Николай Дубровин

История войны и владычества русских на Кавказе. Деятельность главнокомандующего войсками на Кавказе П.Д. Цицианова. Принятие новых земель в подданство России. Tом 4

Оформление художника Е.Ю. Шурлаповой

Глава 1

Назначение князя Цицианова главнокомандующим войсками на Кавказе. Его прошлое. Инструкции, данные князю Цицианову. Административное деление подчиненного ему края. Состояние калмыков. Меры к улучшению их быта. Кабардинцы

Происходившие в Грузии беспорядки заставили императора Александра I обратить на них внимание и поставить во главе тамошнего управления такого человека, который бы, отличаясь административными достоинствами, вместе с тем соединял в себе знание быта туземного населения. Таким лицом являлся князь Павел Дмитриевич Цицианов.

По своему происхождению князь П.Д. Цицианов принадлежал к одной из наиболее известных грузинских фамилий и был родственником супруги последнего царя Грузии Георгия XII[1]. С назначением Павла Дмитриевича Грузия могла ожидать для себя самых благих последствий, тем более что он был тогда известен и в России как один из лучших ее деятелей.

Князья Цициановы были некогда владетелями в Карталинии, и род их, считающий свое начало с XIV века, нередко соединялся брачными узами с царским грузинским домом. Один из князей Цициановых, князь Паата (Павел Захарьевич), дед князя Павла Дмитриевича, выехал в Россию в царствование императора Петра I, а при императрице Анне Иоанновне вступил в русскую службу в Грузинский гусарский полк капитаном.

Князь Павел Дмитриевич родился в Москве 8 сентября 1754 года[2]. Еще ребенком, семи лет, записан он в службу в лейб-гвардии Преображенский полк, и 1 января 1772 года произведен в прапорщики в тот же полк. Талантливость и способности свои князь Цицианов выказал с ранних лет. Будучи тринадцатилетним мальчиком, под руководством своего отца, он перевел небольшую книгу «Полевой инженер», изданную в 1775 году. Молодые годы он проводил в занятиях переводами и в изучении военных писателей. Князь Павел Дмитриевич писал порядочные стихи и перевел, между прочим, с французского на русский язык творение Фоларда.

По собственному своему желанию он оставил Преображенский полк и перешел сначала в Тобольский пехотный, а впоследствии, с производством в полковники (12 февраля 1786 года), назначен командиром Санкт-Петербургского гренадерского полка, с которым и был в первом огне, в армии графа Румянцева, в 1788 году.

С этого времени начинается боевая деятельность князя Цицианова. Он участвует в сражениях с турками при реке Салче и при взятии крепости Бендер. Отсюда он отправлен был с своим полком в Польшу, где ему поручено было сформировать гренадерский полк (ныне Гренадерский короля Фридриха-Вильгельма III), с которым он пришел в Гродно в 1793 году.

Сентября 2-го того же года князь Цицианов был произведен в генерал-майоры и, по общему расписанию генералов, должен был ехать на Кавказскую линию, но императрица оставила «своего генерала», как называла она Цицианова, при Санкт-Петербургском полку. Возмущение в Польше дало князю Цицианову средства выказать свои блестящие военные дарования. С небольшим отрядом он двинулся к Гродно, наказал жителей за намерение их возмутиться, взял с них 100 000 руб. контрибуции, не пропустил в город неприятельских партий и своими распоряжениями спас наш отряд, вышедший из Вильны. Вслед за тем прогнал Сапегу из Слонима и явился на приступ Вильны[3].

В августе того же года князь Павел Дмитриевич с одним батальоном пехоты настиг скопище мятежников под начальством Грабовского, разбил их и самого Грабовского взял в плен.

Всеми этими действиями князь Цицианов составил себе громкое имя. Императрица Екатерина II пожаловала ему орден Св. Владимира II степени и шесть тысяч рублей[4], а Суворов, в одном из приказов, просил своих подчиненных сражаться столь же решительно, как храбрый генерал князь Цицианов.

В 1796 году, по выбору самой императрицы, князь Павел Дмитриевич участвовал в персидской кампании под начальством графа В.А. Зубова. Познакомившись на месте с бытом азиатских народов и их характером, князь Цицианов возвратился в Россию как бы подготовленный для предстоявшей ему впоследствии новой деятельности.

В том же 1796 году он назначен был шефом Суздальского мушкетерского полка, а в следующем году вышел в отставку, в которой и оставался до мая 1801 года.

Император Александр I снова принял его на службу, в канцелярию государственного совета экспедитором по военной части, и произвел в генерал-лейтенанты.

Таково было служебное поприще князя Цицианова, заявившего себя человеком с блестящими военными дарованиями, о личных достоинствах которого мы приводим подлинные слова одного из его современников и сослуживцев.

«Цицианов, – пишет Тучков, – получил порядочное образование и был одарен умом от природы. По службе военной имел опытность, был честен и хотел иногда быть справедливым, но часто желание это было тщетным. Притом был вспыльчив, самолюбив, горд, упрям и дерзок. Не любил принимать ни от кого советов; мало было из подчиненных, которые пользовались бы его хорошим мнением». Он любил подсмеяться, сострить на чужой счет, и это свойство характера было причиною многих неприятностей для него в молодости.

Человек энергичный и деятельный, князь Цицианов не любил соперников и вообще таких лиц, которые могли стать ему поперек дороги. Он ценил людей только за гробом и открыто сожалел, например, о генерале Гулякове только тогда, когда тот был убит. Пока жил Гуляков, князь Цицианов многое приписывал себе и достиг того, что получил неограниченную власть и силу. Император Александр предоставил ему право награждать подчиненных орденами и распоряжаться по усмотрению, не ожидая разрешений из Петербурга[5]. Пребывание в Грузии некоторых лиц, командированных министрами с разными поручениями, не нравилось князю Цицианову. Еще до приезда своего в Тифлис он успел добиться того, что они были подчинены ему вполне. Коллежского советника Соколова приказано или оставить в канцелярии главнокомандующего, или выслать из Грузии. Графа Мусина-Пушкина разрешено, в случае вмешательства в дела, привести «в пределы возложенного на него поручения, единственно рудники грузинские имеющего[6].

Князь Цицианов был строг со своими подчиненными, от которых требовал неутомимой деятельности и безусловного исполнения своих приказаний. Воспитанник и сподвижник Румянцева и Суворова, он имел особый взгляд на службу и находил, что в последние годы она изменилась во многом. Будучи уже командующим войсками на Кавказе и получив известие о назначении под его начальство графа Михаила Семеновича Воронцова[7], князь Цицианов благодарил его дядю за доверие, ему оказанное. «Впрочем, – писал он графу А.Р. Воронцову[8], – по милостивому вашего сиятельства ко мне расположению, беру смелость откровенно донести, что нынешней службы научиться нельзя, да и пользы для молодого офицера в ней я не вижу. Она не походит на ту службу, в которой батюшка графа Михаила Семеновича отличаться изволил, когда граф Петр Александрович, службе дав душу, привил офицерам любовь к славе, а не к деньгам, когда не всякий лез с рапортами к государю и не писал начальнику «я отнесся к его императорскому величеству», считая по глупости своей, что он выходит из степени повиновения оными сношениями. Субординация, душа военной службы, ныне погребена, и начальник, требующий оной, кажется в глазах дюжинных генералов строгим и тираном; одним словом, от русской службы отстали, а к прусской не пристали».

Князь Павел Дмитриевич был во всех отношениях честный человек, которому, по его собственному выражению, родители, с самых юных лет, вселили «правила беспристрастия и любления истины»[9].

– Я не языка законов ищу, – говаривал он, – а их действия к наказанию порочных и к обороне невинных, вот моего звания долг и вот стезя, от коей я не устранялся ни на час. Не имена (то есть название) истины и справедливости меня водят в моем поведении, но самая истина и справедливость – вот мое имущество и вот цель моих душевных побуждений.

Такой взгляд князя Цицианова на дела и службу известен был и императору, признавшему его способным уничтожить беспорядки и неустройство, укоренившиеся в Грузии.

«По дошедшим ко мне жалобам, – писал император князю Цицианову[10], – и неудовольствиям на управляющих в Грузии, генерал-лейтенанта Кнорринга и действительного статского советника Коваленского, признал я нужным, причислив первого к армии и отозвав последнего сюда для употребления к другим делам, возложить на вас все должности, с званием инспектора Кавказской линии, астраханского военного губернатора, управляющего там и гражданскою частию, и главноуправляющего в Грузии соединенные.

Из сих обязанностей две первые имеют уже свой установленный порядок. Ревность и усердие ваше ручаются мне, что вы удержите и сохраните его в надлежащем положении.

Но последняя, будучи сопряжена с новым устроением края, принятого Россиею в особенное покровительство, должна привлечь на себя особенное ваше внимание, в основание коего примите следующие примечания:

1) Пределы власти, вам вверяемой, суть те же самые, в коих поставлен был генерал-лейтенант Кнорринг.

2) В наставлении, данном ему при начальном устроении Грузии, найдете вы не только подробные правила о его управлении, но изъяснение главных побуждений, руководствовавших меня в сем деле. Вы найдете в них, что не расширение власти моей и не приумножение собственных польз России я в сем искал, но единственно желал успокоить народ, мятежами внутренними и внешними обуреваемый, издавна России преданный и древнею своею приверженностью особенное ее участие заслуживший. Вы найдете, что введение в нем настоящего порядка дел не было шагом к его завладению, но следствием того рассуждения, что удобнее для России защищать край благоустроенный и постоянно управляемый, нежели, по внезапным только случаям и единственно на вопль усилившихся его бедствий, временно приходить на помощь ему и с большими издержками доставлять ему внешним действием минутные меры поправления, всегда готовые разрушиться, как скоро сила, их поддерживающая, оставит их. Я счел нужным утвердить вас в сей главной мысли, дабы видели вы самое основание плана, на коем управление Грузии должно быть поставлено».

Руководясь такими правилами, князь Цицианов должен был основать на них свое поведение и дать почувствовать грузинскому народу, «что ни отдаленность, ни трудность сношений не воспрепятствуют ему участвовать в благости российского управления и что никогда не будет он иметь причин раскаяться, вверив судьбу свою России».

При вступлении в управление краем князю Цицианову прежде всего вменялось в обязанность исследовать на месте и удовлетворить жалобы грузин на предшествовавшее правление, а потом обратить особенное внимание на состояние доходов в Грузии и приведение в известность уделов, принадлежавших членам царского дома.

«При установлении в сем крае настоящего образа правления, – сказано в рескрипте императора Александра, – я имел личное от генерал-лейтенанта Кнорринга удостоверение, что Грузия собственными своими доходами содержать себя может. Но доселе о количестве доходов сих ничего от него не доставлено, а между тем издержки по разным предметам, день от дня умножаясь, возросли уже до весьма нарочитой суммы, и хотя устроение сего народа сделалось предметом общего попечения правительства, но я никак не желал бы, чтоб тяжесть управления его пала единственно на Россию. С другой стороны, некоторые члены царского дома приносят жалобы, что они оставлены без приличных им способов содержания, определить же сии способы, доколе не будут известны уделы их владений, нет возможности».

Беспрестанные жалобы членов царского дома на отнятие у них средств к существованию, а главное вмешательство их во внутренние дела страны и интриги, клонившиеся к восстановлению прежнего правления, заставили императора принять меры к вызову в Россию всех членов царского дома. Это было тем необходимее, что старания царицы Дарьи о возведении на престол царевича Юлона были тогда в полном развитии, и большинство членов царского дома были с нею в согласии. Кнорринг почти еженедельно доносил, что по подстреканиям царицы Дарьи смежные владельцы готовы вторгнуться в Грузию и что Баба-хан, объявивши царевича Юлона царем грузинским, отрядил уже войска для утверждения его на престоле.

Хотя находившихся в Грузии русских войск и было достаточно для того, чтобы покушения врагов не имели важных последствий, но их было недостаточно для защиты всей границы и обеспечения пограничных селений от разорений, неизбежных при вторжении неприятеля и тем более такого, которому были чужды правила войны, усвоенные европейскими народами. Следовательно, предупредить такое вторжение и уничтожить интриги, как источник всех неприязненных действий против Грузии, делалось настоятельно необходимым. Еще при вступлении Грузии в подданство России правительство предвидело, что восстановление спокойствия в стране возможно только при совершенном удалении всех членов царского дома, и потому тогда же было решено вызвать их в Россию. «Но, – писал император Александр, – переменчивость в началах главноуправлявшего, который то о пользах их ходатайствовал, то приносил на них жалобы, а может быть, и недостаток известной твердости доселе решение сие оставляли неисполненным. Между тем вы сами познаете, сколь сие нужно, и потому между первейшими обязанностями вашими поставите принять все меры убеждения, настояния и, наконец, самого понуждения к вызову сих неспокойных царевичей, а особливо царицы Дарии в Россию. Меру сию считаю я главною, к успокоению народа, при виде их замыслов и движений, не перестающего колебаться в установленном для счастья их порядке».

Тем не менее, прежде чем прибегать к силе, император поручил главнокомандующему употребить все усилия к тому, чтобы склонить к добровольному выезду в Россию царевичей и царевен, как живших в Грузии, так и ушедших в Имеретию. Относительно последних князь Цицианов, по прибытии в Тифлис, должен был отправить посланного к имеретинскому царю Соломону и стараться склонить его, даже при помощи денег, выдать царевичей. Для большего успеха император сам писал письма как Соломону, так царицам Дарье и Марии.

«Из обнародованного в Грузии манифеста, – писал Александр I царицам[11], – вам, конечно, известны те распоряжения, коими я был подвигнут на ограждение Грузии от бедствий, ее постигших, установлением в ней прочного правительства и порядка.

Продолжая то же самое о сей единоверной стране промышление, с удовольствием я видел, что первые начала благоустройства, в ней положенные, восприяли уже свое действие.

Споспешествуя их распространению и между тем из всех доходящих до сведения моего обстоятельств усматриваю, что остатки беспокойных мыслей в народе, поджигаемые иноверными соседями, кои силятся различными внушениями и слухами расстроить первые основания учреждаемого в сем краю порядка и даже поколебать ту доверенность, каковую к вам и всем членам царского дома имею. В отвращение тех беспокойств, какие слухи сии вам лично нанести могут, так как и к совершенному их пресечению, нашел я нужным предложить вам предпринять на время, со всем вашим семейством, путь в Россию, доколе преднамереваемое к счастию сей страны распоряжение совершенно в ней утвердится и когда вам можно будет возвратиться в отечество ваше с совершенным для вас самих спокойствием и безопасностию.

Предполагая, что назначение таковое найдете вы и сами столь же для вас полезным и необходимым, как и твердо мною решенным, – я считаю для себя приятным в то же время вас уведомить, что для спокойного и выгодного путешествия вашего в Россию все нужные и приличные достоинству вашему распоряжения повелел уже я устроить главноуправляющему в Грузии генерал-лейтенанту князю Цицианову».

Почти такого же содержания были написаны графом Кочубеем письма царевичам Юлону, Вахтангу, Александру, Парнаозу и Давиду[12]. Вызывая их в Россию, правительство имело главнейшею целью уничтожить интриги и, пользуясь отсутствием лиц царского семейства, привести в систему и ясность запутанные дела Грузии, а затем кротким, справедливым, но притом и весьма твердым поведением главноуправляющего в том крае стараться приобрести доверенность не только Грузии, но и соседственных владений. Император Александр I выражал уверенность, что там, где привыкли видеть «только лютость власти персидской, всякие поступки сильной державы, основанные на правосудии и твердости, почтутся, так сказать, сверхъестественными и приобрести неминуемо должны их к ней приверженность»[13].

Междоусобия в Персии, постоянно продолжавшиеся, хотя с усилением власти Баба-хана и казались утихшими, но спокойствие это не могло считаться ни твердым, ни продолжительным. Баба-хан имел многих противников в самой Персии, много таких лиц, которые готовы были отклониться от его зависимости и подданства. Составивши связи с такими владельцами и подкрепляя их, мы могли значительно ослабить Баба-хана и отдалить его виды на Грузию. Князю Цицианову поручено было обратить внимание на внешние сношения предместника его с владельцами персидских провинций, поддерживать дружественные отношения с лицами нам преданными, и вновь войти в сношение с теми ханами, которые будут склоняться на сторону России.

Мирные отношения наши с Турцией, казалось, ограждали князя Цицианова от неприязненных столкновений с этою державою. Хотя со стороны паши Ахалцихского и можно было ожидать беспокойств, но не потому, чтобы он имел какое-либо приказание Порты, но по собственному своему корыстолюбию и склонности к грабежу и хищничеству. Напротив, по требованию нашего министерства Порта неоднократно посылала ему строжайшие приказания не держать у себя лезгин и прекратить вторжение в русские пределы, но паша Ахалцихский, уважая весьма мало власть султана, не обращал на присланные указы никакого внимания. Князю Цицианову разрешено было преследовать лезгин в пределах ахалцыхских, но с тем, чтобы каждый раз сообщать о том нашему посланнику в Константинополе.

«Что же касается, – писал император князю Цицианову[14], – до других провинций турецких, к Персии прилегших, то мало или совсем не имеют они никаких с Грузиею сношений, и по всем сведениям Порта, кажется, весьма мало занимается делами персидскими и нашими в Грузии оборотами; но не из числа вещей невозможных, что ныне министерство турецкое происками правительства французского более займется делами сими».

Оставаясь по наружному виду покойным и поддерживая союзные отношения с Россией, турецкое правительство могло тайными путями интриговать среди магометанского населения, прилегавшего к Кавказской линии, с целью восстановить их против нашего правительства и иметь постоянного союзника, на случай неприязненных действий с Россией. Поэтому князю Цицианову вменялось в обязанность исследовать с особенным вниманием все обстоятельства, как относительно сношений наших с племенами независимыми, так и относительно управления народов, находившихся в зависимости России. Если горским народам свойственно было производить беспрерывные грабежи и хищничества, то с другой стороны, по дошедшим до Петербурга достоверным сведениям, нельзя было оправдать и поступков с ними как русских чиновников, так и самих жителей, позволявших себе нередко отгонять скот и делать горцам разного рода притеснения. Желая доставить главноуправляющему все средства к уничтожению вкоренившихся злоупотреблений, император признал необходимым подчинить ему все места и лица, входившие в состав управлений вверенных ему областей и губерний. Указом Коллегии иностранных дел от 17 октября 1802 года все находившиеся в ее ведении пристава при разных кочующих народах подчинены были князю Цицианову. Вслед за тем, в ноябре 1802 года, последовал указ о разделении Астраханской губернии, состоявшей из девяти уездов, на две губернии: Астраханскую и Кавказскую. В состав первой вошли четыре уезда: Астраханский, Енотаевский, Красноярский и Черноярский. Кавказская же губерния составлена из пяти уездов: Кизлярского, Моздокского, Георгиевского, Александровского и Ставропольского. Главный военный и гражданский начальник обеих сих губерний был инспектор Кавказской линии и управляющий в Грузии. Постоянным местопребыванием его назначен город Георгиевск, избранный губернским городом Кавказской губернии. В помощь главноуправляющему в каждой губернии были назначены гражданские губернаторы, но могли быть и военные, управляющие гражданскою частью.

Получивши высочайшее повеление об отправлении на усиление войск кавказской инспекции двух полков, Саратовского мушкетерского и 9-го егерского, князь Цицианов отправился к месту своего назначения.

Подвигаясь к Георгиевску и всматриваясь в состояние вверенного ему края, князь Павел Дмитриевич видел, что наибольшее его внимание должно быть обращено на Грузию и ее соседей.

Будучи окружена буквально со всех сторон недоброжелателями и даже отделена от России, к границам которой она не примыкала непосредственно, Грузия, конечно, по своему положению уже нуждалась в миролюбивых сношениях со своими соседями. Всякое уклонение от этого влекло прямое вторжение внутрь страны различных азиатских народов, склонных к хищничеству и грабительствам и ждущих только к тому удобного случая и первого предлога. Все эти причины заставляли наше правительство, до известной степени, стараться о сохранении дружественных отношений с тамошними народами.

Находясь почти в постоянной ссоре друг с другом, многие горские ханы и владельцы несколько раз обращались к России и просили ее покровительства, а некоторые и подданства. Но все эти искания и заключаемые с ними условия имели силу только до первого случая, представлявшего им наиболее выгоды; тогда они уклонялись от покровительства России, становились во враждебные к ней отношения, а через несколько дней опять искали ее подданства. Поступая так относительно России, ханы и владельцы точно так же вели дела и между собою. Те, которые сегодня были в открытой вражде между собою, завтра делались друзьями и враждовали со вчерашним союзником…

Не входя в подробности поступков и действий горских ханов и владельцев, мы ограничимся знакомством с ними и их интересами из донесения самого князя Цицианова к канцлеру:

«Ших-Али-хан Дербентский и Кубинский, – писал он, – высокомерен, надменен, предприимчив, властолюбив, интриган, довольно храбр, славолюбив и всем пожертвует для сего последнего свойства, устремляя все старания и направляя все пружины к большим приобретениям; при всем том роскошен и сластолюбив. Цель его – поставить в Ширвани ханом Касима, с тем чтобы, слабостию его воспользовавшись, иметь влияние на его владение, посредством его, так как бакинский всегда был данником ширванского, ныне владеющего Бакою, хана сверзить и поставить ему угодного; также по слабости Касима отнять у него Сальян, яко владеемой пред сим Ших-Али-хановым отцом, Фет-Али-ханом, а ныне от кубинского владения отделенный и присвоенный Мустафою-ханом ширванским. Связи его искренние с Шамхалом-Тарковским, потому что сей прост, не может ни препятствовать его предприятиям, ни сильно помогать, по местному его отдалению от тех мест, где Ших-Али-хан должен по плану своему вести войну. Сверх того, связь его основана на родстве, потому что за Мегдием Шахмалом-Тарковским его родная сестра.

Связи его не искренние с Сурхай-ханом казыкумыхским (здесь больше известным под именем Хамбутая), ныне восстановленным, потому что Сурхай-хан есть один из храбрейших и сильнейших владельцев лезгинских в Дагестане, и они, ревнуя взаимно один другого к силе и могуществу, никогда не могут иметь между собою искренней связи.

По свойствам же того Ших-Али-хана, по деятельности его и интригам, полезнее для России унижать и ослабевать его, давая знаки покровительства имеющему претензии на Дербент are Али-Беку, или, буде можно, под видом помощи, ввести гарнизон в Дербент, а со временем и отдалить его Ших-Али-хана, восстанови слабейшего и не столь предприимчивого агу Али-Бека. Сей же, имея необходимую нужду в подпоре России, может быть полезнее видам ее.

Гусейн-хан бакинский: как человек он более слаб, легковерен, удобно водим чиновниками своими, скорее трус, нежели храбр и недальновиден, удален от предприимчивости и вял в делах своих.

Связи его с Мустафою-ханом шемахинским основаны на личной и необходимой выгоде. Не имея никакой собственности, кроме города Баку, подпора бакинскому от ширванского хана столько нужна, сколько человеку пища. К тому же некогда бакинские (ханы) были данниками ширванских.

Польза России сохранить его в достоинстве хана только тогда может быть действительна, когда будет введен в Баку наш гарнизон, без чего он не может служить видам России, будучи так слаб, что и помышлять о сопротивлении другим ханам не смеет, следовательно, и к понижению их силы и могущества неспособен.

Мир-Мустафа талышинский хан: о свойствах его говорить нечего, для того, что, сравнив его с бабою, все о нем сказано. Связей не имеет, потому что его все презирают и за слабейшего почитают.

Польза России от него малая, по местному его положению за Курою, в непроходимых почти горах, и влияния на дела ханов, на левом берегу владеющих, никакого не имеет.

Между тем он может самую малую помощь подавать нашим купцам, торгующим в Реште и Энзелях.

Мустафа-хан ширванский (шемахинский): храбр, хитер, умерен в расходах и оттого любим чиновниками. Любит охоту, довольно славолюбив, предприимчив и не менее Ших-Али-хана осторожен, а в военном деле искуснее его.

Связи его с покойным аварским ханом, на ханское достоинство его возведшим, продолжаются и доднесь с чиновниками молодого хана. Также потаенные имеет связи с карабагскими ханами, то есть нахичеванским Калбалы-ханом и Джеват-ханом ганжинским, и ищет в Баба-хане.

Мог бы полезен быть для России, если б в душе своей не носил ненависти к ней, а также и страшась покровительством оной лишиться Сальян. Впрочем, кто бы ни был шемахинским ханом, но всегда нужен для России, относительно сообщения Грузии с Бакою или Каспийским морем к распространению торговли.

Сурхай-хан казыкумыхский: весьма храбр, почтен от всего Дагестана, непримиримый враг христиан, тверд и осторожен.

Связи его теснейшие были с аварским ханом, сколько по соседству, столько и по взаимному почтению, впечатленному храбростью и силою обоих.

Польза России требует, чтоб он искал войти в подданство, хотя бы по примеру других, и надлежало пожертвовать некоторою суммою, ему пожалованною, ибо, по случаю приобретения Грузии, для обеспечения ее от набегов и в облегчение наших войск оное мнится быть необходимым.

Прочие же, как аварский хан и кадий табасаранский, по юношеству их, недостойны еще внимания, а надлежит посредством их способных чиновников ими управлять».

Такова характеристика лиц, с которыми князь Цицианов принужден был иметь дело. Поддерживая для безопасности Грузии мирные сношения с ханами, князь Павел Дмитриевич сознавал также и то, что прочность положения нашего в этой стране зависела от безопасности сообщения ее с остальною Россией.

В то время все проходы в Грузию заняты были разными племенами горских народов, необузданно диких, живших грабежом и разбоем, нападавших на проезжающих и нередко вовсе прерывавших сообщение.

Кроме опасностей на дороге, ведущей в Грузию, жители пограничных селений немало терпели от набегов и хищничества народов, населяющих хребет Кавказских гор. Дагестанцы и лезгины беспрерывно вторгались в Грузию; соседи их, чеченцы, осетины и даже кабардинцы, производили грабежи, как по дороге, ведущей в Грузию, так и по сю сторону хребта на Кавказской линии. Они врывались в наши границы, грабили селения и уводили в плен жителей. Западнее их и ближе к Черному морю поколение черкасского народа также хищничало и грабило своих соседей, черноморских казаков.

Все эти народы делились на три части: кабардинцы и осетины считались нашими подданными; черкесы, известные в официальной переписке под именем закубанцев, находились под покровительством Порты и, наконец, чеченцы и лезгины считали себя вольными и независимыми. Незначительность боевых средств заставляла тогдашних главнокомандующих в том крае прибегать к системе не новой, но довольно верной и состоявшей в том, чтобы, поддерживая разные поколения горских народов в постоянной между собою вражде и ссоре, не допускать их до единодушия, могущего сделаться для нас весьма опасным. Такая система была тем необходимее, что не было никакого основания рассчитывать на верность даже и тех племен, которые считались в подданстве России. Кабардинцы и осетинцы точно так же хищничали в наших пределах, как чеченцы и лезгины. В этом было виновато отчасти кавказское начальство, допустившее послабление и злоупотребление власти.

4 декабря 1802 года князь Цицианов прибыл в Георгиевск, где был завален жалобами кочующих народов и горских племен, находившихся в зависимости России. Кучи просьб не удивили главноуправляющего; ему известно было, что азиатский человек считает своею обязанностью, при каждой перемене начальника, пожаловаться на старого, как бы он хорош ни был, и польстить новому, которого никогда и не видывал. Князь Цицианов знал, что с претензиями этими надо поступать очень осторожно, подходить к ним с некоторою долею сомнения и недоверчивости. Кляузы и жалобы из-за личной вражды он оставил без всякого внимания, но в числе просьб нашел такие, которые, заслуживая полного внимания, требовали исследования и наказания виновных.

Вышедшие из-за реки Кубани нагайские татары жаловались на своего пристава, обременявшего их поборами и разного рода мздоимством. Найдя жалобы татар основательными, князь Павел Дмитриевич сменил пристава и назначил на его место генерал-майора султана Менгли-Гирея. Прося утверждения императора на такую перемену, князь Цицианов находил необходимым изъять Менгли-Гирея из подчинения главному приставу кочующих народов и поставить его в прямую зависимость от главнокомандующего. Само слово «пристав» предполагалось уничтожить и заменить «начальником над бештовскими нагайскими татарами», так как слово «начальник» всегда пользовалось большим значением между азиатскими народами, чем слово «пристав»[15].

Получивши утверждение императора[16], князь Цицианов должен был устроить дела и другого кочующего народа – калмыков.

Дербетовская, торгоутовская и хошоутовская орды, составлявшие калмыкский народ, были в крайней бедности и стеснены в земельном отношении. Две первые орды кочевали на нагорной стороне реки Волги; на луговом берегу находилась только одна хошоутовская орда, а прочие не имели права переходить туда.

Песчаные степи без воды, леса и даже без всякой растительности были переданы в вечный удел калмыкам. В этой бесплодной пустыне передвигались они с места на место, подходили к Волге, Куме, Царицынскому уезду и к землям донских казаков. Приближаясь к пограничным селениям, калмыки всюду встречали сопротивление со стороны жителей, не допускавших их ни к хорошей воде, ни к удобным пастбищам.

«Если где города, – писал главный пристав калмыкского народа Страхов[17], – не присвоили себе калмыкских земель в расстоянии верст за 25 и 35, там астраханская казенная палата отдает их внаем за маловажную цену, на десять и даже двенадцать лет. Казачьи станицы, крестьяне, татары, малороссияне, почты, ватаги захватывают и присвояют себе землю в таком излишестве, в каком им только вздумается. К Каспийскому морю, в так называемых мочагах, кочуют бедные люди или, яснее сказать, нищие всех орд – там русские позволяют им питаться падалью и сусликами, но не рыбою, которая у всех во владении или на откупу».

С давних времен калмыки кочевали близ Астрахани на одном и том же месте, которое оттого и получило название Калмыкского базара, но в начале 1802 года и оно было отдано под поселение беглецам и бродягам, от которых калмыки принуждены были покупать «воду и огонь», подразумевая под последним плату за тростник на отопление в зимнее время. Отдача на четырехлетний откуп перевоза через реку Волгу окончательно убила промышленность калмыков, лишивши их права иметь собственный перевоз через эту реку. Калмыкский базар, будучи без земли и без перевоза, постепенно уменьшался и дошел до того, что к концу 1802 года в нем насчитывалось не более ста кибиток самых беднейших, таких, которым уйти было некуда.

Бедность и изнурение калмыкского народа усиливались еще от произвольных поборов, введенных наместником Чучей-Тайши Тундутовым. Утвержденный в звании наместника в октябре 1800 года, Тундутов собирал неограниченную подать со своих подвластных деньгами и скотом. Своею алчностью он окончательно разорил калмыков и довел их до невыразимой нищеты и бедности. Многие улусы, не имея утвержденных родовых владельцев, управлялись избранными, которые точно так же следовали примеру наместника и в свою очередь грабили народ, налагая на него произвольные поборы.

Обычай калмыков отдавать из трех сыновей непременно одного в духовное звание сделал то, что число духовенства превосходило численность всех прочих званий. Пользуясь огромным влиянием на народ, калмыкское духовенство составляло класс праздных тунеядцев, живших в изобилии за счет пота и труда ближних. Главнейшее занятие духовенства состояло в обогащении и внушении народу неповиновения, отчего во всяком возмущении оказывался главным зачинщиком и виновником или гелюпг (поп), или гецул (дьякон), а иногда и живой их бог лама.

Для обеспечения праздной жизни духовенства набожные владельцы отдавали духовенству в вечное владение большое число своих подвластных в прислугу хурулов (монастырей). Принявши название шабинеров, то есть монастырских, такие калмыки не платили уже податей и не отправляли общественных повинностей, вся тяжесть которых падала на остальное население. Точно так же не платили податей и так называемые тарханы, то есть люди, уволенные владельцами от всех повинностей и служб.

При всех этих бедствиях, калмыки изнурялись ежегодным нарядом 650 человек для содержания кордонной стражи. Наряд этот был сделан, в январе 1800 года, по высочайшему повелению, только на время, пока на смену донских полков, отпущенных на родину, прибудут новые. Этим повелением воспользовались, и командир Астраханского казачьего полка стал потом требовать ежегодно на службу по 650 человек калмыков с семью зайсангами[18]. Наряд этот стоил калмыкам ежегодно до тысячи человек умершими, столько же лошадей павшими и 65 000 руб. деньгами.

Находясь в заведывании особого пристава, калмыки управлялись народным советом, известным под именем «зарго». Составленный из восьми членов, избранных от всех орд, совет, или, лучше сказать, «суд зарго», выслушивал просьбы, отбирал от подсудимых показания и доказательства, тут же их рассматривал и постановлял окончательное свое решение. Решение основывалось на большинстве голосов; в случае же равенства или несогласия судей решение предоставлялось наместнику, но не иначе как с согласия зарго и русского пристава при калмыкском народе[19]. Постановление суда писалось прутиком на небольшой дощечке, известной под именем самры и намазанной салом, смешанным с золою. Написанное прочитывалось истцу и ответчику, а затем стиралось, и дело предавалось вечному забвению.

В продолжение зимних месяцев зарго закрывало свои действия, а в остальное время суд переезжал с места на место, так что люди бедные не могли догнать его. К тому же суд и расправа в зарго производились крайне беспорядочно и небрежно. Он не имел назначенного времени для заседаний и редко делал письменные постановления. Самое решение судей было до крайности оригинально и в большинстве случаев пристрастно. Выбранные владельцами из числа подвластных им лиц, судьи всегда почти склонялись на сторону, покровительствуемую владельцем, и всегда готовы были решить участь подсудимого по внушению свыше. Сделать это было нетрудно, потому что калмыкские законы не основаны ни на естественных, ни на положительных истинах. «Действия человеческие рассматриваются более по правилам, извлекаемым из обычаев, из коих большая часть уничтожена по неупотребительности, но судьи, по недостатку положительных законов, а всего чаще по пристрастию приводили обычай, на котором у сего народа основывается роковое определение. Всякое злодейство и даже самое смертоубийство наказывается взысканием скота, панцирей и вещей, которыми от всего откупиться можно. Если кто не в состоянии заплатить за воровство, то не только самого вора, но жену его и детей отдают обкраденному в вечное рабство без всякой вины их и участия в воровстве»[20].

В таком виде представилось состояние калмыкского народа князю Цицианову, когда он приехал в Георгиевск. Положение это, будучи крайне печальным, требовало преобразования общей системы управления и ограничения злоупотреблений. На первый случай признавалось необходимым обеспечить калмыков землею, и с этою целью были отправлены землемеры, которым вменено в обязанность привести в известность в губерниях Астраханской и Саратовской число земель, действительно принадлежащих городам, селениям, хуторам, садам, ватагам и другим заведениям. Все такие земли, прилегающие к реке Волге и ограниченные дорогою, проходившею из Астрахани в Кизляр, отмежевать общею чертою и тем означить границу их от степи, составляющей кочевье для калмыков.

Для прогона скота предполагалось отмежевать по Волге в разных местах землю шириною верст по пяти и более, которую и отдать в пользование калмыков. В их же распоряжение должно было поступить некоторое пространство речного берега для рыбных ловель и именно: часть лугового берега реки Волги до реки Узеней и Мочаги, с отделением некоторой части морских и волжских заливов. Различного рода затруднения[21], встретившиеся при размежевании, затянули дело, и только лишь в конце 1804 года все земли и право владения ими приведены были в известность.

С другой стороны, чтобы улучшить общественное положение калмыков, предполагалось изменить состав «зарго» и дать ему оседлость переводом в Астрахань на постоянное там пребывание. Признавалось необходимым установить, чтобы при каждом хоруле (монастыре) было не более 25 гелюнгов (попов), 25 гецулей (дьяконов) и 50 манджиков (учеников веры); постановить правилом, чтобы сверхштатное духовенство несло повинности наравне со всеми прочими; чтобы обычай из трех сыновей посвящать одного в духовное звание был уничтожен, тем более что он препятствовал размножению народа, так как все духовные обязаны были оставаться холостыми; постановить, чтобы лама не смел посвящать в духовное звание никого без согласия пристава; воспретить владельцам отдавать своих подвластных в шабинеры и совершенно уничтожить звание тарханов.

Необходимость этих преобразований сознавалась и народом, тяготившимся содержанием огромного числа духовенства и привилегированных сословий, но не имевшим голоса и сил предпринять что-либо в улучшение своего положения. «Калмыкский народ, – доносил Страхов князю Цицианову[22], – ожидает от покровительства вашего сиятельства защиты и благоденствия, равно и милостивого внимания к усердному о том ходатайству».

Несмотря на такую просьбу и полное желание главноуправляющего, положение калмыков было таково, что улучшить их состояние одним росчерком пера было невозможно. Чтобы достигнуть желаемого, необходимо было сделать коренные преобразования в управлении и притом в связи с их нравами и обычаями, характером и привычками. В короткое время пребывания своего на Кавказской линии князь Цицианов мог облегчить положение калмыков только уничтожением частных злоупотреблений и лишних поборов. Воспользовавшись смертью калмыкского наместника Чучей-Тайши-Тундутова, главноуправляющий просил императора вовсе уничтожить звание калмыкского наместника, с тем чтобы каждая орда управлялась отдельно и самостоятельно. Вообще же он находил необходимым изменить систему управления как кочующими народами, так и кабардинцами, находившимися в зависимости России.

Хищничество последних в наших пределах побудило князя Цицианова принять меры к его уничтожению. Вскоре после прибытия своего в Георгиевск он решился построить укрепление близ источника кислых вод, впоследствии названное «Кисловодском». Место, избранное для постройки укрепления, находилось в средоточии всех арбяных дорог к реке Кубани, сходившихся у самого вала укрепления. Затем за реку Кубань можно было пробраться только верхом, оставивши имущество внутри Кабарды.

Как только кабардинцы проведали о постройке укрепления, они поняли всю важность его и тотчас же явились к князю Цицианову с жалобою на стеснение их в пахотных и пастбищных землях. Старшины народа заявили при этом главноуправляющему, что они весьма много терпят от притеснения чиновников и казаков. Представители кабардинского народа говорили, что русские чиновники берут взятки и притесняют их; что подвластные и рабы их, убегая от своих владельцев в наши границы или укрепления, там задерживаются и им обратно не возвращаются; что от них требуют много рабочего скота, а за старый и негодный в работу скот берут особую пошлину, известную под именем тамкгг, что находящиеся на постах казаки причиняют обиды кабардинским пастухам, а при проездах кабардинцев ниже реки Малки грабят и убивают их.

Если претензия кабардинцев на стеснение их постройкою кисловодского укрепления не могла быть удовлетворена и считаться основательною, то заявление их по остальным пунктам имело значительную долю правды. Так, оказалось, что мост на реке Малке у Старого Екатеринограда был отдан на откуп, без всякой платы в казну, в руки частного лица, которое, построивши мост, брало произвольную пошлину за проезд, а с кабардинцев с каждого стада овец по два барана. Князья Большой Кабарды, враждовавшие с князьями Малой Кабарды и владевшие относительно большими средствами, притесняли последних, развращали узденей, принадлежащих владельцам Малой Кабарды, и выводили их из повиновения. С другой стороны, русские чиновники за деньги также держали сторону князей Большой Кабарды, недостаточно отличали лиц, преданных России, и не только не поддерживали их, а нередко даже и притесняли. Такие владельцы, в награду за их преданность России, были в презрении у своих единоверцев, слабы, неуважаемы в народе и в загоне у русских чиновников.

Те же князья, которые были богаты, не только безнаказанно занимались хищничеством, но, по ходатайству приставов, получали еще жалованье от нашего правительства.

«Над кабардинцами, – доносил впоследствии генерал-майор Дельпоццо[23], – имел власть всякий, кто только хотел быть их начальником, и притом всякий притеснял и грабил; в справедливых же просьбах им никогда не делано было никакого удовлетворения». Правда, хищнический образ жизни этого народа был причиною многих подозрений и давал часто случай обвинять кабардинцев в насилии и грабеже, но справедливо и то, что со стороны наших властей и даже самих поселян было допущено много злоупотреблений и несправедливых притеснений кабардинскому народу. Если, бывало, у кого-либо из поселян сведут ночью со двора несколько скотин, то в этом обвиняли кабардинцев, даже и в том случае, когда найденные следы неоспоримо доказывали, что украденный скот уведен внутрь наших границ. Поселянину на линии достаточно было сказать, что он ограблен кабардинцами, и заявить о количестве причиненного ему убытка, чтобы начальство Кавказской линии, без всякой поверки и удостоверения, требовало удовлетворения от кабардинцев.

Такого рода поступки вызвали энергический протест со стороны главноуправляющего. Князь Цицианов приказал обнародовать между жителями Кавказской губернии, чтобы они тотчас после похищения имущества давали знать о том на ближайший военный пост и капитан-исправникам, которые обязаны в управе земской полиции привести ограбленного к присяге в том, что показанная им потеря справедлива. Затем, капитан-исправник делает повальный обыск и исследует на месте, не произошло ли похищение от собственной оплошности или нерадения жалующегося, который только в случае своей невинности получает удовлетворение.

В предупреждение же возможности хищнических нападений жителям приказано ходить на полевые работы, если не целою деревнею, то не менее половины, и быть вооруженными; деревни обносить рвом и валом, на котором ставить палисад или сажать колючий кустарник, стараясь разростить его в рост человека и как можно гуще; каждому хозяину иметь по три «злейших собаки», которых на день привязывать, а на ночь спускать[24].

Делая все эти распоряжения, князь Цицианов не надеялся, чтобы они были в точности исполнены и чтобы положение края изменилось во многом. Злоупотребления слишком вкоренились в систему тогдашнего управления линии, и нужно было много усилий, чтобы привести все в должный порядок.

«Линия, – писал князь Цицианов графу Кочубею[25], – давно управлялась не начальниками, а канцеляриями их, следовательно, неопределенное жалованье чиновникам, окружающим начальника, было поводом к раздаванию его не по трудам, а по пристрастию к временщикам оного начальника. Так точно и я застал, как майорского чина секретарь получал из 5100 руб. суммы девятьсот рублей, а писцы без обуви; расходы из той же суммы на канцелярию так велики, что я уверен, что и в канцелярии вашего сиятельства столько не исходит; например, 12 стоп бумаги и 10 фунтов сургуча выходит в месяц. Потом казначейскую должность правил секретарь, которому и без того дела множество, а по сим причинам, не вспоминая о прошедшем, за необходимость счел привесть в ясность оную сумму, с тем чтобы на мое место поступивший так же, как и я, ограничен был в прихотях своих.

Совсем собравшись ехать в Грузию, ожидаю только ответа от царицы (Дарьи). Должен откровенно сказать, что гражданская администрация в том краю несообразна со внушением в обитателей новоприобретенной земли доброй надежды о порядке; власть гражданская с военною подо мною разделена, и вечные ссоры между ними останавливают деятельность и той и другой. Беспрестанные жалобы Лазарева на Коваленского, а паче сего последнего на первого отнимают у меня много времени на примирение их и, как кажется, до моего туда прибытия (зло?) пресечено быть не может».

Глава 2

Прибытие в Георгиевск уполномоченных от персидских ханов. Договор с ними. Цель этого договора. Затруднения, встречаемые в торговле на Каспийском море. Пособие и денежные выдачи некоторым горским владельцам. Предположения о занятии Дербента и Баку. Мнение о том графа Валериана Зубова. Рескрипт императора Александра I князю Цицианову

Как ни старался князь Цицианов скорее уехать в Тифлис, но не мог этого сделать ранее окончания дела по заключению дружественного союза с персидскими ханами и горскими владельцами, послы которых прибыли в Георгиевск еще до приезда туда нового главноуправляющего[26].

Для поддержания дружественного союза между соседними Грузии ханами приказано было еще генералу Кноррингу собрать послов этих владельцев там, где он признает это более удобным, и открыть с ними переговоры.

«Я положил, – писал император Александр I Кноррингу[27], – установить между помянутыми ханами и горскими владельцами, для общего их и народов их блага, твердый союз и дружеское под верховным моим покровительством согласие».

На этом основании было сообщено ханам и владельцам, что если они действительно желают себе и областям своим благоденствия, то для установления дружеской между собою связи и согласия съехались бы в одно место для личных совещаний или прислали бы своих уполномоченных.

Полагая, что представители ханской власти способны, подобно европейским дворам, заключать союзные трактаты и в точности исполнять их, наше правительство надеялось примирить их между собою путем переговоров и в то же время обеспечить нашу торговлю на Каспийском море.

Успешному ходу нашей азиатской торговли препятствовали многие причины, и в числе их, конечно, враждебные отношения, почти беспрерывно существовавшие между ханами и владельцами. Последние, находясь даже в мире и согласии между собою, нисколько не заботились о безопасности того пути, по которому проходили караваны с товарами. По дорогам от Шеки к Ганже (нынешний Елисаветполь), от Бойнака к Дербенту и через реку Самур из Кубы караваны не могли следовать от выезжавших на дорогу грабителей и разбойников, расхищавших товары[28].

Кроме того, торговля весьма много затруднялась неумеренностью собираемых пошлин, в особенности в Шеке. Этот платеж был тем более обременителен для торговцев, что плата за провоз товаров не имела определенных размеров, и каждый владелец брал в свою пользу столько пошлин, сколько хотел. Два каравана одинаковых размеров, с одним и тем же товаром и следовавшие по одной и той же дороге, платили не всегда одну и ту же пошлину. От прихоти хана или владельца зависела норма платежа, часто весьма значительная. При доставлении, например, товаров из Баку в Тифлис эта пошлина, или «рахтар», бралась пять раз. Наконец, варварское обыкновение приморских жителей, начиная от Ленкорани до реки Терека, грабить товары с судов, не оставляя даже рубашки на судовых служителях, окончательно подрывало всякую торговлю. В оправдание таких поступков прибрежные жители ссылались на императора Петра I, будто бы разрешившего им пользоваться всем тем, что волнением при крушении судна бывает выброшено на берег.

Все эти затруднения и происшествия были причиною того, что генеральный консул наш в Персии, узнав о предполагаемом союзном договоре с ханами и горскими владельцами, просил генерала Кнорринга внести в договор обязательство, чтобы каждый владелец заботился о безопасном проезде караванов через его владение; чтобы каждое селение, в окружности которого случится грабеж или разбой, отвечало за это; чтобы удовлетворение ограбленных купцов или извозчиков товарных производилось немедленно самим владельцем, если он не в состоянии удержать своих подвластных от грабежа или отыскать грабителя или вора.

С другой стороны, представлялось необходимым установить одинаковую пошлину за провоз товаров в каждом главном областном городе, каковыми были: Баку, Тарки, Дербент, Куба, Шемаха и Шека. Самые умеренные пошлины брали в Баку, с владетелем которого, как единственным лицом, было заключено условие, обязывающее хана запретить приморским жителям грабить товары и судовые припасы в случае крушения судна.

