю цареву, кн. Багратиону – золотая табакерка под эмалью с живописью и бриллиантовою личинкою. Тестю царя, кн. Цицианову, – перстень с большим гранатом, осыпанный бриллиантами (См. реестр вещам, отправленным царю. Моек. арх. Мин. ин. дел).

507

Провианта необходимо было ежедневно: 65 пудов печеного хлеба или 38 пудов сухарей; 6 четвериков крупы пшеничной или гречишной и фуража на 100 лошадей.

508

Мирза, поставленное перед словом Аббас, означает, что последний имел звание секретаря; поставленное же после Аббаса слово мирза означает ханское или вообще владетельное звание.

509

Баба-хан был сын меньшого брата Магомет-хана Хусейн-Кули-хана. Действительное его имя было Фехт-Али; Баба-ханом же он назван Ага-Магомет-ханом во время своего малолетства.

510

По обычаям азиатским, фирман всегда читался публично. Георгий отступил от этих правил из боязни, чтобы его содержание не скомпрометировало Коваленского, как представителя России.

511

«Высокостепенный, – писал Аббас-мирза, – высокоместный, счастливый, великолепный, нам верноусердный, князь великих князей, изящнейший от грузинских царей, Георгий, царь Грузинский! От несчетных и беспредельных наших милостей, сияющих, как солнце, успокоив свое сердце и вознесясь, будьте известны, что поелику ныне счастливейшее время, и я с победоносными войсками, по повелению богоподобного монарха, могущественнейшего государя, имеющего знаменем солнце и обладающего всею вселенною, определен для распоряжения Азербайджанской области и для приведения в действие дел Ширвана и Дагестана, то взор душевных очей моих, подобных лучам солнца, расположен, чтобы служителей вечно существующей империи Персидской наградить многими милостями, а отрекающихся велеть попрать к подножию храбрых войск наших…»

512

В подробностях в отряде находились: из мушкетерского Гулякова полка: штаб– и обер-офицеров 22, унтер-офицеров 35, рядовых 515, нестроевых 82; Лазарева полка: штаб– и обер-офицеров 21, унтер-офицеров 38, рядовых 320, нестроевых 56, казаков 62 и артиллерийской прислуги 69 человек.

513

«Геройственные поступки генерал-майора Гулякова, – доносил Лазарев, – превосходят всякое засвидетельствование; скажу токмо, что он, во все время сражения находясь всегда впереди, ободрял, поощрял и подавал примеры неустрашимости каждому из своих подчиненных, кои все по окончании сражения воздавали ему признательность и мужеству его похвалу… Не могу умолчать о неустрашимости шефского моего адъютанта поручика Котляревского, который, как и в журнале явствует, был послан мною с десятью казаками для разведывания об идущем неприятеле чрез ущелье; сие приказание мое выполнил с наивозможным усердием, примечательностию и расторопностию. Сверх того и в день сражения был от меня неоднократно посылаем к его светлости царевичу Иоанну между разъезжавшим неприятелем и выполнял все препорученности, ему от меня делаемые, с отменным рвением».

514

Войска предполагалось разместить так: в Тифлисе мушкетерский полк Кнорринга, один батальон генерал-майора Лазарева полка, два эскадрона драгун и всю батарейную артиллерию. В Телаве – один батальон мушкетерского Гулякова полка; одну роту егерей и два эскадрона драгун. В Сигнахе – другой батальон Гулякова полка, роту егерей и два эскадрона драгун. В Лори – один батальон гренадерского Тучкова 2-го полка, роту егерей и два эскадрона драгун. В Гори – другой батальон Тучкова полка и то же число егерей и драгун, что и в Лори, и, наконец, в Душете – одну роту егерей, для поддержания сообщения с Кавказской линией.

515

«Когда грузины, – писал император в другом рескрипте, – по случаю принятия их в подданство наше, на верность оного приведены будут к присяге, то приступите тогда к формированию из грузин одного гусарского полка и в шефы оного представьте мне одного из царевичей, который бы сего был более достоин, которого и приму в службу генерал-майором, и полк будет называться именем его».

516

На запрос об этом Кнорринга Лазарев отвечал, что это дело весьма трудное.

«Что касается до крестов, то, по моему мнению, князья Игнатий Туманов, Дарчи Бебутов и Соломон Аргутинский-Долгорукий более всех заслуживают этой награды. Все здешние дворяне нисколько не лучше наших однодворцев. Кого же сделать графами и баронами? К этому надо еще прибавить, что в некоторых семействах один из братьев предан нам, а другой находится в числе мятежников. При дворе никто из них не может служить, потому что все они не получили никакого воспитания: трудно различить здешнего царевича от простого мужика».