Известивши всех ханов о желании императора Александра, генерал Кнорринг назначил местом съезда город Георгиевск, а сроком для собрания 20 сентября 1802 года. С половины этого месяца стали уже собираться уполномоченные[29], заключение договора с которыми выпало на долю князя Цицианова, имевшего весьма невыгодное мнение о договаривающихся.

Вступая, по своей обязанности, в соприкосновение с различными ханами, хищными по наклонностям, коварными и вероломными по характеру, присущему всем азиятцам, князь Цицианов решился поступать с ними совершенно иначе, чем поступали его предместники. Вместо ласки и уступки в различного рода претензиях, по большей части неосновательных, новый главнокомандующий решился поступать твердо, быть верным в данном слове и исполнять непременно обещание или угрозу даже и в том случае, если бы она была произнесена ошибочно.

Князь Цицианов знал, что если владельцы входили в сношение с нами, если искали даже покровительства России, то только тогда, когда вынуждаемы были к тому обстоятельствами, собственною слабостью и ничтожеством. Беда проходила, обстоятельства изменялись, и ханы, уклоняясь от принятых ими обязательств, предавались по-прежнему грабительствам и хищничеству. Поступки их еще более убеждали князя Цицианова в необходимости принятия таких мер против своеволия ханов, которые бы подходили к условиям их быта. Поэтому в своих административных распоряжениях князь Павел Дмитриевич становился в положение азиятских владетелей. Каждый из ханов, принявших подданство России, был в глазах главнокомандующего лицом ему подвластным.

Относительно тех ханов, которые сохраняли еще свою независимость, князь Цицианов относился как сильный к слабому. Он поступал в этом случае точно так же, как поступали между собою ханы и даже мелкие владельцы. У азиатских народов тот из ханов, который сегодня победил, завтра же выкалывал глаза своему противнику и обращался с ним, как с рабом, до тех пор, пока слепец, при помощи других, не отмщал ему тем же. В истории азиатских народов не редкость встретить хана, несколько раз свергаемого и снова восстановляемого на ханстве, хана с выколотыми глазами и изувеченного.

«Ваше сиятельство, – писал князь Цицианов графу Воронцову[30], – изволите мне приказывать, чтобы я сказал свой образ мыслей о принимании горцев и персидских ханов в подданство.

Во исполнение чего, имею честь доложить со всею откровенностью и усердием к службе.

Подданство вообще ханов персидских и горских владельцев есть мнимое; поелику оно не удерживает их от хищничества и притеснения торговли. Владельцы же их удовлетворение делают так медленно, что иногда проситель больше от ожидания разоряется. Итак, чем менее подданства, тем менее оскорбления достоинству Империи, когда такой владелец пустыми переписками уповает отходить от прямого удовлетворения.

Теперь позвольте, ваше сиятельство, коснуться ныне поставляемой коалиции федеративной, в которой первое место занимает дербентский хан Ших-Али. Он требует войска: на что же? Чтобы Мустафу сверзить с владения Шемахи и поставить Касима, который обещал ему возвратить Сальяны, где большие рыбные ловли, приносящие 150 000 руб. дохода, присвояя их к Кубинскому владению, что и истина. Но какая польза России, чтобы дербентский хан был так силен? Он уже и соединением Кубинского владения с Дербентским более всех значущ. К тому же присвояет к себе Баку, под видом данника хана сего города, а если он все сие приобретет помощию российских войск, то, имея зятем шамхала Тарковского, может в большую заботу приводить здешние войска. Сей последний, то есть шамхал, так забылся, что, имея 6000 руб. жалованья, просил еще прибавки. Впрочем, в Азии политика есть сила; добродетель лучшая владельца – храбрость; способы – деньги для найма войска.

Итак, чем беднее, тем покойнее».

Различного рода претензии посланных и доверенных лиц затрудняли заключение договора настолько, что он мог быть окончен только 26 декабря и то с большими затруднениями.

Доверенный дербентского и кубинского Ших-Али-хана, чиновник его Медет-бек, по предварительному объяснению с главнокомандующим, не соглашался подписать условий вместе с другими, а требовал заключения особого договора, по которому хану его было бы дано войско и приличная сумма денег. Князь Цицианов, удивляясь такому требованию, просил от него письменного уведомления о причинах, которые воспрещают ему, в лице своего хана, войти в дружеское постановление с другими ханами и владельцами. Главнокомандующий ссылался на то, что предместник его, генерал Кнорринг, писал ко всем ханам о цели, с которою должны быть присланы в Георгиевск их уполномоченные.

Требуя ответа на другой день, князь Цицианов в то же время приказал прочесть ему постановление и внушить, сколько выгод теряет его хан, если будет исключен из числа договаривающихся. Медет-бек просил тогда позволения прийти к князю Цицианову для личных объяснений. Он извинялся и ссылался на недоразумение, происшедшее от дурного перевода сообщения, посланного генералом Кноррингом к Ших-Али-хану. Действительно, на русском языке было сказано, что о войсках будет трактовано после постановления, в татарском же переводе слова «после постановления» были вовсе пропущены. Сознаваясь в своей ошибке, Медет-бек не соглашался, однако же, подписать постановления в общем собрании всех поверенных, ссылаясь на то, что, по достоинству его хана, ему неприлично заседать вместе с поверенными дагестанских и горских владетелей. Тогда, по совету главнокомандующего, он сказался больным и подписал постановление у себя на квартире[31]. Подписание это заключалось в приложении печати, так как он и еще три других уполномоченных оказались неграмотными. Эти последние и того не могли сделать, потому что печатей не имели.

«На изъяснение мое с ними, – писал князь Цицианов, – о важности дела, по которому они присланы, и что к отправлению их должностей надлежало употребленным быть людям грамотным, тем паче что о письменном постановлении им было ведомо, отвечали они мне, что к владетелям их не было писано, чтобы доверенные от них присланы были знающие грамоту, а требовано только полномочных и верных, и что владельцы их, по известным их заслугам, верности и усердию, и дали им свои доверенности. Почему, вместо сих неграмотных доверенных подписались, по просьбе их, в присутствии моем другие. Относительно же печатей, как сии безграмотные, так и грамоту знающие отозвались, что они их не имеют и что печати у них имеют одни токмо владельцы».

Таким образом, грамотные подписали сами, а неграмотные попросили за себя подписать постановление, которым обязались оставаться всегда непоколебимыми верноподданнической обязанности их к русскому императору, предоставив себя его покровительству и защите. Именем своих ханов уполномоченные обещались оставить навсегда все бывшие между ними несогласия, вражду, ссору и неприязненные поступки. Оставаясь спокойными в тех владениях, в которых они утверждены грамотами русского императора, ханы и владельцы приняли на себя обязанность ограждать свои владения от неприятельских вторжений, принимая заблаговременно к тому меры и оказывая друг другу помощь и содействие своими войсками. Соединясь между собою тесным союзом и дружбою, они положили хранить оную свято; дали слово никогда не нападать на области своих союзников и им подвластных и ничем не оскорблять друг друга.

Споры свои, претензии и недоразумения решать третейским судом, а в случае неудовлетворения и этим способом, не поднимая оружия друг против друга, обращаться за решением к русскому правительству.

Соглашаясь прекратить грабежи вообще и расхищение товаров с разбитых судов, договаривающиеся определили одну общую пошлину, причем безопасность караванов обеспечивалась ответственностью самих ханов. В случае разграбления каравана владелец должен был удовлетворить немедленно обиженных и потом уже взыскивать со своих подвластных.

Таково было содержание заключенного на вечные времена договора, неисполнение которого влекло за собою строгое наказание, как со стороны нашего правительства, так и со стороны всех договаривающихся.

Заключившие договор владельцы не замедлили тотчас или сами, или через своих посланцев заявить нашему правительству кто жалобу или неудовольствие, а кто и просьбу. Деньги и жажда к приобретениям были главнейшим к тому побуждением. Так, 20 ноября умер табасаранский кадий Ростом-хан, о чем получено было известие от старшего сына его Абдула-бека. Последний просил утвердить его кадием, дозволить отправить своего посланца в Санкт-Петербург[32] и, наконец, разрешить ему выдачу того жалованья, которое получал его отец, и даже с тою прибавкою, о которой просил он за несколько дней до своей кончины. Не получивши еще сведения о том, что Абдула-бек избран и утвержден старшинами и народом кадием Табасаранским, князь Цицианов не выслал ему жалованья, получаемого покойным «за мнимое его подданство», как выражался главнокомандующий[33]. Он отвечал Абдула-беку, что в ожидании не только знаков, но и опытов его верноподданнической обязанности прибавка к жалованью и самое жалованье до времени отсрочиваются.

Одновременно с заявлением этой претензии князь Цицианов получил также и другие просьбы. Ростом-хан, уцмий Каракайдакский, просил защиты против соперника своего Рази, который хотел его свергнуть и захватить власть в свои руки. Рази жаловался на Ростом-хана, своего двоюродного брата, и просил о возведении его в достоинство уцмия, как принадлежащее ему по наследству. Из этой путаницы и жалоб можно было выйти только деньгами. Разию назначена ежегодная пенсия в 600 руб. до тех пор, пока он будет в точности выполнять договорные статьи о кораблекрушении. Табасаранские владельцы Сограб-бек-Маасум и Махмут-бек также получили по 450 руб. ежегодного содержания. Назначение этого содержания князь Цицианов полагал необходимым, по близкому их родству с кадием Табасаранским, получавшим также жалованье от нашего правительства. Эта раздача денег, хотя и долгое время не оказывала никакого почти влияния на поступки горских владельцев относительно России и подвластных ей народов, но казалась едва ли не лучшею системою из всех предпринятых нашим правительством. Противник этой системы, всяких пособий и вспомоществований князь Цицианов не отрицает, а в одном месте своих донесений сознается даже в том, что с течением времени эта раздача денег, до которых азиятские народы весьма жадны, может принести пользу.

«В настоящем дел положении, – писал князь Цицианов[34], – я вижу в одном только случае пользу определенного им жалованья, то есть давать награждение для того, чтобы можно было в наказание за их дурные поступки останавливать выдачу денег, как я сие учинил с уцмием Каракайдакским, за неудовлетворение пограбленных вещей с разбитого российского судна».

Конечно, этою раздачею денег мы взаимно не приобретали ни искреннего доброжелательства горских владельцев в России, ни ручательства в сохранении ими клятвенных обещаний, но, по крайней мере, говоря словами князя Дицианова, имели в руках своих орудие для их наказания; могли хотя временно показать, что наши отношения к ним изменяются и могут прийти в прежнее положение только при повороте ими на правильный и прямой путь.

С другой стороны, таким владельцам, каковы были кадий Табасаранский, шамхал Тарковский и уцмий Каракайдакский, денежные субсидии делались необходимыми. Владения этих трех лиц, простиравшиеся от Кизляра до Дербента, составляли непрерывную побережную часть Каспийского моря. Деньгами или другими какими-либо средствами, но нам необходимо было сохранять с ними дружеские отношения собственно для обеспечения нашей азиятской торговли.

Та же самая причина заставляла наше правительство обратить внимание на ханов Дербентского и Бакинского, владения которых также простирались по берегу Каспийского моря. По заключении договора посланец Шейх-Али-хана Дербентского объявил князю Цицианову, что имеет от своего хана повеление ехать в Санкт-Петербург с письменными и словесными поручениями, объявить которые главнокомандующему он не может. Догадываясь, в чем состоит просьба хана, князь Цицианов просил его сказать откровенно, сколько нужно хану войска и денег. Главнокомандующий обещал оказать ему помощь войсками, и даже скорее, чем деньгами. Медет-бек повторял просьбу о дозволении отправиться в Санкт-Петербург и уверял, что его хан охотно примет всякую помощь от русских. Помощь эта была необходима Шейх-Али-хану для борьбы его с ханами Шемаханским и Бакинским.

Область Бакинская в прежние времена принадлежала хану Дербентскому, и на этом основании Шейх-Али-хан все время хлопотал о том, чтобы возвратить ее и присоединить к своим владениям. Бакинский хан, игравший впоследствии столь значительную роль в судьбе князя Цицианова, был недоброжелателен к России. Как человек, Хусейн-Кули-хан был слаб, легковерен и скорее трус, чем храбр. Как правитель, будучи далек от предприимчивости и вял в делах, он легко поддавался влиянию своих приближенных чиновников, грабивших без милосердия его подвластных. Владея небольшим клочком земли с малым населением, Хусейн не смел и помышлять о сопротивлении другим ханам и не пользовался между ними никаким уважением.

Бесхарактерность и сознание своей слабости заставляли Хусейн-хана поддерживать постоянные сношения и связи с Мустафа-ханом Ширванским (Шемахинским), но связи эти были основаны на личной и необходимой его выгоде. Не имея никакой собственности, кроме города Баку, Хусейн был в полной зависимости от Мустафы, подпора и добрые отношения которого ему были столько же нужны, как человеку пища. Он сознавал, однако же, что и этот союз непрочен и что при первом удобном случае Мустафа не откажется наложить на него свою руку. Бакинское ханство со времени отделения от Дербентского недолго оставалось самостоятельным и независимым: оно скоро сделалось постоянным данником ханов Ширванских. Таким образом, находясь между двух огней, Хусейн мог считать себя повелителем ханства только до тех пор, пока сохранит добрые отношения с Мустафою и успеет оборониться от притязаний хана Дербентского.

Видя столь стесненное положение Хусейн-хана и желая присоединить бакинский порт к владениям России без военных действий, князь Цицианов старался, пользуясь положением хана, убедить его, что ему не у кого кроме России искать помощи, защиты и покровительства. С этою целью главнокомандующий поручил нашему консулу в Персии Скибиневскому намекнуть Хусейн-хану, что Шейх-Али-хан Дербентский просит у нас войска для действия против него, Хусейна; что если, для предупреждения совершенного разорения Баку, хан попросит для своей защиты ввести русский гарнизон в город, то в такой милости, может быть, ему и не откажут.

Смотря по откровенности Хусейн-Кули-хана и податливости его на подобное предложение, Скибиневский был уполномочен присовокупить, что если бы хану нужно было войско в самом скорейшем времени, то тотчас же присланы будут в Баку два батальона из Грузии.

Сообщение это, по-видимому, подействовало на бакинского хана, и мысль о присоединении Баку к владениям России, казалось, готова была осуществиться против всех ожиданий нашего правительства. Теснимый дербентским ханом, Хусейн надеялся теперь избавиться от его притязаний при помощи князя Цицианова, к которому и отправил своего посланного. Пробравшись втихомолку через Астрахань, Кизляр и Кавказское ущелье, посланный прибыл в Тифлис в марте 1803 года. Он привез письмо, в котором хан писал, что уполномочил своего молочного брата Ала-Верды-бека уведомить главнокомандующего «о покорности и послушании» хана русскому правительству.

Сознавая вполне, что князю Цицианову хорошо известны как характер, так и поведение хана, Хусейн не желал входить с ним в сношение и, надеясь обманом и различного рода изворотами усыпить бдительность нашего правительства в Петербурге, просил об отправлении своего посланного к высочайшему двору. Заручившись решением в Петербурге, он думал обойти князя Цицианова и получить помощь без всяких обязательств. Главнокомандующий не согласился на отправление в Петербург Ала-Верды-бека, и тогда последний передал ему письмо хана на имя императора, в котором тот, прося защиты, писал, что «все Высочайшие повеления будут приняты мною с покорностью».

В ответ на это Ала-Верды-беку было объявлено, что если он действительно имеет неограниченное полномочие от своего хана к заключению условий на уступку города Баку вместе с гаванью и на вступление хана в подданство России, то дал бы главнокомандующему письменное обязательство, которое могло бы служить документом и опорою для обеих договаривающихся сторон.

После предварительных и долгих объяснений Ала-Верды-бек написал собственноручно условия, по которым Хусейн-Кули-хан, со всем своим семейством, городом Баку и всем тем, что Баку издревле принадлежало, готов был поступить в подданство России «на вечные времена и непоколебимо». Обеспечение города, постройку пристани и других пособий для поддержания и развития торговли он предоставлял русскому правительству, а взамен того просил свободы вероисповедания, введения русского гарнизона в городе Баку для защиты его от внешних врагов, оставления образа правления страны на прежних правах в его власти[35] и, наконец, разрешение строить суда в Астрахани и отдавать их внаем.

Донося об условиях, заключенных с Ала-Верды-беком, и имея в виду, что для исполнения составленного предположения о пределах, которыми должны были ограничиться владения паши в Грузии и вообще в Закавказье, князь Цицианов признавал необходимым ныне же занять Дербент и Баку нашими войсками.

Указывая на выгоды иметь в своих руках столь важный порт на Каспийском море, каким был Бакинский, главнокомандующий просил об усилении его двумя полками и присовокуплял, что другого столь удобного случая для занятия этих двух пунктов не будет.

«Честолюбивый и предприимчивый Шейх-Али-хан, – писал князь Цицианов[36], – ищет, посредством нашего пособия, низвергнуть Мустафу-хана Шемахинского, дабы на место его поставить двоюродного брата его Касим-хана, который теперь находится в Дербенте и у которого за сию услугу намерен выговорить уступку провинции Сальян, по ханству Кубинскому, предкам его принадлежавшую. Посланец дербентский Медет-бек открыл мне, что он имеет письмо к вашему императорскому величеству и от помянутого Касим-хана, чаятельно в том же смысле.

Низвержение Мустафы-хана Шемахинского, яко явного недоброжелателя нашего, может немало споспешествовать к достижению желаемой цели, но коль скоро узнаю высочайшую волю вашего императорского величества приступить к предназначенному предприятию, то считаю еще полезнейшим утвердить на ханство Касима без помощи Шейх– Али-хана, а посредством Авар-хана Лезгинского, которого посланный Аджи-Муса-бек уверительно обнадежил меня, что, в доказательство верноподданнической их преданности к престолу нового и великого их монарха, они ожидают от меня с жадностью первого повеления, дабы выполнить оное с должною скоростью и точностью. А чрез сие, предварительно последующими происшествиями берег сальянский, необходимо нужный для охранения устья Куры, займется без малейшего затруднения нашим войском, и при первом знаке гарнизон дербентский приведет в послушание город и окружности.

В таковых обстоятельствах счел я нужным обнадежить посланца Шейх-Али-хана исходатайствованием для него всемилостивейшего позволения Вашего Императорского Величества отправиться в Санкт-Петербург, в ожидании которого предложил я ему ехать в Астрахань.

К сему осмеливаюсь присовокупить, что буде воспоследует высочайшая воля вашего императорского величества действовать, то для занятия приличными гарнизонами каспийских поморских городов, на которые устремятся первые мои начинания, нужно будет прибавить войска в мое распоряжение, по крайней мере девять батальонов; также усилить все прочие недостаточные мои по сему предмету способы».

Мысль о занятии Дербента и Баку обратила на себя внимание императора Александра и подверглась разным толкам. Граф Валериан Зубов, от которого потребовано было мнение, полагал, что занятие вообще всех прибрежных городов по Каспийскому морю он считает преждевременным. Для окончательного решения граф Зубов считал необходимым иметь подробные сведения о том: сколько князь Цицианов предполагает употребить войска на высадку? Довольно ли для этого судов на Каспийском море? Каким образом будут продовольствоваться войска? И наконец, по занятии этих пунктов нашими войсками, необходимо было решить предварительно вопрос: какое устройство и управление они должны будут получить, для более прочного утверждения нашего в тех местах? Имея все уже готовым, князь Цицианов, конечно, мог бы действовать с успехом, «а без сего, – писал граф Зубов[37], – князь Цицианов, со всею деятельностью своею и способностями, едва ли что-либо сделает в наступающую навигацию. Я думаю, что в течение нынешнего года все внимание его главнейше должно быть обращено на устроение Грузии и на распространение колико возможно ее пределов. Польза от сего – важнейшая всех, ибо сим упрочивается все последующее».

Во всяком же случае, по мнению графа Зубова, экспедиция эта ни в каком случае не могла быть предпринята ранее мая месяца 1804 года. Продовольствие войск представляло более всего затруднений. Астрахань, сама питаясь привозным хлебом, едва ли могла снабдить достаточным числом провианта, нужного для экспедиции. Поэтому князю Цицианову пришлось бы заготовлять его в Саратове и Волжске, в которых покупка производилась обыкновенно зимою, время, в которое его наиболее подвозилось в эти города. К тому же доставка провианта оттуда в Астрахань была затруднительна и требовала значительного времени.

С другой стороны, князь Цицианов, считая необходимым занять Дербент, просил о прибавке войск, которых назначить было неоткуда, и полагал поставить Касима ханом Шемахинским без помощи Шейх-Али-хана Дербентского при одном только содействии хана Аварского. Это последнее намерение уже само по себе не ручалось за хороший успех. Как только наши войска заняли бы Дербент, Шейх-Али-хан увидал бы, что мы вовсе не расположены содействовать ему к возведению Касим-хана на шемахинское ханство, то, конечно, он понял бы и разгадал причины, заставившие наше правительство согласиться на занятие Дербента. Занятие это могло иметь тогда весьма дурное следствие: оно подорвало бы окончательно всякую доверенность к русскому правительству со стороны всех горских владетелей. Мы же переживали в то время такую эпоху, когда доверие это было нам необходимо гораздо более, чем во все предыдущие и последующие времена. Интриги и происки Шейх-Али-хана Дербентского теперь еще более увеличивали бы наши затруднения. Невыгоды были так очевидны и уважительны, что император не согласился на предложение князя Цицианова занять Дербент нашими войсками.

Но, не отвергая пользы приобретения этого города и колеблясь в окончательном решении, император Александр требовал от главнокомандующего, прежде разрешения ему действовать наступательно, самого подробного и основательного обсуждения местных обстоятельств[38].

«Доныне же, – писал император, – намерение мое относительно экспедиции на Баку и Сальян есть то, чтобы оная не прежде получила свое начало, как во-первых, по зрелом соображении всех обстоятельств и, наконец, по снабжении вас точными и поколику можно надежными средствами для произведения ее в действо с желаемым успехом. А поколику для учинения распоряжений сих естественным образом потребно будет немалое время, то в сем рассуждении и предполагаю я, что событие этой экспедиции не может ранее воспоследовать, как весною будущего 1804 года».

В другом рескрипте, подписанном и отправленном с тем же курьером, император предоставлял исполнение предположений князя Цицианова его собственному усмотрению.

«Хотя в рескрипте моем, – писал Александр[39], – с сим же курьером к вам отправленном, уведомил я вас, что экспедицию на Баку и Сальян и прочие побережные места Каспийского моря почитаю я рановременною; о занятии же Дербента сообщил я вам представляющиеся рассуждения касательно встревожения прочих ханов и препоны, от того случиться могущей, произведению в действо последующего. Но дознанное мною усердие к службе и отличные способности ваши склоняют меня оставить беспрепятственно на произвол ваш ожидать ли совокупления недостающих у вас средств, или, довольствуясь теми, кои уже в руках ваших находятся, приступить к исполнению предначертанного плана, особливо если найдете вы, что самые обстоятельства того края требуют оный не отлагать.

Между тем указал я государственной адмиралтейств-коллегии поручить вашему ведению флотилию Каспийского моря; девять же батальонов, просимых вами, отрядить я не могу. Если, не получа сего усиления, найдетесь вы в состоянии, не обнажив Кавказской линии и оградя границу сию от набегов горских народов, предпринять экспедицию на побережные места Каспийского моря, то я на то соглашусь, оставляя вашему соображению как продовольствие войск, так и устроение мест сих по занятии оных; уверен будучи, что вы все распорядите образом, соответственным пользе государства и собственной вашей чести, а равномерно не предпримете ничего, не будучи заранее удостоверены в благонадежности успеха».

Хотя после этого главнокомандующий и не должен был рассчитывать на присылку новых войск в Грузию, но он надеялся, что с переменою обстоятельств наше правительство не упустит случая воспользоваться согласием бакинского хана вступить в подданство России.

«Дерзаю всеподданнейше присовокупить, – писал князь Цицианов в одном из своих донесений, – что упущение столь удобного случая занять город Баку и присоединить оный к Всероссийской державе, без чувствительного казенного иждивения, почел я противным обязанностям, на меня возложенным, и усердию моему к службе и потому для выполнения в точности священной воли вашего императорского величества буду ожидать на сие решительного повеления».

Считая себя, в случае отказа, окончательно парализованным в своих действиях, князь Цицианов просил содействия канцлера и писал ему, что без присылки новых войск не представляется никакой возможности занять Баку. Рассчитывая, что на этот раз представление его будет иметь успех, и зная, что приобретение Баку, а тем более при добровольной уступке не было противно общим предначертаниям и инструкции, ему данной, главнокомандующий поручил шефу астраханского гарнизонного полка, генерал-майору Завалишину, заготовить провиант, необходимый для продовольствия отряда. На обязанность его же возложено узнать и приторговать, почем возьмут за доставку хлеба в Баку на наемных транспортах, для прикрытия которых приказано было приготовить в Астрахани два или три военных судна, могущих служить при удобном случае и для дальнейших предприятий наших на западном берегу Каспийского моря.

В то же время, для отвлечения внимания Шейх-Али-хана Дербентского от всех движений и действий, главнокомандующий послал к нему нарочного с письмом, в котором говорил, что будто бы получил разрешение императора Александра на возведение Касима на ханство шемахинское и потому готов приступить к этому по обоюдному соглашению в действиях. Князь Цицианов писал хану Дербентскому, что, удовлетворяя его желаниям, он считает затем ненужным отправление посланца его Медет-бека к высочайшему двору. Генерал-майор Завалишин же, при вручении письма князя Цицианова посланцу дербентскому, находившемуся в Астрахани, как бы в виде особой к нему откровенности, должен был сказать, что вооружение флотилии нашей производится для наказания хищных подданных уцмия Каракайдакского, разграбивших судно одного из наших астраханских купцов. Впрочем, восстановление Касим-хана главнокомандующий считал и для наших видов небезвыгодным; он даже думал при удачных и удобных обстоятельствах приступить к действительному исполнению этого. Во всяком же случае, проволочку времени в переговорах с Шейх-Али-ханом Дербентским он считал необходимой.

«В заключение сего, – доносил князь Цицианов, – приемлю смелость всеподданнейше представить мнение мое благоусмотрению вашего императорского величества по поводу изображенного сомнения, не откроются ли через сие прежде времени настоящие виды наши и не поколеблется ли тем доверенность к нам прочих ханов? Поелику ни один народ не превосходит персиян в хитрости и в свойственном им коварстве, то смею утвердительно сказать, что никакие предосторожности в поступках не могут удостоверить их в благовидности наших предприятий, когда заметить можно даже в нравах грузинского народа, почерпнувшего из Персии, вкупе с владычеством неверных, некоторую часть их обычаев, что самые благотворные учреждения правительства нередко приводят оный в сомнение и колеблют умы недоверчивостью. Водворение в Грузии российского могущества не переставало тревожить персидских ханов, а паче Баба-хана, который изъявлял неоднократно на Грузию свои притязания. Если некоторые адербейджанские ханы оказывали дружелюбие и наклонность к российскому правительству, то в чистосердечии их с основательностью ручаться не можно, да и больше есть причины думать, что они сие делали от страха, а не от усердия.

Страх и корысть суть две господствующие пружины, коими управляются дела в Персии, где права народные, вкупе с правилами человечества и правосудия, не восприяли еще своего начала, и потому я заключаю, что страх, наносимый ханам персидским победоносным оружием вашего императорского величества, яко уже существующий, не может вредить нашим намерениям, поколику почитаю я оный для них необходимым. Напротив того, причины доверенности к будущим подвигам нашим имеют уже твердое основание у соседственных народов, которые, удостоверясь, очевидно, в благости российского правления, несмотря на злоупотребления, при первом шаге в Грузии вкоренившиеся, по всеобщему разуму милосердых законов вашего императорского величества, ограждающих личность и собственность каждого, единодушно воздыхают о событии того происшествия, когда они соделаются подданными сильной и правосудной державы и чадами единого милосердного отца. Армяне, населяющие большую часть адербейджанских провинций, по единому христианству и по уверенности их в торговом промысле, под защитою российского правительства, питают, для собственного блага, основательную к нам преданность и желание видеть скорейшее и благоуспешное водворение в сих странах российского владычества и взывают ко мне ежедневно о поспешении экспедицией на Эривань. Из всего сего явствует, что могущества российского оружия трепетать должны единые неправедные и бесчеловечные власти ханов персидских и корыстолюбивые сообщники насильственного их правления. Ибо многие поколения, даже магометанского исповедания, а паче татарские, ищут позволения и удобного случая переселиться в пределы грузинские».

Когда в Петербурге получено было первое сведение о переговорах, начатых князем Цициановым с бакинским ханом, наше правительство сделало распоряжение о скорейшем отправлении в Грузию двух полков с Кавказской линии[40]. Поводом к тому было составившееся убеждение, что с горскими владельцами нет возможности поддерживать дружеские отношения одними договорами и что только одна сила могла удержать их в пределах покорности.

В самом деле, чего можно было ожидать от мнимого подданства всех дагестанских владельцев? Чем возможно было удержать от варварских обычаев народы, закоренелые в грабительстве? Не только простые договоры, но и жалованье не могло служить в этом случае обеспечением. Одна военная сила могла держать их в страхе и покорности. Они присягнули на верность подданства России; все, как мы видели, заключили с нами союзное постановление и клялись в верности, и тут же своими поступками нарушали клятву.

«Вражда есть пища и упражнение горских народов, – писал князь Цицианов императору Александру[41]. – Видя силу российского оружия, в Кавказе водворенного, они прибегают к нам, прося друг против друга помощи, и таким образом сами ходатайствуют о собственной своей гибели. Не смея одобрить пред человеколюбивым сердцем вашего императорского величества сию систему завоевания, должен сказать, что она необходима в настоящих обстоятельствах. Единое обеспечение астраханской торговли достаточно, чтоб подвигнуть к занятию западного берега Каспийского моря до местечка Сальян, не говоря уже о положении Грузии, которая требует неминуемо вернейших границ и распространения оных, для первоначальной уверенности и удобности к сообщению, по крайней мере до Каспийского моря».

Между тем князь Цицианов сообщил хану Бакинскому, что император Александр, соглашаясь, на основании заключенных условий, принять хана в подданство, не изъявил согласия оставить в руках хана смертную казнь. Главноуправляющий уведомил при этом Хусейна, что войска, назначенные для занятия Баку, прибудут туда вскоре. Одновременно с этим сообщением Ала-Верды-бек, при возвращении своем из Тифлиса, был задержан Мустафою-ханом Ширванским, который, проведав об искательстве Хусейн-хана, отнял от посланного все бумаги и под пыткою допрашивал, нет ли еще каких секретных поручений от главноуправляющего к бакинскому хану. Этот поступок шемахинского хана, имевшего в самом городе Баку многих приверженных людей и вследствие того большое влияние на хана, испугал последнего. Подстрекаемый окружающими, Хусейн не признал договора, заключенного Ала-Верды-беком, о чем и сообщил князю Цицианову, говоря, что постановление это заключено против воли его и что Ала-Верды нарушил данные ему наставления и полномочия[42].

Отказ этот в исполнении условий, только что заключенных, не мог вызвать энергических действий с нашей стороны. Князь Цицианов был бессилен для того, чтобы употребить в дело оружие и силою заставить бакинского хана исполнить постановления. Бывшая в распоряжении главноуправляющего флотилия наша на Каспийском море была так неисправна, что не могла тотчас выступить в море, а отделить часть сухопутных войск для действия против Баку было также невозможно. Поэтому князю Цицианову оставалось ожидать удобного времени к тому, чтобы силою заставить Хусейна исполнить заключенные условия. Зная коварство всех азиатских владельцев, петербургский кабинет принял довольно равнодушно известие об отказе бакинского хана и, приписывая главную причину проискам Мустафы-хана Ширванского, поручил князю Цицианову стараться склонить последнего ко вступлению в подданство России, так как, по соображении хода дел и по мнению нашего правительства, покорение Шемахинской провинции должно было служить преддверием для занятия Баку[43].

Глава 3

Прибытие князя Цицианова в Тифлис. Отправление лиц грузинского царского дома в Россию. Письмо царевича Юлона к Цицианову и ответ на него. Отправление царевичей Вахтанга и Давида. Бегство из Тифлиса царевича Теймураза. Письмо к нему князя Цицианова. Обстоятельства вынуждают отправить силою царицу Марию (или Мариам) в Россию. Распоряжения к ее вывозу. Убийство генерала Лазарева. Отправление царицы в Воронеж и заключение ее в монастырь. Письмо царицы к императору Александру I

Сдавши начальство на Кавказской линии генерал-лейтенанту Шепелеву, князь Цицианов 20 января 1803 года отправился в Тифлис, где предстояла ему крайне щекотливая деятельность уничтожить интриги лиц царской фамилии, простиравшейся вместе с родственниками и свойственниками до 90 человек обоего пола.

Рассказывая о состоянии Грузии при последних царях, мы имели случай видеть те грабежи и притеснения, которым подвергался народ от царевичей и царевен, не повиновавшихся царской власти и враждовавших между собою.

После смерти Георгия вопрос о престолонаследии вызвал интриги лиц царского семейства, как между собою, так и среди народа, который они подговаривали в свою пользу, волновали и в то же время грабили и притесняли. Грузины искали спокойствия, желали подданства России, а царевичи старались противодействовать этому и восстановить их против нашего правительства. Борьба партий вызвала волнения, которым князь Цицианов хотя не придавал большего значения и не называл их, подобно Коваленскому, бунтом, но не мог не признать, что единственным средством прекратить эти волнения и водворить спокойствие в Грузии было отправление в Россию всех членов царского дома.

Такое удаление, хотя бы и временное, вызывалось желанием блага грузинскому народу и было вместе с тем согласно с видами нашего правительства, полагавшего «усилить меры к вызову в Россию царицы Дарьи и прочих членов царского дома, коих присутствие в Грузии всегда будет предлогом и причиною неприятельских партий»[44]. Дело это казалось тем более легким, что царица Дарья сама заявляла готовность ехать вместе с дочерьми в Россию, но готовность эта, как увидим ниже, была только на словах, а не на деле.

В августе 1802 года Дарья писала императору, что давно желала отправить к нему просьбу о разрешении ей ехать в Россию, но что этому мешал будто бы караул, «приставленный в самом доме моем». Жалуясь на свое положение, царица писала, что если она не удостоится лично «поклониться» императору, то такое несчастное и оскорбительное состояние может повергнуть ее в гроб[45]. Не довольствуясь этим заявлением, Дарья отправила одновременно письма императрицам Марии Феодоровне, Елисавете Алексеевне и князю Куракину, которого просила употребить свое содействие к скорейшему вызову ее в Россию. «Сим одолжите меня навсегда, – писала она, – облегчите наложенную на мне несказанную печаль и заставите быть всегда вам благодарной»[46].

Жалобы на притеснения и установленный за нею присмотр были конечною целью письма, а между тем в Петербурге верили в чистосердечное желание царицы выехать в Россию. Император Александр с свойственною ему деликатностью и предупредительностью торопился сообщить царице, что князю Цицианову повелено предоставить ей все средства и удобства к предстоящему путешествию. «Нахожу совершенное удовольствие, – писал император[47], – снова уверить вашу светлость, при сем случае, что мне приятно будет видеть вас в столице».

Желая вместе с тем показать свое расположение к царевичам, бывшим в Санкт-Петербурге, император простер свое внимание до того, что приказал передать в Каменноостровском театре ложу в постоянное распоряжение царевичей[48].

Пользуясь отправлением к царице писем особ императорского дома, князь Цицианов присоединил и свое, в котором писал Дарье, что остается в Георгиевске только для того, чтобы встретить там царицу прилично ее сану и облегчить ей путешествие в столицу. Князь сообщал царице, что поручил генералу Лазареву и правителю Грузии Коваленскому устроить ее путешествие настолько удобным, чтобы она не могла «обрести ни малейшей разности между оным и тифлисскими улицами»[49].

Главнокомандующий высказал надежду, что не более как через три дня она соберется и отправится в путь.

Сомневаясь, однако же, в искренности желаний царицы, князь Цицианов решился все-таки выждать в Георгиевске ответ ее на письмо императора Александра и, в случае неудовлетворительности его, ехать туда немедленно самому, с тем чтобы принять решительные меры к отправлению в Россию всех членов грузинского царственного дома[50].

Предположения князя Павла Дмитриевича совершенно оправдались. В Новый год, в полдень, Коваленский, которому поручено было передать письма, приехал к царице Дарье и застал ее окруженною детьми. Он передал ей письма, и царица тут же прочла их.

– Какой ответ дадите относительно отъезда? – спросил Коваленский.

– По причине праздника, – отвечала она, – я не могу так скоро дать ответа. Прошу вас к себе вечером, а между тем подумаю об этом и прочту со вниманием письмо его императорского величества по переводе его, ибо оно прислано без перевода.

Вечером Дарья объявила Коваленскому, что после болезни, которою страдала более месяца, чувствует себя настолько слабою, что не может пройти по комнате, и потому, как ни лестны для нее высочайшие приглашения и сколь ни важен сей отъезд для собственной ее пользы, но все-таки она не решается пуститься в путь при ее слабости, преклонных летах и в настоящее суровое время. Царица объявила, впрочем, что воспользуется монаршею милостию при первом удобном случае[51].

На другой день нового года Дарья отправила ответное письмо князю Цицианову, в котором высказалась вполне хитрая женщина, какою она и была в действительности. Царица писала, что, получив письмо главнокомандующего, она исполнилась матернего чувства, вспомнив как о своем муже Ираклии II, так и об отце князя Павла Дмитриевича, «между коими была величайшая связь дружбы». Ссылаясь на свою болезнь и отказываясь ехать в Россию, она просила князя Цицианова не ожидать ее в Георгиевске, а ехать скорее в Тифлис. Не отвергая того, что поправляется от одержимой ее болезни, Дарья высказывала боязнь, чтобы поспешные сборы и отправление «не учинились вечною препоною удостоиться поклонения его императорскому величеству»…

«Желательно мне было, – писала царица[52] в заключении своего письма, – продлить сие письмо так, как приятно матери беседовать с сыном своим возлюбленным, но причиною краткости есть поспешность моя к ответам. Прошу вас принять сие яко сын от матери».

Одновременно с этим находившийся в Грузии для горных изысканий граф Мусин-Пушкин писал князю Цицианову[53], что «хитрость и недоверчивость, в сердце царицы вселившиеся, препятствуют несравненно более ее отъезду, нежели болезнь, от которой она освободилась. Правда, что еще слаба и через три дня ехать невозможно, но через две недели ежели только на сие решится, то выедет».

Граф Мусин-Пушкин полагал, что присутствие самого князя Цицианова в Тифлисе может ускорить развязку этого дела, и потому советовал ему поторопиться приездом. Хотя царица Дарья и писала князю Цицианову, что слабое здоровье не дозволяет ей выехать, но из разговора графа Мусина-Пушкина с царевичем Вахтангом можно было заключить, что Дарья все-таки может определить крайний срок для своего выезда. Пользуясь случаем, граф Мусин-Пушкин предложил Вахтангу проводить царицу до русской столицы.

– Я лучше останусь слугою в Грузии, – отвечал царевич, – чем поеду в Петербург.

– Вы ничем не оправдаете себя перед светом, – говорил Мусин-Пушкин, – и перед собственным сердцем и совестью, если в преклонных летах матери и при слабости ее здоровья никто из сыновей не проведет ее если не до столицы, то по крайней мере до Кавказской линии.

– Католикос (царевич Антоний) мог бы всего удобнее ехать, – заметил Вахтанг, – и я поговорю с ним об этом.

Граф Мусин-Пушкин изъявил желание сам видеть царицу, и Вахтанг обещал доложить ей и устроить свидание.

«Между тем не надеюсь я, однако же, – писал Мусин-Пушкин князю Цицианову, – чтобы без вашего присутствия и вторичного настояния решилась она ускориться с отъездом, почему прибытие ваше толико нужное и по множеству причин, и по сей важнейшей необходимо. Думаю, впрочем, что заманить никоторого из членов царской фамилии в Россию нелегко и что дотоле в отговорках не будет недостатку, доколе побуждениями страха, а не дружественными убеждениями к таковому отъезду принудятся. Доколе же из Грузии не удалятся, не будет здесь ни порядка, ни тишины».

Все эти известия и заставили князя Павла Дмитриевича поторопиться отъездом в Тифлис[54], где присутствие его было крайне необходимо для успокоения всех партий и народа.

Будучи недовольны русским правлением, грузины видимо волновались; все состояния жаловались на притеснения чиновников и, чтобы избавиться от них, хотели просить об утверждении царем одного из царевичей.

– Народ, стеная под игом царей и их многочисленной фамилии, – говорил Лазареву князь Герсеван Чавчавадзе, – и не могши сего переносить, прибегнул к высокому покровительству государя императора, надеясь избавиться от сего ига, но ныне они еще больше под оным стенают. Прежде их неудовольствие и стенание происходили от фамилии, которая многие годы над ними господствовала и которую они привыкли почитать своими господами, а теперь становится для них несносным.

– Напрасно они так горячатся, – отвечал Лазарев, – гораздо полезнее потерпеть немного. Как только князь Цицианов приедет сюда и ему народ заявит о своих нуждах, то, конечно, получит удовлетворение и будет наслаждаться благоденствием, как и мы наслаждаемся под державой милосердого нашего государя.

– Будучи долгое время в России, – заметил на это князь Чавчавадзе, – конечно, я все знаю, но другие такого терпения не имеют.

Последние слова относились до князей, потому что простой народ был предан России, но князья, привыкшие к своеволию, ненавидели нас[55].

1 февраля[56] 1803 года князь Цицианов приехал в Тифлис, где ожидали его со страхом и надеждою. Одни опасались преследований за злоупотребления власти и лихоимства, другие, как, например, лица царской фамилии и ее приверженцы, мечтали о восстановлении на престоле дома Багратионов. Последние полагали, что главнокомандующий, как грузин по происхождению, будет работать в их пользу, – но ошиблись. Князь Цицианов видел только одно спасение для Грузии – это окончательное удаление из страны всех членов царского дома и прекращение беспорядков, вкоренившихся в составе русского правления. Он начал с того, что удалил Коваленского от должности правителя Грузии и, не видя возле себя из гражданских чиновников ни одного такого, который мог бы занять его место, назначил правителем генерал-майора Тучкова. Сознавая, что назначение военных чинов на гражданские должности могло бы ослабить и без того незначительные боевые средства, князь Цицианов просил прислать в Грузию людей достойных, знающих и честных.

«Благоволите, ваше сиятельство, – писал он графу Кочубею[57], – вспомоществовать бедному краю сему людьми усердными и бескорыстными, а по недостатку в оных хотя такими, которые бы Грузию не почитали Иркутскою губерниею. Высочайше назначенное по штату жалованье превышает все оклады, по другим губерниям существующие, но набранные сюда разночинцы превышают меру всякого воображения. Я нахожусь в таком непостижимом положении, что, видя явные злоупотребления их, не могу преследовать, ибо все разбегутся, и, следовательно, дурное течение дел придет еще в худшее состояние или вовсе остановится».

Князь Цицианов просил назначить к нему людей лучших, «в коих нужда для сохранения доверенности к новому правительству увеличивается по мере отдаления мест, куда они определяются»[58]. Просьба главнокомандующего была услышана, и император приказал назначать в Грузию чиновников с строгим выбором[59] и преимущественно греческого исповедания, соответствующих «образу мыслей в Грузии, где жители очень много привязаны к обрядам религии»[60].

Поставляя себе первым правилом искоренение злоупотреблений и беспорядков и зная, что причиною последних во многих случаях были лица царского семейства, князь Цицианов старался познакомиться с ними, узнать характер и образ мыслей каждого. Тотчас по прибытии в Тифлис главнокомандующий разослал всем членам царского дома высочайшие грамоты и виделся со всеми. Вдовствующая царица Дарья, «которая всем здесь руководствует», как доносил князь Цицианов[61], лично объясняясь с ним, говорила, что она действительно прежде имела намерение ехать в Россию и даже просила о том, но думала, однако, что ее одну только призывают туда. Теперь же, видя, что ее понуждают к тому вместе со всеми, по болезни своей, столь дальнего путешествия предпринять не может. Впоследствии, уступая требованиям князя Цицианова, она говорила, что готова отправиться в Россию, но не ранее апреля месяца, просила отпустить ей 10 000 руб. для приготовления всего необходимого к отъезду и для содержания 50 человек свиты, которую она считала необходимым взять с собою.

Царевич Давид, несмотря на убеждения, по выражению князя Цицианова, «иначе как под стражей» ехать не соглашался. Царевич Вахтанг «из всех хитрейший», при особенном свидании с князем Цициановым, в котором последний объявил ему непременное желание императора Александра о выезде царской фамилии из Тифлиса, в горести и со слезами говорил, что он решится лучше в Грузии землю копать, нежели ехать в Россию, и «наконец, доносил главнокомандующий, по настоятельному убеждению моему, с объяснением собственной пользы его, могущей воспоследовать от немедленного повиновения, привел меня в крайнее замешательство, бросясь к ногам моим и прося помилования. Такое упорство, единодушно от всех оказываемое, подтверждает частично мнение о слухах, разнесшихся в Грузии, что со вскрытием весны царевичи Александр, Юлой и Парнаоз, покровительствуемые Баба-ханом, намерены со всех сторон, с помощью лезгин, сделать нападение, для восстановления на царство одного из рода Багратионовых. По легковерию грузинского народа, дела здесь управляются разглашением разных слухов, часто самых неимоверных. С приезда моего разнеслось здесь известие, якобы из Санкт-Петербурга привезенное, что к вызову царской фамилии я не имею другого от вашего императорского величества полномочия, как только приглашать их к тому доброю волею».

Слухи эти отчасти подтверждались и словами Коваленского, который, считая свое положение в Тифлисе крайне щекотливым и опасаясь потерять значение в глазах грузин, все еще старался показать, что ему известны самые сокровенные намерения нашего правительства. Посетивши однажды царицу Дарью, Коваленский успокаивал ее и говорил, что отъезд в Россию совершенно зависит от ее воли.

– Вы не беспокойтесь, – говорил он, – если вы своею волею не соизволите ехать, то никто вас силою отправить не может.

– Буде князь Цицианов о том узнает, – заметила на это царица Дарья, – то вам будет худо.

Обнадеживания Коваленского не успокоили Дарью, но послужили источником для многих толков в городе.

– Удивляюсь, – говорил придворный лекарь Татула, – как русские генералы противоречат друг другу: князь Цицианов стращает царицу Дарью, что насильно вывезет ее в Россию, а Коваленский публично ее уверяет, что он сделать это не имеет права.

Последние слова были впоследствии переданы князю Цицианову. Главнокомандующий призвал к себе Татулу, который письменно подтвердил справедливость сказанного Коваленским[62]. Не ограничиваясь этим и желая проверить показания придворного медика, князь Цицианов отправил письмо Татулы к царице, на котором та написала: «Я, царица Дарья, свидетельствую в истине сего письма и подписываюсь» [63].

Коваленский отрицал справедливость этого обвинения и говорил, что князь Цицианов, зная, что Татула личный его враг, «через его посредство, склонил болящую и запуганную уже царицу к подписанию такого на счет сей показания, какое ей было поднесено». В оправдание себя Коваленский представил министру внутренних дел письмо царицы Дарьи, писанное рукою ее дочери царевны Феклы, которая, по его словам, была при упоминаемом посещении[64]. В день отправления этого письма по Тифлису распространился слух, что царевны Кетевана и Фекла, из расположения к Коваленскому и для написания в его пользу письма, похитили у спящей царицы именную печать, которую грузины весьма часто прикладывали вместо подписи. Проснувшись и не найдя печати, царица Дарья весьма беспокоилась, но скоро узнала истинную причину похищения. Тогда она написала письмо князю Цицианову, в котором подтвердила свое прежнее показание.

«Известилась я, – писала Дарья[65], – якобы вам донесено, что будто дала я теперь г. Коваленскому письмо, противное тому письменному лекаря Татулы свидетельству, которое мною подписано и утверждено печатью. Уверяю я вас клятвою, что никакого я ему письма не давала, да и в мыслях я не имела. А если кто от имени моего сделал письмо и имеет, то уверьтесь моею клятвою, что того и в мыслях моих не было и оно ни за рукою, ни за печатью моею. При множестве вымышленных на меня клевет, выдумана и сделана и сия клевета. Паки я повторяю, что сделанные мною в письме лекаря Татулы свидетельство и подписка суть точно мои слова и тоже есть истинное свидетельство мое».

Интрига эта раскрылась перед князем Цициановым гораздо позже, а вначале, вскоре после приезда его в Тифлис, по городу ходили глухие только слухи, будто он имеет разрешение только уговаривать членов царского дома к выезду в Россию, но не принуждать их. «Почему и нашелся принужденным, – доносил главнокомандующий, – показав подлинный высочайший рескрипт вашего императорского величества, в присутствии многих из знатнейших княжеских фамилий, перевести вслух статью сего высочайшего мне предписания».

В предупреждение всякого рода волнений и беспокойств князь Цицианов просил разрешения употребить силу, в случае сопротивления членов царского дома добровольно оставить Грузию и переселиться в Россию[66].

Как ни прискорбно было императору Александру видеть положение, в котором находился грузинский царский дом, он признавал, однако же, необходимым вызвать его в Россию и потому, в ответ на представление князя Цицианова, разрешил ему поступать по усмотрению. Предоставивши инструкциею, данною князю Цицианову при назначении, все распоряжения главнокомандующему и не желая стеснять его в действиях, император выражал только желание, чтобы он поступал по долгу совести и избирал способы и время, какие признает удобнейшими[67].

Обстоятельства вынудили князя Цицианова, еще до получения этого разрешения, отправить в Россию царевичей Вахтанга и Давида. Поводом к тому были повсеместные слухи, со дня на день увеличивавшиеся в Тифлисе, о каком-то всеобщем приготовлении к вторжению в Грузию 10 марта (в день Навруза, или нового магометанского года) лезгин и других горских народов.

Царевич Александр писал Дарье, что с войском идет на Грузию, и если будет жив, то непременно получит царство Грузинское, а если его убьют, то просил царицу забыть, что она и царь Ираклий имели сына Александра[68]. Одновременно с получением этого письма в Тифлисе рассказывали, что лезгины сделали уже заклик и собрали для царевича толпу в 7000 человек, с которою он намерен был идти на селение Гавази и к Кварели. Слухи эти были, конечно, слишком преувеличены, и если Александр и имел сообщников, то число их было весьма незначительно.

Не решаясь с ними вторгнуться в Грузию, царевич избрал иной путь и стал действовать словами, письмами, страхом, клятвами и заклинаниями. Он выбрал посредником между собою и князем Цициановым бывшего посла князя Герсевана Чавчавад-зе. Притворившись, будто не знает, чем кончилось его посольство и какая судьба постигла Грузию, Александр просил князя Чавчавадзе сообщить ему: «Как дело наше существует? Мы (братья), будучи так удалены, находимся в разных местах. Я не думаю, чтобы государь соизволил на то, чтобы нам толь нещадно пропасть и быть рассеянными»[69]. Царевич просил показать это письмо князю Цицианову вместе с его мнением, что на уничтожение Грузинского царства нет воли императора.

Главнокомандующий предлагал царевичу отправиться в Петербург и лично там удостовериться в желаниях императора. Александр не соглашался и, в ожидании лучшей будущности, поместился близ селения Подары в землянках, построенных ему лезгинами. При нем было только до 115 человек преданных ему грузин, с которыми он и намерен был пробраться в Тегеран. Там он думал просить помощи против русских и в случае отказа решился остаться навсегда в Персии.

Князь Цицианов хотя и считал надежду на помощь персиян несбыточною, но, видя, что многие члены царского дома, полагаясь твердо на март месяц, назначают апрель временем отъезда в Россию, не мог отвергать возможности новых волнений, а следовательно, и беспорядков. Он вправе был подозревать, что царевичи замышляют что-то, и тем более что около этого времени получил письмо от царевича Давида, в котором тот соглашался выехать в Россию, но не прежде конца марта месяца. Давид ссылался на болезнь и просил позволения отправить императору прошение, «по рассмотрении коего и удостоверении в моей справедливости, мне, может быть, сделали бы милость, позволив болезненной и немощной особе моей пользоваться привычным воздухом… а по кончине моей кости мои были бы погребены в том месте, где почивают мои предки.

«Так как мое несчастие до того ожесточило мое сердце, что вы не отправили к его величеству моего прошения и не позволили мне обождать ответа на оное, то ведь в такой мороз все-таки мне нельзя отправиться, ибо, и без того больной, я в дороге еще хуже заболею и умру, а от этого какая вам польза?»[70] Письмо это, полное упреков, указывало, что члены царского дома добровольно не выедут в Россию. Поэтому князь Цицианов должен был принять решительные меры и, желая вместе с тем опровергнуть слухи, распущенные царицею Дарьею, что главнокомандующий не имеет права приступить к принудительному их вывозу, приказал взять и отправить царевичей Вахтанга Ираклиевича и Давида Георгиевича.

19 февраля, в 8 часов пополуночи, отправлены они из Тифлиса. Препровождение их до Владикавказской крепости и приличное содержание в дороге поручено генерал-майору Лазареву, которому предписано было сдать их во Владикавказе моздокскому коменданту, полковнику Протопопову, долженствовавшему проводить их точно таким же образом до Моздока.

Отправленные царевичи распускали по дороге слух, что едут принять милости великого государя, в чем поддерживал их и Лазарев, находя подобные разглашения для нас весьма выгодными[71].

Вслед за царевичами отправилась в Россию вдовствующая царевна Катевана, жена покойного Вахтанга I, старшего сына царя Ираклия, воспитывавшая царевича Вахтанга. Неотступные просьбы царевны сопровождать Вахтанга в Россию вынудили на это согласиться и определить ей содержание по 150 р. в месяц[72]. Распоряжение об отправлении Вахтанга и Давида сильно подействовало на членов царского дома и в особенности на царицу Дарью. Она жаловалась императрице Марии на своеволие князя Цицианова и на его угрозы отправить и ее также[73]. Опасения за будущее усилило у царицы припадки, частые обмороки и опухоль по всему телу. Под предлогом поздравления с праздником, князь Цицианов лично посетил царицу и убедился в том, что, судя по состоянию ее здоровья, трудно было определить время отъезда ее в Россию[74].

Видя, что отправление царевичей произвело сильное впечатление в Тифлисе, князь Цицианов принял меры к тому, чтобы

отъезд их не вызвал волнений в Кахетии, где многие из князей принимали личное участие в происходивших беспорядках. Главнокомандующий просил генерала Гулякова, находившегося в Телаве, объявить князьям, что, забывая все прошедшее, он поручился за их верность перед Императором Александром, а потому просит их оставаться покойными[75].

Тем не менее, однако же, некоторые из князей кахетинских, устрашенные отправлением Вахтанга и Давида и опасаясь той же участи, спешили удалиться из Грузии. Первый бежал князь Бебуров с несколькими дворянами, и, наконец, в ночь на 25 февраля скрылся из Тифлиса царевич Теймураз[76], оставивший в городе свою жену, которой пожитки и драгоценные вещи увез с собою. Тогда князь Цицианов разослал ко всем исправникам прокламацию для объявления ее жителям, с целью успокоить встревоженных отъездом царевичей Вахтанга и Давида[77].

В прокламации этой, опровергая нелепые слухи, разнесшиеся в крае, о том, что многие князья будут высланы, по примеру царевичей, из Грузии, он просил всех и каждого оставаться покойными «в своем звании, имуществе, при всех правах и преимуществах, дарованных манифестом, и приглашал их соединить преданность их с его усердием к благу общему. Князь Чавчавадзе отправлен с этою прокламациею в Кахетию, как в провинцию, в которой он пользовался полным доверием народа.

Вместе с этим сообщено было всем начальникам отрядов, чтобы приняли меры к отысканию царевича Теймураза и не пропускали его чрез границу, если он вздумает пробраться чрез нее; захвативши же царевича, доставили бы его под сильным конвоем в Тифлис[78].

Царевич Юлой, несмотря на все происходившее, не терял еще надежды на возвращение Грузии прежних прав относительно избрания его царем и полагал, что если до сих пор и было отказываемо в этом, то собственно потому, что просьбы грузин не доходили до императора Александра. Высказывая свою радость, что князь Цицианов назначен главнокомандующим в «отечество своих предков», Юлой жаловался на Кнорринга, не отправившего к императору Александру его просьбы, при которой была приложена подписка о правах его на наследие грузинского престола. Царевич писал, что права эти признают все, и отрицал справедливость донесений русских начальников, на основании которых состоялось присоединение Грузии к России.

– В манифесте сказано, – говорил Юлон, – что не для распространения-де империи и не для выгоды какой Грузия присоединяется к России, но собственно только по просьбе народа и вследствие раздора наследников упраздняется царство. Такой просьбы и желания народа на устранение царской власти не было, а напротив того, все грузины признают за мною права наследства.

«Я имею письмо от отца, царя, – писал Юлон, – от брата царя, Давида царевича и всех братьев, от всей Грузии и Кахетии и от всех вообще…

Признают это (право наследства) и ныне там, где нет страха со стороны лиц, заботящихся о собственных выгодах, и если истинно то представление, о котором упоминает манифест, то за кого же было воззвание, и моление всей Кахетии, как не за нас. Они опять возопиют, но пока молчат под влиянием надежды, ожидая государевой к нам милости… Горесть наша исходит не от высочайшего двора, но от неистинного представления некоторых особ…»[79]

Юлон просил об утверждении его на царстве и обещал за то предоставить в распоряжение России все рудники, бывшие в Грузии, и до «последней капли крови» служить воинству российскому.

Полагая, что с содействием супруги Юлона можно будет скорее убедить его ехать в Россию, князь Цицианов писал ей, что царевичу нет другого исхода, как ехать в столицу по приглашению императора Александра.

«Умоляю вашу светлость, – писал князь Цицианов[80], – на коленях стоя и лобзая руки светлейшей царевны, сестры моей вселюбезнейшей, да соединит с моею и свою просьбу к светлейшему царевичу супругу своему, чтобы он внял совету человека, к его светлости душевно привязанного и к собственному его самого благу преподаваемого».

Оставаясь, однако же, в Имеретин, Юлон и Парнаоз не решались приехать в Тифлис, несмотря на просьбы князя Цицианова и на полученное ими, через князя Абашидзе, письмо главнокомандующего.

Князь Абашидзе, посыланный несколько раз в Имеретию, должен был просить там содействия некоторых преданных нам лиц к убеждению царевичей вернуться в Грузию. Митрополит кутаисский Досифей, салтхуцес князь Зураб Церетели, сардар князь Кайхосро Церетели, Георгий и Давид Цилукидзе и многие другие имеретинские князья упрашивали царевичей, но те отвечали отказом.

«…Отобрано от нас древнейшее царство, – писали они между прочим князю Цицианову, – а теперь и жизнь нашу лишают свободы; если человек есть Бог, то он должен быть милосерд к смертным, а если и он смертен, то ему не следует забывать свою природу, ибо велик Бог, сильна природа и памятна смерть.

Вы повелеваете нам отправиться в Петербург; положим, что мы, уступая своим бессилием непобедимой силе, уже отправились; но какое в наших руках ручательство за безопасность, или где рукописание его величества, чтобы мы могли довериться ему, взять его в руки и поехать в Петербург. Мы столько времени находимся вне нашего царства на чужбине, а братья наши Вахтанг и Давид, обязавшиеся присягою до последней капли крови, хотя пожертвовали собою на верность императору, но получили во мзду окованный ковчег[81] и во славу своего рода почесть провинившегося мужика. Проклинаем имена тех, которые пожалели жизнь, а не род свой, и если бы о бесчестном взятии наших братьев мы не узнали, то, вынужденные приехать в Тифлис, по настоятельному совету царя (имеретинского), приняли бы и мы такую же честь, вследствие чего проклинаем наше несчастие»[82].

Князь Цицианов хотя и признавал за царевичем Юлоном уменье писать «пером златоуста», но считал себя обязанным в ответ на его письмо, но откровенности, «приличной солдату в поле под ружьем поседевшему» и доверенности государя несколько раз удостоенному, повторить, что для него нет другого исхода, как ехать в Россию, что и просил исполнить[83]. Он убеждал также бежавшего царевича Теймураза возвратиться в Тифлис.

«Не упоминаю о вашем поступке, – писал он Теймуразу[84], – и о том, что ваша светлость самую искренность и доверенность братскую, так сказать, столь дурно заплатили, уехав тихонько. Я до сих пор не хочу верить, что вы то сделали по собственному вашему побуждению, но считаю, что ветренность некоторых неблагомыслящих была причиною убеждения вас на поступок, нимало чести вам не делающий. Как бы то ни было, надлежит все забыть, и я вашу светлость умоляю, не в виде российского генерала, но как человек, к вам привязанный. Богом вам клянусь в том по христианской совести, как человек, вседушевно привязанный к своим родственникам, в числе коих имею счастье почитать и супругу вашу, которая неутешно и скорбью своею о вас может и каменного человека тронуть, сжальтесь над нею, возвратитесь хотя затем, чтобы утирать ее слезы. Зная твердость вашу в вере, припомнить вам осмеливаюсь, чем вы обязаны ей!.. Буде сердце ваше не затворено еще для дружбы моей, и для нежной любви супруги вашей, и вы, склонясь на мою из глубины души исходящую просьбу, и сжалясь над супругой, в отчаянии оставленной, согласитесь тотчас возвратиться, то все русские войска дадут вам пособие, буде в том нужду возымеете».

Но и эти письма, как и многие другие, оставались безуспешными, а между тем обстоятельства требовали непременной и скорейшей высылки всех остальных членов царского дома.

В средине Великого поста царица Мария (или Мариам) решилась оставить Тифлис и тайно уехать в Тионеты. Она располагала прожить там два месяца и в это время отправить письмо императору с просьбою разрешить ей остаться в Грузии. С этою целью она писала тионетскому моураву Дмитрию Челокаеву, чтобы он прислал к ней навстречу сколь возможно более людей, за что обещала подарить Челокаеву 1000 руб. и заплатить каждому из присланных; царица сулила принести дары кресту лашарскому и гуданскому, коих капища наиболее уважались пшаво-хевсурами. Дворянин Зураб Явангулов, посланный к Челокаеву, не решаясь передать письмо, сжег его и сказал царице, что моурав отказался исполнить просьбу царицы. Мария вторично просила того же Зураба Явангулова, чтобы он вызвал к ней тайно на совещание 10 или 12 старшин, с которыми думала выбрать в Тионетах удобнейшее место для жительства, и узнать от них, будут ли они согласны принять ее к себе. Зураб Явангулов и на этот раз отклонил от себя поручение, сказавши царице, что писал к тионетцам, но получил в ответ, что они не соглашаются принять к себе царицу.

16 апреля Мария опять призвала к себе Явангулова, объявила ему, что решилась бежать к хевсурам, издавна преданным грузинскому царскому дому, и просила только приискать четырех лошадей, говоря, что сама она имеет семь лошадей, а шесть достанет ей князь Аслан Орбелиани. В обществе царицы Явангулов встретил нескольких лиц, близких Мариам, которые обещали и поклялись вывезти ее из Тифлиса, заставив присягнуть в том же и Зураба Явангулова. Тогда Мариам вручила ему два письма: одним она разрешала ему расходовать на ее счет до 600 руб., а другое адресовала к его брату Давиду, которого Мариам просила исполнить все требования Зураба. Последнему словесно поручено было потребовать от брата сколько можно более людей, с которыми и выехать навстречу царице в Сурам.

В пятницу 17 апреля Мариам объявила одному из своих приближенных Мансурову, что намерена оставить Тифлис, и просила приготовить лошадей и катеров.

– Лошади и катера приготовлены, – отвечал тот, – и все стоят у Ганжинских ворот.

Царица приказала вывести их за Авлабарские ворота, но мальчик, которому поручено было провести лошадей, пришел сказать Мансурову, что караул не пропускает их. Сообщники поняли тогда, что намерение царицы оставить Тифлис стало известно русским властям.

– Поди и скажи той собачьей дочери, – сказал недовольный Мансуров, обращаясь к Зурабу Явангулову, – что она хочет делать!

Царица встретила последнего бранью и укоризнами. Она все еще не оставляла намерения бежать из Тифлиса и находила это возможным; бывшие же ее сообщники считали это крайне рискованным и отступились от царицы.

– Оставьте это дело, – говорил Марии и присутствующим родственник ее князь Аслан Орбелиани. – Теперь всякая попытка к выезду подвергнула бы нас несчастию.

Царица не обращала внимания на советы и собиралась в путь.

– Войди и посмотри, что царица делает, – сказал Мансуров Зурабу Явангулову.

Видя, что царица собирала и укладывала дорогие вещи, жемчуг и проч., Зураб Явангулов просил ее оставить свое намерение и при этом чистосердечно признался, что как он, так и Мансуров обманывают ее и не имеют для побега ни одной приготовленной лошади. В это время вошел в комнату князь Аслан Орбелиани.

– На что вы собираете свои вещи? – спросил он.

– Хочу ехать в Пшавы, – отвечала Мария.

– Вы слабы, не можете ехать, да и с кем поедете, кто вас отпустит?

– У меня есть четыре человека, которые согласны ехать со мною; поезжай и ты.

– Когда ехать?

– В нынешнюю ночь.

– Ехать вам никак нельзя, и я на то не согласен.

Царица настаивала на своем.

– Чего вы хотите от нас? – говорил Орбелиани, обращаясь к Марии. – Зачем предаете нас несчастию? что вы делаете? куда едете?

Царица в отчаянии бегала по комнате с места на место и укоряла князя Орбелиани в том, что он оставляет и губит ее.

– Теперь ты убил моих детей, – говорила Мария. – Зачем отдаешь их в другой раз в плен?

– Возьмите, – продолжала она, обращаясь к присутствовавшим, – один кинжал, а другой ружье, заколите и застрелите меня.

Царица была крайне огорчена и расстроена.

– Я лишаюсь надежды привести свой план в исполнение, – говорила она Зурабу Явангулову. – Возьми двух сыновей моих, Джебраила и Илью, спрячь их в своем доме, авось не переменятся ли обстоятельства, и тогда после можно будет отправить их куда-нибудь.

– Вы хотите меня совсем погубить, – отвечал на это Явангулов.

Мария снова просила его взять детей; мать ее тоже упрашивала и обещала за то Явангулову 2000 руб., но тот отказался. Женщина-царица находилась в беспомощном состоянии, не знала, что предпринять, к кому обратиться. В это время в комнату вошел посланный придворного дьякона Игнатия.

– Пойдете вы к вечерне? – спросил он царицу.

– До молитвы ли мне, – отвечала Мария, – я погибла с своими сыновьями. Хотела я ехать в Пшавы, но свита меня не послушала.

– Глупую мысль вы выдумали, – говорил потом ей дьякон, – никто на это не согласится.

– Что за глупость, если я поеду в Пшавы, – говорила Мария. – Я поеду туда для того, чтобы найти способ отправить оттуда просьбу государю об оставлении меня в Грузии.

– Ежели все лица царской фамилии выедут отсюда, – заметил князь Аслан Орбелиани, – то какая будет жизнь ваша в Грузии?

Мария рассердилась на него и приказала оставить ее комнату. Не видя помощи и содействия в побеге со стороны родственников, царица хваталась за различных лиц, как утопающий хватается за соломинку. Подозвав к себе дворянина Николая Химшиева, она шепнула ему, что хочет сказать одно слово. Химшиев, по обычаю страны, стал перед нею на колени.

– Никому не говори только, что я тебе скажу, – промолвила царица, – я хочу ехать в Пшавы.

– Я не знаю туда дороги, – отвечал тот.

– Я найду такого человека, который проводит нас туда, – говорила Мария.

Но ей трудно было найти проводника; весь Тифлис знал уже как о том, что царица хочет оставить город, так и о том, что о намерении ее сообщено уже главнокомандующему[85]. Последнему было сообщено, что вечером 18 апреля царица Мария, со всем своим семейством и царевичем Багратом, решилась в предстоящую ночь бежать из Тифлиса в Авлабарские ворота. Посланные князем Цициановым люди подтвердили, что видели лошадей и мулов оседланными и многие вещи уложенными. Вскоре стоявший у Авлабарских ворот караул донес главнокомандующему, что царица Мария отправила вперед двух младших своих сыновей, которые и были задержаны караулом. Тогда князь Цицианов поручил генералу Лазареву не допустить царицу до побега и вывезти ее из Тифлиса силою, а генерал-майору Тучкову приказал исполнить то же самое относительно царевича Баграта. Тучков должен был в Мхцете остановиться и подождать, пока Лазарев прибудет туда с царицею Мариею. В тот же день, вечером, князь Цицианов приказал поставить у дома царицы караул и, объявив, что намерение ее открыто, предупредить, что на следующее утро она должна оставить Тифлис.

В шесть часов утра 19 апреля генерал-майор Лазарев прибыл в дом царицы для исполнения поручения главнокомандующего.

Царица Мария была не расположена к генералу Лазареву. Она имела причины, пишет Тучков в своих записках, «лично негодовать на Лазарева за разные оскорбления, причиняемые ей при всяких случаях, встречавшихся в ее тогдашнем положении. Она жаловалась даже неоднократно князю Цицианову, но не получала от него никакого удовлетворения».

Удаливши всех окружающих, Лазарев, в сопровождении нескольких офицеров, вошел в ее комнату, где и объявил Марии причину своего прибытия. Царица, приняв его неприязненно и холодно, отвечала решительно, что она ехать не хочет.

– Прежде лишу себя жизни, чем соглашусь на отъезд в Петербург, – отвечала Мария на объявление Лазарева[86].

Оставив для убеждения Марии квартирмейстера Сурокова, знавшего грузинский язык, сам Лазарев вышел из комнаты для дальнейших распоряжений по отправлению царицы. Лишь только Суроков подошел к царице, как царевич Джибраил и царевна Тамара, выхватя скрытые под платьем их кинжалы, бросились на Сурокова и прочих, оставшихся в комнате. Генерал-майор Лазарев, услышавший шум, поспешил в комнату и, подойдя к царице, сидевшей на постели, с просьбою унять детей ее, вдруг получил из рук самой царицы удар в левый бок кинжалом, скрытым до того под одеялом. Удар был так силен, что г.-м. Лазарев только мог перебежать комнату и пал мертвый на пороге ее.

Известие об убийстве Лазарева поразило как громом все население Тифлиса. По азиатскому обычаю, грузины были уверены, что император, прогневавшись на преступницу, повелит истребить город и наказать жителей, его населяющих. Грузины пришли в уныние, и князю Цицианову стоило много хлопот и стараний, чтобы убедить народ в том, что для Грузии прошли времена шаха Надира и ему подобных азиатских властителей, что среди образованных народов проступок одного лица не влечет за собою уничтожения целого общества. Грузины успокоились и 22 апреля толпою спешили на похороны генерал-майора Лазарева, успевшего заслужить истинное расположение и любовь народа, сожалевшего о его печальной смерти [87].

О случившемся в комнатах царицы тотчас же дали знать князю Цицианову и коменданту. Все кроме главнокомандующего поспешили прибыть на место. Князь Орбелиани начал уговаривать царицу не противиться и бросить кинжал, но она не отвечала ему ни слова; тогда полицеймейстер Сургунов завернул свою руку в толстую папаху (шапку), подошел к царице и вырвал у нее кинжал. Следившая за всем происходившим царевна Тамара с кинжалом в руках бросилась на Сургунова, но промахнулась и ранила в правое плечо свою мать. Мария схватилась за кинжал, бывший в руках у дочери, чтобы, как сама говорила, умертвить себя и Сургунова, но обрезала только себе руки и тотчас же была обезоружена, а вместе с нею обезоружен был и царевич Джибраил.

Несмотря на все случившееся, царица все-таки была отправлена в тот же день из Тифлиса.

По отъезде ее, и по осмотре комнаты, найдены скрытые в постели заряженные ружья и пистолеты.

Между тем Тучков в ту же ночь отправился исполнять свое поручение. Дом, в котором жил царевич Баграт, находился почти за городом и, окруженный неровным местоположением, представлял все удобства скрытного приготовления к бегству. В одной из лощин Тучков заметил несколько вьючных лошадей и мулов, которых велел задержать. Войдя в дом, он нашел царевича в многочисленном обществе грузинских дворян, всех, по обычаю их, вооруженных. Вызвав Баграта, он объявил ему волю Цицианова. Царевич просил одной милости: не разлучать его с женою, и без затруднения покорился судьбе своей.

Рота егерей и другая, мушкетерская подполковника Монтрезора, окружили жилище царевича, и до рассвета все приготовления к отъезду были совершенно окончены.

«19 апреля, рано утром, – пишет Тучков, – мы выступили из Тифлиса. Отъехав верст пять, мы остановились для отдохновения. В это время посланный от князя Цицианова квартирмейстер полка Лазарева привез мне бумаги и сумму денег от главнокомандующего. Цицианов уведомил меня кратко о смерти Лазарева, убиенного царицею, и приказывал, дождавшись в Мцхете прибытия князя Орбелиани с царицею Мариею и ее семейством, обращаться с ними не как с особами царского дома, но как с преступниками; предписывал также присоединить к себе прикрытие, имеющее прибыть с князем Орбелиановым, и, препроводя членов царского дома чрез Кавказские горы до Владикавказа, сдать их коменданту Моздокской крепости полковнику Протопопову, коему велено нас встретить во Владикавказе. На пути же разрешал брать войска в подкрепление моего отряда в случае надобности.

Через несколько часов по прибытии в Мцхет князь Орбелиани присоединился к нам с царицею, ее семейством и прислугою. Мы ночевали вместе, и Орбелиани сообщил мне подробности о смерти Лазарева, как в то время донесли о том Цицианову».

Царицу приказано было отправить в Воронеж без всяких почестей[88], как пленницу и смертоубийцу, и там ожидать дальнейших повелений императора Александра об ее участи. Из опасения, чтобы Мария не наложила на себя руки, князь Цицианов не приказал давать ей ножа даже и во время обеда[89].

Во время ночлега в Мцхете в подкрепление Тучкову прислан был еще один батальон его же полка, так как известно было, что царица Мария еще гораздо ранее послала к тагаурцам 1000 руб., с тем чтобы в случае вывоза ее в Россию они не пропустили через ущелье ни ее, ни конвоя. Горцы решились препятствовать провозу царицы и если представится возможность, то освободить ее.

– Наша грузинская баба, – говорил дворянин Давид Казбек душетскому капитан-исправнику, – да убила вашего русского генерала… Наша фамилия, – прибавлял он, – в горах немало значит!

Душетский исправник советовал ему воздержаться от подобных замечаний, но это не остановило Казбека.

– И тебя через два дня не будет, – хвастался он[90].

С рассветом, приняв все предосторожности, Тучков следовал без остановок через Душет, Ананур и, пройдя хребет Кавказских гор, дошел до селения Казбека без всякого приключения. В Казбеке остановился он на сутки для отдыха, где на другой день явились к нему 30 человек гребенских казаков, которые, будучи посланы на линию, не могли пройти через находящееся впереди Казбека Дарьяльское ущелье, занятое горскими жителями в значительном числе. Присоединив и их к своему отряду, Тучков двинулся далее и целый день не встречал на пути никакого сопротивления. На другой день, рано утром, построившись в боевой порядок, он подошел к Дарьяльскому ущелью с барабанным боем. Горцы поддались на эту хитрость, и, открыв слишком рано огонь, указали тем места своего расположения. Чтобы скрыть себя несколько от выстрелов, Тучков придвинулся к самой подошве гор. Наши солдаты бросились в дефиле, но при повороте дороги вправо, где находился мост через реку Терек, нашли его сильно обороняемым с обеих сторон неприятелем. Впереди этого моста был другой мост, устроенный на изгибе и одной стороной примыкавший к крутому утесу гор.

«Окрестности Дарьяла, – говорит Тучков, – где мы теперь находились, были мне давно известны, и я знал, что главное затруднение состоит в переходе чрез сии два моста». Разделив отряд на три части, одну, составленную из егерей и спешенных гребенских казаков, Тучков послал штурмовать высоты влево, а сам, перейдя мост под сильным ружейным огнем горцев, послал третий отряд в правую сторону очистить прилегающие горы. Обе колонны, взобравшись на вершины, прогнали оттуда тагаурцев, а Тучков успел в это время перейти второй мост. За мостом он соединил вместе весь отряд и в тот же день достиг до селения Балты, где и ночевал. На другой день отряд прибыл во Владикавказскую крепость, где Тучков и сдал своих спутников моздокскому коменданту Протопопову.

На обратном пути отряда в Тифлис тагаурцы, имевшие одну цель своих неприязненных действий – освобождение царицы, – нигде не показывались.

По приезде в Воронеж царица Мария была заключена в монастырь. Хотя она вскоре затем и обратилась с просьбою к императору Александру, объясняя свою невинность в деле убийства генерала Лазарева, но просьба эта, как и многие другие, оставлена без ответа. Только после восьмилетнего заключения царице было дозволено оставить монастырь и переселиться на жительство в Москву[91].

Глава 4

Экспедиция генерал-майора Гулякова в Джаро-Белоканы. Движение к броду Урдо. Взятие Белокан и Джар. Последствия экспедиции: принятие джаро-белоканцев в подданство России. Построение при броде Урдо Александровского редута на Алазани

С отправлением царицы Марии в Россию не уничтожились интриги, веденные лицами царской фамилии. Царевичи Александр, Юлон и Теймураз по-прежнему не переставали волновать народ и в то же время сами искали посторонней помощи. Александр возбуждал лезгин к вторжению в Грузию и к нанесению, по возможности, большего разорения его отечеству. Он хотел убедить население, что Россия не в силах защитить страну от внешних врагов, что она не в состоянии дать благосостояние народу, добровольно ей покорившемуся, и тем заставить своих соотечественников пожалеть о времени правления фамилии Багратионов.

Царевич не достиг исполнения своих желаний, но своими действиями причинил много бедствий отечеству, его воспитавшему. По его просьбе и подговорам лезгины, и без того всегда бывшие самыми беспокойными соседями, беспрерывно небольшими партиями и в разных местах вторгались в Грузию. Расположенные на границах наши войска не могли уследить за каждою мелкою толпою преимущественно конного неприятеля, и потому князь Цицианов принужден был сделать распоряжение, чтобы в местах лесистых и наиболее подверженных неприятельскому нападению устраивались засеки шириною не менее сажени, а в местах открытых рылись волчьи ямы в три ряда и в шахматном порядке[92].

В январе 1803 г. ожидали вторжения лезгин в значительных силах, но потом получены были сведения, что они сами ожидают подкрепления из Дагестана и что нападение будет произведено не ранее весны, так как горы, покрытые снегом, представляют в это время года большое затруднение для движения, в особенности конных партий[93].

Пока лезгины готовились к нападению, до главнокомандующего доходили самые разноречивые сведения об их намерениях. Сигнахский исправник доносил, что джарские старшины, изъявляя покорность, выражают даже готовность выдать царевича Александра. Квартировавший же в Сигнахе с батальоном подполковник Солениус писал, напротив, что джарцы готовятся к нападению, и, наконец, генерал-майор Гуляков доносил, что в Кахетию присланы от царевича Александра разные лица, подговаривающие жителей к содействию лезгинам, и что многие из дворян и князей кахетинских бежали уже к царевичу в Белоканы[94].

Желая узнать истину и предупредить вторжение лезгин в Грузию, князь Цицианов поручил генерал-майору Гулякову сделать с отрядом движение к броду Урдо на Алазани и вместе с тем избрать места для постройки редутов, которые могли бы затруднить лезгинам вторжение в Грузию. Мерою этою полагали возможным прервать прямой путь в Ахалцих и заставить лезгин делать объезды на Карабаг.

В случае встречи с неприятелем и его поражения, Гуляков должен был следовать далее и потребовать, чтобы лезгины выдали царевича Александра и согласились ввести в Джары и Белоканы русский гарнизон[95]. «От успеха сего дела, – писал князь Цицианов генералу Гулякову, – зависит слава оружия его императорского величества, с нею вместе и ваша собственная, сопровождаемая наградою, а для здешнего края спокойствие, польза и богатство»[96].

2 марта генерал Гуляков двинулся в Джарскую область с отрядом, состоявшим из 3 батальонов пехоты в 1482 человека, с 8 орудиями и двумя сотнями казаков[97].

Сверх того, при отряде было кизихских жителей, грузинских князей, дворян и черни до 4500 человек[98]. Это последнее ополчение князь Цицианов просил держать как можно строже. «Всемерно, – писал он, – воздержать грузинцев от грабительства деревень, а нашим строго воспретить, поелику оная провинция назначается в подданство российское, а по той причине лучше иметь неразоренную, нежели ограбленную, и чтобы оным не ожесточить жителей».

Погода не благоприятствовала движению отряда; со дня выступления его из Сигнаха, в течение трех дней, шел беспрерывный дождь со снегом. Около полудня 4-го числа отряд сделал привал, не доходя 3 верст до брода Урдо. Отсюда квартирмейстерской части полковник Дренякин, с казаками и грузинами, отправился для обозрения пути к броду, за которым лезгины устраивали шанцы и имели землянку с бойницами. Огонь, который лезгины открыли по рекогносцировавшему отряду, заставил генерал-майора Гулякова, взяв с привала один батальон Кабардинского полка с 3 орудиями, грузинскую конницу и пехоту, подойти к броду Урдо и открыть огонь из орудий, которым удалось зажечь землянку и заставить лезгин отступить от брода.

На месте этих действий река Алазань протекает в крутых берегах, имея около 40 сажен ширины. Сильно разлившаяся от проливных дождей, она не представляла возможности перейти вброд для преследования отступавшего неприятеля. Ограничась двухчасовою перестрелкою[99], Гуляков отошел к месту своего ночлега и решился искать другого места для переправы, тем более что, по показанию князей и жителей кахетинских, все лежащие по левой стороне реки Алазани деревни были пусты и, следовательно, движение с довольно значительным отрядом крайне неудобно.

Послушавшись затем совета князей, говоривших, что самая лучшая переправа находится у селения Анаги, Гуляков хотя и двинулся по их указанию, но скоро пришел к убеждению, что был обманут.

Дорога, ведущая в Белоканы, оказалась весьма трудною для движения, перерезанною во многих местах топкими болотами, густым лесом, и притом на ней встретились переправы чрез три больших тинистых реки.

Несмотря на то, 8-го числа отряд прибыл к реке Цениекеве, откуда на следующее утро, вместе с появлением зари, следовал к Белоканам. Подходя к этому последнему селению, полковник Дренякин заметил в чаще леса лезгинское укрепление, состоявшее из засеки, окруженное с обоих флангов топкими болотами и камышом и занимающее пространство более четверти версты. За укреплением видно было засевшее лезгинское войско, числом до 10 000 человек, как впоследствии показали захваченные в плен лезгины. Здесь же были грузинские царевичи Александр и Теймураз.

После личного осмотра укрепления и знакомства с окружающею местностью генерал-майор Гуляков, оставив для прикрытия вагенбурга грузинскую конницу, отделил часть войск для обхода неприятельских флангов, а с остальными атаковал укрепление. Неприятель встретил наступающих сильным огнем, но был выбит штыками и преследуем «с неимоверною скоростью» через весь лес, болото и далее на чистом трехверстном поле до самых Белокан.

Селение Белоканы находилось в весьма крепком местоположении, и всякий почти дом его, окруженный каменною оградою, мог служить укреплением и весьма хорошею обороною для неприятеля, но выбитые из-за укрепления и быстро преследуемые нашими войсками лезгины не успели занять селения и рассеялись в разные стороны. Гуляков отправил батальон Кабардинского полка в ущелье, находившееся вправо от Белокан, с целью отрезать лезгинам путь отступления. Майор Алексеев, командовавший этим батальоном, преследовал неприятеля до самых снеговых гор и остановился только тогда, когда дорога, пролегавшая по ущелью, разделилась на несколько ветвей, ведущих в разные стороны.

Сражение в укрепленном лесу и затем преследование продолжались более двух часов; селение Белоканы взято и, за исключением только некоторых каменных домов, обращено «в ничто совершенно». Лезгины отступали с такою поспешностью, что оставили на месте все вещи царевича Александра и даже его письма[100].

Ближайшим последствием успешных действий должно было быть, как мы видели, требование ввести в Джары и Белоканы наш гарнизон. Теперь, пользуясь успехом, главнокомандующий не хотел уже ограничиться этим, но поручил Гулякову требовать, чтобы лезгины присягнули на подданство, с обещанием с нашей стороны не касаться до их образа правления, если они согласятся платить ту дань, которую платили царям грузинским. Джарцы же должны были выдать царевича Александра, которому обещано прощение.

«Не воспользоваться же сею победою, – писал князь Цицианов[101], – походило бы на лезгинское владение, ибо ваше превосходительство согласитесь, без сомнения, со мною, что слава оружия состоит в том, чтобы взятое не отдавать и побежденным предписать законы. Сие впадение нужно было для обеспечения границы, и буде же мы там твердой ноги не поставим, то опять они там отдохнут, и славные деяния вашего отряда не будут иметь желаемого следствия».

Союзник джарцев, хан Нухинский, узнав о занятии Белокан, писал главнокомандующему, предлагая свое посредничество для заключения союза с джарцами. Вскоре и джарцы известили генерала Гулякова о готовности вступить в подданство России. Он сообщил об этом князю Цицианову, который писал нухинскому хану:[102] «Не входя в дела предместника моего, который, за слабое управление и защищение Грузии отозван в Россию, скажу вам о себе, что я прислан сюда по высочайшей воле всемилостивейшего государя императора, дабы царство Грузинское, присоединенное к обширным областям Российской империи, поставить не только в безопасность, но и в надлежащее уважение от соседственных народов и владельцев».

«Небезызвестно вашему высокостепенству, что Джары и Белоканы, издревле принадлежащие царству Грузинскому, в течение 70 лет не преставали делать набеги, хищничества и разорения здешним жителям. Потому и положил я за правило, в рассуждение Джар и Белокан, или усмирить, или истребить их с лица земли. Но как ваше высокостепенство объявили мне, что вы почитаете их своими союзниками и желаете примирить их со мною, то в доказательство наклонности моей к вашему предложению и дабы пощадить бесполезное пролитие крови человеческой, согласен я дать Белоканам и Джарам мир и тишину, чрез ваше посредничество, на нижеследующих условиях, которые без малейшего отлагательства должны быть приведены в исполнение. Если же в течение нескольких дней не воспоследует на сие ожидаемого успеха, то дал я предписание войску делать что надлежит, и ваше высокостепенство в сем случае по воле вашей располагать будете своими мыслями и движениями. Но в заключение сего объявить я должен, что всемогущий и великий государь мой император указать мне соизволил: союзным, преданным, приязненным соседям оказывать благоволение, защиту и покровительство, а врагов истреблять силою непобедимого российского оружия».

Князь Цицианов, обещая не вмешиваться во внутреннее правление лезгинских обществ, требовал от них, чтобы царевич Александр не был принимаем и не имел убежища ни в Джарах, ни в Белоканах; чтобы в обоих селениях был поставлен русский гарнизон; чтобы джаро-белоканцы платили дань шелком, какую они платили в прежние времена царям грузинским, и, наконец, чтобы дали пять человек аманатов из знатнейших фамилий.

Надеясь на помощь нухинского хана, джарцы не согласились исполнить наших требований, и потому генерал-майор Гуляков принужден был продолжать с отрядом движение на Джары, как самому главному и богатейшему селению лезгинских вольных обществ. Некоторое время он не решался, однако, на это, опасаясь, что наступающее весеннее время представит много затруднений к движению. Ощущая к тому же недостаток в продовольствии, Гуляков полагал ограничиться занятием брода Урдо и устройством при нем укрепленного пункта[103], но князь Цицианов, признавая необходимым заставить лезгин исполнить все от них требуемое, настаивал на безотлагательном движении в Джары, хотя и писал при этом Гулякову, что он, конечно, должен идти в таком только случае, если это движение не поведет к большим потерям с нашей стороны[104]. Сделав распоряжение о скорейшем доставлении продовольствия в отряд Гулякова, главнокомандующий просил, чтобы он приказал искать по ямам пшеницу и ячмень. «В Молдавии, – писал князь Цицианов[105], – солдаты такие ямы и шомполами отыскивали без затруднения в моих глазах».

Обеспечив свой тыл и поручив полковнику Дренякину устройство переправы через реку Алазань при броде Урдо, генерал-майор Гуляков с отрядом двинулся к Джарам. 27 марта он достиг до деревни Катехи, где, не встретив никакого сопротивления, кроме небольшой Перестрелки лезгин с фуражирами, занял деревню[106]. Нухинский Мамед-Хасан-хан хотя действительно и пришел к джарцам на помощь с войсками и двумя пушками, но при приближении русского отряда искал спасения в бегстве, разоряя на пути селения своих же союзников, чем и возбудил к себе крайнее негодование джарцев. Последние, зная о печальной участи Белокан, преданных огню и разорению, и будучи оставлены союзником, спешили с знаками покорности явиться к Гулякову, который и занял Джары 29 марта без всякого сопротивления со стороны жителей. В день занятия Джар явились к генерал-майору Гулякову старшины от народа с письменным и словесным объяснением, что джарские вольные общества «просят помилования и пощады жизни поселянам и имуществу» и соглашаются на все, что предписать им будет угодно. Гуляков употребил всю строгость военной дисциплины для воздержания грузин от грабительства, и Джары остались не только неприкосновенными, но, для привлечения к себе жителей и большей их доверенности к русским, Гуляков оставил селение и 31 марта возвратился к броду Урдо. Это непонятное для азиятцев великодушие победителя удивило их и вместе с тем произвело ожидаемое действие. Удовлетворение главного и важнейшего желания народа ободрило и прочие рассеянные в горах селения прислать своих поверенных. Собравшись в числе девяти человек от главнейших вольных лезгинских обществ, поверенные явились к генерал-майору Гулякову и лично им самим, 12 апреля, представлены были в Тифлисе князю Цицианову, который и заключил с ними мирное условие. По этому условию джаро-белоканские лезгины поступили в вечное подданство России и обещались платить дань шелком по 1100 литров (220 пудов на наш вес) в год[107].

Как ни готовы были, казалось, джарцы к выполнению данных ими обещаний, но, зная характер азиатских народов, невозможно было рассчитывать на продолжительность сохранения данных ими обязательств. Преданность их и вступление в подданство России могли иметь место только до благоприятного и удобного для них случая, точно так же как одна неудача заставила их без сопротивления согласиться на принятие подданства. Как легко джарцы согласились подписать все приведенные нами условия, так же легко и скоро, как увидим ниже, они их и нарушили. Здесь убеждение и сознание в необходимости такого подданства не имели места; здесь была только одна азиатская хитрость и предательство.

Поэтому, принимая джаро-белоканцев в подданство и обеспечивая себя на бумаге, необходимо было обеспечить и на деле.

Существование дружелюбного союза и постановления между горскими владетелями было, по мнению князя Цицианова, «в числе вещей невозможных. Страх и корысть суть две первенствующие пружины, которыми руководятся в Азии все дела и приключения». Поэтому-то главнокомандующий принял противоположное правило и систему, чем та, которая была до него. Вместо того чтобы жалованьем и подарками привлекать к себе ханов и таким образом платить некоторый род дани с нашей стороны за мнимое их подданство, князь Цицианов требовал теперь сам дани от джарцев, пользуясь ударом, нанесенным при взятии Белокан, места, почитавшегося до тех пор неприступным.

Этот крутой поворот от подкупа деньгами к действию оружием и серьезным требованиям дани с побежденных имел свои последствия. Так хан Нухинский (Шекинский), приходивший на помощь джаро-белоканцам, просил мира и покровительства. Многие ханы были также устрашены, и пример поступка с белоканцами не мог не иметь для нас хороших последствий. Иначе и быть не могло; всякие другие действия были бы сколько невыгодны для нас, столько же и неблагоразумны. Необходимо было наконец устроить действительную преграду хищным дагестанцам вторгаться в Грузию и производить в наших пределах грабежи и разбои. Для достижения этого и вообще для утверждения господства нашего над джарцами построен был при броде Урдо редут, для одного батальона, под именем «Александровского редута на Алазани». В нем предполагалось оставить батальон Кавказского гренадерского полка «для надзирания за поведением вольных обществ джарских».

Для совершенного же обеспечения как переправы чрез Алазань, так и для занятия важнейших пунктов около лежащей местности князь Цицианов учредил посты: вверх по реке, при Царицыном колодце, для двух рот, и вниз по течению реки, при урочище Карагаче, тоже для двух рот, где и поставлены были роты Кабардинского мушкетерского полка, а один батальон Тифлисского мушкетерского полка поставлен был временно по сю сторону Алазани.

«Занятие сих постов, – доносил князь Цицианов[108], – и вкупе водворения оружия в Джарской области, для предлежащих видов нужного сообщения Грузии с Бакою, доставить могут способнейший путь чрез Нуху и Шемаху, без затруднительных чрез реки переправ, каковые встречаются при переходе с левого берега на правый и с правого опять на левый берег реки Куры, идучи известным путем через Ганжу».