517

Котляревский – знаменитый впоследствии деятель Кавказа.

518

В «Актах Кавказской археографической комиссии» напечатан длинный список лиц, от которых были отняты имения и отданы другим.

519

Манифест о присоединении Грузии.

520

Грузины сами не знали точной цифры своего населения. «Жителей верного счета не имеют, – писал Лазарев. – Один из моих приятелей мне сам сказывал, что за девять лет перед сим был послан для переписи, то, приехав в одну деревню, его было хотели убить и не допустили до переписи, а у себя он сам не показал 15 домов. Я спросил причину; он мне на сие отвечал, что если бы он показал все, то еще бы более был ограблен. По сему судить можно, что и многие то же сделали; но полагают, что во всем царстве оных находится до 40 000 домов. Полагая на каждый по четыре души, должно быть 160 000 душ». Вот и все данные, на основании которых определялось число жителей в Грузии.

521

Три 12-фунтовые пушки и три 24-фунтовых единорога.

522

В отряде состояло: штаб-офицеров 3, обер-офицеров 22, чиновников 4, унтер-офицеров 54, музыкантов 24, рядовых 616, нестроевых 105 человек. Орудий 4, и при них 2 обер-офицера, 10 унтер-офицеров, 62 канонира и 42 нестроевых. Лошадей 162 и 41 разного рода повозок.

523

До Кайнарджийского мира турки хотя и владычествовали над северным склоном Кавказа от Тамани до устья Терека, но владычество их было номинальное, для нас неопасное. Только русские успели прочно утвердить власть свою в горах Кавказа.

524

Все это было несправедливо.

525

Билеты были установлены для впуска в комнату, в которой было заседание временного грузинского правительства.

526

Об этом движении Лазарева к Эривани см. ниже.

527

К а з а х и – особое племя татар, жившие в Грузии и ее подданные.

528

Войска размещены были следующим образом:

Кавказский гренадерский полк: шефский батальон с тремя ротами в Тифлисе; батальон подполковника Симоновича занял тремя ротами и одним орудием город Гори; по одной роте было расположено в Сураме и Цхинвале. В Сураме находилось и одно полевое орудие.

Тифлисский мушкетерский полк: шефского батальона одна рота в Сагореджо и по одной роте в селениях: Хошме, Патарзеуле, Марткопи и Манаве. Батальон подполковника Кузенева в Борчалах и в шулаверских деревнях.

Кабардинский мушкетерский полк: шефского батальона одна рота с орудием в городе Телаве, одна рота в селении Велисцихе, одна рота с орудием в селении Кварели и одна рота в селении Шильде. Батальон подполковника Солениуса: рота с орудием в селении Джиганах, по одной роте в селениях Сокаби, Мошнаре, Онаги и Кардинаге; в последнем селении находилось и одно орудие.

17 егерский полк: шефский батальон с двумя орудиями в Тифлисе. Батальон полковника Карягина: две роты в Душете, по одной роте в селениях Хорели (близ города Гори) и Парсиани и одна рота с орудием в селении Коды (ниже Тифлиса).

Донской казачий Щедрова 2-й полк был размещен в тех же городах и местах, где стояли и прочие войска. Казаки были разбросаны небольшими партиями – от 10 до 40 человек – и употреблялись для различного рода посылок и сторожевой службы.

529

В «Чтениях общества истории и древностей российских» (1862 г., кн. 2) помещена статья под заглавием: «Политическое положение Имеретин, Мингрелии, Гурии и Абхазии и перемена, от прихода российских войск последовавшая». Под таким широким заглавием помещено семь страниц текста, составляющего экстракт, впрочем очень поверхностный, из записок Литвинова, посланного князем Цициановым в Имеретию и Мингрелию для посредничества между царем Имеретинским и Дадианом Мингрельским.

Литвинов служил при Министерстве иностранных дел, был отправлен в Грузию по просьбе князя Цицианова, на усиление его канцелярии, был ее правителем, а впоследствии назначен правителем Грузии. Он оставил после себя весьма любопытные записки, хорошая копия с которых хранится в архиве Главного штаба. Оригинала этих записок я в руках не имел. Помещенная в «Чтениях» статья, по краткости и непоследовательности описанных событий, не может служить удовлетворительным источником, но полезна для некоторой характеристики лиц. По всей вероятности, это были черновые наброски Литвинова.