Заключив условие с джарцами, князь Цицианов надеялся, что этим устранил хотя на некоторое время увлечение грузин в плен целыми селениями и разбои, продолжавшиеся в течение всего столетия. «Итак, – писал он[109], – Десницею Бога живого покровенная Грузия, сохранившая веру христианскую посреди неверных, ее утеснявших, может ныне с пророком Давидом возгласить: «Терпя потерпех Господи и внят ми», а потому да все благомыслящие сыны отечества, при исполненных благодарности сердцах, соединят теплые молитвы ко Всевышнему Богу о продолжении милости Его Святой над Грузиею».

О взятых при Белоканах в плен грузинских князьях, бывших при царевиче Александре, князь Цицианов просил, несмотря на их виновность, вменить им в наказание арест и оставить полгода под строгим присмотром, а по прошествии этого времени освободить и привести к присяге; пленных же грузин отправить без наказания на полгода на заводы, в ведомство тайного советника графа Мусина-Пушкина[110].

Утвердив это предположение, император Александр[111] писал: «Донесение ваше известило меня об успешном окончании предприятия вашего на Джарскую область. Удовольствие мое за возвращение сей древней собственности царства грузинского, ныне оружием российским паки к оному присоединенной, тем для меня приятнее вам изъявить, что благоразумным распоряжением вашим учинено сие завоевание с столь малою с нашей стороны потерею и предупреждена гибель жителей и разорение их селений».

Покорение Джаро-Белоканской области все еще не обеспечивало вполне Грузию от хищнических набегов, тем более что продолжавшиеся интриги членов грузинского царского дома распространились далеко за пределы Грузии и отразились на владетелях Имеретин и Мингрелии.

Глава 5

Положение Мингрелии среди христианских владений Закавказья. Мингрельский князь Григорий Дадиан ищет подданства России. Переговоры по этому поводу и условия подданства. Принятие Мингрелии в подданство России. Рескрипт императора Александра I князю Григорию Дадиану

Имеретия и Мингрелия, включая сюда и Лечгум, входили прежде в состав грузинского царства, повиновались некогда одной власти, управлялись одними законами, следовали одним обычаям и имели одни нравы. С отделением от Грузии и с образованием самостоятельных владений правление обеих областей основано было на одинаковых началах. Как царь имеретинский, так и Дадиан Мингрельский были деспоты над своими подданными. По одной прихоти они зверски поступали с теми князьями, которые не могли им противиться, и страшились сами тех, которые, запершись в своих замках, пренебрегали властью царя и, сознавая свою силу, защищали себя от их нападений. Лица, успевшие отстоять свою независимость, становились соблазнительным примером для других, и число противников царю и Дадиану, постепенно увеличиваясь, значительно ослабляло власть обоих владельцев. В конце прошлого столетия и в начале нынешнего ни царь имеретинский, ни Дадиан не отваживались уже объявить какое-нибудь постановление, несогласное с выгодами князей, которые вообще мало повиновались их власти и нередко делали им противное.

Упадок власти и беспорядки в Мингрелии особенно водворились после смерти предшественника князя Григория Дадиана, который оставил пять сыновей и вдову, женщину самолюбивую, мстительную, враждовавшую против старшего своего сына и законного наследника. Князь Григорий Дадиан был 18 лет от роду, когда сделался самовластным правителем[112]. Предавшись разгулу и праздности, Дадиан первое время весьма мало обращал внимания на свои владения, и тем дал возможность действовать против него сильнейшим князьям, его подданным, и даже родным своим братьям. По проискам матери, Дадиан еще в 1795 году был лишен на некоторое время княжества, которым и управлял старший по нем брат Манучар. В это несчастное для него время Дадиан принужден был скрываться с женою и детьми у абхазского владельца и ахалцыхского паши, до тех пор пока при помощи и содействии их не возвратился в свое княжество [113].

Связь и дружба между имеретинским царем Соломоном II и князем Григорием Дадианом существовала непоколебимо более двадцати лет. При содействии этой дружбы Соломон долгое время жил в доме Дадиана и содержался на его счет. Этой же дружбе он обязан был тем, что, при помощи и содействии Дадиана, утвердился на имеретинском престоле. В залог столь искренней взаимной привязанности, доказанной многими пожертвованиями, царь Соломон выразил желание жениться на сестре князя Григория Дадиана, на что и получил согласие. После того оба владельца долгое время жили между собою как братья, как друзья, но вторичная женитьба князя Григория Дадиана на дочери последнего царя Грузии Георгия XII, Нине Георгиевне, была причиною всех несчастий и гонений, направленных против владетеля Мингрелии.

Соломон II был внук Ираклия II и потому покровительствовался царицею Дарьею и ее сыновьями. Георгий же поддерживал зятя своего Дадиана Мингрельского. Предательство, подкупы, заговоры и тому подобные ухищрения были направлены против Дадиана царицей Дарьей, бабкой царя Соломона и супругою царя Ираклия II.

«Гидра сия (то есть, царица Дарья), дерзаю так назвать, – писал князь Цицианов императору Александру[114], – раздирая Грузию междоусобными войнами, сея между своих детей и детей царя Георгия, от первой супруги царя Ираклия рожденного, вражду, злобу и крамолы, достигла и до разорвания дружеского союза между внука ее царя Соломона и князя Григория Дадиана, с столь давних времен существовавшего, единственно для того, что сей последний женился на дочери царя Георгия, ею ненавидимого».

Яблоком раздора между двумя владельцами явилась небольшая Лечгумская область, находившаяся между их владениями. Область Лечгумская не превышала 80 верст длины и 40 ширины и состояла из 11 укрепленных замков, расположенных на неприступных высотах, из которых пять считались во власти имеретинского царя, три во владении Дадиана, а остальные принадлежали князьям, не признававшим ничьей власти. Впрочем, подчиненность всех князей Лечгума была крайне сомнительна и шатка относительно обоих владельцев. Они беспрестанно переходили из-под власти имеретинского царя к Дадиану Мингрельскому и обратно, смотря по тому, под чьим покровительством находиться считали для себя наиболее выгодным. Такой переход не возбуждал ссоры между двумя владельцами до тех пор, пока не последовало постороннего вмешательства.

Подстрекаемый из Тифлиса своими родственниками, имеретинский царь Соломон вдруг заявил свое притязание на весь Лечгум и стал отвергать права на него Дадиана. Последний отрицал эти права, и вчерашние друзья и родственники стали врагами друг другу. Оба взялись за оружие, с намерением отстоять свои права силою. Каждый из них хотел завладеть всею провинциею. Имеретинский царь, имея превосходство в силах, сильно теснил Дадиана и довел его до того, что тот, не видя возможности бороться с противником, стал искать покровительства и подданства России. С этою целью он писал сначала письма царевичу Давиду и другим лицам, а впоследствии обратился к самому князю Цицианову с просьбою о принятии его в подданство России[115].

«Хотя долг повиновения, – писал он в одном из них главнокомандующему[116], – обязывает меня удержаться от просьб моих к вашему сиятельству и обеспокоить вас ими, но любви свойственно не умолкать и не угасать, почему возобновляю всенижайшую мольбу, дабы вы – преемник царя Георгия, который среди нас занимал степень отца – не пренебрегли мною… Признавая себя природным рабом и собственным сыном вашим, прошу помочь моему ходатайству, как Божий собеседник Моисей помог народу Израильскому. Я имею желание, чтобы ты, как Моисей предстоящий пред государем лицом к лицу и управляющий делами посредством жезла мудрости, источил мне покровительство государя нашего; я знаю, что все, чего ты пожелаешь, имеет благодать и способно даровать мне желаемое по твоему могуществу. Прославь же дом мой твоим благодеянием, исполнив просьбу прибегающего под милосердие всесильного государя, дабы угасла похвальба врагов и все мои дела получили успех… Умоляю – прославь мужество и великодушие твоего величия, замени отца оставшемуся в сиротстве и удостой достичь просимого».

Прибывший в Тифлис нарочно посланный Дадиана передал князю Цицианову письмо, в котором Дадиан предупреждал главноуправляющего, что если не удостоится получить просимого пособия, то, для спасения своего, должен будет искать покровительства и подданства Порты Оттоманской.

Медлить или отклонять от себя такое искательство было бы неблагоразумно. Дадиан был в таком стесненном положении, что, без сомнения, в случае отказа обратился бы к Порте, несмотря на всю свою ненависть к ней, как державе магометанской.

С одной стороны, неотступные просьбы Григория Дадиана и опасение, что, отвергнутый Россиею, он станет искать покровительства Порты Оттоманской, а с другой – выгоды, сопряженные с приобретением Мингрелии, заставляли князя Цицианова ходатайствовать у императора о принятии Дадиана в подданство России.

Обилие леса в Мингрелии, надежды на судоходность реки Риона до самого моря, предположение о существовании богатых рудников в Мингрелии и, наконец, вызываемое необходимостью округление наших владений в Закавказье были достаточным основанием, чтобы наше правительство не отвергло исканий князя Григория. Не зная, однако же, как будет принята просьба Дадиана, князь Цицианов не обнадеживал его никаким положительным ответом, но просил не спешить переговорами с Портою Оттоманскою.

Турецкая империя, столь страшная соседним государствам до половины прошлого столетия, вызывала со стороны России все усилия к защите своих границ, необеспеченных тогда от внезапного вторжения подвластных султану татарских орд. Последние войны наши с Портою открыли, однако же, слабость сил ее. Внутренние раздоры, неповиновение пашей султану, беспорядок во всех частях государственного управления сделали невозможным возвращение Порты к прежнему могуществу и блеску. С присоединением же Крыма и падением Царства Польского интересы России требовали поддержания дружественных отношений с турецким правительством и сохранения целости Турецкой империи, с тою целью, чтобы иметь соседа слабого, успокоивающего нас от всяких со стороны его притязаний или предприятий.

Со своей стороны константинопольский двор, видя свою слабость, не только не искал возврата потерянного, но ожидал от России ограждения своих областей от замыслов Франции, и в самом начале настоящего столетия Турция беспрекословно следовала внушениям петербургского кабинета.

Такое влияние России на политическое поведение Порты, по мнению нашего правительства, было для нас гораздо выгоднее, чем занятие столицы Оттоманов, но оно не нравилось первому консулу Франции. Наполеон, не будучи в силах склонить нас на раздел Турции, стал убеждать Порту в неискренности поведения России и в дурных замыслах ее против Турции. Вот причина, почему петербургский кабинет, в опровержение интриг, стараясь не подавать повода к тому, чтобы Наполеон мог свои внушения дивану подтвердить фактами, счел необходимым объясниться с Портою относительно присоединения к России сначала Мингрелии, а потом Имеретин[117].

Император Александр поручил нашему посланнику в Константинополе Италинскому внушить Порте, чтобы она смотрела на занятие нашими войсками Мингрелии, а впоследствии и Имеретин как на «событие для нее равнодушное», потому что мнимое ее покровительство этим областям было бесполезно и ничтожно. Князь Цицианов также просил Италийского подготовить Порту к тому, чтобы в принятии под свое покровительство этих двух владений она не видела со стороны России ни насилия, ни нарушения мирных отношений[118].

В Константинополе вопрос о присоединении Мингрелии прошел совершенно незамеченным, и рейс-эфенди в разговоре с Италинским не высказал по этому предмету ни опасений, ни неудовольствий. Наше правительство предвидело такой исход, и император Александр еще в мае месяце писал князю Цицианову, чтобы он не останавливался в ведении дальнейших переговоров. «Не нужно вам, – писал он[119], – для занятия войсками моими Мингрелии ожидать извещения от посланника Италийского. Порта Оттоманская, имея токмо мнимую над княжеством сим верховную власть, которая ей выгод никаких не приносит, по случаю сего происшествия, уповаю я, не захочет нарушить доброго согласия, между Россиею и ею существующего».

Получив такое приказание, главнокомандующий отправил грузинского дворянина Давида Мамацева с письмом к Дадиану и с поручением заключить предварительные с ним условия, как о подданстве, так и о продовольствии войск, которые предполагалось ввести в Мингрелию.

«Зная и видя положение дел, вас окружающих, – писал князь Цицианов Дадиану[120], – силу ваших соседей, несогласия в собственном светлейшем доме вашей светлости, не вижу я иного пути к восстановлению спокойствия посреди Мингрелии, как тот, который ваша светлость предпринимаете, то есть войти в подданство его императорского величества, и тогда ограждены будете силою непобедимого оружия российского».

Для окончательного решения этого дела князь Цицианов просил, чтобы Дадиан прислал в Тифлис уполномоченного для заключения условий и чтобы владетель Мингрелии обязался поставлять за условленную плату провиант на 1500 человек войска, назначенного для занятия и обороны его владения.

Вместе с тем Дадиану сообщено, что император оставляет внутреннее управление Мингрелии в руках владетеля на прежних правах и обычаях, за исключением смертной казни, которая должна быть непременно отменена; что со вступлением в Мингрелию русского войска оно будет оборонять до последней капли крови страну, как «собственность Всероссийскую», и, наконец, что, по заключении трактата, Дадиану будет пожалован орден Св. Александра Невского.

В ответ на это требование главноуправляющего князь Григорий Дадиан прислал в Тифлис священника двора своего Симеона Асатиана и дворянина Георгия Гогиева с письмом, в котором писал, что лишь только получил известие о посылке Мамацева, ехавшего через Ахалцих, тотчас же отправил навстречу ему своего посланного в Батум; но вскоре узнал, что последний был задержан царем Имеретинским. Эта неверность пути, по словам Дадиана, была единственною причиною долгого неотправления посланцев к главноуправляющему. Хотя князя Григория Дадиана и старались уверить в том, что, с заключением трактата, он будет устранен от управления Мингрелиею; хотя сомнение в исполнении обещаний вкрадывалось и в его душу, но он имел не столько характера, чтобы довести до конца начатые переговоры. «Отдал я себя самого, – писал он князю Цицианову[121], – всемилостивейшему монарху российскому, да от сего дня буду я рабом (подданным) его непобедимой империи». Дадиан писал, что оба его посланные «дарованы благодатью верности ко мне и им дал я полную власть (полномочие) по приказанию вашему, и сии объявят и утвердят написанным мною письмом, клятвою и обещанием мое покорнейшее рабство российскому монарху и пребывание мое под твоим правлением и надзиранием».

Предавая себя и владение свое в безусловное подданство России, Дадиан просил, в знак милости и расположения императора Александра, прислать ему саблю. Относительно продовольствия войскам он обещал доставлять его, хотя и писал при этом, что в Лечгуме и Сванети можно иметь «хлеб и ячмень в пропитание там находящимся и нам», но в Одиши можно найти только гоми, просо и кукурузу. Зато, по словам Дадиана, «мяса и вина есть изобильнее в земле нашей, и можно, кажется, войскам вашим, которые у нас будут, иметь пропитание».

Соглашаясь на уничтожение смертной казни, Дадиан спрашивал: «Человекоубийцам или великим пред Богом преступникам, или ожесточенным в грехах и необращающимся от них, или пленникопродавцам и ворам какой должно делать и суд, и воздаяние? Прошу приказанием вашим дать мне наставление, ибо известно вашему благоразумию, что земля наша не есть регулярная и имеет много законов, Моисеем учрежденных. И для того, кажется, учреждение сие, как то: смертная казнь, отрубление рук и ног или избодение глаз, введено в землю нашу, что не имеем отдаленных мест для ссылки или удаления от земли нашей, как то у вас есть Сибирь и узаконенное по телу наказание».

Вскоре после того владетель Мингрелии сам, без всяких побуждений и намеков с нашей стороны, обратился с просьбою к князю Цицианову о дозволении ему прислать в Тифлис сына в качестве аманата. Хотя подобное принятие и утверждение в верности можно считать унизительным для дающего аманата и плохим обеспечением для берущего его, но, имея в виду, что этот способ удостоверения в верности был весьма обычен в Азии, князь Цицианов признавал весьма полезным воспользоваться предложением князя Дадиана[122]. Он просил разрешения императора Александра отправить его в Россию под предлогом воспитания, приличного его рождению, на что и последовало высочайшее разрешение.

Между тем, для постановления окончательных условий подданства, главнокомандующий отправил в Мингрелию полковника Майнова, который 1 декабря 1803 г., в селении Дидичала Одишийской провинции, имел свидание с князем Григорием Дадианом. Вручивши ему вместе с письмом главнокомандующего и просительные пункты, от лица его составленные, Майнов просил о назначении дня присяги. Подписавши просительные пункты 2 декабря, владетель Мингрелии послал повсюду приказание, чтобы первосвященники, князья и дворянство собрались к нему. Сам Дадиан и его супруга Нина Георгиевна, получившая в подарок соболий мех и 10 аршин пунцового бархата, высказывали полную преданность к русскому императору и его правительству.

4 декабря прибыл епископ Цаишский, и Дадиан, в тот же день присягнув на подданство, возложил на себя поднесенный ему Майновым орден Св. Александра Невского. Продолжавшиеся военные действия против царя Имеретинского и случившееся в то время наводнение препятствовали князьям и дворянам собраться всем одновременно для принятия присяги. Наследник Мингрелии также не присутствовал при общем торжестве; задержанный наводнением, он присягал впоследствии[123].

По заключенному трактату князь Григорий Дадиан и все его владение поступали в вечное подданство России, причем ему предоставлялось пользоваться всеми преимуществами владетеля. После смерти Дадиана право наследства переходило потомству по старшинству колена, но наследие могло считаться законным только тогда, когда будет утверждено высочайшею грамотою. Суд и расправа предоставлялись владетелю, за исключением смертной казни, которая навсегда отменялась. Для защиты Дадиана и его владений русские войска должны были вступить в Мингрелию и иметь там постоянное пребывание.

Прося о предоставлении ему части доходов с городов и рудников, если бы таковые были открыты в его владениях, Дадиан обещал повиноваться русским властям, выстроить для русских войск дома и доставлять им отопление, освещение и продовольствие. Он обещал отпускать безденежно лес, годный для кораблестроения; доставлять рабочих для разработки руд по ценам, определенным от горного начальства; отказывался от таможенных доходов; согласился не брать никаких пошлин с купцов, торгующих в его владениях, и, наконец, в знак его власти, просил пожаловать его мечом и знаменем по азиатскому обычаю.

Получив донесение о вступлении Мингрелии в подданство России и о присяге Дадиана, император Александр писал ему[124]:

«Известись через донесение главнокомандующего в Грузии о ревностном усердии, с каковым вы совершили обряд присяги на верноподданство ваше и владения вашего российскому престолу, приятно нам вам засвидетельствовать нашу признательность и начать государствование наше над Мингрелиею изъявлением вам милости нашей и благоволения. Сопричисляя вас к подданным российским, не расширение пределов империи, толико уже обширной, желали мы, но болезнуя о бедственном состоянии жителей Мингрелии, отвсюду соседями утесняемых, и милосердуя о них, склонились мы принять и сей единоверный нам народ под сильную защиту и покров России, под сению коей да успокоится столько долго обуреваемая Мингрелия и вкусит мир, тишину и безопасность, наравне с прочими областями, Российскую империю составляющими.

Удовлетворяя прошению вашему, мы повелели главнокомандующему в Грузии неукоснительно оградить сие новое достояние наше отрядом войск наших.

0 прочих же просьбах ваших не умедлим дать разрешение, уверяя вас предварительно, что усердием своим заслужили вы благоволение наше, коего несомненные знаки ощутите вы, как устроением участи собственно вашей, так и будущего благоденствия дома вашего».

Приняв Мингрелию в подданство России, петербургский кабинет не соглашался на некоторые просьбы Дадиана[125]. Он находил неудобным оставить после того за Дадианом достоинство владетельного. Дадиан назван был начальствующим Мингрелией. Перемену эту, казалось, не трудно сделать потому, что последнее звание весьма близко подходило к положению сардара, звания, которого добивался сам Дадиан. Суд и расправу не находили возможным предоставить владетелю Мингрелии, а думали, чтобы он производил их именем государя. Постоянное угнетение народа от самовластных налогов заставило наше правительство признать необходимым назначить Дадиану особое жалованье, с тем чтобы он не взимал уже никаких податей с народа в свою пользу.

То, что кажется удобным и легко выполнимым в кабинете, оказывается часто на деле несостоятельным. Князь Цицианов находил невозможным сделать изменения в постановлении, заключенном с Дадианом, по крайней мере до тех пор, пока Мингрелия не будет занята нашими войсками. Отнимая у Дадиана название владетельного князя, правительство наше отнимало одно из самых главных условий, только при сохранении которых он решился вступить в подданство. Страх, вместе с лишением титула лишиться и самого владения, мог уклонить Дадиана от подданства. Он мог даже заставить его отложиться от подданства, «и тогда, – писал князь Цицианов, – насильственный вход войск, в земле, покрытой густейшими лесами, и в земле, не имеющей ни дорог и мостов на широких реках, будет стоить несколько тысяч воинов».

«Суд и расправа, – писал он в другом донесении, – именем государя императора, с чем сопряжены формы канцелярские в безграмотной земле, где очень мало есть людей, умеющих писать, должны поразить и устрашить князя Дадиана.

Оставя то, что не токмо я, но и все по мне главноуправляющие лишатся доверия от соседей, каковое я уже и потерял увозом членов царственного грузинского дома из Грузии, хотя оно было необходимо, и сие-то есть единственная причина двухмесячной моей негоциации с имеретинским царем, который, страшась перемены, ни на что согласиться не желал».

Мнение князя Цицианова было вполне одобрено, и высочайшею грамотой от 4 июля Мингрелия принята в подданство России и князю Дадиану поручено управлять ею «с кротостию и правосудием».

Глава 6

Поручение князю Цицианову содействовать освобождению имеретинского царевича Константина. Отъезд из Санкт-Петербурга в Грузию царицы Анны. Отправление Броневского в Имеретию для переговоров с царем Соломоном. Освобождение царевича Константина. Отправление царем Соломоном посольства в Петербург. Просьба и условия, на которых имеретинский царь желал вступить в подданство России. Двуличие Соломона. Его бесчеловечный поступок с посланными к князю Цицианову от Дадиана Мингрельского. Прервание переговоров и обратное отправление посланного в Тифлис. Предположение императора Александра I, высказанное в рескрипте о действиях наших в Закавказье

Неудачная миссия Соколова в Имеретию по делу об освобождении царевича Константина послужила князю Цицианову поводом к началу сношений его с царем Соломоном II.

В декабре 1802 года канцлер уведомил находившуюся в Петербурге царицу Анну, что освобождение царевича Константина не состоялось, что царь Соломон, не имея детей, желает его усыновить, почему канцлер и советовал царице ехать в Грузию, где князю Цицианову поручено было принять новые меры к освобождению царевича[126].

Анна согласилась на сделанное ей предложение и получила дозволение от императора Александра ехать в Тифлис, с производством ей там того же содержания, какое получала она в Санкт-Петербурге[127]. Император Александр в то же время писал князю Цицианову:[128]

«Вам небезызвестен предмет приезда сюда вдовствующей царицы имеретинской Анны; а равным образом, знаете вы, конечно, что по просьбе ее отправлен был отсюда в Имеретию коллежский советник Соколов, с препоручением касательно доставления свободы сыну ее, насилием имеретинского царя в заточении у него содержащегося, и что поездка сего чиновника не имела предполагаемого успеха. Ныне помянутая царица, при изъявлении желания своего отправиться на жительство в Грузию, просила меня, чтобы дело сие препоручено было в особенное покровительство ваше. Я тем удобнее склонился на удовлетворение сей ее просьбы, что и по долгу человечества, и по личному уважению к сану ее, не могу я не принимать особенного участия в стесненном ее положении. Вследствие чего и возлагаю на вас употребить всевозможные способы, кои вы, сколько по вверенному вам начальству в Грузии, столько же и по известному мне вашему благоразумию, найдете за удобные и полезные, для доставления означенному царевичу свободы.

Само собою следует, что подвиги ваши по сему делу должны начаты быть убеждением царя имеретинского на освобождение означенного царевича и уверениями, что, согласись на оное, окажет он мне особливую благодарность. Каким же образом должно быть учинено от вас к нему о том отношение, я предоставляю вам распорядить сие, по лучшему соображению вашему, так, чтобы по известному недоброжелательству к вдовствующей царице, не произошло оттого каких-либо неприятных для нее последствий, как, например, чтобы мщение царя имеретинского не посягнуло на самую жизнь несчастного царевича, как о том даже носились было и слухи. Но если бы предвидели вы, что всякое отношение к царю по сему предмету останется безуспешно и что между тем имели бы вы в виду возможность доставить несчастному царевичу свободу и возвращение в дом матери его способами совсем иными, изобретенными искусством и деятельностью вашею, я не возбраняю даже и употребления в действо сих последних, лишь бы только исполнено оное было приличным образом. Одним словом, чем более приложите вы старание к благоуспешному дела сего окончанию, тем большее приобретете от меня благоволение».

Еще до получения этого повеления князь Цицианов старался, с помощью разных секретных поручений, освободить царевича. Но так как царь Соломон считал минуту его освобождения минутою своей гибели, то он и не надеялся достигнуть этой цели. Вместе с тем князь Цицианов нисколько не беспокоился за жизнь царевича, оставаясь в полном убеждении, что царь Соломон, зная участие, которое принимало в нем наше правительство, не дерзнет покуситься на нее. Когда же главнокомандующий получил приведенный нами рескрипт, которым возлагалось на особое его попечение освобождение царевича, тогда он вступил в переговоры об этом с князем Кайхосро Церетели, пользовавшимся большою доверенностью царя Соломона[129].

После долгого торга и переговоров князь Церетели обещал, за 5000 руб., если не передать царевича Константина в руки князя Цицианова, то, по крайней мере, освободить его из крепости и вместе с тем убедить царя Соломона выдать в наши руки грузинских царевичей Юлона и Парнаоза. Если же последние не будут выданы, то князь Цицианов обещал, собственно за освобождение царевича Константина, заплатить только треть суммы.

Заручившись обещаниями князя Церетели, главноуправляющий, собственно для личных переговоров с царем Соломоном об освобождении царевича Константина отправил в Имеретию своего правителя канцелярии, надворного советника Броневского, которому поручил: 1) требовать освобождения царевича Константина Давидовича, для доставления в Тифлис к царице Анне; если же на это не согласятся, то ограничиться в требовании тем, чтобы царевича выпустили из крепости и привезли в Кутаис; 2) требовать настоятельно выдачи царевичей Юлона и Парнаоза, добровольным их склонением к этому или силою. В последнем случае имеретины должны были доставить их в целости до границ Грузии, а Броневскому предписано было вызвать к границам две роты и передать там царевичей военному начальству; 3) разведать, не согласится ли царь Соломон выпускать ежегодно из Имеретин до 5000 штук строевого корабельного леса за умеренную цену или из усердия[130].

Таким образом, поручение, данное Броневскому к царю Соломону, было двоякое: во-первых, стараться об освобождении царевича Константина, а во-вторых, вызвать из Имеретин царевичей Юлона и Парнаоза, что, казалось, было согласно с видами и самого царя Соломона.

Содержание царевичей и многочисленной их свиты было весьма обременительно для Соломона, так что он принужден был даже наложить на народ особую денежную подать, которая и названа «податью для грузин». Имеретинский царь сознавал, что его подданные были недовольны новыми поборами для содержания иноземных царевичей, и потому сам принимал большое участие в том, чтобы уговорить их выехать в Россию[131]. Первейшие и довереннейшие князья Имеретинские, митрополит Кутаисский, князья Церетели поочередно уговаривали Юлона и Парнаоза; наконец, сам царь Соломон был у них со всем своим советом и говорил, что спасение царства Имеретинского зависит от выезда их в Россию и от исполнения воли императора Александра. Броневский также имел несколько раз свидание с царевичами, но с весьма малым успехом. Целая неделя прошла в одних только ни к чему не приведших переговорах. Царевичи на все уговаривания отвечали отказом; они все еще имели виды и замыслы на царство Грузинское.

Видя все старания безуспешными и в переговорах одну только трату времени, Броневский прекратил переговоры с царевичами и стал требовать решительного ответа по первому поручению, то есть по вопросу об освобождении царевича Константина. Царь Соломон больше всего боялся согласиться на это потому, что не знал, где Константин будет оставлен на жительство. Он боялся, чтобы царевич не остался в Тифлисе и тем не способствовал бы смутам и волнениям в Имеретии.

Опасения Соломона основывались на противоречии, будто бы им найденном в требовании нашего двора. В грамоте императора Александра к Соломону, доставленной ему коллежским советником Соколовым в 1802 году, говорилось, что царевич Константин призывается к высочайшему двору на всегдашнее пребывание в России, а в рескрипте императора Александра к князю Цицианову, от 23 февраля, между прочим упомянуто было о возвращении царевича в дом матери его, которая имела позволение остаться на жительстве в Грузии. Это недоразумение и составляло главную заботу Соломона, который откровенно высказал надворному советнику Броневскому свое опасение, «чтобы пребывание царевича Константина близ пределов имеретинских не произвело пагубных для него следствий в умах подданных царства Имеретинского».

На публичной аудиенции, в присутствии всех князей, составляющих совет, Броневский совершенно неожиданно получил заявление Соломона, что он не может освободить Константина. Имеретинский царь говорил, что для него легче отдать все царство Имеретинское, нежели выпустить царевича из крепости и повергнуть Имеретию в междоусобие. При этом Соломон с самонадеянностью отозвался, что никакая сила не может исторгнуть Константина из заключения. Броневский отвечал скромным замечанием, что достоинству Российской империи неприлично грозить и хвалиться своим могуществом, но что вторичное посольство, оставшись безуспешным, может навлечь на царя справедливый гнев русского императора; что если этот ответ есть последний и решительный, то он завтра же оставит Имеретию.

Соломон с некоторым замешательством уклонялся от решительного ответа, и Броневский располагал выехать на следующий день. Но в ту же ночь князь Кайхосро Церетели, первый сардар Имеретинский и митрополит Кутаисский прислали просить Броневского, чтобы он, хотя под предлогом болезни, остался еще один день, и что они употребят последние средства к склонению царя на освобождение царевича Константина. Броневский исполнил их просьбу, и действительно на следующий день Соломон пригласил его к себе и объявил, что с полною доверенностью к обещанию императора Александра сохранить Имеретию от всех возмущений и удостоить оную покровительством он решился предать «жребий царства Имеретинского в священные руки Александра милосердного и отправить царевича Константина к высочайшему двору».

Таким образом, царевич Константин был освобожден из заточения в крепости Мухури, в которой содержался в течение 10 лет в самом жалком состоянии, не имея не только приличной, но и необходимой одежды[132].

30 мая царевич Константин прибыл в Тифлис, в сопровождении Броневского и князя Соломона Леонидзе, названного вице-канцлером Имеретинским. Последний имел с собою грамоту к императору Александру. Царь Соломон в письме своем писал князю Цицианову, что относительно грузинских царевичей он, забыв родство и единокровие, убеждал к выполнению воли главноуправляющего; что он лишил их всякой надежды на возможность пребывания в Имеретин и объявил, что если они не желают исполнить требований князя Цицианова, то должны выехать из его владений.

«О царевичах грузинских Юлоне и Парнаозе, – доносил князь Цицианов императору Александру, – сделано положение с царем Соломоном на следующем основании: поелику выезд их в Россию на сей раз превосходит всякое ожидание и сколько приметно было из речей их, не прежде может иметь место, как по совершенном их удостоверении в благоволительном и милосердом вашего императорского величества принятии прочих членов царской фамилии, выехавших уже в Россию, в чем, по ослеплению их, кажется, они сомневаются, то царь Соломон, а паче известные князья имеретинские, к нам преданные и в деле сем заинтересованные, дали твердое обещание продолжать всеми мерами наклонять их к выезду в Россию; в случае же, если бы, по легкомысленности их, решились они вдруг оставить Имеретию и искать убежища в Персии, в каковом намерении, по правам гостеприимства и по единокровию, царь Соломон явным образом препятствовать им не может, тогда обещают меня уведомить, какими дорогами намерены они будут скрыться и куда именно, дабы я мог принять заблаговременно нужные меры, для пресечения им пути в Персию, поколику откроется к тому возможность и буде коснутся они пределов грузинских».

В том же письме Соломон просил главноуправляющего об отправлении князя Леонидзе в Санкт-Петербург вместе с царевичем Константином.

По причине разлития реки Терека и сорвания всех мостов в Кавказском ущелье отправление это остановлено было до осени. К тому же в отправлении царевича в Петербург, по мнению князя Цицианова, не было необходимости, так как царица Имеретинская Анна должна была скоро прибыть в Грузию. Император Александр находил, однако же, необходимым все-таки отправить царевича Константина в Россию, собственно для успокоения имеретинского царя и в признательность за его освобождение[133].

Принужденный, однако же, оставить царевича Константина в Тифлисе до восстановления беспрепятственного сообщения через Кавказские горы, князь Цицианов, чтобы отклонить самомалейшее подозрение от царя Соломона в каких-либо противодействиях его власти и «дабы тем более приобресть доверенность его и соседних народов к непобедимости российского оружия и к святости слова», – объявил всем родственникам царевича Константина, в Грузии находившимся, чтобы никто не отваживался ни на какие покушения против Имеретии, если искренно желают своему родственнику счастья, зависящего от благоволения императора Александра. Присмотр за царевичем был поручен его дяде, родному брату царицы Анны, статскому советнику князю Томасу Орбелиани.

Между тем прибывший в Тифлис, вместе с царевичем Константином, посланный царя Имеретинского князь Леонидзе имел поручение отправиться в Санкт-Петербург для представления императору Александру просьбы царя оказать Имеретии покровительство и защиту. Соломон просил императора дозволить посланнику его иметь всегда беспрепятственный доступ к высочайшему двору, возвратить его подданных, ушедших в Грузию, приказать главнокомандующему, чтобы он, по первому требованию имеретинского царя, давал ему в помощь тысячу человек русских солдат, и в случае каких-либо недоразумений или доноса на царя, император не верил бы до получения объяснений Соломона.

Высказывая желание вступить под покровительство России, имеретинский царь просил обнародовать о том «во всех государствах», обещать, что пределы Имеретии останутся в настоящем их положении и что он будет утвержден с потомством в сане царей имеретинских, а в случае его бездетности престол перейдет царевичу Константину. Для разбора ссоры, существующей между царем, Дадианом и владетелем Гурии, и для установления границ между владениями этих лиц Соломон просил прислать комиссара или посредника, который бы на месте утвердил границы на вечные времена свято и ненарушимо[134].

Сознавая, что приобретение Имеретин сколько полезно, столь же и необходимо для России, князь Цицианов торопился отправить князя Леонидзе в Петербург.

«Посланца князя Леонидзе, – доносил князь Цицианов [135], – яко едущего с благодарною грамотою к высочайшему двору вашего императорского величества, после такого явного доказательства преданности царя Соломона к престолу вашего императорского величества, почел я более приличным, нежели нужным, отправить в Санкт-Петербург, куда вслед за сим имеет он выехать из Тифлиса. В грамоте царя Соломона упомянуто о покровительстве и защите Российской Империи, коих неоднократными и различными способами он домогается. От обстоятельств и воли вашего императорского величества зависеть будет даровать или нет царству сему просимое и необходимо нужное Российской державы покровительство. Но если принять во уважение, что Имеретия более 30-ти лет, как будучи избавлена победоносным российским оружием от порабощения Порты Оттоманской, трактатом Кайнарджийским признана независимою, равно как и Мингрелия и владение князя Гуриеля, кроме пристаней по черноморскому берегу, оставшихся в турецком обладании, то беру смелость представить мнение мое на благоусмотрение вашего императорского величества, что диван, кажется, не может иметь никаких правильных притязаний на землю, ни в зависимости, ни в покровительстве турецком не состоящую и которая по единоверию ищет оградить себя всероссийским могуществом от врагов оную окружающих».

С приобретением Имеретин осуществлялось до некоторой степени желание нашего правительства придвинуть сколь возможно ближе к Черному морю наши закавказские владения и развить торговлю черноморских портов. Река Рион, судоходная почти до самого Кутаиса, коей берега покрыты всякого рода строевым корабельным лесом, могла доставить нашим промышленникам богатую отрасль торговли, которая, внося изобилие в наши черноморские порты, вместе с тем должна была развить и торговое мореплавание.

Прибывший в Санкт-Петербург 5 августа 1803 года имеретинский посол князь Леонидзе представил прошение царя и с своей стороны прибавил, что, в случае согласия нашего двора на все просимые Соломоном «пункты», царь тотчас же примет присягу на верноподданство, учредит молебствие и празднества в торжественные дни в честь императорского дома и, наконец, откроет военные действия против владетеля Абхазии, с целью овладеть и передать в распоряжение России столь необходимую для нее пристань Поти.

Последняя, составляя на кавказском берегу единственную удобную гавань, могла служить как складочный пункт для нашей черноморской торговли и была так важна для закавказских владений, что рано или поздно должна была войти в состав Русского государства. Поэтому предложение князя Леонидзе казалось весьма выгодным и, по его словам, легко исполнимым, потому что Абхазия с древних времен принадлежала Имеретин и «обитатели ее суть древние наши подданные, – писал князь Леонидзе. – Абхазия есть владение и столица царства нашего и принадлежит пастве нашего католикоса, признает и титулует нас древним своим наследственным владетелем. Жители сего владения поныне иногда повиновались нам, а иногда отлагались».

Обещая доставлять лес для строения кораблей черноморского флота, открыть всем судам и транспортам свободный путь по Риону до самого моря и, наконец, отдать в пользу России все рыболовные места, князь Леонидзе от имени царя просил, в случае войны с Турцией, оказывать Соломону помощь русскими войсками и силился доказать всю пользу, которую русские императоры могут извлечь из присоединения Имеретин к своей державе. В записке, поданной министерству[136], он говорил, что ни одна страна не представляет таких удобств для России во время войны с Турциею и Персиею, как Имеретия, лежащая между двух этих империй «нерегулярных народов». Князь Леонидзе писал, что Имеретия имеет свободный и ближайший путь в Черное море; что Поти есть наследственное владение имеретинского царя, который владеет озером Палиостомом, «где знатное имеем мы рыболовство и откуда в двадцать пять часов удобно могут достигнуть корабли в Крым». Равным образом, писал он: «от наших гаваней могут на третий день пристать корабли ко дворцу турецкого султана»; берега Черного моря полны множеством хороших дубовых, вербовых и негниющих деревьев и в таком количестве, что сколько бы их ни потребовалось, можно ими пользоваться для строения кораблей. Словом, по его словам, «самая польза Грузии зависит от Имеретии».

Выставляя все выгоды от приобретения Имеретии и действуя исключительно в интересах нашего правительства, князь Леонидзе не справлялся с видами и желаниями уполномочившего его царя Соломона. Он хлопотал только о том, чтобы выставить свою преданность России, подавал министерству особую записку и о своих прежних заслугах, писал на русском языке хвалебный гимн императору Александру и, прежде всего заботясь о награде, старался показать, что все настоящее и будущее в Имеретии зависит не от Соломона, а от него, как лица, имеющего неограниченное влияние над царем имеретинским.

Последний вступал в подданство России вовсе не так чистосердечно, как писал о том в своем прошении. Он желал только получить средство и способы разорить владения Дадиана мингрельского и затем, при первом случае, отказаться от подданства. Нерасположение Соломона к России было так велико, что он не сумел скрыть его даже и в течение того времени, пока посланник его князь Леонидзе находился в Петербурге. Узнавши о том, что одновременно с ним Дадиан мингрельский ищет покровительства России, имеретинский царь предлагал ему помириться и советовал оставить искание о покровительстве, но когда Дадиан не согласился, то Соломон стал собирать войска для новых неприязненных действий против мингрельского владетеля[137].

Одновременно с отправлением князя Леонидзе в Петербург, Соломон отправил другого посла в Константинополь с просьбою у Порты защитить его от русского оружия, которое, должно заметить, еще ни разу его не касалось. Посылка эта осталась без всяких последствий, и бывший наш посланник в Константинополе Италинский уведомил князя Цицианова, что Порта отклонила от себя просьбу имеретинского царя, и его посланный получил во всем отказ. Казалось бы, что после такой неудачи Соломону не следовало становиться в явные враждебные отношения к России, но, как человек характера слабого, ветреный и малодушный, он не мог сдержать себя от поступков, несогласных с расположением его к нашему правительству.

«Известно мне, – писал князь Цицианов императору Александру[138], – что предмет испрошения высочайшего вашего императорского величества покровительства (царем Имеретинским) состоит наиболее в том, чтобы получить сугубые способы притеснять и разорять владения мингрельского князя Дадиана, ныне уже таковым осчастливленного, то, по уважению сих обстоятельств и по легкомыслию царя Соломона имеретинского, я полагаю, что посланец его и при высочайшем дворе вашего императорского величества, в видах своих успеха получить не может. Вследствие чего долгом почитаю предварительно донесть, что таковые неудачи царя Соломона, в намерениях своих колеблющегося, в управлении слабого и повиновения и доверенности в дворянстве не имеющего, могут удобно произвесть в Имеретии возмущение, в азиатском народе столь обычайное, и даже покушение на самую жизнь его, от партии ему недоброжелательной.

В таковых обстоятельствах, для предохранения пределов Грузии от неустройств земли, ввергнутой в раздоры междоусобные, я найдусь в необходимости, под прикрытием войск, ввесть во владение царства имеретинского законного наследника оного, освобожденного царевича Константина, сына царицы Анны. По дошедшим ко мне сведениям, некоторые из первостатейных князей имеретинских, видя непостоянные и бесчеловечные поступки царя Соломона, удалились в свои нагорные имущества, крепостями огражденные, и от повиновения ему уже отказываются».

Мы видели, что император Александр, соглашаясь на принятие Мингрелии в свое подданство, поручил князю Цицианову войти с ним в ближайшее сношение. Главнокомандующий отправил к князю Дадиану грузинского дворянина Давида Мамацева[139], для объявления воли и согласия императора Александра, с целью заключить с ним предварительное условие как о подданстве, так и о продовольствии войска нашего, на случай прибытия его в Мингрелию. Имея причину ожидать, что царь Имеретинский будет неравнодушно смотреть на покровительство, обещанное князю Дадиану, непримиримому его неприятелю, князь Цицианов приказал Мамацеву ехать через Ахалцих и тем избегнуть границ имеретинских.

Вскоре потом прибыли к главноуправляющему от князя Дадиана два дворянина: Кайхосро и Ростом Квинихидзе – и объявили, что они посланы были с письмами; но на пути, в Имеретин, были задержаны, письма отняты, и после нескольких дней заключения сами они освобождены[140]. При обратном отправлении из Тифлиса посланные князя Дадиана, наученные опытом в опасности первого пути, прокрадывались непроходимыми путями чрез Имеретию, по ночам, но все-таки были захвачены вторично. Один из них успел спастись бегством в Грузию, а другой, по отобрании от него бумаг, потерпел бесчеловечное истязание и брошен с башни в реку Рион. Из бывших при них служителей один убит, а другой спасся бегством[141].

С Мамацевым царь Имеретинский поступил точно так же. Он подговорил владевшего Гуриею Кайхосро Гуриеля схватить посланного при проезде его через Гурию. Мамацев был остановлен, и письмо князя Цицианова отобрано; подлинник отправлен к Соломону, а копию с него Кайхосро послал Дадиану[142]. Не имея еще никакого известия о Мамацеве, главнокомандующий находился в сомнении, не захватил ли Соломон и его в свои руки, подобно тому, как поступил он с мингрельскими посланными. Поэтому, при обратном отправлении посланных Дадиана, князь Цицианов мало того что послал с ними ответ, но и передал этот ответ в копии князю Палавандову, ехавшему в Имеретию по собственным своим делам и имевшему там родственные связи, с просьбою отправить эту копию в Мингрелию через верного человека.

К царю же имеретинскому главнокомандующий написал письмо[143], в котором говорил, что возвратившийся из Имеретии князь Палавандов заявил ему, «что на возвратном пути из Тифлиса мингрельские дворяне, два брата Квинихидзе, вторично были остановлены, но на сей раз с большим бесчеловечием, ибо один из них убит, а другой ранен[144], и что отнятые от них письма мои, князю Дадиану посланные, читаны и показаны были князю Палавандову, которому по сему случаю якобы оказаны были некоторые личные неприятности».

Не давая полной веры такому происшествию, нарушающему права гостеприимства не токмо у христианских держав, но и во всей Азии, варварскими народами против посланцев сохраняемые, не могу, однако ж, скрыть я перед вашим высочеством моего прискорбия и вкупе удивления ко всему тому, что дошло до моего сведения».

Чтобы удостовериться в истине, князь Цицианов послал письмо царю Соломону, но не с нарочным, а по почте до Сурама, прося его прислать ответ также в Сурам, в котором и объяснить истину «сего постыдного происшествия». Главнокомандующий указывал Соломону на двуличность его поведения и поступков.

«Вы ищете, – писал он, – высокого покровительства и сильной защиты его императорского величества, и с таким намерением отправили посланца своего князя Леонидзе к высочайшему двору, но в то же время оказываете неприязненные поступки не только против земли, осчастливленной всемилостивейшим покровительством великого моего государя императора, но даже в сем происшествии открывается явное недоброжелательство ваше к России, ибо особа посланцев во всех землях почитается священною, хотя бы таковые были от самих неприятелей».

Князь Цицианов старался убедить имеретинского царя, что принятие Дадиана Мингрельского в подданство России не должно нисколько беспокоить самого Соломона, что, напротив того, Россия, будучи беспристрастным посредником, может помирить и прекратить вражду, существующую с давних времен между царем имеретинским и владетелем Мингрелии, и в особенности тогда, когда имеретинский царь также вступит в ее подданство. Главнокомандующий просил Соломона оставить всякие покушения и притязания на Мингрелию, по крайней мере до тех пор, пока князь Леонидзе не возвратится из Петербурга с окончательным решением императора Александра.

«В окончание сего, – писал князь Цицианов, – долгом поставляю себе объявить вашему высочеству, что предстоят вам и царству вашему два пути, которых избрание зависит от произвола вашего. Я, со своей стороны, сохранил свято данное мною вам слово, соблюл ненарушимый союз соседства и сожалеть буду, если обстоятельства принудят меня переменить мои правила».

Соломон, как и следовало ожидать, оправдывался и писал, что Квинихидзе убит без ведома его, за то будто бы, что украл несколько лошадей и был догнан хозяевами их, а Палавандов был задержан по причине болезни, а вовсе не по недоброжелательству царя к России[145]. Эти отговорки не могли скрыть истины, и неприязненные поступки Соломона явно показывали, что кроме вероломства мы от него ничего ожидать не могли. Петербургский кабинет сожалел, что князь Цицианов за такой поступок тотчас же не наказал имеретинского царя занятием Кутаиси. По мнению тогдашнего министра иностранных дел графа Воронцова, неприязненные поступки Соломона могли служить достаточным поводом, чтобы силою оружия присоединить Имеретию к России[146], и если князь Цицианов этого не сделал, то петербургский кабинет, по крайней мере, находил напрасным продолжать переговоры с находившимся в Санкт-Петербурге посланником имеретинским. Хотя и можно было ожидать, что князь Леонидзе, по известным видам и своей алчности, не оказал бы большего упорства в постановлении с нами каких угодно условий, но податливость эта осталась бы тщетною и не привела бы ни к каким положительным результатам, так как не было надежды на то, что Соломон утвердит постановленное князем Леонидзе. Не желая вступать в такие сношения, которые были несовместны с достоинством России, император Александр приказал прекратить все переговоры, начатые с князем Леонидзе в Санкт-Петербурге, и отправить его обратно.

«Владельца имеретинского Соломона, – писал граф Воронцов[147], – я думаю, в вероломствах его добрыми средствами, конечно, исправить нельзя, а хорошенько его по-азиятски постращать, то и будет он гладок, в чем мы на вас и полагаемся. Посланника его мы к вам отошлем с объявлением ему, что вы во всем уполномочены с царем его кончить».

По поручению канцлера, титулярный советник Татищев пригласил к себе князя Леонидзе, вручил ему ноту и приказал переводчику прочесть перевод ее на грузинский язык. В ней объявлено было князю Леонидзе, что бесчеловечный поступок Соломона с посланными от главнокомандующего к Дадиану, происки царя у Порты в то самое время, когда он изъявлял нам желание вступить в подданство России, и, наконец, его насильственные поступки в Мингрелии, где он увел из Одиши до 400 пленных, тогда как известно ему было, что Дадиан принят уже под защиту России, – все это заставило наше правительство пресечь переговоры с его посланным.

Слушая чтение ноты, князь Леонидзе как бы не верил своим ушам и несколько раз высказывал свое удивление в перемене образа мыслей нашего правительства.

– Поступки владетеля Имеретии были таковы, – отвечал ему Татищев, – что всякий любящий добродетель и искренно приверженный к всероссийскому престолу, по справедливости, должен им удивляться.

Князь Леонидзе счел долгом ответить на это заявлением о своей искреннейшей преданности России и православию и клялся, что если бы образ его мыслей не был всегда таков, то не дерзнул бы он приехать с поручением от царя своего к высочайшему двору.

– Содержание врученной ноты, – заметил Татищев, – отнюдь лично к себе принимать вы не должны, так как она имеет в виду единственно поступки Соломона.

Князь Леонидзе просил разрешения в оправдание царя подать письменное объяснение, но ему отвечено, что все поступки Соломона, изложенные в ноте, известны достоверно министру и объяснения никакого не требуют. Посланник просил дозволить ему хотя словесно высказать свое объяснение, в чем ему отказано не было.

– Если посылаем был кто-либо в Константинополь, – сказал князь Леонидзе, – для испрошения у Порты покровительства, то полагаю, что посланный сей отправлен был грузинскими царевичами, укрывающимися в Имеретии. Что же касается до поступков царя с Дадианом, то, имея целью покорить земли, издревле принадлежащие Имеретии, царь не знал, что Дадиан вступил уже в подданство России.

Князь Леонидзе высказал надежду, что когда царь Соломон своим поведением загладит прошедшие поступки, то император возвратит ему свою милость[148].

Император, отвечал Татищев, не заграждает ему пути к раскаянию и с этою целью ведение переговоров поручил князю Цицианову, который, смотря по поведению царя, или примет меры строгости, или, удостоверившись в обращении Соломона на путь истины, приступит к заключению трактата о принятии царства Имеретинского под верховную власть России.

Точно так же и канцлер, сообщая князю Леонидзе решение императора, писал ему, что если бы царь Имеретинский удостоверил нас в том, что он действительно желает покровительства и что данное им слово свято соблюдено будет, то в таком случае постановление о принятии Имеретии под верховную власть России может быть заключено в Тифлисе[149]. Наше правительство не надеялось, однако же, на перемену в поведении царя Соломона и потому признало необходимым дать главнокомандующему в Грузии новые инструкции.

«Не остается уже места никакому сомнению, – писал император князю Цицианову[150], – что кротость и увещание бездейственны будут к обращению на путь правый сего закоснелого в пронырстве владельца и что настало время принять меры осторожности, долженствующие предохранить Грузию от тех неустройств, которые в Имеретии день от дня усиливаются.

«Занятие Кутаиса и крепких мест Имеретии, сделавшееся таким образом необходимым, имеете вы, в избранное вами для сего удобное время, немедленно по получении сего рескрипта моего, отрядить в Имеретию столько из состоящего под начальством вашим войска, сколько по усмотрению вашему нужным окажется.

Если до получения сих предписаний, царь Соломон, сверх ожидания моего, обратился бы к чистосердечному раскаянию, то, не отлагая нимало занятия областей его, совершите оное, объявя ему, что дух неудовольствия, оказавшийся между подданными его, усиливаясь повседневно, может произвести смятения в царстве его, на кои, по смежности Грузии с Имеретиею, вы равнодушно взирать не можете, ибо спокойствие оной от того нарушено быть может; что, вступая во владение его, имеете вы в виду сколько предосторожность сию, столько же и желание ваше отвратить всякую опасность, ему лично предстоять могущую.

Если же царь имеретинский, суетною надеждою ослепленный, что преступление его останется ему ненаказанным, не изъявит повиновения своего, то, отметая околичности, приступите вы к делу с объявлением, что случившееся с посланными князя Дадиана сделало меру сию необходимою, подав вам опыт того, чего князь мингрельский, поступивший в подданство России и потому имеющий право на заступление ее, ожидать должен от соседа, попирающего столь зверским образом священный повсюду закон гостеприимства; что сверх сего Имеретия, по местному положению своему, пересекая сообщение Грузии с Мингрелиею, имели вы долг занятием оной успокоить себя на тот счет, что посылаемые от вас из одной сих областей в другую не будут иметь равного жребия с посланными князя Дадиана…

Однако ж, сколь ни предосудительно было поведение царя Соломона, я с прискорбием узнаю, что сделался он жертвою какого-либо возмущения. Напротив того, удовольственно для меня будет видеть, что со введением войск моих в Имеретию прекратятся междоусобные раздоры, безрассудным управлением его возрожденные.

Противопоставлять ему царевича Константина было бы тем более противно доброй вере, что освобождение сего последнего было условное и наложило на нас обязанность не токмо не подавать ему никакой к царствованию надежды, но даже держать его в отдалении от Имеретии, и я желаю, чтобы царь Соломон и в сем случае от нас научился, сколько принятые единожды обязанности свято и ненарушимо должны быть наблюдаемы.

Когда, по занятии Имеретии, беспрепятственное сообщение Грузии с Мингрелиею обеспечено будет, приступите вы к введению войск моих во владение князя Дадиана, коль скоро вы признаете имеющиеся у вас способы на то достаточными, а впрочем, оставляется вам совершенная свобода: Мингрелию ли прежде занять или начать с Имеретии.

Но понеже неизвестно еще мне, какой успех иметь будет порученная посланнику Италинскому негоциация в Константинополе, касательно пристани Поти, то и повелеваю вам, при вступлении вашем в Мингрелию, не только не касаться оной, но оказывать должное уважение находящемуся в месте сем турецкому начальнику и вообще избегать всяких случаев, которые могли бы подать повод к справедливым со стороны Порты Оттоманской жалобам. Утвердившись таким образом на Черном море, обратите вы помышление ваше на побережные провинции Каспийского моря. А так как для утверждения в тех краях должного уважения к Российской империи попускать не надобно, чтоб тамошние владельцы дерзали играть принятыми с нами обязанностями, имеете вы также приступить к приведению в исполнение тех постановлений, кои заключены были между вами и Алла-Верды-беком, посланцем бакинского хана. Я тем более обнадеживаюсь в успехе начинания сего, что с помощью флотилии нашей на Каспийском море, в распоряжении вашем находящейся, найдетесь вы в состоянии отвратить затруднения, которые вам предстоять могут. С занятием Баку и Сальян, жребий прочих ближайших к России побережных мест на Каспийском море уже в руках наших находиться будет.

По совершении предписания сего, займетесь вы учреждением беспрепятственного сообщения между Бакою и Грузиею, которое, по занятии Имеретин и Мингрелии, соединив, так сказать, Каспийское море с Черным, откроет торговле нашей новый путь, тщетно доныне желанный, по причине суровости нравов жителей тех мест. Дальнейшее же производство предначертанного вам плана предоставите вы времени и обстоятельствам».

В январе 1804 года князь Леонидзе отправился из Санкт-Петербурга в Тифлис.

Рескрипт императора и возвращение имеретинского посла развязывали окончательно руки князю Цицианову. Оканчивая в это время все приготовления для похода в Ганжу, князь Цицианов решился отложить действия против царя Имеретинского до окончания этой экспедиции, тем более потому, что приведение к окончанию переговоров, начатых с имеретинским царем о его подданстве и покровительстве, тесно связывалось с вопросом о приобретениях наших на восточном берегу Черного моря. С другой стороны, действия против ганжинского хана были необходимы не столько для того, чтобы взять самый город, который был всегда в наших руках, сколько для устрашения эриванского хана и джаро-белоканцев, преступивших присягу.

Приобретения же, о которых говорилось в рескрипте, как ни выгодны были сами по себе, требовали от нашего правительства новых усилий и новых пожертвований.

По самому характеру обитавших там народов, нельзя было ограничиваться письменными постановлениями и обычаями, принятыми между европейскими дворами, но необходимо было, на каждом шагу и во всякое время, быть готовым поддержать свои требования силою. Между азиатскими народами тот более почтен, кто сильнее. Приобретение же этой силы и всеобщего уважения требовало и влекло за собою необходимость усиления тамошних войск. К занятию, например, Имеретин и Мингрелии, по мнению князя Цицианова, необходимо было по крайней мере два полка; те же два полка, которые назначены были в Грузию, главнокомандующий принужден был, тотчас по прибытии их, употребить на ганжинскую экспедицию, «толико нужную» как потому, что Ганжа всегда была в подданстве Грузии, так и для того, чтоб удостоверить безумных соседей в том, «что я, – писал князь Цицианов[151], – имею высочайшее разрешение переходить и за пределы Грузии, буде неповиновение или дурное поведение их меня к тому принудят… Вероломство соседей Грузии рождает часто нужду в войске там, где и ожидать иногда невозможно».

Глава 7

Отъезд царицы Дарьи из Тифлиса в Мухрань и происки ее. Предложение князя Цицианова царице отправиться в Россию. Письмо царевича Александра и ответ на него князя Цицианова. Письмо царицы Дарьи князю Цицианову и отправление ее в Москву

Приготовляясь к экспедиции в Ганжинское ханство, князь Цицианов должен был прежде всего обеспечить внутреннее спокойствие Грузии, чего можно было достигнуть только удалением последних членов царского дома, около которых группировались все лица, почему-либо недовольные тогдашним состоянием дел.

Отправив большую часть членов царского дома в Россию, князь Цицианов согласился оставить царицу Дарью на некоторое время в Тифлисе только во внимание к просьбам, основанным на общем расстройстве ее здоровья. Хотя царица и была действительно больна, но болезнь не мешала ей быть покровительницею всех недовольных русским правительством, собирать их вокруг себя и употреблять орудием для своих интриг и замыслов. Женщина умная, Дарья не могла, однако же, понять, что старый порядок вещей канул безвозвратно, что восстановление прежнего правления невозможно не только потому, что оно противно видам русского правительства, но и потому, что сам народ не желал уже прежнего правления дома Багратионов. Возвращения к прежнему правлению, несмотря на многие злоупотребления русской власти, могли желать только единичные личности, гревшие руки на счет ближних, но не народ, уже отвыкший от многих поборов и защищенный от внешних врагов. Эти единичные личности, группируясь вокруг царицы, составляли оппозицию русскому правительству, подговаривали и волновали народ при всяком удобном случае.

«Если б ваше сиятельство, по благорасположению вашему ко мне, – писал князь Цицианов графу Кочубею[152], – изволили меня видеть, то всеконечно, по чувствительности вашей, тронуты бы были моим положением. Ежедневными слухами, выходящими против всякого шага правительства, меня терзают…»

«Не могу скрыть, – писал он в другом письме[153], – что все новое здесь приемлется с большим толкованием, хотя принимают с величайшим удовольствием и благодарностью к государю».

Двойственность и раздельность интересов общества, как всегда и везде, была источником неустройств, а в особенности в Грузии, где родоначальство или, лучше сказать, местничество существовали в обширном объеме и обращались во всеобщее зло. Князья кичились своим происхождением друг перед другом, и достаточно было пустого отличия одному из них, чтобы другой, считавший себя выше родом, стал в оппозицию к русскому правительству. Во главе последних стоял князь Иван Орбелиани, человек, пользовавшийся всеобщею доверенностию по богатству и знатности, но простой, мягкий и удобоводимый своим зятем Соломоном Тархановым, крайне недовольным князем Цициановым за отнятое у него шамшадыльское моуравство.

Шамшадыльские татары, жившие только в сорока верстах от Ганжи, были недовольны князем Тархановым за его притеснения и поборы. Главнокомандующий принужден был уступить неоднократным жалобам татар и удовлетворить просьбе их о перемене моурава. Отозвавши в Тифлис князя Тарханова, он приобрел в нем личного врага, человека, недовольного нашим правительством. Алчный и жадный, но одаренный умом и красноречием, князь Тарханов употреблял то и другое на заведение ссор и распрей; «таков он был при царях, – писал князь Цицианов, – таков он и теперь, по общему о нем слуху».

Пользуясь доверенностью князя Ивана Орбелиани, Соломон Тарханов часто действовал его именем, привлекал к себе всех недовольных и легковерных соотечественников, а затем, разными вымыслами и вовремя пущенными слухами, смущал население. Каждое распоряжение главнокомандующего он старался объяснить в дурную сторону и извлечь для себя возможную пользу.

Вот один из многих примеров.

Считая квартирование войск в Тифлисе обременительным для бедных обывателей, потому что у князей никто не стоял постоем, князь Цицианов поручил коменданту предложить, не хотят ли жители города дать для построения казарм 15 000 р., и тогда все население будет свободно от постоя. Князь Тарханов тотчас же воспользовался этим распоряжением, и князь Цицианов скоро узнал, что противная партия собирается отправить к нему депутацию с заявлением от имени князей, считающих себя обиженными в том, что, сравнивая их с мещанами, у них требуют денег для постройки казарм и тем более тогда, когда они не вознаграждены еще ничем за отнятые у многих звания и должности, приносившие доход. Князь Цицианов пригласил к себе князя Ивана Орбелиани и, представив ему всю несообразность такого поступка, отклонил присылку депутатов.

Едва только предупреждены были эти недоразумения, как явились новые по поводу дворянских выборов.

«Занимаясь теперь приготовлением к выборам, – писал князь Цицианов графу Кочубею[154], – ничего так не желаю, как то, чтобы все сделано было согласно с волею верховного начальства». Это естественное желание было парализовано слухом, дошедшим до главнокомандующего, что партия князя Ивана Орбелиани и Соломона Тарханова замышляет отправление новой депутации с просьбою о перемене организации верховного грузинского правительства и о составлении его из четырех князей и одного русского начальника.

– Я буду требовать, – отвечал князь Цицианов сообщившим это известие, – чтобы депутаты имели письменные доверенности с объяснением, от кого они даны и с какою целью.

В то же время он приказал исполнительной экспедиции объявить во всеобщее сведение, чтобы под одним прошением несколько лиц не подписывались, а каждый заявлял о своих нуждах отдельно[155]. Охотников на отдельную подачу прошений не оказалось, и князья, видя неудачу и с этой стороны, порешили перенести свою деятельность подальше от правительства, внутрь страны, в Карталинию.

Вскоре после того царица Дарья просила разрешения князя Цицианова, под видом страха от чумы, переехать в селение Мухран, принадлежащее родному ее внуку князю Багратиону-Мухранскому. Главноуправляющий хотя и предвидел, что она едет не на покой, а на исполнение каких-либо вредных замыслов и интриг, которых она не прекращала, но все-таки разрешил ей уехать. Он приказал, однако же, квартировавшему там с эскадроном Нарвского драгунского полка полковнику барону Уманцеву следить за всеми ее поступками.

Поселясь теперь в сердце Карталинии, Дарья обратила всю свою деятельность на князей карталинских, разглашая между ними через своих преданных разные нелепые слухи: что будто бы Баба-хан намерен послать в Грузию сильное войско, что лезгины, числом до 500 человек, уже у ворот мухранских и хотят увести ее в горы. Такие разглашения, поддерживаемые с другой стороны царевичами Юлоном и Парнаозом, оказывали свое действие на народ, «коего легковернее я не знаю в свете», писал князь Цицианов[156].

Буйные по своему характеру князья, не имевшие ни малейших средств к сопротивлению, ограничили свою деятельность съездами и совещаниями.

Двое князей Амереджибовых, отец и сын, по подозрению, что они имели сношение, личное и письменное, с царевичами Юлоном и Парнаозом, были взяты «под легкий присмотр», из-под которого успели уйти.

Не придавая никакого значения их бегству, князь Цицианов хотя и не приказал их ни преследовать, ни отыскивать, но должен был сознать, что происки царицы Дарьи, ее связи с князьями карталинскими и кахетинскими, были и будут причиною многих волнений и беспокойств в Грузии.

Поэтому скорейшее отправление Дарьи в Россию становилось необходимым, и князь Цицианов открыто говорил, что она рано или поздно, но должна будет оставить Грузию. Царица ехать не желала и противилась всеми средствами, возможными в ее тогдашнем положении. По ее приказанию было отправлено в Петербург к сыну ее царевичу Мириану анонимное письмо, писанное по-персидски, потому будто бы, что посылаемые по почте обыкновенные письма все распечатывали и читали. Неизвестный автор сообщал царевичу, что Дарья больна, ехать не может, и просил сына заступиться за мать. Как бы вскользь он упоминал, что поступки князя Цицианова заставили царевича Теймураза и до 500 человек князей и дворян удалиться за границу, «да и ныне многие непрестанно туда бегут»[157].

Находившийся в то время в Персии царевич Александр также хлопотал об оставлении в Грузии царицы Дарьи. Понимая очень хорошо, что с ее отъездом дело о восстановлении Багратионов окончательно рушится и что с удалением связующего звена появится раздельность интересов, Александр прислал князю Цицианову письмо на высочайшее имя, с просьбою не отправлять царицу Дарью в Россию, опасаясь, что она не перенесет этой поездки[158]. Он писал императору, что мать его «от старости и печали приведена в такую немощь, что не в силах встать со своего одра, а не то чтоб могла переехать Кавказские горы и следовать в столь далекий путь. Припадая, умоляю ваше величество, да не пожелаете безвременной кончины ее в дороге; клянусь всемогущим Богом, что мать моя ничего противного вам не делала и не в силах противиться вам. Воззрите милостиво и оставьте ее, чтобы по кончине она сложила свои кости со своим супругом».

Вслед за тем он прислал письмо князю Цицианову, в котором говорил, что и сам бы готов был приехать в Тифлис, но не делает этого, потому что не знает, какая участь его там ожидает, так как в письмах, полученных им от разных правительственных лиц, он ничего хорошего для себя не видит. По его словам, Кнорринг вовсе не отвечал на его письма, а граф Кочубей писал ему письмо, весьма неутешительное для будущей его жизни в России. Царевич обвинял даже самого князя Цицианова в том, что он не написал ему сам, а поручил это сделать князю Эрнстову.

Александр уверял, что при других обстоятельствах он никогда бы не отказался ехать в Россию, и сознавался, что настоящее положение его крайне незавидно, что жизнь на чужбине для него весьма горька, что причиною удаления его из Грузии был брат его, покойный царь Георгий, и что причину эту «описывать было бы продолжительно».

«Я вам и теперь докладываю, – писал он[159], – сообщите мне напрямик, какое мне будет от государя утешение, или милость, или содержание, и успокойте меня, выпустив из этой неверной земли и показав мне опять христианскую обедню и молитву[160].

Не подобает ни государю, ни России, чтобы я, будучи христианином и царевичем, странствовал по Татарии».

Князь Цицианов отвечал Александру[161], что он вовсе не имеет нужды скитаться и проживать в чужих землях, и если пожелает возвратиться и поехать в Россию, то будет принят с должным уважением. Главнокомандующий в то же время приглашал возвратиться в Грузию всех князей и дворян, удалившихся в Персию вместе с царевичами. Обращаясь к ним, как к соотечественникам, князь Цицианов обещал исходатайствовать полное прощение тем, которые возвратятся и не пожелают скитаться по чужим землям, а у тех, которые останутся в Персии, грозил отнять имения, никогда не впускать в Грузию, и тогда, писал он, «навеки лишатся отцы детей, а дети родителей».

Дворянин Захария Джораев вызвался доставить но назначению письма князя Цицианова и получил 100 руб. на дорогу. Впоследствии оказалось, что Джораев так охотно принял на себя эту комиссию потому, что был посредником в переписке царевичей Александра и Теймураза с царицею Дарьею, которой и привез четыре письма из Персии. Письма эти были отобраны прежде, чем они попали в руки царицы.

«Ваш сын Александр и внук Теймураз, – писали они в одном из писем[162], – целуем вашу милостивую к нам руку. Если изволите знать о нас, по милости Божией мы здоровы. Перед сим от нашего государя (шаха) получили мы весьма дорогие халаты; он изволит быть к нам очень милостив и паше дело с Божиею помощью устроится по вашему хотению; все вести о пас расскажет вам порознь Захарий…»

Отобранные письма у Джораева и беседы царицы с князьями в селении Мухран заставили князя Цицианова, в предупреждение могущих случиться новых беспорядков, напомнить Дарье о необходимости ее отъезда в Россию. Говоря, что к 15 сентября дорога будет исправлена и мосты на Тереке готовы, он просил царицу поспешить отъездом и уведомить его, когда полагает она выехать[163]. «Сия мера строгости, – писал князь Цицианов графу Кочубею[164], – хотя неприятна ни мне, ни ей, но тем не менее необходима».

Отговариваясь невозможностию выехать из Грузии, по причине болезни, царица писала князю Цицианову, что она не в силах встать с постели[165], «а если не могу встать и ступить ногою, – говорила она, – то ходить уже, конечно, не буду в состоянии; выше поясницы во мне действительно есть жизнь и душа, но ниже поясницы мое тело всячески лишено жизни и во мне уже никакого здоровья не обретается. В бытность мою здесь два раза, я доходила от этой болезни до такого положения, что едва избегла смерти. Не стало моего выздоровления, и что мне делать? Мои враги, уверявшие вас в великом посту, что я не больна, знаю, и теперь не перестанут наговаривать на меня. Дай Бог, чтобы и ваши враги, и мои находились в том положении, в каком нахожусь я, – сильнее этого я их не прокляну».

Царица упрекала князя Цицианова в том, что будто бы он, давши клятву не отправлять ее в Россию, не исполняет ее, и просила разрешить ей отправить посланного к императору Александру с просьбою об оставлении ее в Грузии.

Князь Цицианов, удивляясь взводимому на него какому-то клятвенному обещанию, «которое употребить не токмо российские генералы, но и мужики за стыд себе поставят», требовал по-прежнему ее отъезда[166]. Он писал ей, что отъезд ее к Россию уже решен; что он отменен быть не может и что царице следует безотлагательно собираться в путь, который будет устроен «по приличию» и употреблены все способы к облегчению его.

Царица все-таки не только не ехала, но даже и не собиралась. Поэтому, не предвидя возможности убедить ее добровольно оставить край, но вместе с тем считая отъезд этот необходимым для общего спокойствия, князь Цицианов решился употребить силу и поручил генерал-майору князю Орбелиани вывезти ее в Россию[167].

Князь Орбелиани получил приказание: соблюдая должное к сану царицы уважение, принять все осторожности к отвращению могущего быть сопротивления со стороны внучат ее, князей Багратионовых-Мухранских, в доме которых она жила, «и дабы не подвергнуть себя какому-либо несчастию, подобному тому, какое случилось с покойным Лазаревым».

Для выполнения последней предосторожности приказано было отправить в Мухран две роты егерей 17-го егерского полка, которые должны были оцепить замок и дом. Потом, для той же осторожности, сперва должны были войти шесть егерских или драгунских унтер-офицеров с офицером и, убедившись в том, что у царицы Дарьи и ее окружающих нет никакого оружия, объявить ей через переводчика, чтобы она сошла с башни, в которой помещалась, или приказала бы снести себя. Если просьба эта не будет исполнена, «то со всею учтивостью и бережливостью снести ее (царицу) так, чтобы не обеспокоить». Но прежде, нежели ее снесут или сведут, князь Орбелиани должен был сам войти к ней и просить, чтобы она склонилась на добровольный выезд, не откладывая ни часа, и тогда ей будут оказаны все воинские почести, приличные ее сану.

Воля главнокомандующего была исполнена. Царица Дарья, увидевшая в своем селении две роты егерей и узнавшая о причине прибытия князя Орбелиани, отвечала на его просьбу, что она с охотою выполняет волю императора Александра, и, 25 октября 1803 года, приобщившись Св. Тайн, отправилась в Россию[168].

Вскоре после отъезда царицы удалилось в Имеретию еще несколько князей грузинских, вероятно с целью соединиться с царевичами Юлоном и Парнаозом, а потому князь Цицианов признал необходимым, для удержания от побегов остальных, испросить разрешение секвестровать имения бежавших и собираемые с них доходы обратить на общественные заведения, а у кого останется или осталось семейство, то поручить его призрению родственников[169].

Глава 8

Приготовления князя Цицианова к экспедиции в Ганжу. Вторжение лезгин в Карталинию, со стороны Ахалциха. Меры, принятые к их отражению. Вторжение лезгин со стороны Дагестана. Воззвание к джарцам, не исполнившим заключенных условий. Поражение лезгин. Переговоры князя Цицианова с аварским ханом

Недостаток войск в Грузии и невозможность усилить боевые средства князя Цицианова присылкою новых полков из России заставляли главнокомандующего изворачиваться теми средствами, которые он имел в своем распоряжении.

Не рассчитывая, из числа находившихся у него войск, на девять батальонов, необходимых для занятия в разных пунктах гарнизонов, князь Цицианов с остальными войсками мог только предпринять поиски против лезгин и Джевад-хана Ганжинского.

Шефу Кабардинского мушкетерского полка, генерал-майору Гулякову, так успешно действовавшему в Джарской области, приказано было, с тремя батальонами вверенного ему полка, идти на сопредельных джарцам самухских беков, привести их в повиновение, обложить данью, по примеру Джарской провинции, и вместе с тем отыскать удобное место для переправы через реку Куру, которая от Тифлиса имеет весьма крутые берега и требует заблаговременного заготовления переправы.

Установивши прочную переправу с левого берега, главнокомандующий думал сам двинуться по правому из Шамшадили и прежде всего для покорения Ганжи, так как Джевад-хан примирился с враждовавшим против него Ибрагим-ханом Шушинским (Карабахским) и в залог дружбы получил от него в подарок две медные пушки. Союз этот, усиливая ганжинского хана, был вреден для наших интересов тем более, что поведение Джевад-хана и без того было всегда враждебно России.

Имея около пятидесяти лет от роду, Джевад был человек в высшей степени хитрый и коварный, но умный, находчивый и острый, обладавший даром слова и славившийся между соседями как ловкий политик, умевший всегда выйти из затруднительного положения. Во время похода графа Зубова в Персию Джевад-хан сдал Ганжинскую крепость русским войскам без всякого сопротивления и присягнул на подданство русской императрице. Потом, когда наши войска оставили край, Джевад не признавал этого подданства и содействовал Баба-хану в его нападениях на Грузию.

Ганжинский хан первый принял к себе царевича Александра и, обещая посвятить на услуги ему всю свою жизнь, содействовал распространению в Грузии возмутительных писем царевича[170]и писал всем соседним ханам, прося их оказать помощь детям царя Ираклия к освобождению Грузии от власти русских. Когда же все эти старания оказались неудачными, то, по сношении с джаро-белоканцами, Джевад отправил к ним царевича Александра и оказывал ему там денежное пособие.

Всегда враждебный Грузии, ганжинский хан, несколько лет тому назад, вывел в свои владения до 2000 шамшадильских татар и армян, но едва только князь Цицианов приехал в Тифлис, как Джевад прислал к нему своего чиновника с просьбою принять его под свое покровительство. Соглашаясь на просьбу, главнокомандующий требовал, чтобы хан прислал в аманаты одного из своих сыновей. «Исполнение сего требования моего, – писал князь Цицианов[171], – почту я истинным знаком чистосердечного вашего доброжелательства, и тогда, по собственным словам вашим, не будет никакого различия между Ганжею и Грузией».

Этого только и боялся Джевад-хан, не высылавший аманата и прервавший начатые переговоры. Частые сношения тифлисских жителей с Ганжею давали возможность узнать, что Джевад не только не думает о покровительстве, но, напротив того, приготовляется к обороне. Запасы боевых снарядов, свозимых в крепость, сношения с Баба-ханом, от которого, по собственным словам хана, он получил милостивый фирман, – все это подтверждало справедливость слухов о двуличии хана и его нерасположении к России. Джевад-хан и сам сознавал, что поведение его хорошо известно русскому правительству, и потому, предвидя грозу, он еще далеко до начала военных действий учредил разъезды со стороны Грузии и удалил от границ армян, зная их расположение к России.

Пользуясь тем, что эриванский хан склонялся на наши требования и что бакинский хан в то же время искал подданства России, князь Цицианов деятельно готовился к экспедиции в Ганжинское ханство. Он приказал двум полкам: Нарвскому драгунскому и 9-му егерскому – ринуться с Кавказской линии в Грузию[172] и сделал распоряжение о сборе из Демурчасал, Борчалы и Казах по 100 человек конных татар, которым приказано было иметь с собою провианта на шесть недель[173].

Пред самым, однако же, движением к Ганже князь Цицианов был задержан на некоторое время лезгинами, появившимися со стороны Карталинии. Хотя для охранения границ от набегов лезгин и было предложено горийскому и душетскому предводителям дворянства собрать стражу из местных жителей, но стража эта оказалась недостаточно бдительною. Приказание очистить и сделать удобопроезжей дорогу, идущую от Гори до Цалки, для свободного доставления провианта в Цалку, на продовольствие Кавказского гренадерского батальона, долженствовавшего там расположиться, было поводом к столкновению нашему с лезгинами, ворвавшимися в Грузию со стороны Ахалциха.

Отправленный для очистки пути капитан-исправник Енохин, с 108 рабочими грузинами, 10 егерями и 9 казаками[174], был атакован лезгинами 12 июня, в двадцати верстах не доходя до селения Цалки. Команда рабочих была рассеяна, и сам Енохин, спасшийся с 6 казаками и проскакавший в три часа 70 верст, дал знать о том, в тот же день в 10 часов вечера, полковнику Цеханскому, прибавив, что лезгины следуют правым берегом реки Куры, вверх к деревне Ховли. В ту же ночь из города Гори был послан отряд, из 2 унтер-офицеров, 30 рядовых и 10 казаков, под командою штабс-капитана Борднова. Переправясь через Куру, на турлуках, или надутых мехах, отряд не отошел еще 3 верст, как полковник Цеханский получил известие, что та же самая партия лезгин, миновав селение Ховли, перешла уже к селению Карели, где находилась одна рота. Не имея более в своем распоряжении таких людей, которые могли бы быть отряжены для составления другого отряда, так как весь остальной гарнизон, бывший в Гори, занимал главные посты и караулы, полковник Цеханский возвратил штабс-капитана Борднова с командою и приказал ему следовать к селению Карели. Сам же с пятью казаками поскакал к тому же селению левым берегом Куры и, переправившись чрез нее вплавь против селения Карели, нашел дело уже конченым.

Капитан Секерин, стоявший с ротою в селении Карели, увлекшись тем, что лезгины отбили обывательский скот, и не зная о многочисленности неприятеля, решился преследовать его. У Секерина недоставало той сдержанности начальника, которая необходима каждому при действии в местах лесистых, гористых и вообще в таких, где местность на каждом шагу может скрыть неприятеля и доставить ему закрытие. Излишнее увлечение в таких случаях всегда бывает пагубно; так было и теперь. Пройдя со своею ротою, состоявшею только из 44 человек, и 15 казаками не более 7 верст от селения, он окружен был со всех сторон лезгинами и при первом неприятельском выстреле ранен. Принявший команду поручик Регульский 1-й, пользуясь местоположением, дрался отчаянно и два раза прогонял неприятеля к лесу. При последней удаче он повторил ошибку своего предместника: увлекшись идеею о преследовании, он двинулся еще вперед и, после 3-часового упорного сражения, сделался жертвою чрезмерной своей храбрости и неопытности. Нижние чины, потеряв всех офицеров, расстроились, и 35 человек осталось на месте.

Партия лезгин двинулась обратно к Ахалциху. Князь Цицианов назначил генерал-майора князя Орбелиани начальником кордона от Сурама до Цалки, с приказанием: вызвав и собрав охотников из князей и дворян грузинских, преследовать лезгин и непременно выбить их из пределов грузинских. Реджиб же пашу Ахалцыхского, через владения которого прошли лезгины, главнокомандующий приглашал содействовать в этом и не пропускать больше лезгин через свои владения, если желает сохранить союз и на самом деле доказать, что исполняет повеления дружественной нам блистательной Порты Оттоманской.

Генерал-майор князь Орбелиани, соединивши девять рот 9-го егерского полка[175], две роты Кавказского гренадерского полка, 135 казаков Щедрова 2-го полка с 14-ю орудиями, преследовал лезгин, ворвавшихся в границы верхней Карталинии, вместе с ними зашел в пределы ахалцыхские и 3 июля остановился лагерем при озере Табискуры. Отсюда он отправил к ахалцыхскому Реджиб-паше письмо князя Цицианова и свое собственное, в которых требовал его содействия к изгнанию лезгин из Ахалцихской провинции.

Паша отвечал, что он готов исполнить просьбу, если наши войска оставят ахалцыхские пределы и возвратятся обратно в Карталинию. Генерал-майор князь Орбелиани отступил и остановился лагерем при Цра-Цкаро, в грузинских границах, и там ожидал исполнения обещаний Реджиб-паши Ахалцыхского.

Отражая нападение лезгин со стороны Ахалциха, приходилось в то же время отражать их и со стороны Дагестана и наказать джарцев, хотя и не принимавших личного участия в этом нападении, но нарушивших заключенное с ними условие. Еще прежде того князь Цицианов нашел нужным напомнить джарцам о их неверности и требовать исполнения данных ими обязательств.

«Неверный народ! – писал он им[176]. – Бесстыдные люди! Долго ли вы будете еще от меня требовать невозможного? И желаете начать невыполнением одной из статей постановления, прося и беспокоя меня чрез генерала многажды. Неужто думаете вы, что вы затем в подданство великого нашего государя императора приняты, чтобы не держать слова данного? Вы должны выкупать ясырей и до сих пор не выкупаете, все откладываете и еще смеете просить увольнения от оного! Неужто вы забыли, что вы 80 лет бедную Грузию разоряли и брали то, что хотели, а не по 100 руб. Короче сказать, если вы через месяц не выкупите, то увидите, что я сделаю и с ясырями, и с вами. Я презираю дагестанских мулл, которые за вас, российских подданных, ходатайствуют, и оставаться будут без моего ответа, как и сей просивший за вас. Кто силу в руках имеет, тот со слабым не торгуется, а повелевает им».

Джарцы не только не отвечали на это воззвание, но выказали новые неприязненные действия против России.

Лезгинская хищническая партия до 1000 человек, пройдя из Дагестана между деревнями Джарами и Катехами, 9 июля, в 2 часа пополудни, переправилась через реку Алазань, в скрытом месте, верстах в шести пониже лагеря тифлисского батальона, и, прокравшись лесом и камышами, напала на передовой пикет Кабардинского мушкетерского полка, бывший в числе 20 человек, при унтер-офицере. Встретив сильное сопротивление, хищники разделились на две части: одна возвратилась обратно за Алазань, а другая, составившаяся из самых доброконных, числом до 800 человек, напала на табун Кабардинского же полка, где также была встречена ружейными выстрелами и сильным сопротивлением команды, прикрывавшей табун[177].

Хищники, видя и тут свою неудачу, бросились сначала к табуну Тифлисского батальона, а потом напали на пасшийся в недальнем от него расстоянии казачий табун Донского Ефремова 3-го полка, который от ружейных выстрелов и от гика хищников шелохнулся и, окруженный ими, был угнан на ту сторону Алазани, в числе 211 лошадей. Генерал-майор Гуляков, узнавший о нападении лезгин, хотя и послал тотчас войскового старшину Ефремова, с резервными конными казаками, преследовать хищников, но посланные не могли настигнуть их и должны были возвратиться обратно без всякого результата.

Это вторжение лезгин ясно указывало, что джарцы не думали исполнять только что заключенных условий, по которым они обязались не пропускать в пределы Грузии хищников из Дагестана. Князь Цицианов приказал генерал-майору Гулякову собрать из селений Джар и Катехи старшин, прочесть постановление, заключенное с ними, и внушить, что за нарушение договора и верноподданнической присяги аманаты их будут прогнаны сквозь строй, если за отбитых лошадей не будут заплачены деньги.

Джарцы не выполняли требований и отделывались молчанием. Главнокомандующий упрекал их в том, что они, забыв клятву, «с повержением камней из рук присягавших»[178], не платят дани, утвержденной ими самими «клятвенным обещанием перед святым Кораном». Он приглашал их опомниться, не верить дагестанцам, которые губят их из собственной корысти. «Вас Бог наградил землею богатою, – писал он джарцам, – дающею вам стократный плод! Дагестанцам же Бог судил жизнь свою погублять за кусок хлеба и не наслаждаться в будущей жизни блаженством. Опомнитесь, говорю я вам, отстаньте от ветреных бунтовщиков, кои минутную корысть предпочитают спокойной жизни; вспомните, что может Россия? Сколько раз и дагестанцы, от россиян падая ниц, зубами своими стискивая землю, испускали дух свой, в ад исходящий? Еще раз повторяю, чтоб опомнились, доколе я меча не вынул, и тогда говорю, что вы не возвратитесь более в землю, где родились, где предки ваши погребены, где сродники ваши вас воспитывали; не увидите вы домов своих, которые были спокойной вашей жизни убежищем».

Князь Цицианов требовал от джарцев присылки достойнейших старшин с извинением; перемены аманатов по его назначению и доставки 550 литр шелку, следующего в дань, обещаясь, при неисполнении сих требований, прийти с огнем и мечом. Джарцы не исполнили и этого последнего требования. Они ссылались на то, что бедны, не имеют шелку и потому не могут заплатить дани. Главнокомандующий требовал от них, вместо шелку, 11 000 руб. (или 4230 червонцев и 2 руб. сер.), недоставление которых влекло за собою наказание. «Ждите времени, – писал он, – соберите всех дагестанцев и готовьтесь перемерзнуть в снегу между гор, буде стоять устрашитесь. Не обманете вы меня другой раз, истреблю вас с лица земли, и не увидите вы своих селений; пойду с пламенем по вашему обычаю, и хотя русские не привыкли жечь, но спалю все то, что не займу войсками, и водворюсь навеки в вашей земле. Знайте, что, писав сие письмо к вам, неблагодарным, кровь моя кипит, как вода в котле, члены все дрожат от ярости. Не генерала я к вам пошлю с войсками, а сам пойду, землю вашей области покрою кровью вашею, и она покраснеет, но вы яко зайцы уйдете в ущелья, и там вас достану, и буде не от меча, то от стужи пооколеете».

То же или почти то же князь Цицианов писал и белоканцам. Но как те, так и другие были глухи к требованиям нашим. Письма оставались без исполнения, дань не вносилась, и лезгины по-прежнему вторгались и делали набеги.

21 октября лезгины в числе до 10 000, под начальством Сурхай-хана, владельца Казикумухского, и аварского старшины Али-сканда, переправились чрез реку Алазань у деревни Могало[179]. 22-го числа, в 3 часа ночи, многочисленными толпами они напали на генерал-майора Гулякова, стоявшего лагерем при урочище Пейкаро с отрядом из Кабардинского полка и гренадерского батальона Тифлисского мушкетерского полка. Предуведомленный казачьими пикетами о движении неприятеля, генерал-майор Гуляков едва только успел построить боевой порядок, как лезгины с криком бросились со всех сторон на наше каре.

Открыв артиллерийский огонь, войска наши стояли, не трогаясь с места. После часовой перестрелки лезгины стали отступать; темнота ночи не дозволяла их преследовать. С наступлением рассвета Гуляков разделил свой отряд на две части: один батальон Кабардинского мушкетерского полка и 200 человек стрелков отправил под начальством майора Сабастиани, а с остальными пошел сам преследовать хищников по двум разным направлениям, преимущественно к переправам через реку Алазань. Настигнутые лезгины спасались бегством, спешили переправиться скорее и где попало через реку Алазань, в которой вода от проливных дождей значительно возвысилась, и оттого тонули в глазах наших войск. Урон их простирался до 825 человек; с нашей же стороны убито и ранено 11 человек нижних чинов[180].

По получении сведений о том, что в рядах лезгин были войска аварского хана, считавшегося в подданстве России, князь Цицианов приказал остановить выдачу ему жалованья до тех пор, пока он не выдаст Алисканда. Аварский Ахмед-хан отказался выдать Алисканда, отговариваясь тем, что он отложился и не повинуется ему, клялся, что сам он предан России, и требовал, чтобы следуемое ему жалованье не было задерживаемо.

– Если вы, – говорил Ахмед-хан, – не любите вступления нашего в подданство России по примеру предков наших, не принявших ни подданства Турции, ни подданства Персии, а считавших себя независимыми королями в своих владениях, то известите нас об этом и выхлопочите фирман от высокого российского двора о том, что подданство наше не принимается. Иначе на каком основании вы прекращаете наше содержание без всякого повода и вины с нашей стороны?

– Ваше высокостепенство, – отвечал князь Цицианов, – оказались виновными по двум причинам, как участник или как владетель, не имеющий силы и власти над своими подданными, и в обоих случаях жалованья от великого государя не заслуживаете.

Аварский хан снова просил о выдаче ему жалованья и жаловался, что со вступлением его в подданство России он потерял, а не выиграл.

– Тушинцы, – говорил он, – пред сим всегда платили ежегодно аварскому владетелю, чтобы он их не тревожил, по шести катеров и шести скотин, а теперь другой год они ничего не платят. Прикажите им, чтобы прежнюю подать мне платили. Если они не захотят выполнить своего обязательства, то меня извините – при удобном случае, с войском своим выступя, их накажу.

– Как вы могли вздумать, – отвечал князь Цицианов, – чтобы подданный всемилостивейшего государя моего и вашего, который высочайше дарует вам жалованье, вам платил дань? Есть ли тут здравый рассудок? А что вы угрожаете, буде я их к тому не принужу, сами с ними управитесь, то милости прошу испытать силы российской. Впрочем, кто имеет честь командовать, как я, непобедимым всероссийским войском, тот весь Дагестан считает за мух и желает иметь случай на деле то показать. Вам уже несколько известен мой образ мыслей и постелю ли я люблю или поле боевое, где кровь льется реками и головы валятся как яблоки.

Глава 9

Движение к Ганже. Состав войск. Переписка князя Цицианова с Джевад-ханом Ганжинским. Штурм Ганжинской крепости и покорение Ганжинского ханства. Подданство самухского владельца Ширин-бека

Действия с лезгинами, хотя и весьма незначительные по своим результатам, задержали, однако же, на некоторое время экспедицию князя Цицианова против Джевад-хана Ганжинского. Главнокомандующий принужден был все-таки, отказавшись от наступления, вести оборонительную войну с хищниками, из боязни не дозволить дагестанцам ворваться внутрь Грузии, что легко могло случиться при выводе оттуда нескольких батальонов, предназначаемых в состав наступательного отряда. Эта временная задержка дозволила Джевад-хану приготовиться для встречи русских настолько, насколько позволяли его силы и средства. Пользуясь временем, он отправил к Баба-хану посланного с просьбою оказать ему содействие против русских войск, идущих к Ганже. Властитель Персии отвечал, что идет теперь в Хоросан, а по возвращении даст ему помощь[181]. Помощь эту он оказал тем, что прислал только фирман к казахским агаларам, убеждая их покориться хану Ганжинскому, вооружиться и действовать с ним заодно против русских войск[182].

Между тем князь Цицианов ожидал только прибытия в Грузию еще двух полков, Севастопольского мушкетерского и 15-го егерского, для того чтобы двинуться к Ганже. 11 ноября прибыл Севастопольский полк и расположился в 10 верстах от Тифлиса, в урочище Гартискаро, а 15-й егерский полк 12 ноября находился еще в 70 верстах от столицы Грузии. Полки эти до того были изнурены переходом чрез горы в ненастное время года, что, при трехбатальонном составе, в Севастопольском полку осталось лошадей годных только для поднятия обозов двух батальонов; а 15-й егерский полк князь Цицианов даже не решился брать с собою. Из Севастопольского же полка он взял только два батальона, и то некомплектных, оставив третий при тяжестях[183].

«Пришедшего полку Севастопольского шеф мне объявил, – писал князь Цицианов[184], – о состоянии этих полков, что его полк никогда свиста пуль не слыхивал, что ходить не умеют и на 15 верстах устают и падают. Солдаты 20 лет не сходили с места, а что важнее, так то, что в полку недостает 600 человек кроме больных и ожидать укомплектования оных не могу, потому что когда полк сей послан из крымской инспекции, то инспектор отказал назначенных военною коллегиею ему дать рекрут; мои же тогда уже все розданы были по полкам, по коллежскому назначению (по назначению Военной коллегии).

Когда же бывало, чтобы частные начальники против Военной коллегии расписания смели поступать? Время уходит; в фураже недостаток, и начальники полков страшную требуют цену, а отказать я не могу, для того что запасу провиантского не сделано.

После всех сих неустройств могу ли я полезен быть, оставаясь в службе, подвергая всякий день мою репутацию бесславию и не от своей вины, а от подчиненных».

Таким образом, при всех усилиях, князь Цицианов мог собрать для экспедиции в Ганжу не более шести батальонов и трех эскадронов. Действующий отряд состоял: из двух батальонов Севастопольского полка, двух батальонов 17-го егерского, находившихся в Шамшадили, на пути в Ганжу, одного батальона Кавказского гренадерского полка, трех эскадронов Нарвского драгунского полка и 2 рот 17-го егерского полка шефского батальона, а остальные две роты этого же батальона должны были присоединиться к ним по возвращении из Владикавказа, куда они сопровождали царицу Дарью.