Можно предполагать, что и следующая статья, помещенная в той же книжке «Чтений»: «Рассуждение о пользах и невыгодах приобретения Грузии, Имеретин и Одиши (Мингрелии) со всеми прилежащими народами», принадлежит также Литвинову. Под этим заглавием, также весьма обширным, заключается на семи страницах опровержение мнения графа Мусина-Пушкина о пользе присоединения Грузии к России. Мнение Пушкина было подано два раза: в первый раз императору Павлу I в 1800 году, а во второй – Александру I в 1801 году. Опровержение, судя по содержанию, написано позднее 1808 года. Промежуток между ними многое объяснил, многому научил нас, и в тех странах совершились весьма важные события. При разрешении же вопроса о присоединении Грузии к России никто не мог опровергнуть графа Мусина-Пушкина, по совершенному незнанию тамошних дел и народов.

530

В каждой из четырех экспедиций председательствовали: в первой – правитель Грузии и два советника, или мдиван-бега, один из русских чиновников и один из грузинских князей; во второй – начальник из русских чиновников, четыре советника из князей Грузинских (два карталинских и два кахетинских), губернский казначей или салтхуцес; в третьей и четвертой – начальник из российских чиновников и четыре советника из князей Грузинских.

531

Из следственного дела над Коваленским.

532

В отряде находилось штаб– и обер-офицеров 19, нижних чинов строевых 703 и нестроевых 62 человека.

533

В состав суда назначены: 4 князя Мочабеловых, 6 осетинских старшин, 6 грузинских есаулов и столько же осетинских; один священник для распространения христианства.

534

«Я желал бы только, – писал император, – чтобы гренадерский батальон составлен был из рот одного которого-либо полка, поелику сводных гренадерских батальонов уже не будет, как известно сие вам из указов воинской коллегии».

535

Всего в отряде было: 24 офицера, 59 унтер-офицеров, 18 музыкантов, 530 рядовых, 52 нестроевых и 31 рекрут.

536

«Кнорринг с Коваленским в своей политике ошиблись, – писал Лошкарев князю Куракину, – и не следовало бы им окружать церковь войсками, а надлежало бы поставить оные в некоторой отдаленности, на открытом месте, и, по приведении к присяге, отдать честь точно так, как в бытность мою в Крыму министром я приводил к такой же присяге татар…»

537

Арестованы были карталинские князья Мочабелов и Амреджибов.

538

Письмо Лошкарева князю Куракину: «Вашему сиятельству известно, – писал Лошкарев, – что положение сие сделано в Москве, без всяких представлений, а сколько мне помнится, сказано, что, по возврате из Москвы, грузинские дела здесь (в Петербурге) будут кончены, да и сам Кнорринг, по отъезде, то же самое мне объявил. Я не знаю, откуда же он взял и объявил оное царицам?..»

539

Корона, скипетр, знамя, порфира и трон внесены были сначала для сбережения в верховное грузинское правление. Саблю же и оба ордена, пожалованные Георгию XII, царица Мария не возвратила, а высказала желание оставить у себя. Кнорринг спрашивал, как поступить? Император Александр приказал саблю и ордена оставить у царицы. Впоследствии все отобранные регалии привезены были в Георгиевск, где и хранились.

540

Император Александр отклонил их желание, как поступок с «важными для них издержками сопряженный и по уверенности моей в усердии их излишний».

541

Прокурор назначен только 19 июля 1803 года.

542

Абаз равняется 20 копейкам.

543

Следственное дело над Коваленским.

544

Неизвестный автор писем с Кавказа хотя и говорит, что при Коваленском формы правления были проще, «расходы меньше и вместе с тем меньше запутанности в делах», но с ним, к сожалению, нельзя согласиться.

545

Как эта, так и следующая фраза подчеркнуты в подлиннике.

546

Впоследствии царствовавший в Имеретии под именем Соломона II.

547

Анна была внучка сестры Ираклия II, Анны Теймуразовны, которая была в замужестве за князем Дмитрием Орбелиани, у которых был сын Матвей Орбелиани. Матвей, женившись на Марии, дочери Ксанского Эрнстова Георгия, имел сына Томаса Орбелиани, бывшего ешки-агибашем, и дочь Анну, впоследствии имеретинскую царицу.

548

По показаниям самих имеретинцев, число это простиралось до 17 000 человек.

549

Родственник ли его или однофамилец – нам неизвестно.

550

Так как Соломон был бездетен.

551

Князь Джефаридзе посылался с ходатайством о возведении на грузинский престол царевича Юлона. Кнорринг отправил его назад и послал вместе с ним несколько экземпляров манифеста о присоединении Грузии к России и штат ее управления.