Большая часть отряда собралась 20 ноября в деревне Саганлуге, в 15 верстах от Тифлиса; 21-го назначался отдых, а 22-го выступление. В шесть переходов отряд достиг до Загнала (Шамшадильского селения), где к нему, во время отдыха, присоединились два батальона 17-го егерского полка[185].

По прибытии, 29 ноября, в Шамхор князь Цицианов отправил к Джевад-хану письмо, в котором требовал сдачи крепости.

«Вступив во владение Ганжинское, – писал главнокомандующий Джевад-хану[186], – объявляю вам о причинах прихода сюда: первая и главная, что Ганжа с ее округом, во времена царицы Тамары, принадлежала Грузии и слабостью царей грузинских отторгнута от оной. Всероссийская империя, приняв Грузию в свое высокомощное покровительство и подданство, не может взирать с равнодушием на расторжение Грузии и несогласно было бы с силою и достоинством высокомощной и Богом вознесенной Российской империи оставить Ганжу, яко достояние и часть Грузии, в руках чуждых.

Вторая: ваше высокостепенство на письмо мое, писанное по приезде моем в Грузию, коим я требовал сына вашего в аманаты, отвечали, что иранского государя опасаетесь, забыв, что шесть лет тому назад были российским подданным, и в крепости ганжинской стояли высокославные российские войска.

Третья: купцы тифлисские, ограбленные вашими людьми, не получили удовлетворения вашего высокостепенства. А по сим трем причинам я сам с войсками пришел брать город, по обычаю европейскому и по вере, мною исповедуемой, должен, не приступая к пролитию человеческой крови, предложить вам о сдаче города и требовать от вас в ответ двух слов по вашему выбору: да или пет; то есть сдаете или не сдаете?

Да будет вам известно также, что, допустя войска прийти в такую непогоду и вступить в ваше владение, никаких договоров принято быть не может, а сдачу на волю мою вам предназначаю, и тогда испытаете неограниченное милосердие его императорского величества, всемилостивейшего государя моего. Буде сего не желаете, то ждите несчастного жребия, коему подпали некогда Измаил, Очаков, Варшава и многие другие города. Буде завтра в полдень не получу я ответа, то брань возгорится, понесу под Ганжу огонь и меч, чему вы будете свидетель и узнаете, умею ли я держать мое слово»…

Джевад-хан отрицал справедливость того, что Ганжа принадлежала Грузии при царице Тамаре.

«Этому рассказу никто не поверит, – писал он. – А наши предки Аббас-Кули-хан и прочие управляли Грузиею. Если не веришь, спроси грузинских старожилов – управлял Аббас-Кули-хан Грузией или нет?»

В справедливости последнего, хан ссылался на следы, которые остались в Грузии после владения Аббас-Кули-хана, как то: мечети, лавки и подарки от него грузинским князьям. Джевад не скрывал того, что шесть лет тому назад был подданным по принуждению, а не по расположению к России; что им был сдан город и впущен русский гарнизон, собственно, только потому, что персидский шах был тогда «в Хорасане, и моя рука, – говорил он, – не достигала его, и я счел нужным покориться русскому падишаху, как великому также монарху. А теперь, слава Аллаху, персидский шах находится в близости моей, и посланный его главнокомандующий уже прибыл сюда; также прибыло войско и еще оного прибудет».

«Если ты замышляешь со мною войну, – писал хан в другом письме князю Цицианову, – то я готов; если ты хвастаешься своими пушками, то и мои не хуже твоих; если твои пушки длиною в 1 аршин, то мои в 3 и 4 аршина, и успех зависит от Аллаха. Откуда известно, что ваши войска храбрее персидских? Вы только видели свои сражения, а войны с персиянами не видели. Ты предлагаешь мне быть готовым на борьбу? Я с того дня готовлюсь, как ты прибыл в Шамшадыль, обратив его население в зависимость свою. Если хочешь воевать, будем воевать. Ты предсказываешь мне несчастие, если не приму твоего предложения; но я полагаю, что несчастие преследует самого тебя, которое завлекло тебя из Петербурга сюда. Последствия покажут, кто из нас будет несчастен»[187].

Получив ответ на свое письмо, не соответствующий требованиям, князь Цицианов, дав роздых войскам, приступил к обозрению местности. С этою целью он взял с собою генерал-майора Портнягина, с одним эскадроном Нарвского драгунского полка, полковника Карягина с двумя батальонами 17-го егерского полка, подполковника Симоновича с Кавказским гренадерским его имени батальоном и все легкие войска с семью орудиями. Подъехав к предместью и видя невозможность обозреть крепость, не завладев предварительно садами, князь Цицианов решился занять их. Он сформировал две колонны: одну из Кавказского гренадерского батальона, с легкими войсками и двумя орудиями, под предводительством подполковника Симоновича, а другую, из двух батальонов егерей, эскадрона драгун, с 5 орудиями и легкими войсками, под своим начальством. Первую колонну князь Цицианов направил по Большой Тифлисской дороге, а сам двинулся, правее этой дороги, на ханский сад.

В садах наши войска встретили сильное сопротивление и должны были выдержать упорную борьбу. Высокие землебитные, из глины, заборы на всяком шагу доставляли неприятелю закрытие и средство к обороне, а для нас отдельное укрепление, которое приходилось брать штурмом. Несмотря, однако же, на сильный огонь, отчаянное сопротивление неприятеля и весьма невыгодное наше положение, войска в течение двух часов успели очистить предместье, состоявшее почти исключительно из одних садов, протянувшихся на 1½ версты от города. Неприятель отступил в крепость, потеряв 250 человек убитыми, из коих большая часть пала при столкновении с колонною подполковника Симоновича. При этом сдались нам 200 шамшадильцев и 300 армян. С нашей стороны потеря заключалась в 70 человеках убитыми и 30 ранеными. В тот же день устроены были батареи и прикрытие усилено было двумя батальонами, а на другой день остальные два эскадрона драгун и батальон присоседились к отряду. Крепость была окончательно обложена, и открыто бомбардирование, продолжавшееся довольно успешно. Князь Цицианов полагал, что Джевад-хан, устрашенный сражением, бывшим в предместье, сдаст крепость, тем более что ежедневно являвшиеся к нам перебежчики значительно ослабляли его гарнизон.

Эта надежда на добровольную покорность и сдачу несколько замедлили взятие крепости.

«Откровенно признаюсь вам, – писал князь Цицианов генералу В. (Вязмитинову)[188], – что хотя счастливый приступ к Ганжинской крепости распространил бы панический страх между здешними военными людьми и жителями и весьма бы облегчил будущие наши предприятия, хотя штурмовые лестницы готовы и хотя позднее время года не позволяет заниматься долговременною блокадою, но, зная человеколюбивое сердце Г. И., употреблю сию кровавую меру в крайней только необходимости. Буду столько медлить и искать другими средствами овладеть крепостью, сколько честь оружия его императорского величества мне дозволит».

Руководствуясь последним правилом и желая избегнуть кровопролития, князь Цицианов снова требовал сдачи крепости, давая один день срока для окончательного ответа.

«Высокоместный князь Цицианов! – писал на это Джевад-хан[189]. – Посланное ваше письмо я получил. Завтра день субботний, празднуемый жидами. Человека к вам не отправлю. Послезавтра, в воскресенье, отправлю к вам одного человека; ежели вы хорошо будете предлагать, я тоже взаимно буду отвечать».

Главнокомандующий говорил, что не условия ему предлагает, а по-прежнему требует сдачи. «Завтра, – писал он, – высокоторжественный день его императорского величества всемилостивейшего государя императора, и если его высокостепенство вышлет, в оный день, поутру, ключи города с сыном своим Гусейн Кули-агою, который и должен оставаться аманатом, в знак сдачи города начальнику войск российских, тогда все счастие и благоденствие сойдет на Джевад-хана ганжинского». В противном случае князь Цицианов обещал штурмовать крепость и пролить кровь несчастных ханских подданных, хотя и не единоверных нам, но которых ему жаль по человеколюбию.

Стараясь затянуть дело, Джевад-хан просил прислать к нему для переговоров казаха Махмада, но главнокомандующий отказал, требуя ответа не на словах, а на бумаге.

«Вы просили третьего дня (прислать) казаха Махмада, – писал князь Цицианов[190], – для перенесения речей ваших ко мне. Я требовал сказать об имени его отца для того, что Махмадов много. Вы более не присылаете, а из всего этого заключаю я, что вам нужно объясниться. Я же, по вере моей, презирая гордость азиятскую, для избежания пролития крови человеческой и чтоб на совести моей оное кровопролитие не осталось, наставляю вас, что европейские обычаи позволяют осажденным просить перемирия; осаждающие дают на сколько времени заблагорассудят, и тогда, с обеих сторон, ни одно ружье не должно выстрелить, и воюющие чрез поверенных предлагают и отвергают условия. После истечения сего времени или паки возгорается война, или сдается город на условиях; так делалось в присутствии моем под четырьмя крепостями, где я находился. После сего предложения Бог увидит, я ли виновен буду в пролитии крови в день штурма. Ответ на сие должен быть дан сегодня».

На следующий день хан отвечал, что он просил прислать к нему Махмат-Мирзу-Оглу, и говорил, что требования наши такие, что их исполнить никто не в состоянии. «Вам небезызвестно, – писал он между прочим, – что, когда кто кому строго пишет, ответ такой же получить должен».

«Пишете, будет штурм. На что скажу: осажденные в городе все средства изыскивают к соответствованию против оного, уповая на Бога. Упоминали: во время переговора в законе вашем стрельбы не бывает, но в нашем правлении, когда неприятель состоит так близко, на пушечный и ружейный выстрел, против такого всегда стреляется.

Пишете также: во время штурма кровь человеческая прольется, на совести вашей грех будет. Когда так, не ходите, и кровь ваша не прольется, а ежели пойдете, конечно, прольется; кровь и грех на вас будет. Упомянули, что в законе христианском кровь проливать грешно, а в нашем магометанском законе, ежели кто на кого идет силою и пролита кровь будет, то за грех не поставляется. Писали, чтоб в тот день на письмо отвечать; сии слова можно употребить господину своему слуге, а я никого не опасаюсь, когда хочу, тогда и отвечаю».

Ответ этот не предвещал никакой податливости со стороны Джевад-хана, не соглашавшегося сдать крепость, несмотря на бедственное положение ее гарнизона. Пока велись переговоры, пересылались письма и требования, время брало свое. Наступавшая глубокая осень и даже зима застала защитников Ганжи врасплох. Гарнизон терпел нужду в дровах; запас провианта хотя и был достаточен, но не было ячменя; лошади падали; водопроводы, которых нам не удалось отвести, были запружены мертвыми телами, и жители, принужденные все-таки черпать из них воду, болели во множестве; воздух был заражен; болезни с каждым днем усиливались, а Джевад все-таки не сдавался[191].

– Я возьму город, – передавал князь Цицианов хану, – и предам тебя позорной смерти.

– Ты найдешь меня мертвым на стене, – отвечал ему Джевад-хан.

В заключение всей переписки князь Цицианов послал Джевад-хану условия, на которых могла быть принята сдача крепости. Хан со всем народом должен был теперь же принять подданство России и сдать крепость со всем ее имуществом. Он должен был платить дани 20 тысяч в год и снабжать провиантом как войска, расположенные в крепости, так и те, которые будут поставлены по дороге к Шамшадилю. На шамшадильскую провинцию и ее жителей притязания никакого не иметь и наконец дать в аманаты своего сына.

Джевад-хан отвергнул и это последнее требование; он не согласился даже остаться владельцем ханства и быть данником России. Таким образом, целый месяц наши войска держали Ганжинскую крепость в осаде. Пять раз князь Цицианов требовал сдачи города, и в требованиях этих были и угрозы, и убеждения, и обещания, но все оставалось напрасным. Джевад-хан не соглашался ни на что. Высокомерие хана, зимнее время года, увеличение больных в отряде и недостаток фуража, «а выше всех бедствий неслыханный для непобедимых российских войск стыд» отступить от крепости, не взяв ее, заставили князя Цицианова собрать военный совет из наличных: одного генерала, двух полковников и одного подполковника. Совет решил штурмовать крепость, и утром 3 января 1804 года Ганжа пала, а 4 января главная мечеть ее была уже «обращена в храм истинному Богу».

Назначив генерал-майора Портнягина начальником наступающих колонн, князь Цицианов дал ему перед штурмом особое секретное предписание, которым поручал наблюсти, чтобы накануне штурма, вечером, все войска оставались на своих позициях, и только за полчаса до наступления заняли назначенные им новые места. «Нет слов изъяснить, – писал при этом князь Цицианов, – с какою тихостью и глубоким молчанием должно делаться перемещение войск. Все штандарты и знамена ночью, без церемонии, принесть на мечетный двор и отдать моему караулу. Казачья цепь до рассвета должна стоять на своих постах, разумея о ближайшей, соединяющей батарее, а остальным – при резервах в закрытых местах от пуль и ядер; по рассвете собраться всем к оным».

Войска были разделены на две колонны, из коих первой (составленной из гренадерского батальона Севастопольского полка, батальона Кавказского гренадерского подполковника Симоновича и 200 спешенных драгун), под общим предводительством генерал-майора Портнягина, приказано было идти влево от Карабагских, или верхних, ворот, «от батареи артиллерии подпоручика Башмакова»; вторая колонна (из двух батальонов[192] 17-го егерского полка, под предводительством полковника Карягина, должна была наступать левее Тифлисских, или Цитадельских, ворот. Колонна эта назначалась предварительно для производства фальшивой атаки, а впоследствии и для действительной.

Батальон 17-го егерского полка майора Белавина, при котором находился и сам князь Цицианов, составлял резерв и поставлен был на площади против Карабагских ворот; против Тифлисских же ворот поставлен был батальон Севастопольского мушкетерского полка с приказанием препятствовать выходу неприятеля из крепости, и, в случае требования штурмующих, спешить как можно скорее на помощь. Артиллерия, которой в отряде было только 11 орудий, и в том числе три трехфунтовые пушки, свезена была к резервам, к коим отряжено было и по 100 казаков. Наконец татарской коннице, «недостойной по неверности своей вести войну обще с высокославными войсками», приказано было держать цепь вокруг форштадта или садов. Всем чинам отряда, сказано было в диспозиции, наблюдать, чтобы солдаты при штурме щадили женщин, детей и отсылали их в очищенные от неприятеля башни, к которым приказано было князем Цициановым приставить сильные караулы для их безопасности. Грабеж до совершенного истребления неприятеля строго запрещался.

До земляной стены отряд должен был дойти с крайнею тишиною, что легко было исполнить, так как окружавшие сады и заборы дозволили, при блокировании крепости, расположить войска на ближайший выстрел.

Половина 6-го часа утра назначалась для начала движения колонн к штурму, чтобы, пользуясь темнотою ночи, можно было приставить лестницы к земляной городской стене.

Диспозиция была исполнена с точностью; колонны подошли так тихо, что огонь из крепости был открыт тогда, когда наши солдаты были не далее как в 15 саженях от земляной стены, за которою, впрочем, оказалась другая – каменная. Неприятель начал кидать в атакующих каменья и стрелы, а между земляным валом и каменною стеною бросал «подсветы», сделанные из свернутых бурок, обмокнутых в нефть и зажженных для освещения штурмующих. Полковник Карягин, отделив на фальшивую атаку небольшой отряд, сам хотя и не должен был приступать к штурму, прежде чем услышит на стенах барабанный бой колонны генерал-майора Портнягина, но видя вред, причиняемый удачными выстрелами неприятеля, кинулся на лестницы и успел взойти на стену прежде колонны генерал-майора Портнягина. Отсюда Карягин отправил вдоль по стене майора Лисаневича, с батальоном его имени, который прежде всего овладел двумя башнями, из коих на одной был убит сам Джевад-хан[193], а затем отворил ворота.

Первая колонна, то есть генерал-майора Портнягина, не имела сначала такого успеха. Сделанная в земляной стене накануне штурма брешь указала неприятелю место главной атаки, а потому Джевад-хан сосредоточил все свои силы против этого пункта и заставил Портнягина оставить путь чрез брешь, а штурмовать крепость также при помощи лестниц, два раза приставляемых к земляному валу. Генерал-майор Портнягин первый взлез на стену, а за ним последовал весь отряд и овладел тремя башнями.

«Титло храброго, – доносил князь Цицианов, – не я даю генерал-майору Портнягину, а солдаты, им предводимые, единогласно в войске возглашали после штурма».

Овладев всеми башнями, войскам пришлось спускаться в город по каменной стене высотою в четыре сажени. Шести въездов на башни недоставало «нетерпеливости победоносного войска», которое, несмотря на то что снизу производился сильный ружейный огонь, перетаскивало с наружной стороны стены 14-аршинные лестницы и спускалось в город.

В городе между тем смятение было ужасное. Толпы татар, пеших и конных, в беспорядке толкались по улицам, ища ханского бунчука, «воинственного их маяка». Жены собрались на площадь и своим криком оглашали воздух. Солдаты очищали город от неприятеля. К полудню было уже все тихо. Все улицы были покрыты мертвыми телами. «Солдаты с лошадей снимали золотые уборы…»[194].

Таким образом, Ганжинская крепость, почитавшаяся лучшею во всем Адербейджане, не устояла против русских войск и пала перед ними полтора часа спустя после начала штурма. Джевад-хан и его средний сын Гусейн-Кули-ага пали жертвою своего упорства. Но, к чести наших солдат, ни одна из 8600 женщин, взятых ханом в город из деревень, в залог верности их мужей, и ни один младенец не погибли. «Человеколюбие и повиновение моему приказанию, – писал князь Цицианов[195], – доселе при штурмах неслыханное».

«Женщины и младенцы, ждавшие необходимой при штурмах смерти, обезоружили неукротимых, так сказать, львов, а вера, к довершению сего, погасила в них лютость, когда защищающиеся, видя их уже сошедшими в город, кинули ружья и даже самые татары начали креститься. Только в одном месте города пролилась кровь рекою. До 500 человек татар засели в мечеть, с тем, может быть, чтоб сдаться победителям, но один армянин сказал нашим солдатам, что между ними есть несколько человек дагестанских лезгин. Одно название лезгин было сигналом смерти всех бывших в мечети».

Два сына ханских, старший и младший, при самом начале штурма, перелезли чрез стену и, опустясь по веревке, скрылись. Такая оплошность с нашей стороны произошла от малочисленности в отряде кавалерии. Татарской же конницы хотя и было достаточно, «но она, – писал князь Цицианов, – ни к какой верной службе, кроме грабежа, не способна».

Сыновья Джевад-хана пробрались, как впоследствии оказалось, к Ибрагим-хану Шушинскому (Карабагскому), от которого князь Цицианов и требовал их.

Ганжа держала всегда в страхе весь Адербейджан, и крепость ее считалась между азиятцами оплотом от всяких на них покушений. Ганжа была стратегическим ключом всех северных провинций Персии. Вот почему князь Цицианов считал приобретение ее столь важным.

«Местное положение Ганжинской крепости, – писал он, – повелевает всем Адербейджаном.

Вот почему сие завоевание первой важности для России. Что касается до меня, то я еще не пришел в себя от трудов, ужасной картины кровопролитного боя, радости и славы. Счастливый штурм есть доказательство морального превосходства русских над персиянами и того духа уверенности в победе, который питать и воспламенять в солдатах считаю первою моею целью» [196].

Потеря неприятеля состояла в 1500 человек убитыми[197] и взятыми в плен 8585 мужчин и 8639 женщин. Ганжинская крепость в добычу нам доставила: 9 медных и 3 чугунных орудия, 6 фальконетов и 8 знамен с надписями[198], 55 пудов пороху и большой хлебный запас.

С нашей стороны убито: 3 офицера и 35 человек нижних чинов; ранено: 12 штаб– и обер-офицеров и 192 человека нижних чинов.

В числе пленных, взятых при штурме Ганжи, приведено было к князю Цицианову ханское семейство в весьма жалком виде, что и вынудило выдать им тотчас из экстраординарной суммы 900 руб., отвести им дом на форштате и купить у штурмовавших на счет грузинской экстраординарной суммы: ковров, одеял и прочих вещей. Не ограничиваясь этим, князь Цицианов приказал выдать ханскому семейству из хлебного запаса 30 четвертей пшеницы и по 20 четвертей как Сорочинского пшена, так и проса.

Первая ханская жена Бегум, родная сестра нухинского (текинского) Мамед-хана, просила князя Цицианова, чтобы ее с дочерью отпустили к брату, который просил о том же. Говоря, что никогда не оказывал с своей стороны ни вражды, ни сопротивления русскому правительству, Мамед-Хасан-хан просил сделать одолжение и в знак дружбы отпустить к нему семейство убитого хана, оставшееся без всякого призрения и помощи[199].

«Письмо ваше, – отвечал князь Цицианов[200], – я получил, на которое буду ответствовать по статьям. Пишете, что известились о взятии Ганжинской крепости победоносными войсками всероссийскими[201], да для чего же не поздравляете меня с оным? Пишете, что ханша мерзкого и гордого Джевад-хана есть ваша сестра и осталась без призрения, то как вы думаете: чтоб российские генералы, следуя правилам милосердия великого своего государя императора, оставили бы сестру вашу без призрения? Я на другой день штурма приказал ей отнести 500 руб.[202] и представлю его императорскому величеству всемилостивейшему моему государю о произведении ей пенсии ежегодно по смерть – следовательно, она не без призрения останется. А что ограблен город, так кто тому виною, кроме вашего зятя, которому о сдаче крепости пять раз я предлагал на выгоднейших условиях, и он, не согласись, принудил меня к штурмованию, ибо россияне, не взявши крепости, которую облегают, не умеют отходить от нее. При каковом случае никакой азиятец так милосердно не поступил бы, как поступили войска, моему начальству вверенные, сохрани мой приказ, чтоб ни женщин, ни ребят не убивали, и исполнением сего осталось в живых в городе обоего пола 17 000 особ. Никто не смел увлекать в плен, и все на своих местах остались. Теперь скажите, есть ли у вас такие правила и есть ли в вас подобные сердца? Татары грузинские более делали бедствия жителям, нежели российские войска. За всем тем, во удовольствие самой ханши Бегум, отпускаю я к вам ее и с дочерью, а вашею племянницею, как вы о том просите.

Вы пишете, что со времени прибытия моего сюда от вас сопротивления и вражды высочайшему двору не деланы были — да скажите, можете ли вы и подумать такой сильной и славою в Европе и Азии гремящей державе, какова российская, делать сопротивления? Может ли муха бороться с орлом или заяц со львом? Будьте уверены, что от меня зависит только приказать, и тогда Нухинского ханства так же не будет, как и Ганжинского. Верьте Богу, в коего я верую, что противники великого и Богом вознесенного моего всемилостивейшего государя императора или как мухи в крови своей потонут, или как зайцы разбегутся и из куста выглядывать будут.

Итак, не услуги свои долженствовало бы вам мне предлагать, а прислать просить покровительства и подданства всероссийского, и не писать, что Мирза-Аскер препоручение донесет. Кто словесно доносит о таких важных для вас делах? Или, по персидским правилам поступая, думаете, что от слов отпереться можно, как многие ханы делывали? Но россиянин в обман отдаваться не умеет. Наконец, так как вы называете милостивым меня вашим приятелем, то я должен по-приятельски вам и посоветовать, чтоб вы, не считая гордостию что-либо выиграть, искали бы и просили письменно о подданстве всероссийском – тогда счастье ваше будет верно и твердо».

Согласившись отпустить в Нуху семейство ганжинского хана, князь Цицианов рассчитывал, что этим поступком и неслыханным, по обычаям края, снисхождением возбудится привязанность к кротости и милосердию русского правления. Действительно, как в Грузии, так и в соседстве с Ганжею рассказывали об этом как о происшествии небывалом, прибавляя, что все персияне, захваченные даже в прежних случаях, освобождены и что ни грузины, ни русские не увлекли их с собою, по обычаю, искони существующему в Азии[203].

Для полного убеждения ганжинских жителей в том, что русские войска не только не оставят крепости, как это часто случалось прежде, но что и весь край останется навсегда в подданстве России, князь Цицианов полагал необходимым дать Ганже русское имя, «и если ваше императорское величество, – писал он, – удостоить соизволите сие всеподданнейшее мое представление высочайшей апробации, то дерзаю испрашивать украсить оный священным именем ее императорского величества государыни императрицы Елисаветы Алексеевны под названием: Елисаветполь».

Согласившись на перемену названия, император Александр приказал даровать всем жителям Елисаветпольского округа льготу на один год от вноса в казну податей[204]. Князь же Цицианов приказал объявить в Грузии и в новопокоренном ханстве, что кто чрез месяц после обнародования или с 1 апреля станет в прошениях или актах называть покоренный город Ганжею, а не Елисаветполем, с того взыскивать по одному рублю штрафа[205].

Мы сказали, что два ханских сына бежали во время атаки, и как сначала думали, к самухскому владельцу, зависевшему от Ганжи.

«Шерим-Беку, – писал к нему по этому случаю князь Цицианов[206], – со мною, высокославных российских войск главным начальником, переписываться и пересылать послов некстати и низко для меня, а вы должны были тотчас сами приехать с покорностью. Когда вы боялись Джевад-хана, как же вы меня не боитесь? И как вы смели принять к себе детей его, бежавших отсюда, которых вы должны без всякой отговорки сюда представить. Им худа не будет сделана. Если бы отец их послушался меня и отдал бы мне крепость, то он остался бы здесь ханом навеки. Оставьте все персидские обманы. Приезжайте тотчас с покорностию ко мне и привезите детей ханских; тогда я приведу вас к присяге и в подданные его величества. А если вы замедлите, то я вас и на земле и в воде найду. Вспомните только то, что я слово свое держать умею; сказал, что Джарскую провинцию сокрушу, – и сокрушил; сказал, что царскую фамилию, раздирающую Грузию, из Грузии вывезу, – и вывез; сказал, что Ганжу возьму, – и взял. Теперь судите: можете ли вы равняться с нами? И неужели вы думаете, что поверю вашим отговоркам? Впрочем, вас уверяю, что будете довольны русским правлением и моим приемом, если вы только через день приедете, для того что после мне дожидаться вас некстати будет».

Письмо это оказало свое действие. Тотчас после взятия Ган-жи самухский владелец Шерим-Бек, зависевший от хана ганжинского, имевший в своем владении не более 400 домов, приехал к князю Цицианову с просьбою принять его в русское подданство. Князь Цицианов привел его к присяге и обложил податью в 1000 червонных в год[207].

По получении донесения о взятии Ганжи император Александр I произвел князя Цицианова в генералы от инфантерии[208]. Рассчитывая на получение ордена Св. Георгия 2-го класса, князь Цицианов считал себя обиженным этою наградою и под предлогом болезни просил об увольнении его от должности.

«Известие о взятии Ганжи, – писал ему вместе с тем император Александр[209], – подает мне новый и приятный случай изъявить вам искреннюю благодарность мою за труды ваши на пользу отечества; обстоятельства же, сопровождавшие сие завоевание, усугубляют удовольствие, причиненное мне сим событием. Похваляя меры кротости, которые вы предпочтительно употребить желали, не менее одобряю строгое средство, вынужденное упорством Джевад-хана. Российским воинам, всегда побеждать приобыкшим, неприлично было бы уступить надменности азиятской, и пример таковый, возгордя прочих владельцев той страны, предназначенных в подданство империи, представил бы, конечно, впоследствии трудности в совершении плана, вам в руководство данного. А потому, признав необходимость жестокой меры приступа, остается мне только воздать должную похвалу храбрости войск, в действии сем подвизавшихся, и радоваться, что человеколюбие обуздало запальчивость, с таковым подвигом нераздельно сопряженную. День сей да послужит примером на грядущие времена, и меч россиян, наказуя одних с ними борющихся, да отвратится от невинных и обезоруженных. Поведение войск в сем случае относя к благоразумному начальству вашему, приятно мне засвидетельствовать вам мое за то удовольствие и поручить вам объявить благоволение мое всем чинам и рядовым, под Ганжею находившимся. Должное же награждение отличившимся определю я по получении подробных от вас о деле сем донесений.

Болезнуя сердечно о жертвах, принесенных упорством Джевад-хана, и сожалея о собственной его и сына его участи, уверен я, что попечительность ваша о раненых сохранит для империи и воинов ее и новых подданных. Одобряя требуемую вами от Шерим-бека выдачу укрывшихся у него двух сынов Джевад-хана, нужным почитаю, чтобы они отправлены были на житье внутрь России, где найдут они и безопасность, и безнуждное содержание, что и представлю вашему распоряжению.

В переписке своей с вами хан ганжинский упоминает о чиновнике персидском и персидских войсках, при нем находившихся; буде таковые окажутся, небесполезно было бы удалить их от театра операций ваших, и вообще оставляя обывателей в жилищах их, переселять служащих в войсках ханов по сю сторону Кавказских гор.

Случившееся с Ганжею и порученное генерал-майору Гулякову наказание Джарской провинции, за вероломство ее, покажут достаточно народам страны сея, чего они ожидать имеют и от милосердия россиян, и от прощения (?) их за несоблюдение доброй веры и невыполнение обещанного. Я не сомневаюсь, что, обратясь теперь на Имеретию, не совершили бы вы с равным успехом присоединения царства сего к Российской империи. Устроив же, чрез побережные владения Мингрелии, сообщение с Тавридою, свяжете весь сей край крепчайшим узлом с метрополиею, и тогда исчезнут все препятствия, наносимые поясом Кавказских гор, ущелья коих служили доныне единственным путем.

Разные отношения ваши, на имя государственного канцлера писанные, мне поднесены были. Известие о делах персидских, между оными находящееся, вам от генерал-майора Завалишина доставленное, заслуживает особливое внимание и показует, что чем быстрее будет течение происшествий, имеющих покорить Российской империи страны, орошаемые Курою и Араксом, тем благонадежнее успех сих предприятий наших. Деятельность ваша и усердие служат мне залогом, что вы не упустите воспользоваться обстоятельствами, нудящими ныне Баба-хана пещись о сохранении собственной его власти и сокровищей, и тем самым отвлекающим внимание его от Адербейджана и областей, по западному берегу Каспийского моря лежащих, чтобы довершить предначатое и постановить в крае сем твердую ногу, прежде нежели владетель сей в состоянии будет представить тому препоны. Если для совершения оного потребным найдете вы усилить себя войском и денежным пособием, донесите мне о том и будьте уверены, что все, что возможно, вам доставлено будет без отлагательства».

Устроивши в Елисаветполе временной лазарет для раненых, для лечения которых выписаны были доктора из Тифлиса, и оставивши в Елисаветполе шефа 17-го егерского полка, полковника Карягина, с полком для обороны как крепости, так и всего владения[210], сам князь Цицианов спешил в Тифлис для окончания переговоров с Соломоном II, царем Имеретинским.

Глава 10

Принятие Имеретин в подданство России. Переговоры с царем Соломоном. Условия подданства. Присоединение Гурии к России

Пока продолжалась неудачная поездка князя Леонидзе в Санкт-Петербург, вблизи Имеретин произошли весьма важные события: там пала Ганжинская крепость, взятая штурмом русскими войсками. Известие о падении Ганжи так потрясло соседей Грузии, что большая часть ханов считала своею обязанностью отправить посольства к князю Цицианову с разными заявлениями, преимущественно выражавшими кротость, смирение и кажущуюся готовность исполнить желание русского правительства. В числе озадаченных падением Ганжи был и имеретинский царь Соломон, еще более струсивший, когда узнал о приближении Кавказского гренадерского полка к границам его владений и получил известие, что сам главнокомандующий в непродолжительном времени прибудет в Сурам, находившийся всего в 50 верстах от границ Имеретин. Хотя поездка князя Цицианова и не состоялась, но одно только обещание побывать в Сураме имело уже значительное влияние на ход дела. Соломон стал теперь прибегать к помощи всех, кого только мог привлечь на свою сторону, и приискивать таких лиц, которые могли бы заступиться за него и замолвить доброе слово князю Цицианову[211]. Многие грузинские князья были употреблены для этой цели царем Имеретинским, и нельзя сказать, что безуспешно, потому что главнокомандующий не отвергал их исканий. По просьбе задобренных Соломоном лиц князь Цицианов вошел как бы насильно в переписку с князем Кайхосро Церетели, первым любимцем и сардаром царя, которому, под видом откровенности, писал, что получил повеление силою покорить Имеретинское царство. Главнокомандующий раскрывал перед Церетели всю гибель, которую готовит себе Соломон своим упорством, и все благополучие и блаженство, которого он может достигнуть обратным поведением и чистосердечным раскаянием.

«Должен вам сказать, – писал князь Цицианов Кайхосро Церетели[212], – что буря угрожает Имеретин с севера, но она может отвращена быть одною покорностью его высочества царя Соломона имеретинского, и тогда все будет окончено миролюбив, воссияет солнце яснее прежнего над царством Имеретинским; тогда царствование царя Соломона имеретинского не помутится ни на единый час его жизни, которая и сединою украсится на его безвредном престоле, в чем Бога живого беру в поручительство.

Наконец, не должен утаить перед вашим сиятельством и того, что нужнее всего его высочеству закрыть уши от здешних грузинских беспокойных вестников и не ставить себе грузинских царевичей примером, ибо девять совместников к грузинскому престолу на пагубу разоренной земли и древней по православию оставить было не можно, хотя мера сия противна была человеколюбивому и милосердому сердцу его императорского величества всемилостивейшего государя моего, хотя мера сия есть противоречуща правилам Всероссийской империи, не прикосновенным коварству и обманам».

Письменные переговоры не мешали другим, веденным изустно. Шестидесятилетний грузинский князь Георгий Абашидзе, до самой присяги имеретинского царя, не сходил с лошади, поминутно ездя в Кутаис и обратно, для изустных переговоров с обеими сторонами. Он был тестем князя Церетели, и потому употреблен князем Цициановым для переговоров. Соломон говорил, что если будет удостоверен, что останется царем, тогда он согласится на все условия. Главнокомандующий в ответ на это требовал, чтобы царь к приезду его в Сурам выслал князя Кайхосро Церетели с поздравлением о взятии Ганжи и с полномочием вести переговоры о подданстве.

– Если Соломон II, – говорил князь Цицианов, – согласится на все статьи, ему предлагаемые, и сохранит обязанности верноподданного, то я обещаю, по обычаю азиатскому, поклясться в том, что он останется царем.

Таким образом, вместо того чтобы овладеть Имеретиею силою оружия, дела принимали такой оборот, что она могла быть присоединена к России путем мирных переговоров и незначительною уступкою с нашей стороны, то есть оставлением Соломона царем Имеретинским. Князь Цицианов находил в таком оставлении даже некоторую выгоду для России. По его мнению, «оставляя царей, при мнимом их царстве, в совершенном подданстве России, на условиях, выгоды ей доставляющих, империя ограждается от издержек, требуемых введением российского правления».

Предпочитая добровольную уступку и согласие всякому приобретению с боя, главнокомандующий весьма охотно принял имеретинских послов, князя Кайхосро Церетели и князя Сехния Цулукидзе, прибывших в город Гори поздравить князя Цицианова от имени царя с одержанною им победою[213]. Представленное ими письмо Соломона заключало в себе также поздравление вместе с упреками о том, что Цицианов не известил его «о столь знаменитой победе, в коей как по единоверию, так и по преданности к России» он принимает столь живое участие. В конце письма царь говорил, что присланные им князья передадут изустно все его мнения и желания.

Сколько ни неудобен этот азиятский обычай вести переговоры изустно, но так как он был повсеместно принят, то князь Цицианов должен был на него согласиться и начать переговоры. Посланные объявили, что Соломон желает вступить в подданство России, с тем, однако же, чтобы остаться царем и чтобы была оставлена в его владении Лечгумская область, отнятая им у Дадиана Мингрельского. Согласившись на первое, князь Цицианов не соглашался на второе. Это вызвало длинный, упорный разговор с обеих сторон, кончившийся тем, что посланные объявили невозможность вести переговоры далее, не будучи уполномочены согласиться на возвращение Лечгума князю Дадиану.

Они просили, чтобы главнокомандующий отправил вместе с ними своего чиновника к Соломону, обещаясь, со своей стороны, оказать полное содействие и старание к удовлетворительному окончанию переговоров[214]. По выбору главнокомандующего, поручик лейб-гвардии Преображенского полка и камергер граф Воронцов[215], со свитою, отправлен был к царю Соломону.

Он вез с собою проект прошения Соломона к императору Александру, в котором заключались условные статьи подданства, и получил приказание, не соглашаясь на перемену в них ни одного слова, возвратиться непременно через 15 дней, то есть к 24-му марта[216].

Посылка эта должна была окончательно решить вопрос о том, вступят ли русские войска в Имеретию дружелюбно или с мечом в руках.

«Твердость сего молодого офицера, – доносил князь Цицианов [217], – исполненного благородных чувствований и неустрашимости беспримерной, рвение к службе вашего императорского величества и желание отличиться оным удостоверяют меня, что поездка его будет небезуспешная». К сожалению, надежда эта не подтвердилась. Несмотря на неоднократные требования аудиенции у царя, граф Воронцов едва мог того добиться. 20 марта пополудни он был призван, наконец, к Соломону и, после долгого разговора, получил в ответ, что царь не может подписать пункты, обозначенные в прошении, а желает просто присягнуть на верность государю императору без всяких пунктов[218]. Граф Воронцов отвечал, что одного без другого принять не может. Соломон хотел писать князю Цицианову о причинах, побудивших его прийти к такому решению, но граф Воронцов отказался принять это письмо для доставления и объявил, что после этого и главнокомандующий ни в какие переговоры с ним не вступит. Имеретинский царь отвечал, что, сознавая свою трудность борьбы с Россиею, он все-таки не может подписать условия, выполнить которые он не в состоянии.

«Не нужно изъяснять мне вашему сиятельству, – писал граф Воронцов, – сколько я огорчен тем, что посылка моя сюда была неудачна, но, видно, Богу угодно истребить род Багратионов, везде, где оный ни находится».

Получивши сведения об отказе Соломона подписать условия, князь Цицианов потребовал к себе находившегося в Тифлисе князя Леонидзе, как для личных с ним переговоров, так и для отправления его к царю с самым решительным требованием, за которым должно было последовать вступление наших войск в Имеретию.

Человек слабого характера, Соломон находился во власти некоторых князей, вертевших им по своему произволу. Не в силах будучи избавиться от их влияния, Соломон не мог решиться на вступление в подданство России против воли советников, верных ему только до тех пор, пока царь действовал в их духе и сообразно их видам. Привыкшие к произволу и своеволию, они, естественно, не желали вступать в подданство России, а род феодального правления в Имеретин был причиною того, что царь очень часто не имел власти над князьями и был бессилен заставить их исполнить свою волю, если она была несогласна с их видами. В таких случаях князья отлагались от власти царя и объявляли себя независимыми, «а потому нужным я счел, – писал князь Цицианов в одном из своих донесений[219], – перед вступлением в Имеретию отправить авангард из золота и серебра, для прельщения, считая, что, может быть, сим средством дружелюбно можно будет вступить в оную».

Одновременно с этим князь Леонидзе получил ноту[220], в которой главнокомандующий писал, что неудачные переговоры графа Воронцова с царем относительно условий, служащих основанием вступления в подданство России имеретинского царя, заставили его решиться прибегнуть к силе и оружием достигнуть того, чего нельзя было достичь переговорами. Он указывал Соломону, что для избежания от гибели ему нет другой дороги, как та, чтобы безусловно согласиться на предложения, ему делаемые, и вступить в подданство России со всем своим царством. Для исполнения последней цели князь Цицианов приглашал Соломона выехать на границу с несколькими князьями для свидания с ним и личного заключения условий. Для доставления окончательного ответа князю Леонидзе дано было восемь дней срока, считая тут проезд в Кутаис и обратно. В случае согласия Соломон должен был выслать для встречи войск одного из самых почетнейших князей и выставить на пути 200 волов, для перевозки тяжестей, за которых обещана плата по 1 руб. 50 к. за вола.

«Князь Цицианов, – говорилось в ноте, – не может умолчать о том, что, зная, сколь великое влияние имеют князья имеретинские в советах царских, с прискорбием провидит, что они, противными сему предложению советами, разлучают себя навеки с своим отечеством, где родились и выросли».

Чтобы склонить князей на свою сторону, отправлен был в Кутаис, вместе с князем Леонидзе, грузинский князь Георгий

Абашидзе с тайными предложениями, заключавшимися в обещании денег тем лицам, которые будут способствовать благоприятному исходу переговоров.

Сколь настойчиво ни были ведены переговоры с имеретинским царем, они не могли принять благоприятного для нас исхода до тех пор, пока были бескорыстны. Князь Абашидзе с 10 000 рублей изменил ход переговоров; он подкупил некоторых лиц, приближенных к Соломону и имевших влияние на дела. Неудачная поездка князя Леонидзе в Санкт-Петербург, решительное требование князя Цицианова и, наконец, советы подкупленных лиц заставили царя согласиться на свидание с главнокомандующим[221].

«Я поспешаю, – писал Соломон[222], – лично вас видеть в назначенном вами месте и объявить изустно всю мою мысль и тайну сердца моего с чистою, безковарною душою и тогда отдам себя со всею моею возможностию в вечное рабство его императорскому величеству и поручу себя и царство мое отеческому благопопечению вашему».

Князь Цицианов тотчас же отправился в селение Вахань, последнее на границе Грузии, и приказал отрядить туда же из Сурама комплектную роту 9-го егерского полка, с одним орудием. Царь Соломон прибыл сначала в крепость Чхери, а потом в деревню Леговани, бывшую в семи верстах от места пребывания князя Цицианова.

16 апреля, пополудни, последовало первое свидание, которое было, однако же, безуспешно, точно так же, как и следующее за тем 19 апреля, в открытом поле, при урочище Елазнаури. Приехав с назначенным числом свиты с обеих сторон, договаривающиеся, после весьма продолжительного совещания, не пришли ни к чему. Главным предметом недоразумений была Лечгумская провинция, которую Соломон не соглашался уступить князю Дадиану Мингрельскому. Имеретинский царь просил, прежде окончания переговоров, позволить ему составить совет. Получив это разрешение, он устранил себя совсем от переговоров и прислал, вместо себя, депутатами князя Цулукидзе и двух князей Церетели, из коих один был салтхуцес, а другой сардар. Доверенные просили оставить Лечгумскую провинцию за Имеретиею. Главнокомандующий не мог согласиться на просьбу, так как провинция эта оставлена была уже у мингрельского владельца по последнему заключенному с ним договору. На этот раз переговоры были также безуспешны и окончательно прерваны. Прощаясь с Соломоном, князь Цицианов объявил ему, что, «к сожалению, видит себя в необходимости иметь с ним уже другого рода свидание, то есть на ратном поле со шпагою в руках»[223].

На следующий день, 20 апреля, рота егерей с орудием под начальством подполковника князя Эрнстова, заняла ближайшую имеретинскую деревню Серабно, в трех верстах от Вахани, где были тотчас собраны все крестьяне, вместе с их помещиком, и приведены к присяге на верность России. В то же самое время генерал-майор Тучков, следовавший уже в Имеретию, с 19 апреля, с своим Кавказским гренадерским полком[224], получил приказание с двумя батальонами этого полка ринуться с того места, где застанет его приказание, на картахскую дорогу, ведущую в Имеретию, и расположиться лагерем на границе Грузии с Имеретиею. Отсюда послать в соседние имеретинские деревни сильный отряд, для склонения обывателей к присяге на верность России. Полковник Козловский, посланный Тучковым, с успехом выполнил данное ему поручение.

Занятие имеретинских деревень и новое старание князя Абашидзе, посланного главнокомандующим для переговоров, под предлогом прощания с зятем и успевшего видеться с царем, заставили последнего решиться на возобновление свидания. Соломон отправил тех же трех депутатов с письмом к князю Цицианову, в котором писал, что готов все сделать по предложению главнокомандующего; готов присягнуть на подданство России, но просит, чтобы по смерть был оставлен царем Имеретин и чтобы Лечгум, как главная причина прекращения переговоров, не был передаваем во власть Дадиана Мингрельского, пока имеретинский царь не представит доказательств на право владения этою областью и пока не последует на то высочайшей резолюции.

Уверяя всем, что было для него свято, что Лечгум всегда принадлежал Имеретин, а не Мингрелии, Соломон в том же письме приложил письменные условия, на которых полагал войти в подданство России. Обещая поступать во всем не иначе как «по приказанию и спросу» главнокомандующего, имеретинский царь просил оставить его самовластным правителем народа, предоставить ему суд и расправу; награждение и наказание его подданных; просил, чтобы русские войска, которые будут находиться в Имеретии, исполняли все его приказания и, наконец, чтобы власть русского правительства не простиралась на Гурию[225]. Относительно царевича Константина имеретинский царь предоставлял на волю главнокомандующего или оставить у него, или взять к себе, но в последнем случае не требовать от него возвращения имений царевичу. Князь Цицианов отвечал, что относительно царевича Константина он объяснил уже свои виды уполномоченным царя и не имеет надобности излагать письменно; все же остальные пункты, предложенные Соломоном, могут быть постановлены согласно с желанием царя Имеретинского[226].

В полдень 23 апреля Соломон назначил свидание с главнокомандующим, для принятия присяги и подписи трактата подданства, но при непременном условии, чтобы о Лечгуме было написано так, как он просил. Князь Цицианов писал Соломону, что он удивляется требованиям его о Легчуме и тем более после последнего письма, удовлетворяющего пользам и желаниям царя.

«Итак, – писал главнокомандующий[227], – с прискорбием я вижу, что вам неугодно согласиться ни на что, ибо присланные депутаты привезли ко мне ваше писание, требующее от меня оного письма, и когда я, против желания моего на то согласись, отправил, то вы изволите делать новые требования ваши о перемене статьи; после сего я отдаю на собственный вашего высочества справедливый суд: можно ли надеяться конца, коль требования столь часто переменяются? Со всем тем посылаю, по требованию вашего высочества, пункты, прося о решительном ответе, для чего отправляю сиятельного князя Егора Абашидзе».

Царь Соломон долгое время упирался, требовал изменить постановление о Лечгуме, но наконец 25 апреля согласился на свидание, на котором была совершена присяга и подписан трактат, изложенный в форме просительных пунктов.

Не имея чистосердечного намерения вступить в подданство России, Соломон и на этот раз, по совету своих приближенных противной нам партии, хотел прибегнуть к хитрости и обмануть князя Цицианова. Царю посоветовали сделать фальшивую печать, то есть с ошибками в титуле и имени, и приложить ее на присяжном листе, с тою целью, чтобы впоследствии, при благоприятном случае, можно было уклониться от подданства. Если бы русское правительство стало тогда упрекать Соломона в неверности, то, по мнению его советников, он может отговориться тем, что никогда ни присягал, а если и имеется на присяжном листе печать с его именем, то она фальшивая, потому что с ошибками, а такую царь употреблять не может.

Когда в день присяги Соломон хотел под трактатом приложить такую печать, то князь Цицианов, предуведомленный заранее о проделках его советников, объявил царю, что под столь важным актом одной печати недостаточно и что необходимо подписать трактат собственноручно, что Соломон и принужден был сделать в присутствии главнокомандующего.

Предавая себя, со всем своим законным потомством и царством «в вечное и верное рабство и подданство Российской державе», Соломон и его преемники[228] сохраняли право пользоваться царскими достоинствами и почестями, но со всеми «обязанностями верноподданного раба Всероссийского императора». Суд и расправа на прежнем основании оставлены у царя, в пользу которого должна была поступать часть доходов с рудников, городов и таможенных сборов, но с условием не брать пошлин с товаров, провозимых через Имеретию.

Для водворения порядка, внутреннего и внешнего спокойствия в стране, русские войска должны занять Имеретию, но царь обязан доставлять им провиант, фураж и построить дома с отоплением. Соломон обязывался повиноваться во всем русским властям; как верноподданный раб, на владения князя Дадиана Мингрельского никакого притязания не иметь, пленных мингрельских возвратить и взятые крепости очистить.

После присяги имеретинский царь получил орден Св. Александра Невского и секретное письмо князя Цицианова, в котором главнокомандующий разъяснял опасения Соломона и удостоверял его в том, что занятые имеретинскими войсками лечгумские крепости останутся у него до тех пор, пока не будут разобраны представленные царем документы на право владения этою областью.

«Если царевич Константин Давидович, – писал князь Цицианов, – не будет отдан в землю вашу наследником, то имения, ему принадлежащие, да останутся у вашего высочества».

Опасения Соломона, что в случае неудовольствия на него главнокомандующих он не будет иметь возможности оправдаться перед императором в возводимых на него ложных обвинениях, заставили князя Цицианова уверить его, что письмо, написанное в собственные руки императора, не смеет никто распечатать, и имеретинский царь таким способом всегда будет иметь возможность изложить свою просьбу государю. Секретное письмо князя Цицианова, написанное с целью удовлетворить желанию Соломона, вместе с тем было написано и для того, чтобы не оскорбить и царицу имеретинскую Анну, долженствующую выехать из Грузии, ни князя Дадиана, относительно Лечгумской провинции.

Прочитав это письмо, Соломон окончательно успокоился. Выслав всех из палатки, в которой происходили переговоры, царь, по азиатскому обычаю, умолял князя Цицианова «заклясться» находящимся на нем крестом, что все написанное будет исполнено, и он до конца своих дней останется царем. Главнокомандующий уверил его, что все условия будут исполнены в точности, если имеретинский царь сам сохранит верность свою к России. Прощаясь друг с другом, Соломон между прочим говорил князю Цицианову[229]:

– Из Кутаиса отправил я к вам письмо с князем Абашидзе и нашим посланником, в коем извещал, что при свидании с вами открою мои мысли, яко отцу, и войду в подданство его величества. Первое наше свидание кончилось нехорошо, и потому не мог я с вами объясниться. Поелику же теперь дело совершилось, и я имею подписать статьи, то нижеследующие четыре пункта объявляю вам, яко сын милостивому отцу, и оставлю на вашу волю осчастливить меня или нет сими четырьмя пунктами. Если же на все не соизволите, то по крайней мере не оставьте без исполнения первого, а я под статьями подпишусь и яко сын буду покорен.

Князь Цицианов согласился выслушать эти четыре заявления.

– Сии представляемые мною статьи (трактат), – продолжал Соломон, – о вступлении моем в подданство его императорского величества, мною подписанные при моем человеке, да следуют с вами. По возвращении моем отсель вскорости представлю я к вам документы на право Лечгума. Те помянутые и подписанные мною статьи и документы на Лечгум прошу, в знак отеческой вашей милости, отправить к государю с моим человеком.

– Никакому подданному неприлично посылать послов к своему государю, – отвечал на это князь Цицианов, – советовал бы я документы доставить для всеподданнейшего представления ко мне. Я же обещаюсь ходатайствовать у его императорского величества о позволении отправить от царства Имеретинского четырех или пяти первостатейных князей, для принесения всеподданнейшей благодарности за принятие в подданство. Когда получу высочайшее на то разрешение, то не оставлю вас известить.

– Да милостию его императорского величества ознаменован буду царскими знаками.

– Не оставлю и о том представить его императорскому величеству и уведомлю ваше высочество о резолюции.

– По смерть мою да буду иметь жалованье, сколько будет возможно, и в сходство царскому дому да буду иметь войска, но правилу российскому, на моем жалованье.

– Неприлично царю жалованье просить, поелику все доходы уже предоставлены в статьях, а о войске еще меньше смею представить, когда часть войска назначается на всегдашнее пребывание в Имеретии и императорскому войску жалованье получать от вашего высочества несовместно.

– Если потребует время или нужда, да имею право прибавить или убавить в подписанных мною статьях.

– И подумать о том невозможно, поелику святость оных должна соблюдаема быть во всей строгости, без чего ничего бы верного не было.

Князь Цицианов находил весьма полезным для дел наших отправление имеретинских депутатов в Санкт-Петербург, потому что князья эти, имея влияние на дела Имеретинского царства, или, лучше сказать, находясь в феодальной зависимости от царя, будучи обласканы нашим правительством, могли сделаться сторонниками России и работниками в пользу ее интересов. Примером тому мог служить салтхуцес князь Зураб Церетели, приезжавший в Петербург в 1787 году в звании посланника имеретинского царя. С этого года до самого присоединения Имеретии Церетели был расположен к России и во всех случаях склонялся в пользу ее интересов.

Отправление депутатов от Имеретин, точно так же, как и от Дадиана Мингрельского, для избежания зависти между ними, предполагалось сделать одновременно осенью. Император согласился на присылку пяти лиц от Имеретии и двух от Мингрелии, из числа князей самых «почтеннейших и усердием своим к нам отличие таковое заслуживших»[230]. Сообщая об этом Дадиану и имеретинскому царю, князь Цицианов писал Соломону: «поелику же, для сего важного случая, должно употребить людей с опытностию, и чтобы они были из почетнейших фамилий, то и полагаю я необходимым отправить князей: салтхуцеса Зураба Церетели, Кайхосро Церетели и Сехнию Цулукидзе, яко главных особ от лица вашего бывших в Вахаии при переговорах и постановлениях между мною и вашим высочеством, с коими буде угодно будет также весьма прилично было бы отправить его высокопреосвященство архиепископа Кутателя и князя Соломона Леонидзе, бывшего уже при высочайшем дворе в качестве уполномоченного посланника».

О сих способах я упоминаю не для того, чтобы мешался в выбор, который вашему высочеству во всем пространстве слова принадлежит, но потому, что вам угодно было, при нашем свидании, дать мне право подавать советы, ко благу относящиеся» [231].

Таким образом, желание императора Александра, выраженное князю Цицианову в именном указе от 5 февраля, чтобы «по совершении присоединения царства Имеретинского к Российской империи и устроив через побережные владения Мингрелии сообщение с Тавридою, связать весь сей край крепчайшим узлом с метрополиею», было исполнено князем Цициановым.

Высочайшей грамотой от 4 июля 1804 года Имеретия принята в подданство России, и Грузинское царство, в 1390 году разделенное Александром I, царем Грузинским, на царство Имеретинское и владение Мингрельское, в 1804 году Александром же I, императором Российским, соединено опять в одно целое.

Покончив так удачно с имеретинским царем, князь Цицианов еще успешнее решил вопрос о присоединении Гурии к России. Не вступая с князем Гуриели ни в какие переговоры, он написал ему короткую записку следующего содержания: «Так как царство Имеретинское имело счастие вступить в подданство его императорского величества всемилостивейшего государя императора, то и провинция Гурия, без всякого сомнения, долженствует, по всегдашней зависимости своей от Имеретин, состоя и ныне в равной от нее зависимости, быть также в подданстве всероссийской державы, с каковым вступлением поздравляю вашу светлость, яко нового верноподданного России»[232].

Глава 11

Предположения правительства о приобретении пристани Поти. Важность для нас подобного приобретения. Предполагаемые средства к достижению этой цели. Отправление статского советника Литвинова в Имеретию и Мингрелию. Происки имеретинского царя Соломона. Кончина Дадиана Мингрельского. Прибытие наших войск в Имеретию и Мингрелию. Затруднения, встреченные в продовольствии их. Доставка провианта из Крыма. Неудобства этой доставки. Крушение корабля «Тольская Богородица» и гибель привезенного провианта

Присоединение к России Мингрелии и Имеретин делало необходимым приобретение некоторых пристаней, каковыми были: Батум в Гурии, Анаклия, искони принадлежавшая мингрельскому владельцу, и в особенности пристань и крепость Поти, находившаяся при устье реки Риона и имевшая до 50 человек турецкого гарнизона.

«Должен с откровенностию объяснить, – писал князь Цицианов[233], – что Мингрелия без Поти ничего не значит». Не имея в своих руках этой и других пристаней, нам невозможно было ни продовольствовать войска, назначенные на всегдашнее пребывание в новоприобретенных землях, ни пользоваться естественными произведениями Имеретин и Мингрелии. Богатство страны делалось для нас бесполезным, тогда как напротив, присоединяя Поти к мингрельским владениям, к которым она принадлежала еще в древности, мы связывали торговлю этого пункта с Крымом, могли расширить промышленную деятельность всего Закавказья, а следовательно, содействовать обогащению тамошнего народонаселения.

Оставление черноморских пристаней в чужих руках вредно уже было и потому, что в них сосредоточивалась главнейшим образом торговля пленными христианами, торговля, опустошавшая край и населявшая Турцию и Египет. Известно, например, что почти все мамелюки были из грузин.

Этот промысел побудил впоследствии князя Цицианова объявить жителям Имеретин и Мингрелии, что пойманный в занятиях такого рода торговлею будет сослан в Сибирь в каторжную работу. Хотя царь Соломон и князь Григорий Дадиан на словах заявляли, что разделяют мнение о необходимости подобной меры, но объявление это мало помогло делу: пленнопродавство существовало, и не было сомнения, что будет существовать до тех пор, пока Поти не будет занята русскими войсками.

Еще год тому назад, вступая в переговоры с Дадианом, князь Цицианов уже предвидел важность и значение пристани Поти и сознавал, что с принятием Мингрелии в подданство России будет сделана лишь половина дела, которое может считаться оконченным только с приобретением этой пристани.

«При занятии Мингрелии, – писал он[234], – я нахожу пристань Поти столь нужною, что почитаю выгоднейшим для России приобретение сего одного пункта, нежели всей Мингрелии, коей зависимость определится зависимостью Поти».

Главнокомандующий просил, чтобы наше министерство вошло в соглашение с турецким правительством об уступке Поти, без чего невозможно было отправить наши войска в Мингрелию.

«Нужно мне также, вашему сиятельству, донесть, – писал князь Цицианов графу Воронцову[235], – что когда Поти будет уступлена турками и настанет время занятия Мингрелии, тогда необходимо, чтобы из Николаева в Крым и из Крыма в Поти на первый случай доставить провианта на полк и на год, для того что отсель доставлять, по трудности дорог в горах, нельзя, а в Мингрелии большею частию просо одно сеют».

Доставляя провиант сухим путем и на вьюках, мы могли при всех усилиях обеспечить войска только месячным продовольствием и то при условии свободного движения транспортов, на что, однако же, рассчитывать было невозможно, так как не было сомнения, что враждебный нам паша Ахалцыхский и непримиримый враг Дадиана царь Имеретинский употребят все усилия, чтобы вредить нам и владетелю Мингрелии. Можно было ожидать, что паша Ахалцыхский, содержавший всегда лезгин на своем жалованье, будет направлять их на разграбление наших транспортов, и тогда нам пришлось бы или сопровождать эти транспорты сильными конвоями, или, отказавшись от доставки продовольствия, вывести войска из занятых областей.

Все эти причины заставляли князя Цицианова откладывать до времени введение войск в Мингрелию и желать, по возможности, скорейшего занятия прибрежных мест.

Равнодушие, с которым принято было Портою известие о присоединении Мингрелии, а потом и Имеретин, подало надежду нашему правительству, что точно так же посмотрит она и на приобретение нами пристани Поти, находившейся более в номинальной, чем в действительной ее зависимости[236]. Порта, по-видимому, сама не считала Поти в своей зависимости, потому что ближайший к ней ахалцыхский паша, сообщая князю Цицианову о новой милости к нему султана прибавлением начальства над морскими пристанями, в числе их Поти не назвал.

Хотя, после всего сказанного, казалось, и не было причины турецкому правительству противиться нашим намерениям, но надежда петербургского кабинета на податливость Порты на этот раз не осуществилась. Посланник наш в Константинополе Сталинский сообщил министерству, что Турция едва ли согласится на подобную уступку. Ревностно охранявшая, по народным и духовным преданиям, свои азиятские владения и в то же время подстрекаемая другими европейскими дворами, зорко следившими за нашими приобретениями в тех краях, Порта не могла добровольно уступить что-либо из своих владений. Италинский находил лучшим не начинать негоциации об уступке нам пристани Поти на том основании, что турецкое правительство, видя наше искательство в нем, может сделать более затруднений, чем тогда, когда желание наше, подкрепляемое правом, данным нам Кайнарджийским трактатом, совершится само собою. «Мы тем менее ожидаем впоследствии, – писал товарищ министра иностранных дел князю Цицианову[237], – дальнейших негодований ее (Порты), что власть султана над сею крепостью есть мнимая и что даже самый паша, по отдаленности оной от места его пребывания не имеет ни малейшего о гарнизоне и жителях ни понятия, ни попечения и доходов никаких не получает, а более пользуется оными командующий в крепости гарнизоном, который также не Портою туда посылается, а набран из бродяг и составляет в прямом виде скопище разбойников, разоряющее грабежами все окружные места, давая притом пристанище у себя и другим скитающимся партиям хищников».

Если, с одной стороны, приобретение крепости Поти было крайне необходимо для русского правительства, то с другой, чуждое всяким насильственным мерам, оно не желало навлечь на себя неудовольствие Порты Оттоманской. Политическая система действий петербургского кабинета относительно турецкого правительства была совершенно не согласна с каким бы то ни было самовольным поступком. Император Александр предоставлял князю Цицианову приложить старание «к изысканию для приобретения Поти такого средства, которое бы, не подавая повода Порте к явному негодованию на нас, могло бы утвердить за нами место сие».

При этом товарищ министра иностранных дел сообщал, что император, не желая подавать миролюбивым и слабым соседям своим причины к разрыву и потере к нам доверия, находит для исполнения этого плана такого рода средство.

В Крыму в то время занимались отправлением провианта в Поти, с тем чтобы оттуда препроводить его по реке Риону в Мингрелию. Полагали возможным послать в Поти офицера с командою нижних чинов, числом до 50 человек, который, по прибытии в Поти и сделав, по азиятскому обычаю, подарок коменданту, «обласкает таковым же гарнизон и привлечет к себе любовь жителей хорошим своим и команды его обхождением». Тогда он мог объявить турецкому начальнику, что прислан для приема и препровождения в Мингрелию провианта, долженствующего прибыть из Крыма; потом, по отправлении провианта, он должен был остаться в Поти под предлогом ожидания из Мингрелии разных вещей, для отправки в Крым, а потом опять приема провианта из Крыма и т. д.

Министерство полагало, что мало-помалу турки привыкнут видеть русского офицера и команду как бы водворенными посреди их; словом сказать, они будут смотреть на офицера как на комиссара, присланного для безостановочного и безопасного отправления различных вещей и тяжестей в Мингрелию и Имеретию и обратно оттуда в Крым.

Отряд 50 человек, вооруженных и снабженных достаточным числом пороха и пуль, обеспечивал нас совершенно со стороны турецкого гарнизона, по числу своему не превышающего численности нашей команды. «Таким образом, – писал князь Чарторижский, – оградится от всяких покушений беспрепятственное сношение Крыма с новоприобретенными краями, и мы, достигши настоящей цели своей, не трогая турецкий гарнизон, отъемлем у Порты право роптать на нас, и между тем, сделавши сей первый шаг и увидя, каково он будет принят Портою, мы можем неприметно укрепляться, от времени до времени, более в Поти и, сообразуясь с обстоятельствами, сделаться единственными оной хозяевами».

Другое средство к занятию крепости представлялось возможным сделать через посредство Дадиана. Владетель Мингрелии должен был пустить в ход известное корыстолюбие азиятцев. Он должен был подкупить турецкого начальника в Поти и самый гарнизон, с тем чтобы они оттуда разошлись, под видом каких-либо междоусобных несогласий или неудовольствий на начальство. Тогда с отрядом мингрельцев, будто преследующих партию хищников, Дадиан, найдя эту крепость без гарнизона, мог занять ее своим войском и сообщить паше, что, желая оградить пределы Мингрелии от беспрерывных набегов хищнических партий, в необходимости нашелся занять крепость Поти, брошенную турецким гарнизоном; что на поступок этот решился еще более и потому, что Поти искони составляла собственность Мингрелии и по Кайнарджийскому трактату между Россиею и Турцией давно должна быть возвращенною в его владение.

Исполнивши это, Дадиан дал бы нам весьма легкий способ, вместе с занятием Мингрелии нашими войсками, занять и крепость Поти. Она перешла бы к нам тогда из третьих рук.

В случае несогласия Дадиана на подобные действия петербургский кабинет полагал возложить то же самое на князя Цицианова. Поступив точно так же, как и Дадиан, главнокомандующий должен был, по занятии крепости, «обласкав жителей, уверить их, что из милосердия к ним, как остающимся без защиты, нужным счел занять Поти». Он должен был настолько обласкать жителей, чтобы они просили его об охранении их от набегов. Просьба эта, как опора, могла служить основанием в переговорах с Портою Оттоманскою о причинах занятия Поти нашими войсками.

Трудно было, однако же, предположить, чтобы каким-нибудь средством, кроме силы, возможно было занять эту крепость. Получая большой доход от пристани, турецкий начальник не мог согласиться уступить Поти за какой-нибудь подарок и тем добровольно лишиться ежегодного своего дохода. Таким образом, не имея возможности безотлагательно занять Поти и тем обеспечить продовольствие войск, князь Цицианов не решался вводить их в Мингрелию и Имеретию. Он ожидал прибытия Белевского полка из Тавриды Черным морем, полка, обеспеченного до некоторой степени продовольствием и назначенного императором Александром как для усиления войск, находившихся в Грузии, так и для облегчения князя Цицианова, затруднявшегося посылкою войск по непроходимости имеретинских и мингрельских дорог.

Одновременно с отправлением полка решено было отправить из черноморских наших портов в Поти провиант и один морской батальон, но только тогда, когда он будет потребован князем Цициановым.

Последний, имея высочайшее повеление относительно Поти и опасаясь, чтобы царь Имеретинский, пользуясь отсутствием войск, не возобновил своих действий против Дадиана, отправил в Имеретию и Мингрелию статского советника Литвинова, как для исполнения предположений нашего правительства относительно Поти, так и в качестве посредника или примирителя Дадиана с царем Имеретинским. С Литвиновым был отправлен майор Исаков и пятьдесят гренадер при офицере[238]. Литвинов получил от князя Цицианова полномочие обещать начальнику потийского гарнизона от 5 до 8 тысяч рублей за то, чтобы он, под видом погони за неприятелем, вышел с гарнизоном и оставил крепость на неделю. Тогда Литвинов должен был занять ее нашими 50 гренадерами, усилив их мингрельскими войсками, которых и потребовать на этот случай от Дадиана.

Что касается второго поручения, то Литвинов должен был стараться о превращении раздоров между царем Имеретинским и владетелем Мингрелии и «содержать их в согласии друг с другом» до прибытия туда наших войск[239].

В инструкции, данной Литвинову[240], говорилось, чтобы он старался о сохранении добрых отношений между царем Имеретинским и владетелем Мингрельским, так как поводом к столкновению между ними могла быть лишь одна только Лечгумская область. По секретному же письму князя Цицианова, занятые имеретинскими войсками крепости Лечгумской провинции, с принадлежащими к ним деревнями, должны были оставаться во владении царя впредь до высочайшего повеления.

Соломон между тем не замедлил доставить доказательства, что Лечгум никогда не принадлежал Мингрелии, а всегда был собственностью царей Имеретинских. Он ссылался на свидетельство истории, приводил грамоты, выданные как имеретинским царям на владение Лечгумом, так и жалованные, в свою очередь, имеретинскими царями лечгумским князьям; он указывал на построение там церквей иждивением имеретинских царей и на показание духовенства, князей, дворянства и народа не только Имеретин, но и всей Грузии, которые, по его словам, единогласно признают Лечгум принадлежащим Имеретин[241].

Решение этого спора было довольно затруднительно потому, что грамоты точно так же говорили и в пользу Дадиана Мингрельского[242], и потому князь Цицианов находил самым лучшим спор этот оставить или до приезда депутатов в Санкт-Петербург, или решить его назначением особой комиссии, которая бы, рассмотрев дело на месте, помирила спорящих.

4 июня Литвинов прибыл в Кутаис, испытавши в пути все трудности, какие были нераздельны с тамошними дорогами. Он поместился в небольшой сакле, тесной, грязной и сырой до такой степени, что с трудом мог предохранить от сырости находившиеся с ним бумаги. Большинство князей встретили его с большим почетом, приняли весьма радушно и выказывали особое внимание и предупредительность.

Через день после прибытия в Кутаис, и именно 6 июня, Литвинов имел свидание с имеретинским царем и вручил ему письма князя Цицианова. Так как свидание это, по обыкновению, происходило при всем народе, то Литвинов просил Соломона назначить ему час для переговоров, хотя бы после обеда, что и было ему назначено в тот же день. На свидании этом он объявил царю, что, будучи послан главнокомандующим в качестве посредника употребить все усилия, чтобы примирить царя с Дадианом и доставить каждому возможное удовлетворение по возникшим между ними неудовольствиям, он с этою целью сам отправится в Мингрелию на свидание с ее владетелем. Литвинов требовал, чтобы Соломон, в доказательство своей преданности к России, позаботился об исправлении дорог и немедленно приступил к заготовлению материалов для постройки казарм, чтобы войска могли иметь особые от обывателей квартиры и чтобы «тем самым предупредить все неприятности, какие по образу жизни и нравам жителей встретиться могут». Он просил Соломона исполнить обязательство относительно царевича Константина, определить пристойное содержание жене бывшего в Гурии князя Вахтанга и, наконец, чтобы пленным, взятым во владении князя Дадиана, был сделан список; чтобы такой же список был сделан и крепостям, взятым в Одишийской и Лечгумской провинциях, и оба они доставлены к нему для того, чтобы, при получении высочайшего разрешения, можно было их очистить.

– Они никогда не принадлежали Дадианову дому, – отвечал Соломон, испугавшийся слова «очистить».

– Все это решится волею его императорского величества, – отвечал Литвинов, – которого утверждение должно быть свято.

– Предав себя милосердию государя императора, – отвечал на это Соломон, – буду ожидать терпеливо своей участи.

Получивши согласие царя имеретинского исполнить все от него требуемое и устроивши несколько дела в Кутаисе, Литвинов отправился к владетелю Мингрелии. 16 июня он приехал в Одиши и тотчас же имел свидание с князем Дадианом, которому предложил исполнить секретное условие, заключенное с князем Цициановым. Дадиан отвечал, что ничего не присваивал себе после заключения условий и никакой собственности у имеретинского царя не отбирал.

– Князья крепости Загиши и Ачара вошли ко мне в подданство прежде, нежели были подписаны условия, – говорил Дадиан. – Окружность Дехвири была также занята моими войсками, а крепости Дехвири и Чквиши содержат и теперь гарнизоны царские (имеретинские). Они ничем не притесняются и находятся в совершенной свободе.

В доказательство истины показаний князя Дадиана Литвинов требовал, чтобы он приказал окружающим Дехвири моуравам пропустить транспорты имеретинского царя со съестными припасами, в которых, по словам Соломона, люди его имели большой недостаток. Дадиан согласился на это требование и 17-го числа послал приказание о пропуске съестных припасов[243].

Относительно крепостей Загиши и Ачара между Дадианом и князем Церетели, посланным Соломоном вместе с Литвиновым, завязался спор за право их владения без особенных, впрочем, доказательств с обеих сторон. Литвинов мог прекратить его только тем, что объявил о своей поездке на место, для того «чтобы узнать истину их показаний», которые будут сделаны.

Дадиан согласился, а Церетели говорил, что князья, во власти своей крепости имеющие, находясь в зависимости от Дадиана, покажут всегда то, что им будет приказано.

– Я заставлю присягнуть их, если это будет нужно, – отвечал на это Литвинов.

21-го числа они прибыли в Лечгум, а 22-го собрались князья и моуравы. Соглашаясь лично на все требования нашего правительства, Дадиан опасался, что не согласятся на то лечгумские князья, и он был совершенно прав в своих опасениях. В Лечгуме, точно так же, как и в Одиши, царствовала совершенная анархия. Власть Дадиана там вовсе не уважалась; разбои, грабежи, воровство детей и продажа их туркам, разного рода насильства были терпимы повсюду и самим Дадианом, сколько для собственной безопасности, столько же и потому, чтобы от тех князей, которые сегодня грабили и разбойничали, завтра иметь помощь и содействие против имеретинского царя Соломона.

«Во все три дня моего там пребывания, – пишет Литвинов в одном из своих донесений к князю Цицианову, – не было получаса свободного, чтобы не приходили отцы, дети и матери, изувеченные, без ног, без рук, с выколотыми глазами, просящие возвращения их детей». Это зрелище заставило Литвинова требовать прекращения подобного порядка вещей.

Дадиан согласился и просил содействия русской власти.

– Я сам, – говорил Дадиан, – не один раз испытал жестокость князей и их непослушание. Я сам принужден был скрываться в Суанетах (в Сванетии) и Абхазии; власть моя над ними столь мало утверждена, что я приказать им ничего не смею.

– Вы объявите им, – отвечал на это Литвинов, – что, передав, себя единожды милосердию его величества, вы обещались повиноваться во всем поставленным от него властям и, желая доказать покорность свою примером, вы приглашаете их повиноваться воле главнокомандующего.

Получив обещание князя Дадиана выполнить и это, Литвинов пригласил к себе князей Чиковани и Ахвледиани; но, вместо двух, вошло с ними до 20 человек.

«Чувствуя, что в таком количестве людей объяснения подвержены замешательству», Литвинов предложил остаться только приглашенным, а остальных просил удалиться.

– С одним или двумя ни о каких делах говорить нельзя, – отвечали они – оставаясь. Силу свою мы полагаем в соединении и связи между собою, следовательно, что касается до одного, то относится и до всех.

– Какую вы имели причину выйти из повиновения царя (Имеретинского)? – спросил тогда Литвинов.

– Не желая быть подвластными царю, мы отдали себя под власть Дадиана, – отвечали они.

– Поступок ваш противен условию, заключенному князем Цициановым с царем Соломоном. Для избежания справедливого наказания я приказываю возвратиться вам в подданство царя Соломона, тем более что пример покорности вы видите в особе вашего владетеля князя Дадиана.

– Никогда этого быть не может, – отвечали они.

Литвинов просил тогда Дадиана объявить им свое решение.

Владетель Мингрелии не успел еще окончить своей речи, как послышались голоса первейших князей.

– Если он не хочет повелевать нами, – говорили они, – так и мы его оставляем, но прежде умрем, чем пойдем в подданство царя Соломона.

После этих слов некоторые князья вышли, несмотря на просьбу Литвинова остаться, и совещание кончилось. Князь Церетели, бывший свидетелем происшествия, видел ясно, что дальнейшие понуждения были бы тщетны. Литвинов высказал надежду, что царь Соломон будет настолько великодушен, умерен и терпелив, что подождет окончательной развязки. Через четверть часа после того в комнату Литвинова вошло опять человек десять князей, и двое из первейших, став на колени, просили прощения в грубости, которую оказали русскому посланному.

– Объясните мне, – спрашивал Литвинов, поднимая стоявших на коленях, – причины, понудившие вас прибегнуть к Дадиану, тогда как вы должны были оставаться у царя (Имеретинского).

– Лечгумские князья, – отвечал на это князь Чиковани, – всегда сохраняли право входить в подданство того, кого они сами избрать хотели. Когда полковник Майнов привез орден Св. Александра Невского князю Дадиану, тогда мы, видя к нему милость государя нашего, хотели в оной участвовать, пошли в подданство Дадиану и взяли его под свое покровительство, позволив ему въехать в Лечгум, которого он до того принужден был избегать.

Справедливость своих слов князья доказывали двумя письмами, отправленными к князю Цицианову: 1) с полковником Майновым и 2) с посланным Дадиана, в которых было изложено то же самое, что говорил Чиковани Литвинову.

Последний, по возвращении своем в Кутаис, объявил все это царю Соломону, говоря, что Дадиан имеет искреннее желание с ним помириться, признать его старшим над собою и обещается быть всегда готовым на его услуги. Имеретинский царь принял слова Литвинова довольно холодно, но объявил, что во всем будет повиноваться ему, следовать его советам, а справедливость прав своих на Лечгум предоставляет рассмотрению главнокомандующего. Эта холодность в обращении царя Соломона отчасти оправдывала слова Дадиана, просившего Литвинова не ездить в Кутаис, а остаться с ним. На вопрос почему Дадиан отвечал, что имеет сведение, будто бы Соломон намерен вырезать всех русских, бывших в Кутаисе. Слухи эти повторялись и по приезде Литвинова в Кутаис.

Несмотря на существование подобных слухов, Литвинов остановился в Кутаисе, старался примирить враждующих и успел достичь того, что Соломон согласился иметь свидание с Дадианом там, где будет назначено. Приехавший из Лечгума двоюродный брат Дадиана отправлен был обратно пригласить владельца Мингрелии выехать на границу для свидания. Дадиан тотчас же исполнил приглашение и прислал брата своего Николая уведомить о своем прибытии.

Царь Соломон, узнав об этом, стал избегать примирения. Под предлогом рыбной ловли он уехал из Кутаиса, куда возвратился только по получении двух настоятельных писем Литвинова. По возвращении в свою столицу Соломон, несмотря на просьбы Литвинова и на то, что Дадиан находился уже на границе, отложил свидание до 15 июля. Нерасположение его к переговорам и даже ненависть к русским были слишком открыты. По всему видно было, что он хранит некоторую притворность только до случая. Это заставило Литвинова принять предосторожности, которые очень не нравились Соломону.

По городу ходили слухи о том, что люди, бывшие при грузинских царевичах, числом до 17 человек, закупали порох и свинец; что они думали вырезать всех русских, находящихся в Кутаисе; что эрзерумский и ахалцыхский паши присылали к имеретинскому царю посла уговаривать, чтобы он не впускал русских в Имеретию, и обещали ему подарки, если только он избавится и от тех, которые находятся в Кутаисе. Первым советником во всех этих поступках Соломона был князь Леонидзе. Отправляясь на рыбную ловлю, он вместе с тем отправлялся для того, чтобы видеться с царевичем Константином, бежавшим из Тифлиса, прибывшим вместе с Парнаозом в Имеретию и поселившимся в деревне Свире. Парнаоз вскоре ушел к партии лезгин, а Константин имел свидание с царем Соломоном.

Мы видели, что царица Анна, после неудачных переговоров об освобождении сына ее царевича Константина, с разрешения императора, сама отправилась в Грузию, где и оставалась после доставления его в Тифлис.

Живя в Грузии, царица принимала к себе всех выходцев из Имеретин, завела переписку с некоторыми князьями и вообще не была чужда интриг и борьбы партий. Главнокомандующий несколько раз предлагал ей отправиться в Россию, но никакие внушения не могли заставить Анну выехать, и она, ссылаясь на дозволение императора Александра, оставалась в Грузии[244]. Разлучить же ее с сыном или прибегнуть к насилию казалось неудобным и несовместным с теми заботами и попечениями, которые были употреблены императором к обеспечению ее судьбы и освобождению ее сына. Впоследствии, чтобы склонить Анну добровольно оставить Грузию вместе с сыном, император назначил ей 10 000 руб. ежегодной пенсии, вместо 5000 руб., ею получаемых, с тем только, чтобы она выехала в Россию, под предлогом воспитания царевича Константина; но и это средство не оказало своего действия.

Анна просила оставить ее в Грузии и интриговала по-прежнему. Зная, что князь Цицианов ведет переговоры о подданстве Имеретин, она хлопотала о назначении сына ее царевича Константина преемником Соломону. В письме, написанном по этому поводу князю Цицианову, вдовствующая царица умоляла его не отказать в ее просьбе.

…«Прошу вас и умоляю, – писала она, – яко блудный сын, сжальтесь над бедною женщиною, столько лет несчастиями угнетенною и совершенно упадшею. Подайте мне радость и облегчение в таком горестном моем положении. Константин нижайше вам кланяется и целует руки, упадши на колени, умоляет вас, чтобы вы его, несчастного сироту, не оставили в несчастий его, яко благодетель и отец».

Спустя некоторое время царица Анна просила главнокомандующего позволить сыну ее выехать из Тифлиса в деревню Лашислан, лежащую в Карталинии. В основание своей просьбы она приводила и ссылалась на чрезвычайную жару, представляя, что «сын ее, с трехлетнего возраста и до самого освобождения из заточения, десять лет жил в башне на высокой горе, следовательно, в самом холодном климате, куда и солнце редко проникало».

Князь Цицианов, видя царевича Константина изнеможенным, согласился на просьбу матери, но через несколько дней, и именно 12 июня, Константин, подговоренный царем Имеретинским и дворянами, бежал в горы на имеретинскую границу.

Литвинову поручено было узнать о местопребывании царевича, но и он не мог ничего положительного сообщить главнокомандующему. На расспросы отвечали, что не могут отыскать места, где поселился царевич, а Соломон высказывал свое неудовольствие и как бы жалобу на князя Цицианова, опираясь на то, что все это произошло оттого, что царевич был оставлен в Тифлисе, а не выслан в Россию[245].

Когда узнали о месте пребывания царевича Константина, то хотя и старались подействовать на него убеждениями и просьбами, но и они не привели ни к чему удовлетворительному, более потому, что возвращение царевича не зависело от него самого.

«С отрочества моего поныне, – писал между тем Константин князю Волконскому[246], – бедствия мои и безмерные горести известны и вам, и всем. А как его императорское величество изволил освободить меня от оных, с того времени усердие мое к верности его величеству устремлено.

С освобождения моего имел я великое желание видеть отечество, родившее меня, видеть и ближних моих, не в противность, однако же, высочайшему престолу, что известно сердцеведцу испытателю Богу, но, скрывая сие, терпел, дабы я не противным кому-либо оказался. Когда же царь и царство Имеретинское, воспользуясь счастием, учинились подданными его императорского величества, после того решился я приехать в отечество мое, не давши, по младости моей, никому знать о толиком сердца моего желании. Но к сему присоединилась величайшая для меня горесть, так что ни его высочество царь, ни почтеннейшие его особы не соизволили принять меня, опасаясь сделать вам тем оскорбление. Итак, скитался я в горах трепещущий; но и туда войска пришли преследовать меня. Я, устрашившись того, прибыл в горы поблизости Гурии и скитаюсь, находясь в горести.

Ныне же, преклоняя колени, прошу ваше сиятельство да милостиво внемлите молению моему и да, не совершенно отринув меня, учинитесь ходатаем и помощником моим к царю, отнесясь к нему письмом, дабы он меня принял и допустил к себе, и потом, какое последует его императорского величества повеление, приму я с благоговением. Если ходатайство вашего сиятельства не вскорости мне поможет, то в таковой безмерной нахожусь я горести, что принужден буду прибегнуть к кому-либо иным, не имея средств здесь оставаться».

Константин писал также письма матери и директору тифлисского училища священнику Петриеву. Первое было написано с целию оправдать царицу Анну и выгородить ее из участия, принимаемого в побеге сына, а второе написано было с целию высказать жалобу на русское правительство.

Так маскировал Константин свои отношения к царю Соломону и поступки последнего относительно его самого. Все это делалось не по собственному убеждению, а по наущению того же Соломона и его приближенных.

Подговорив царевича бежать в Имеретию, Соломон тщательно скрывал место его пребывания и, снабжая всем необходимым, уверял Литвинова, что Константин скрывается в лесах, а где – ему неизвестно[247].

Выказывая упорство, несовместное с добрым расположением к России, Соломон точно так же поступал и в прекращении своей ссоры с Дадианом. Желая отдалить свидание и примирение, царь Имеретинский отказался переехать вброд через реку Цхени-Цкали и поэтому, вместо деревни Хунди, принадлежавшей Дадиану, назначил местом свидания деревню Сачилао, принадлежавшую ему и лежавшую по обеим сторонам той реки.

Когда Дадиан согласился на это и прибыл уже во вновь назначенное место, то и тогда Соломон все-таки нашел средства затруднить переговоры: между договаривающимися возник спор, кому переезжать через реку. Дадиан решительно отказался из опасения, что, находясь уже во владении имеретинского царя, но по сю сторону реки, он мог еще надеяться на защиту 50 человек русских гренадер, бывших с Литвиновым, тогда как, переправившись на противоположную сторону, он будет совершенно во власти своего противника.

Соломон также не хотел переезжать реку.

– Я царь, – говорил он, – и мне неприлично уступать бывшему прежде моим подданным.

После долгих уговоров имеретинский царь наконец согласился переехать, но с условием, чтобы свита Дадиана была в отдалении точно таком же, в каком он поставит и свою. Бывшие с Литвиновым солдаты должны были стать также в некотором расстоянии от того дерева, под которым предполагалось свидание[248]. Предметом последнего было заключение взаимных условий, обязывающих договаривавшихся: 1) Выполнять все то, что будет повелено от русского государя, и доносить о всякой измене русскому правительству, при первом о том сведении. 2) Друг друга ни в чем не беспокоить, обходиться дружески и приязненно. 3) Насильство и грабительство, делаемые имеретинами мингрельцам, Соломон обязывался прекратить, и 4) В случае неудовольствий между царем и Дадианом, они обязаны были прекратить их сами, или пригласить в посредники уполномоченного от русского правительства, в чем и присягнуть[249].

Этот последний пункт встретил сопротивление со стороны Соломона, не хотевшего подписывать договора, под тем предлогом, что он не желает присягать вторично.

– Однажды данная присяга совершенно достаточна, – говорил он. – Если я оказался неверен, то пусть мне объявят в чем!

– Не только подозрений, но даже и сомнений на его высочество не имею, – отвечал на это Литвинов посланному царя Соломона, князю Леонидзе. – Включая четвертый пункт, я следую нашим обычаям. Не только при совершении столь знаменательного подвига, но даже при получении всякого чина мы возобновляем присягу государю императору. Не находя в сем пункте ничего противного ни выгодам, ни совести его высочества, я удивляюсь, почему он подписать его не хочет.

– Я не офицер и не майор, – отвечал на это Соломон, с тем же князем Леонидзе. – Я царь.

– Царь, но подданный русского государя, – заметил Литвинов. – Из этого обычая не исключаются даже и те европейские принцы, которые добровольно приезжают служить в войсках его императорского величества. Я прошу его высочество пункт сей подписать, иначе он подаст мне повод к неприятным заключениям. Если он верен государю императору и вредных намерений не имеет, то от подписки сего пункта отговориться не может.

В ответ на это царь Соломон пригласил к себе Литвинова, которому и заявил, что он с тем вступил в подданство России, чтобы иметь ему Лечгум в своем владении, и что «если сего не получит, то он верным остаться государю не может»[250].

– Какое же вы примете тогда намерение? – спросил его Литвинов.

– Я объявил то же самое князю Цицианову, – отвечал Соломон уклончиво.

– Чем же вам угодно окончить наше собрание?

– Я напишу пункты, – говорил вмешавшийся в разговор князь Леонидзе, – в которых помещу все то, что в ваших находится.

– Если они будут одинакового содержания, то почему не подписать моих? – спросил Литвинов.

– Для того, – ответил Леонидзе, – что царь с Дадианом на одной бумаге подписаться не может, а они дадут разные.

Литвинов согласился. Царь Соломон переехал реку, и свидание состоялось. На другой день Дадиан опять хотел видеться с Соломоном, но тот отказался переехать реку, а Литвинова уже не было, он уехал в Кутаис.

Договор, однако же, был подписан, и Литвинов собирался отправиться в Одиши, как для распоряжений по выгрузке хлеба, так и переговоров, начатых с Келиш-беком, владельцем Абхазским, изъявившим также желание вступить в подданство России. Можно было надеяться, что царь Соломон останется на некоторое время в покое, тем более что он наружно оказывал расположение к русским.

«По объявлении царю, – пишет Литвинов, – победы, вашим сиятельством одержанной, я просил, чтобы в присутствии его после обедни принесена была Всевышнему торжественная благодарность, что и учинено было 25 сего месяца, самим Кутателем, со всею пышностью облачений им свойственной; при возглашении многая лета был сделан троекратный залп. После сего царь со всеми князьями у меня обедал; стол наш продолжался часов пять, и мы расстались совершенно довольные друг другом».

Литвинов, однако же, ошибался. Соломон интриговал по-прежнему, стараясь удалить от своих пристаней русские корабли и не пропуская Рионом провиант для команды Литвинова. Он успел уверить командиров двух пришедших кораблей, что русских на берегу вовсе нет, и не дал им провожатого в Батум. Отважность двух казаков, пустившихся на челноке в море и успевших пристать к кораблям, разрушили интригу Соломона, и суда наши пристали к берегу.

Вскоре после этого имеретинский царь хотя и прислал письмо к генерал-лейтенанту князю Волконскому[251], в котором говорил, что Баба-хан уговаривает его уклониться от подданства России, но на просьбу задержать посланнаго Соломон ответил тем, что он уже уехал[252]. Баба-хан просил оказать помощь царевичу Александру и прислать ему голову Литвинова, которого, к счастью, тогда не оказалось в Кутаисе.

«Поведение царя, – писал последний, – и разглашения его князей на счет русских, в Кутаисе во время моего отсутствия происходившие, нелепостию своею не заслуживают никакого внимания, но не меньше того оные доказывают худое расположение всего сего скопища и какую осторожность должно брать на будущее время. Приход кораблей все переменил, и царь более не опасен не только вам, но и мне»[253].

В Имеретин распускали разные ложные слухи насчет князя Цицианова и действия наших войск. С прибавкою ко всему этому собственных выдумок и разглашений Соломон пытался возмутить Лечгум и устрашить самого Дадиана.

Имеретинский царь старался сначала обольстить князя Дадиана самыми выгодными предложениями, а потом, когда это не подействовало, то устрашить его распускаемыми слухами о неудаче русских против персиян, о смерти князя Цицианова и проч. Этот новый способ оказался также недействительным; тогда Соломон обратил все свое старание на возмущение лечгумских князей и народа.

Крепость Дехвири служила ему в этом случае большим пособием, находясь в центре Дадиановых владений. Посылая под разными предлогами людей своих в эту крепость, Соломон, при их содействии, разглашал все, что могло служить в его пользу. Посланные имеретины показывали подложные письма и распускали слух об истреблении команды, находившейся при Литвинове и убийстве последнего в Хорге. Эти слухи заставили запретить посылку имеретин в крепость Дехвири, которая была окружена владениями Дадиана, и сам он жил от нее всего в 10 или 12 верстах. Последний, во избежание всякого рода разглашений, обещал содержать на свой счет находившийся в крепости гарнизон, лишь бы только избавиться от лазутчиков Соломона. Со своей стороны, царь Имеретинский не соглашался на это и считал постыдным, чтобы его люди получали провиант от Дадиана. После некоторых объяснений провиант был ввезен в сопровождении наших казаков[254].

Желая заметить Соломону, что поступки его известны нашему правительству, князь Цицианов писал царю письмо, в котором говорил, что будучи нелицемерно предан ему, не может не сказать «со всею откровенности»», что Соломон имеет у себя многих скрытных неприятелей, старающихся рассеять слухи, что он колеблется в приверженности к России. «Открыть теперь имена их, – писал князь Цицианов, – перед вашим высочеством запрещают мне правила чести, а молчать могут их заставить одни ваши деяния к пользам и выгодам России. Я же, душевно желая вам добра, надеюсь в скором времени пресечь все сии неприятные слухи, обняв лично ваше высочество в Кутаисе».

Подобные предупреждения на Соломона не действовали, и он стал подговаривать Дадиана соединиться с ним против русских, обещая за то возвратить ему все взятые в Лечгуме крепости. Для большего доказательства своего расположения и дружбы он обещал выдать Дадиану аманатов и просил, чтобы он взял на себя уговорить Литвинова возвратиться в Кутаис из Суджука, где тот находился. Для окончательного условия Соломон обещал прислать к мингрельскому владельцу своих доверенных, Сехнию Цулукидзе и Джафаридзе, а чтобы приезд этих князей не подал повода к подозрению, то он дал им поручение к Литвинову возобновить просьбу о Дехвири и требовать: или вывести гарнизон, или снабдить крепость провиантом.

Посольство это нашло Литвинова в дороге на возвратном пути из Лечгума к морю. Князь Джафаридзе жаловался, что у царя отнимают крепость и отдают ее Дадиану; что Соломон будет жаловаться князю Цицианову и что он не с тем вошел в подданство России, чтобы лишиться крепостей лечгумских. Литвинов отвечал на это, что крепостей у царя не отнимают; что он представляет князю Цицианову все свои решения, не только письменные, но и словесные, а что к продовольствию гарнизона Дехвири он принимает меры единственно для спокойствия Лечгума.

– Причину сему, – говорил Литвинов, – подали сами имеретины, которые не останутся без должного наказания. Если же они то делали по повелению царя, тогда и он сам будет отвечать!

– Неужели вы почитаете царя изменником? – спросил Джафаридзе Литвинова.

– Столь унизительное выражение нейдет к особе царя, – отвечал тот, – но что он худо расположен к русским, сему имею письменные доказательства, которые в свое время будут представлены князю Цицианову. Я другого решения сделать не могу и объявлю его в присутствии лечгумского князя Геловани, дабы через него сообщено, было и Дадиану, чтобы гарнизону дан был свободный проход, если царь пожелает его вывести, а крепость оставить запертою, не занимая оную Дадиановыми людьми. Если же гарнизон останется, то Дадиану снабжать оный всем нужным; в противном же случае как Дадиан, так и моурав его Геловани будут ответствовать по законам, когда гарнизон будет терпеть недостатки или голод.

– По всему видно, – сказал Джафаридзе, – что вы предались Дадиану и унизили перед ним царя. Такая обида может заставить лишиться вас и вашего государя.