552

Казахи кочевали в Грузии с самых древних времен, еще до Шах-Аббаса Великого. Трудно определить время поселения этого народа в Грузии. Они платили дань грузинским царям, и для управления ими назначались грузинские князья, сверх их собственных старшин. Шах-Надир отдал казахов в вечное владение Ираклию II, а тот поручил управление ими роду князей Чавчавадзе.

Находясь в конце прошлого столетия в Петербурге, князь Чавчавадзе получил сведения, что казахи откочевали в Персию, а вслед за тем письмо от Ираклия, который требовал, чтобы он приехал в Тифлис. С разрешения нашего правительства князь Чавчавадзе отправился сначала в Грузию, потом в Персию, уговорил казахов вернуться и сам привел их на прежние места. Предоставив управление своему сыну, он опять вернулся в Петербург.

553

То есть Бартенева.

554

Сформированных по новым штатам из одного батальона и ожидавших укомплектования.

555

Хотя по существующим штатам полков числительность пехоты и должна была бы доходить до 8064 человек (в каждом гренадерском и мушкетерском полку полагалось по штату 2160 человек, а в егерском 1584 человека); но полки были некомплектные. 26 марта 1802 года Кнорринг доносил императору Александру I, что войска, расположенные в Грузии, весьма частыми поисками и преследованием хищников «по трудным утесам, стремнинам и по лесам» лишаются обуви прежде срока, а потому и просил «повелеть коммиссариату хотя на половинное число войск, Грузию облегающих, то есть на 3500 человек, отпускать ежегодно в распоряжение мое по одной паре сапог натурою», сверх отпускаемых прочим войскам. Ходатайство Кнорринга было утверждено, и кавказские войска пользовались этим преимуществом весьма долгое время. Таким образом, Кнорринг сам определил число пехоты в 7000 человек. Нет сомнения, что определение это верно. Лица, долго служившие на Кавказе и известные своей опытностью, говорили, что по сапогам точнее всего можно определить во всякое время численность войск Кавказского корпуса.

556

Коваленский отвечал на это очень неудачно. Вместо того чтобы опровергнуть эти ложные слухи, он писал, что собирает сведения и справки о правах каждого из князей, с тем чтобы ходатайствовать у государя о соответственном вознаграждении каждого. Этим сообщением он как будто подтверждал слова телавского исправника.

557

Такого обещания никогда даваемо не было.

558

Манава лежит неподалеку от Сагореджо, где стоял Леонтьев.

559

За содействие при проходе войск с Кавказской линии в Грузию. Вахтанг впоследствии, в подтверждение своей преданности и невинности, выставлял то, что он был первый из царевичей, которые присягнули на верность России.

560

Вахтанг воспользовался этим советом, но обратно. Выставляя свои заслуги русскому правительству, он жаловался, что от него отняли имение и что Тучков, прибыв неожиданно в Душет со множеством казаков, «поколебал каждого из народов, тут находившихся, и изобразил на сердцах их сомнение».

561

Рапорты Лазарева, Кнорринга, Коваленского, графа Мусина-Пушкина, Соколова и др.

562

В газете «Кавказ» 1847 года, № 16 помещены «Материалы для биографии генерал-лейтенанта Карла Федоровича Кнорринга». Сведения, сообщаемые автором, весьма кратки – не более как перечень названий тех должностей, которые исполнял Кнорринг с 1799 по 1802 год. Основанные на словах старожила, они в некоторых местах неверны. Не Ираклий II отдал Грузию в подданство России, а сын его Георгий XII. Присоединение Грузии к России совершилось вовсе не так тихо и спокойно, как говорит статейка, и Кнорринг, при всех своих отличных качествах, уме и благородстве, не сумел, однако же, заслужить любовь и благодарность жителей. Грузины никогда не называли его миротворцем, как говорит автор статьи; напротив, из имеющихся письменных актов видно, что они были недовольны его правлением.

563

Об этом избрании см. т. IV.

Content

Николай Дубровин
История войны и владычества русских на Кавказе. Георгиевский трактат и последующее присоединение Грузии. Tом 3

1782–1794 Георгиевский трактат. Нападения горцев на русские войска. Интриги Порты. Заключение Ясского мира

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

1792–1802 Русские войска в Грузии, Дербенте, Баку, Ганже. Присоединение Грузии

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Приложение 1

Копия с инструкции, данной коллежскому советнику Соколову

Особая секретная инструкция коллежскому советнику Соколову

Записка к 9-й статье секретной инструкции

Примечания