«Ничего не отвечая на сии угрозы, – пишет Литвинов[255], – велел ему идти вон и объявить мое решение царю».

Дальнейшие интриги и происки Соломона заставили, однако, Литвинова удалиться из Кутаиса, чтобы царь Соломон, как говорится, не имея его в своих руках, ничего не мог предпринять. Пребывание свое он предполагал основать на зиму в Сужуне, монастыре, принадлежащем архиерею Чконителю, известному своею преданностью к России. Все это он располагал сделать в том случае, если осенью войска не придут в Мингрелию; с приходом же их все осторожности он считал излишними.

Князь Цицианов не вполне одобрял поведение Литвинова относительно царя Соломона и князя Дадиана.

«Сколько я не уверен, – писал он Литвинову[256], – о неверности царя Соломона, но явное преимущество давать князю Дадиану, доколе еще войска наши не прибыли, кажется, не следовало бы. Верьте, что имеретинский царь и глава Мингрелии одинаковой верности, но последний от слабости покорнее. Разглашение есть дело обыкновенное в Азии, но когда сила в руках, то они походят на басни и остаются всегда без действия; опыт меня несколько раз удостоверял. Сила и осторожность одни оружия, коими здесь действовать можно, и чем более оказывать пренебрежения к подобным разглашениям, так как и к их доносчикам, то тем покойнее остаться можно, ибо здесь нередко по личной вражде марают друг друга. Требование же имеретинского царя о выдаче из курятника своих кур[257] кажется справедливо и позволить можно».

Литвинов также не препятствовал желанию Соломона «вывести кур из курятника» и даже дал билет для свободного их прохода. Но царь желал вовсе не того. Подстрекаемый самыми злейшими нам врагами: Сехнием Цулукидзе, князем Леонидзе и Ростомом Нижерадзе, вселявшими в него мысли о намерении нашего правительства поступить с ним подобно тому, как поступили с грузинскими царевичами, Соломон желал, под видом покорности, получить позволение снабдить крепость свою провиантом на долгое время. Он думал, что лечгумский народ по этому дозволению заключит об уважении, ему оказываемом русскими, и потому, отложившись от Дадиана, будет искать его подданства. Очень естественно, что дозволение князя Цицианова вывести гарнизон еще более утвердило Соломона в недоброжелательстве к России. Сделавшись более скрытным, имеретинский царь стал изыскивать средства к уклонению от принятых обязательств, но, к сожалению, скоро узнал, что русские войска и первые транспорты с провиантом появились уже у берегов реки Риона.

Подходя к пристани Поти, наша флотилия была встречена воспрещением турецкого начальника не только сгружаться, но и сходить кому-либо на берег. Он не дозволял даже запастись водою, уверяя, что без фирмана Порты сам разрешить того не может, и наотрез отказался пропустить как провиант, так и войска сухим путем в Мингрелию.

– Не имея разрешения начальства на проход русских по Риону, не могу дать им дороги, – говорил турок.

– Возле берегов Дадиана, – отвечал Литвинов, – русским проход столь же свободен, сколько вам возле своих.

– У Дадиана нет земли, – отвечал ага, – а сам Дадиан и царь Соломон со своими землями и водами принадлежат турецкому султану. Если, несмотря на эти объяснения, прикажете вы идти своим войскам мимо Поти, то я не пропущу их без кровопролития.

Хотя после продолжительных переговоров и удалось выхлопотать дозволение приставать там нашим транспортам, но дозволение это не могло, однако же, удовлетворить нашим желаниям. Нельзя было подчинять продовольствие войск в Мингрелии и Имеретин зависимости и личному произволу турецкого начальника, который из каприза запрещением выгружаться у Поти мог оставить наши войска без продовольствия. Необходимо было отыскать другое место, хотя и не столь удобное для выгрузки, но более обеспеченное от произвола.

После долгих изысканий устье реки Хопи было избрано пристанью, и в октябре 1804 года пришли уже туда из Севастополя два корабля «Михаил» и «Исидор» с посаженными на них ротами Белевского полка. Дальнейшее движение полка и транспорта было сопряжено с большими затруднениями от потийского аги. Подстрекаемый многими недоброжелателями России, он еще с большим упорством, чем прежде, не соглашался пропустить суда наши по Риону, мимо Поти, к правому берегу реки, для высадки полка в Мингрелии. Советы царя Соломона и ахалцыхского паши, врожденная азиятцам недоверчивость и, наконец, боязнь потерять Поти заставляли его так действовать. Когда Литвинов сообщил ему, что для дальнейшей перевозки провианта он повезет его по Риону, а войска пойдут сухим путем, то ага ответил, что он дороги не даст. Литвинов принужден был послать к are нарочного, чтобы растолковать ему, что войска мимо Поти вовсе не пойдут, а повезется только одна мука, и просить, чтобы он объявил: на чем основаны права султана на мингрельские владения?

«Со всем тем могу вас удостоверить, – доносил Литвинов[258], – что хотя дороги по Риону и не дадут, то войска не замедлю вывести к берегу Риона и весь провиант перевозить сухим путем на людях, потому что нет возможности иметь ни быков, ни лошадей, да и дорога для арб неудобна. Шеф полка и главная его квартира будут в половине или конце будущего месяца в Кутаисе. Прочие же роты расположатся в селениях по берегу Риона, ибо провоз провианта внутрь земли от главного их магазина не только неудобен, но и невозможен».

Обозревая прибрежные места Мингрелии с целью отыскать удобное место, где бы можно было приставать судам нашим, не касаясь Поти, Литвинов пришел к предположению о соединении каналом реки Риона с рекою Циви, впадающей в Хопи, при устье которой производилась выгрузка. Для снятия берегов и положения речных вод был командирован инженер-поручик Лашкарев, которому поручено осмотреть, не представится ли возможным возвести укрепление при устье реки Хопи и преимущественно на левом берегу ее[259].

Имея в виду тотчас же приступить к прорытию канала и зная, что работа эта могла состояться только при содействии войск, а не местных жителей, князь Цицианов поручил Литвинову требовать нижних чинов Белевского полка, если только проведение канала окажется возможным.

Соединение Циви с Рионом оказалось неудобным; канал же, соединяющий Рион с Хопи, мог обойтись слишком дорого, и поэтому на первый случай главнокомандующий предполагал иметь в местечке Хорги подводы для дальнейшей перевозки провианта[260]. С этою целью он поручил капитан-лейтенанту Канторино сделать промер реки Хопи. Эта работа была весьма важна для нас, потому что, если предполагаемое через реку Хопи сообщение с Тавридою окажется возможным, тогда не представлялось надобности ни в Поти, ни в других пристанях, находившихся во владении турок; особенно если через реку Хопи был бы возможен подвоз железа и соли, составлявших главный торг турок с мингрельцами, тогда князь Цицианов надеялся, что владеющий пристанью Поти турецкий ага, потеряв важнейшие свои доходы, добровольно согласится на уступку оной[261].

В ожидании более удобного сообщения Белевский полк должен был заниматься перевозкою на себе провианта от Хопи до Риона. Хотя все это расстояние не превышало восьми верст, но перевозка была крайне затруднительна. Дорога, пересеченная ручьями и двумя довольно глубокими реками, текущими в непроходимом лесу, которые во время дождей так возвышаются, что, выходя из берегов, потопляют весь лес, – все это представляло немалые затруднения. «По первой дороге, – пишет Литвинов[262], – проложенной нарочно отряженным для сего батальоном, я сам шел по пояс в воде; на мостах оставались только перекладины, покрытые на пол-аршина водою, по которым только ощупью идти можно было. По сей-то дороге надлежит переносить на людях провиант».

Относительно размещения полка представлялись также немалые затруднения. Кутаис был похож не на город, а на село, в котором царь до лета 1804 г. никогда не жил, а разъезжал постоянно по своим владениям. У Дадиана же ничего кроме деревень не было: «есть курятники, принадлежащие ему, князьям его дома и первейшим его владельцам, но все они на неприступных высотах, к которым проходы весьма затруднительны, и покушение занять оные произведет недоверчивость и большое волнение в умах тех, которые теперь оказались усердными к воле государя. Я согласен с тем, что сии замки истребить или овладеть весьма нужно, но для сего нужна уловка и время»[263].

«Видя в Грузии, – писал в ответ на это главнокомандующий[264], – через два года моего пребывания, в каких дурных землянках квартируют солдаты, как мне вообразить было, чтоб Кутаис не был похож на село, так как вы меня извещаете, да и частные с царем переписки, в продолжение сего времени, доставили мне, от посылаемых к нему, достаточные сведения об образе их жизни; следовательно, когда я говорил о квартировании войск в столице, то никогда не воображал найти в Кутаисе домов и казарм, похожих на европейские, а считал, что, буде невозможно поместить их в саклях таких, в коих нередко я теперь живу по месяцу и по два, то сделать землянки по необходимости. Занятие же крепостей я охотно соглашаюсь отложить до удобнейшего времени, лишь бы, при первом неудовольствии князей или царя, они не послужили ко вреду русским, подобно мтиулетинцам и здешним осетинам, где я не оставлял до сего дня ни одной башни не сломавши».

Независимо от неудобств по размещению войск, продовольствие их было крайне затруднительно. От сильных ветров гребные суда разбивало даже в самом устье Риона; корабли же должны были возвращаться в Хопи, где и доканчивать выгрузку хлеба; они подвергались большой опасности потерпеть крушение. Выгрузка прямо на правом берегу Риона признана была всеми не только неудобною, но и невозможною и шла весьма медленно.

На все это князь Цицианов отвечал Литвинову: «Я, право, не знаю, зачем полку на корабле сидеть, когда он прислан на земле жить; провиант до сих пор должен быть уже выгружен, следовательно, и солдатам сидеть не для чего; они могли бы в устье реки Хопи выгружаться; для хлебопечения сделать печи и готовить себе сухари на всякий случай. Но могу ли я о сем судить, не имевши до сих пор понятия о расстояниях самонужнейших, хотя бы по часам, как обычай есть у жителей, а именно: от устья реки Хопи до Одиши, от Одиши до Кутаиси и Лечгума; без сего познания малого о земле я должен говорить сам, как слепой о красках»[265].

Находя, однако же, необходимым расположить по одному батальону в Одиши, Лечгуме и Кутаисе, князь Цицианов просил Литвинова позаботиться о казармах для их помещения. Цель такого расположения главнокомандующий объяснял тем, что «в том народе верность еще не утверждена; силе надо быть в сердце оного или в столицах, откуда добро и зло во все концы владения выходят». Вытребовать, однако же, казарм для помещения полка Литвинов не мог ни у царя Соломона, ни у Дадиана. Первый отговаривался «по недоброжелательству», а второй по неимению на то средств. По предположению князя Цицианова войска не могли быть размещены так, как он желал. В Лечгуме не было возможности поместить батальон, потому что все тяжести доставлялись туда только вьюками, следовательно, доставка провианта была крайне затруднительна и весьма дорога, по неимению достаточного количества лошадей. В Одиши же батальон был нужен во избежание беспорядков, которые могли произойти после неожиданной смерти Дадиана.

24 октября 1804 года, после кратковременной болезни, князь Григорий Дадиан скончался. Вот что писала об этом князю Цицианову супруга покойного, княгиня Нина Георгиевна.

«Знаю, – писала она[266], – что вы желаете узнать о нас. Бог прогневался на наш дом, на главы наши и на патрона Дадиана, наказав меня за грех. Какой-то Божий враг и изменник всемилостивого государя отравил его и убил посредством яда. В животе у него не удержалось ни сердца, ни печени: часть он выбросил изо рта, часть задом через испражнения, и этим его убили. Теперь, государь мой, это подлежит вашему спросу; наш дом опирается на вас, мы надеемся, что спросите о нас и о живых, и о мертвых; умоляю вас о том. Пока в Дадиане была душа, он существовал вашею милостию, а я другого попечителя и милостивца не имею кроме вас. Прошу вашу милость, чтобы теперь же скорее, без проволочки времени, прибыли сюда, взяв с собою и лекаря, для исследования сего дела и узнания, как его убили и кто убил; взгляните и на наше положение, каково оно, и затем каков будет ваш приказ, так все здешнее дело и устроится».

Смерть Дадиана была совершенною загадкою для всех. За неделю до своей кончины он присылал к Литвинову сказать, что здоров и приедет к нему в Одиши. Подозрение хотя и падало на лечившего его католического ксендза Николо, которого он призывал к себе вопреки советам Литвинова, но оно не подтвердилось и едва ли было справедливо. Подозрение это главнейшим образом происходило от того, что ксендз Николо весьма часто ездил в Имеретию к царю Соломону, которого также не считали чуждым этого преступления.

Пораженный нечаянностью кончины, князь Цицианов готов был дать некоторую сумму денег, для отыскания ясных улик и виновных в отравлении, но при всех стараниях дело это осталось неразъясненным. Получивши сведение, что ксендз Николо уехал в Имеретию, князь Цицианов потребовал его выдачи. Николо был арестован и отправлен в город Гори, а оттуда в Ганжу, где находился тогда главнокомандующий. Последний требовал от него чистосердечного объяснения случившегося. Николо показал, что, находясь в Мингрелии, он пользовался большим расположением князя Григория Дадиана, который часто снабжал его деньгами, подарил ему лошадь, часы, деревню в 30 дворов и назначил ему ежегодную пенсию в 300 руб.

Ксендз говорил, что Дадиан посылал его несколько раз в Имеретию для переговоров с царем Соломоном, который, познакомившись с ним, потребовал к себе для лечения заболевшей царицы. Отправившись с дозволения самого князя Григория в Имеретию, он получил там письмо о болезни владетеля Мингрелии и хотя торопился подать ему помощь, но, приехавши 24 октября, нашел его уже мертвым. По наведенным справкам, он узнал, что Дадиана лечила лекарка Зева. Николо призвал ее и при собрании просил рассказать обстоятельства, предшествовавшие кончине.

– После твоего лекарства, – говорила Зева, – Дадиан был истинно здоров, так что, оправясь в теле, имел чрезвычайный аппетит. В субботу он приказал жене подать себе ужин. Изготовя курицу с маслом, княгиня Нина отослала ее мужу. Съевши половину, Дадиан сказал: как невкусна курица, но по тогдашнему его аппетиту съел всю без остатка. В полночь он почувствовал жестокую боль в желудке, спрашивал у жены, с кем она присылала. Дадиан потребовал твоих (ксендза Николо) пилюль, но вместо их были принесены другие, переполненные опиумом. После приема пилюль, в полночь, ему сделалось хуже, и он приказал позвать меня. Я сказала, что не в состоянии его вылечить, потому что, по мнению моему, он должен быть отравлен, и советовала призвать тебя. Услыхавши о том, княгиня Нина запретила, под страхом наказания, говорить об отравлении, присовокупив, что кто может отравить Дадиана?

Вслед за тем патер Николо вместе с лекаркою отправились к княгине Нине.

– Зачем вы дали Дадиану опиум? – спросил Николо.

– Я сделала это по ошибке, – отвечала Нина, – но что делать!

«Видя я сам, – писал Николо[267], – что уже помочь нечем, стал плакать».

– Не плачьте, – утешала его Нина, – я знаю, что скоро мой сын Леван будет Дадианом, он еще более вас одарит и будет милостивее к вам.

Таким образом, Николо обвинял во всем княгиню Нину и оправдывал себя.

– Я признаю себя виновным, – говорил Николо, – если докажут, что я был в отлучке из Мингрелии менее двадцати девяти дней.

После таких слов князю Цицианову было трудно обвинить патера Николо; точно так же не было основания, за неимением других доказательств, смотреть на княгиню Нину как на участницу в смерти мужа, хотя последующее ее поведение и дает повод к некоторым заключениям, для нее невыгодным.

Дадиан хотя и умер скоропостижно, но был в состоянии написать письмо князю Цицианову, в котором, прося за жену и детей, не высказывал, однако же, подозрения о том, что был отравлен или умирает не своею смертью.

«Кроме этого письма, я тебе уже не напишу, – писал он князю Цицианову[268], – и это я с трудом успел изготовить перед смертью.

Судьею моего помышления есть Бог, что, если б смерть меня не застигла, я хотел служить верно всемилостивейшему государю и твоему высокошествию; но смерть, могила и саван остановили мою службу, и я успел написать это письмо к твоему высокошествию. Помните ли, милостивый государь мой, как вы обещались быть у меня; но я уже вас не встречу: обвязанный саваном по рукам и ногам, буду лежать в могиле.

Ах, если б хоть раз я удостоился видеть вас и послужить вам, а там пусть бы совершилось что Богу угодно! Ведь ты знаешь, господин мой, в какой нужде я находился и как ты мне помог – это известно твоему величию; но теперь я сделался еще более нуждающимся и покинутым; однако же в нужде я привык к твоему содействию и в эти два последние дня своей жизни опять поспешил к тебе со словом и мольбою. Ты, твое величие и боголюбие знают, какую милость ты мне окажешь, милость эта будет состоять в том, чтобы призреть мою сироту и вдову мою.

Я предаю тебе царевну Нину и сыновей ее Левана и Георгия: с какою отеческою любовью заботился ты обо мне, такую же милость окажи и им. Не упраздняй повеления всемилостивого государя, и кроме моего Левана никто да не будет наследником Одиши и Лечгума; вдове и сироте замени отца, я их вверяю тебе; да ведаете ты и твой Христос, как ты за ними присмотришь. Прощаюсь с тобою, мой милостивец и государь; ты будь здоров, а я вот уже отхожу».

Смерть Дадиана подала повод к волнениям в Мингрелии.

Братья покойного были в этом случае зачинщиками. В особенности подозрительным являлся Манучар с женою умершего Дадиана Ниною Григорьевною, женщиною отважною, хитрою и самолюбивою. Жена Дадиана хотела сама управлять княжеством, и можно было предвидеть, что ни она, ни Манучар не останутся покойными зрителями этой перемены, а употребят все усилия к возмущению князей и народа, тем более что Манучар был не расположен к России. «Недоброжелательство его тем более приметно, – писал Литвинов[269], – что он до сих пор не хотел со мною видеться и изъявить малейшую наклонность повиноваться воле государя».

«Смерть Дадиана, – писал он в другом донесении[270], – привела все умы в сильное волнение; бунт, возбуждаемый царем (Соломоном) и братьями Дадиана Манучаром и Дариелом, неизбежен, если хотя некоторая часть войск не покажется в Одиши. Я уже отнесся к шефу полка, прося его в самой скорости дать повеление батальону, вышедшему на чистую дорогу, прийти соединиться с моею командою».

Мать умершего князя Григория Дадиана царица Анна просила князя Цицианова утвердить в звании Дадиана второго своего сына Манучара и оставить во владении ее те имения, которые пожалованы ей мужем и покойным сыном.

Сам Манучар обращался с такою же просьбою к главнокомандующему, говоря, что решается просить его об этом потому, что управлял уже Мингрелиею в течение семи лет, что народ желает иметь его своим Дадианом, а главное потому, что нет в виду такого человека, который бы мог управлять землею. «Весь Одиши и Лечгум в таком положении, – писал он, – что даже и четвертая часть населения не служит вашему войску и генералу, потому что нет над ними головы и управителя».

Предлагая свои услуги и клянясь в верности, Манучар в то же время писал, что если желают его «рабства и службы», то чтобы оставили в его распоряжении прежние его имения[271]. В ответ на такое требование главнокомандующий писал, что семь или семьдесят лет Манучар управлял Мингрелиею, ему в том мало нужды, но что он знает Манучара как человека, занимающегося делом, противным христианскому исповеданию, то есть пленнопродавством; что он, будучи единоутробным князю Григорию, всегда «злодействовал ему»; что если четвертая часть населения не служит войскам, то он будет стараться кротостью побеждать упрямство, но если кротость не будет иметь успеха, то истребит коварных с лица земли, «и доколе капля крови в жилах моих останется, – писал князь Цицианов[272], – дотоле я пребуду врагом непримиримым поджигателей возмущения и погребу их в Черном море, яко вредное былие». Он советовал Манучару быть верным и усердным не на словах, а на деле, знать, что никакое красноречие не удостоверяет в верности, когда поведение тому противно.

Прямым наследником Дадиана был сын его Леван, тогда еще несовершеннолетний. Будучи десяти лет, Леван за долг отца находился заложником у Келиш-бека, владельца Абхазского. Литвинов писал Келиш-беку, прося его возвратить наследника Мингрелии, но владетель Абхазии на письма отвечал словесно посланному, что Левана не возвратит.

Надежда выручить Левана мирным путем ласкала князя Цицианова главным образом потому, что Келиш-бек еще в 1803 году, через князя Григория Дадиана, искал покровительства России. На деле оказалось, что абхазский владетель, как и все вообще азиятцы, придерживался двуличного поведения: желал покровительства, когда считал это выгодным для себя, и тотчас же объявил себя подданным Порты, как только увидел, что может получить плату за освобождение Левана.

Пока шли переговоры об освобождении наследника, главнокомандующий находил необходимым для сохранения спокойствия в стране установить в Мингрелии временное правление и опеку из первейших князей страны. «Не нужно ли в тот совет правления, – писал князь Цицианов Литвинову[273], – посадить мать наследника и супругу покойного, буде не найдете в противоречии то, что она, по общему слуху, великая интриганка, как и мать покойного, кои могут остаться при своих царицыных имениях с пенсионами, кои, надеюсь, государь император изволит им назначить».

Князь Цицианов просил согласия императора Александра на утверждение Левана законным владельцем с тем, чтобы до совершеннолетия мать его, супругу покойного Дадиана, назвать попечительницею княжества Мингрельского, придав ей в помощь одного из братьев покойного Григория Дадиана и четырех знатнейших князей по выбору главноуправляющего.

«Сей совет, – писал князь Цицианов, – имеет разбирать все малые ссоры и небольшую важность заключающие в себе дела, но смертоубийц и пленнопродавцев отсылать к российскому военному суду в находящийся там полк. Дав название временного управления сему совету, до учреждения новых законов и постановлений, и позволяя особам, составляющим управление, судить на месте в самых провинциях, где преступление или ссора сделана, ибо, по обычаям их, весьма бы затруднительно было свести их в одно место и заставить для судопроизводства жить бессменно, что почли бы они тягчайшим бременем, привыкши жить в своих деревнях на счет подданных. Наконец, необходимейшим признаю я снабдить младого сего князя наставником, который бы, занявшись воспитанием его, дал бы ему понятие о вещах противное тому, каковое имели его предки и имеют его родственники, ко вреду рода человеческого, упражняясь пленнопродавством. Направив же его нравственность к добру, можно бы тем устроить и благоденствие народа ему подвластного»[274].

Не ожидая окончательных инструкций из Петербурга, Литвинов, по приказанию князя Цицианова, объявил Левана наследником и отобрал подписки у мингрельских князей о повиновении Левану. Эта мера, а вслед за тем прибытие Белевского полка устрашила претендентов на наследство, и начинавшиеся беспорядки прекратились. Чтобы и в будущем сохранить спокойствие страны, предполагалось один батальон оставить в Одиши, а два других отправить в Имеретию и поместить в самом Кутаисе и его окрестностях. «Как только, – писал Литвинов, – около имеретинского царя будет сила, его устрашающая, то он будет во всем покорен».

Действительно, Соломон был в это время в большом страхе от одного известия о прибытии русских войск. Еще несколько ранее этого, когда царь получил согласие главнокомандующего на то, чтобы вывести свой гарнизон из Дехвири, он был так встревожен этим, что сначала сам хотел оставить Кутаис и уйти в Лечгум, но потом, раздумав, он на другой день послал туда свои войска, которые, однако же, были остановлены князем Геловани. Тогда имеретинский царь обратил все свои замыслы на одишийских князей, которых уверил, что Литвинов имеет поручение, по примеру грузинских царевичей, всех их схватя, отправить на кораблях в Сибирь. Введя батальон в Одиши, Литвинов едва мог успокоить одних и устрашить других, желавших беспорядков. Потеряв надежду, ожидаемую от возмущений, Соломон избрал другой род действий. Он подослал к Литвинову князя Леонидзе с предложением, что если он будет стараться доставить ему Лечгум, то царь даст ему за то 7000 руб.

«Вашему сиятельству известна хитрость сего человека, – писал Литвинов[275], – то можете чувствовать, сколь было трудно непривыкшему лгать и обманывать сего льстеца, которому подал всю надежду, что на предложение царя просил наперед выполнить мои требования, дабы я через то мог его помирить с вашим сиятельством, тогда бы его высочество ожидал покойно определения вашего, которое будет согласно с моим представлением».

Требования Литвинова заключались в том, чтобы Соломон вывел немедленно войска свои из Лечгума, чтобы дал пособие лодками для перевозки людей и провианта, чтобы Манучара и Дариела, братьев Дадиановых, склонил повиноваться воле государя, чтобы назначил и приготовил к отправлению в Санкт-Петербург депутатов и, наконец, заготовил лес для построения казарм нашим войскам.

Когда все эти требования будут выполнены, тогда Литвинов обещал похлопотать о пользе имеретинского царя и начать с того, чтобы уговорить князя Цицианова на утверждение прав его на Лечгум.

Требование леса для постройки казарм, а потом известие, что скоро в Кутаиси прибудет батальон пехоты, испугали и расстроили Соломона. Он прислал к Литвинову салтхуцеса и князя Леонидзе с просьбою не помещать всего батальона в Кутаисе. Имеретинский царь говорил, что он и царица так устрашены этим, что готовы оставить Кутаис скорее, чем ожидать вступления батальона. Они просили, чтобы в Кутаисе помещена была одна рота, а прочие войска в 40 верстах от него, на берегу Риона, в Санавардо, как в пункте весьма хорошем, ведущем хлебную торговлю с Поти, где и обещал отвести для них квартиры. Соломон клялся в своей верности, называл князя Цицианова своим благодетелем, благодарил за его отцовскую к нему милость и пенял на то, что князь Цицианов смотрит на него недоверчиво. «С горечью дивлюсь тому, – писан Соломон, – что получаю от вас гневные письма, которые вселяют даже отчаяние в мое сердце»[276].

«Ваше высочество называете мои письма гневными, – отвечал князь Цицианов[277], – тогда как никто не назовет их иначе как откровенными. Вы сами изволите упоминать в письме, что при свидании со мною требовали от меня отеческих наставлений, то как же, при таком лестном для меня названии, употреблять лесть, подобно неблаговоспитанным изменникам своих изречений.

Я христианин не потому только, что при звоне или ударе колокола крещусь, а хочу быть христианином по духу и по плоти, хочу нести крест Спасителя нашего Иисуса Христа среди опасностей и козней дьявольских лезгинских, имеретинских и грузинских. Надеюсь притом на благость Божию, что в сих последних двух владениях найдутся люди, которые признают во мне христианскую добродетель и признают, что уста мои не ведают лжи.

Вашему высочеству угодно, чтоб не токмо батальон, но и рота в Кутаисе не стояли… Позвольте мне вас спросить: когда я, по долгу моему, всеподданнейше донесу о сем вашего высочества желании, то сей милосердый и ангелоподобный великий государь император не ясно ли признает ваше недоверие к его благонамеренному о вас попечению и к его войску, не оскорбится ли сим вашим желанием, похожим на неблагодарность? Содрогаюсь, воображая себе, что, при всем наиискреннейшем моем доброжелательстве к вашему высочеству, увижу навлечение гнева его величества за оное требование на вас, и для того клянусь Богом, которого исповедую, что я воздержусь еще о сем всеподданнейше донесть».

Имея в виду, что только в Кутаисе и его окрестностях могла производиться закупка провианта и что прибытие войск в Имеретию будет содействовать скорейшему успокоению страны, князь Цицианов приказал расположить один батальон в Одиши, другой с двумя фалконетами в Санавардо и, наконец, третий в Хундзе, на дороге, ведущей в Лечгум.

Такое размещение войск относительно продовольствия было далеко не удовлетворительно. За неприходом наших судов рассчитывать на скорую доставку провианта было нечего и приходилось покупать его на месте, отчего цены на все быстро возвысились. Наконец, 2 декабря пришел к устью реки Хопи корабль «Тольская Богородица» с провиантом и двумя ротами Белевского полка[278]. Тотчас же приступлено было к покупке арб и волов для перевозки провианта к устью реки Риона, чтобы оттуда доставлять его на лодках к месту расположения войск. Но во время разгрузки, 8 декабря, от усилившегося ветра, корабль разбился. На нем погибло 168 человек экипажа и весь провиант, за исключением муки, которую успели выгрузить.

Роты же Белевского полка, как бывшие уже на берегу, остались невредимыми.

Донося о погибели корабля, князь Цицианов писал[279], что, по его мнению, «от ноября до апреля большим кораблям ходить к берегам Мингрелии не следует, и как провиантские запасы, так и для торгов суда должны приходить летом и, не останавливаясь у берегов, а сгружая все, что имеют, поспешнее возвращаться. Доказательством же тому, что в летнее и удобное время даже и на малых судах плавание по оному морю безопасно, служить может то, что донские наши казаки ходят с солью на лодках не токмо до мингрельских берегов, но и до самого Трапезонта».

Между тем Соломон с семейством оставил Кутаис и поселился в деревне Вардцыхе, где, по слухам, занимался через ахалцыхского пашу переговорами с турецким двором. Он искал покровительства Порты, обещая все крепости, бывшие на границе Имеретин и во власти турок, возобновить на свой счет, если Порта добьется того, что русские войска будут выведены из Имеретин.

Встретив на первых порах затруднение в своих исканиях, Соломон принужден был возвратиться в Кутаис.

«Но все, что мог от него истребовать, – доносил Литвинов, – состоит в том, что он соглашается на учреждение почт по назначению вашего сиятельства; на обнародование наказания за пленнопродавство и на обнародование от своего лица, чтобы все кутаисские жители свободно и без всякой боязни обязывались поставкою муки и круп для войск, чего прежде делать не смели, отговариваясь запрещением царя.

Касательно постоя войск, царь не может решиться ввести оные в Кутаис, отговариваясь разглашением, до сведения его дошедшим, будто дано повеление государя, схватя его, отправить в Россию; ничем уверить его не мог; между прочим решительно мне объявил, что, введя войска в Кутаис, он не отвечает за снабжение их провиантом и что они потерпят голод. Расположат же за день хода от Кутаиси, он отвечает за достаточное продовольствие, где отведено будет достаточное количество домов, привезется глина и камни, для печей будут доставляться дрова. Невозможность иметь свой провиант заставляет уступить в сем случае, до того времени, пока дорога или перевозка провианта кончится, магазины учредятся, волы и арбы будут готовы»[280].

Глава 12

Сосредоточение персидских войск у Тавриза. Причины тому. Враждебные действия эриванского хана против России. Кончина армянского патриарха Гукаса. Споры и борьба партий при избрании католикоса. Уверенность Иосифа Аргутинского, что он будет преемником Гукаса. Избрание Даниила верховным патриархом всех армян. Старания Иосифа воспрепятствовать этому выбору. Требование петербургского кабинета. Согласие Порты утвердить католикосом Иосифа. Отъезд его в Астрахань. Просьба о наградах. Прибытие Иосифа в Тифлис, болезнь и кончина его. Интриги архимандрита Георгия. Ложное духовное завещание Иосифа. Избрание духовенством Даниила преемником Иосифа. Архиепископ Давид, при содействии хана Эриванского и нескольких лиц, ему преданных, провозглашает себя верховным патриархом всех армян

В то время, когда шли самые горячие переговоры о вступлении Имеретин в подданство России, до князя Цицианова стали доходить слухи о сборе значительного числа персидских войск у Тавриза[281]. Скоро сделалось известным, что в этот город прибыл из Тегерана, вместе с царевичем Александром, сын Баба-хана и его наследник Аббас-Мирза[282], успевший, как увидим ниже, собрать с разных сторон до 40 000 человек вооруженных персиян. С тех пор как русские войска перевалили через главный хребет Кавказских гор и власть русского правительства стала распространяться в Закавказье, персидский владетель Баба-хан (впоследствии царствующий Фет-Али-шах) с беспокойством смотрел на это неприятное для него соседство, противоречащее властолюбивым его видам.

С прибытием князя Цицианова могущественное влияние России над тамошними народами, сделавшись определенным и решительным, заметно возрастало.

С падением Ганжи мусульманские ханы, находившиеся на восток от Грузии, один за другим искали покровительства России, а лежавшие на запад христианские владения: Имеретия, Мингрелия и Гурия приняли уже подданство и даже абхазский владетель Келиш-бек склонялся на сторону России и искал ее покровительства.

Баба-хан всеми возможными средствами, хотя и безуспешно, старался противодействовать влиянию России и ее новым приобретениям. Собственные неудачи и успех противников только усиливали гнев властителя Персии, искавшего лишь повода к тому, чтобы открыть военные действия против России. Поводом к тому была просьба эриванского хана защитить его от притязаний России, вызванных вмешательством хана в дела армян по поводу избрания ими верховного патриарха.

Осенью 1799 года патриарх армянского народа Гукас лежал на смертном одре, и все ожидали скорой его кончины. Вопрос, кто будет его преемником, волновал многих, и в особенности тех, кто рассчитывал заступить его место. В числе их прежде других был архиепископ Иосиф (из фамилии князей Аргутинских), управлявший армянскою церковью в России.

Надеясь на сильную поддержку русского правительства, он рассчитывал побороть все препятствия, отстранить всех соперников и быть избранным католикосом, или верховным патриархом, армянского народа. Имея многочисленных и влиятельных родственников среди грузинских армян, Иосиф вел деятельную переписку как с ними, так и с некоторыми епископами, жившими в Эчмиадзине – резиденции католикосов. Переписываясь со всеми друзьями, он приучал их к мысли, что кроме его никто не может заменить патриарха и только он один в силах извлечь армян из того рабства, которое испытывают они, находясь под властью магометан. Иосиф мечтал об образовании самостоятельного армянского царства, и многие верили в возможность осуществления его широких замыслов. Хотя события последних лет царствования Екатерины II охладили сочувствие армян к Иосифу, но среди них находились еще немногие лица, верившие в его силу. Такие лица, естественно, желали иметь его во главе духовенства и сообщали ему обо всем, происходившем в Эчмиадзине.

«Вот уже глава наш и владыка (патриарх Гукас) стар и опасно болен, – писал Иосифу архиепископ Давид Карганов[283], – а время ныне смутное, и в стране нашей нет мира. Хотя мы уверены, что, пока пастырь наш жив, мы можем с твердостью перенести все невзгоды, как уже не раз с терпением переносили и пред сим. Так как все мы смертны, а в особенности при такой старости, в какой находится наш владыка, то не можем скрыть, что престол наш (эчмиадзинский) лишен подобных вам пастырей, которые достойно бы заменили нам отца. Посему мы в недоумении и без вас не в состоянии ничего решить, тем более что нам неизвестно ваше мнение: желаете ли приехать в наши страны или нет? Все это необходимо мне знать, дабы согласно тому и действовать. И хотя, быть может, мы умрем раньше, чем тот, кончины которого мы ожидаем, но во всяком случае сообщите мне ваши мысли, дабы если Всевышнему угодно было продлить нашу жизнь и что-нибудь такое случится (кончина патриарха), то я, уже заручившись вами, мог бы смело действовать в вашу пользу».

Иосиф, конечно, уполномочил Давида хлопотать об его избрании в Эчмиадзине и вместе с тем счел полезным заручиться тем же в Грузии и Константинополе. Он просил царя, его сына и многих грузинских князей, чтоб они настояли на избрании его католикосом и писал константинопольскому патриарху Даниилу, будто бы получил множество писем из Грузии и из Эчмиадзина, которыми приглашают его «принять ярмо правления святого престола и быть наготове, дабы при получении известия о переходе блаженного (Гукаса) из жизни земной в небесную, не теряя времени, поспешить присутствовать в святом престоле и быть попечителем в деле охранения Эчмиадзина от треволнений, постоянно учиняемых в тех странах варварством деспотов Персии»[284].

– Если возлагают надежды на меня, – говорил Иосиф, – и жалостным голосом призывают меня на управление святым престолом, то насколько сердце мое должно быть окаменелым, чтобы сопротивляться и не поспешить к ним, и насколько я должен быть самолюбивым, чтобы не принести себя в жертву служению святой моей матери (армянской церкви), которая меня родила и воспитала и по милости которой я достиг настоящих почестей и славы? Разве не следовало уступить мольбам этих убогих?

Не убогие, а собственное честолюбие заставляло архипастыря армян, живших в России, расчистить себе путь к званию католикоса, Иосиф писал многим влиятельным константинопольским армянам, что имеет твердое намерение вступить на эчмиадзинский патриарший престол, и обещал воздвигнуть крепость против насилия и варварства врагов Христа. Считая нелишним упомянуть о расположении к нему русского императора, о своем значении и силе, Иосиф надеялся, что единодушная нация, имея во главе своей духовенство и вельмож, при помощи императорских милостей, воздвигнет дом и станет его поддерживать. На этом основании он просил константинопольского патриарха Даниила «пригласить свою паству к любви и единодушию», при которых только и можно поднять на ноги армянскую нацию и дать ей ту самостоятельность, о которой мечтал Иосиф. Все это писал он, не зная, что 27 декабря 1799 года патриарх Гукас скончался и преемник ему уже избран собором эчмиадзинского духовенства.

На другой день по совершении обряда погребения, то есть 29 декабря, было приступлено, по уставам и древнему обычаю армян, к избранию преемника усопшему. Для этого, по распоряжению старшего из архиепископов, Минаса, созван был собор из духовных и светских, заседания которого происходили в главном храме. Минае просил собравшихся рассуждать со смирением и сдержанностью и предлагать кандидатов с благоразумием. Собравшиеся молчали и, переглядываясь друг с другом, не решались назвать ни одного епископа в преемники патриарху.

Наконец, после долгого молчания епископ Степан предложил избрать в католикосы константинопольского патриарха Даниила.

– Все ли согласны на такой выбор? – спросил Минае.

Собравшиеся отвечали утвердительно.

– Не спешите давать окончательное мнение, – заметил Минае, – оглянитесь и припомните всех достойных епископов, как из эчмиадзинских братий, так из епархиальных и других отсутствующих, и затем изберите двух, для того, что если один из них откажется, то другой мог бы быть возведен в сан католикоса. Что касается Даниила, то он недавно избран в константинопольские патриархи, и, быть может, тамошние соотечественники наши, питая к нему любовь, не захотят отпустить его.

Слова эти развязали язык собравшимся. Видя, что Минае считает решение избрать Даниила несколько поспешным, многие из присутствовавших стали предлагать других кандидатов. Одни указывали на архиепископа Иосифа, другие предлагали Галуста, епископа Джульфинского, архиепископа Ованеса и других. Каждый из предложенных кандидатов имел свою партию, выставлявшую заслуги своего клиента и ослаблявшую влияние противной стороны.

Наиболее сильная партия была на стороне Даниила и самая слабая – архиепископа Иосифа. Долгие и горячие споры не приводили ни к какому результату, и епископ Минае вынужден был распустить собрание.

– На сегодня достаточно и того, – сказал он, – что говорилось; остальное отложим до завтра, дабы каждый из вас лучше обдумал, кого предложить, а завтра соберемся опять.

На следующий день, 30 декабря, собравшиеся вновь предложили избрать Даниила.

– Выбор его и вчера был одобрен, – заметил Минае, – и достоинства его мы все поддерживаем; выберите второго.

Тогда, по наущению архиепископа Давида (Карганова), был снова назван Иосиф.

– Я не желаю, – сказал Минае, – упоминать даже имени Иосифа, потому что хотя он и достоин сана католикоса, но опасен. Он вместе с русскими войсками принимал большое участие в войне против турок, участвовал в сражениях в Крыму и превратил турецкую мечеть в христианскую церковь. Его враждебные действия против Персии дошли до того, что властелины Ирана спрашивали католикоса Гукаса о причине таких поступков Иосифа, и Гукас, из боязни подвергнуть ограблению Эчмиадзинский монастырь, принужден был отвечать, что Иосиф, как самостоятельный епископ над армянами, живущими в России, ему не подчинен. Ввиду этих обстоятельств не следует помышлять об избрании Иосифа, ибо мы тем вооружим против армянской нации две сильные державы, Персию и Турцию.

Слова Минаса были поддержаны противниками Иосифа, доказывавшими, что избрание его католикосом принесет только одни бедствия армянам.

– Большая часть армян, – говорили они, – живет в турецких владениях, затем остальные находятся под властью Персии, и лишь самая незначительная часть обитает в России. Турецкому правительству известно, что архиепископ Иосиф в последнюю войну России с Портой (с 1787–1792) находился в русской армии, был в Бендерах, Измаиле, Яссах и других местах. Хотя он посещал эти места с единственною целью утешить христианское население и преимущественно армян, но Порта смотрит на эти посещения иначе и знает о горячей преданности Иосифа России. С другой стороны, с открытием военных действий с Персией (в 1796) архиепископ Иосиф также находился безотлучно в русском лагере, был в Дербенте, Шемахе и Ганже, где обнадеживал армян покровительством России. Персияне знали о такой деятельности Иосифа и угрожали нам разными бедствиями.

Между тем Иосиф объявлял тогда о своем непременном желании прибыть на поклонение первопрестольному храму Эчмиадзинскому, но с возвращением русских войск в пределы империи ушел вместе с ними, оставив нам одно только сожаление. Не умолчим и о том, что покойным патриархом он был два раза приглашаем в обитель для занятия высших должностей, но оба раза уклонился от принятия предложения, опасаясь, вероятно, свирепства иноземной власти. Точно так же и теперь Иосиф, быть может, не захочет оставить Россию и не согласится перейти во владение противников веры христианской, и тогда к чему избирать его? Избрание его патриархом, без сомнения, навлечет только притеснение персиян Эчмиадзинскому монастырю, а с тем вместе и всем армянам, живущим в Эриванском ханстве.

Армяне не могли простить Иосифу вмешательства в политические дела, навлекшего им много бедствия. Они справедливо говорили, что Иосиф напрасно волновал народ и своими действиями восстановил персиян и турок не только против себя, но и против всей армянской нации. Защитники же Иосифа доказывали, что избрание его на патриарший престол будет приятно петербургскому кабинету, и потому армяне могут рассчитывать на могущественное покровительство России. Доводы эти были признаны недостаточно убедительными; вопрос об избрании Иосифа был окончательно решен не в его пользу, и архиепископ Минае предложил избрать других кандидатов. Тогда Давид, видя, что старания его в пользу Иосифа не осуществились, стал интриговать в свою пользу, и его приятель епископ Степан выступил со своим предложением.

– Мы желаем, – сказал он, – выбрать кого-нибудь из эчмиадзинских братий, а чуждые нам не нужны, и мы их признавать не будем.

– Кто из единоверцев наших нам чужд? – спросил Минае. – Неужели все дети армянской церкви не едины? Если армяне, живущие вдали от нас, чужды вам, то зачем имеете с ними сношения, зачем посылаете к ним уполномоченных за сбором денег? Перестаньте же употреблять слово «чуждый нам».

– Есть у нас и среди монастырских братий, – продолжал Степан, – достойные патриаршего сана: изберите их.

– Кто именно? – спросил Минае.

– Епископы Давид и Барсег.

Последний отказался, но Давид промолчал. Хитрый, смелый и властолюбивый, он рассчитывал на силу и влияние своих родственников, и еще за год до кончины католикоса Гукаса стал видимо интриговать и переписываться со всеми находившимися вне Эчмиадзина армянскими епископами и влиятельными людьми. Руководя большинством эчмиадзинской братии, Давид надеялся и на поддержку своих товарищей, но, зная его характер, большинство духовенства оказалось не на его стороне, и собор приступил к перечислению других имен. Продолжительные прения, споры и борьба мнений были причиной, что собор принужден был собираться несколько раз, прежде чем постановил окончательное решение. Наконец были избраны два кандидата: константинопольский патриарх Даниил и епископ Ефрем, находившийся в России[285].

– Все ли согласны с этим выбором? – спросил Минае.

Присутствующие отвечали утвердительно, подписали избирательный акт и приложили к нему печати; молча приложил свою печать и архиепископ Давид. Он помышлял теперь о том, как бы занять место Даниила и вступить на престол константинопольского патриаршества. С этою целью Давид стал хлопотать, чтоб его отправили в Царьград с приглашением Даниила принять католикосство и приехать в Эчмиадзин. При помощи интриг он достиг своей цели, и эчмиадзинское духовенство отправило Давида, чтобы по установившемуся издавна обычаю испросить фирман Порты, утверждающий Даниила верховным патриархом всего армянского народа.

16 января 1800 года Давид выехал из Эчмиадзина и чрез Карс отправился в Константинополь. Он вез с собой избирательный лист и два письма эриванского хана, из коих в одном он просил Порту о скорейшем утверждении Даниила, а другим приглашал вновь избранного патриарха прибыть в Эчмиадзин[286].

Одиннадцать дней спустя после отъезда Давида приехали в Эчмиадзин посланные от царя Грузии, князь Иосиф Бебутов и протоиерей Тер-Аракел. Они привезли с собою коллективное письмо от армян, живших в Грузии, письма от царя Георгия XII и его наследника царевича Давида. Писавшие единогласно просили избрать верховным патриархом архиепископа Иосифа, как человека лично известного русскому императору. Князь Бебутов и протоиерей Тер-Аракел предлагали, чтобы духовный собор, до утверждения и прибытия Иосифа, поставил хранителем патриаршего престола архиепископа Минаса, некогда бывшего в России. Эчмиадзинское духовенство уступило настояниям прибывших и отправило в Константинополь второго посланного с письмом, в котором предлагало тамошним армянам утвердить избрание Иосифа патриархом, как архиепископа, имеющего на то право по старшинству[287]. Наконец, 31 января был отправлен еще третий посланный с письмами, в которых эчмиадзинские братья сообщали Даниилу подробно все происшедшее и об интригах Давида. Вместе с тем, опасаясь борьбы партий и не сомневаясь в том, что ходатайство русского правительства за Иосифа будет уважено Портой, эчмиадзинский синод просил о скорейшем отпуске Иосифа из России, дабы прибытием своим в Эчмиадзин он положил конец всем спорам и волнениям.

Между тем, в конце января, известие о кончине патриарха Гукаса достигло до Константинополя, и хотя не было еще получено официального уведомления об избрании ему преемника, но из полученных писем армяне знали, что в Эчмиадзине не достигнуто единогласного решения и что избрано несколько кандидатов. В числе их первым называли Даниила, приверженцы которого стали деятельно трудиться над усилением своей партии. И здесь, точно так же, как в Эчмиадзине, возникла борьба двух враждебных лагерей, борьба тем более ожесточенная, что с тех пор, как армяне лишились своих царей, они смотрели на католикоса как на верховного главу не только по делам духовным, но и политическим. Узнав, что в числе кандидатов находится и архиепископ Иосиф, константинопольские армяне хотя и не отрицали того, что он пользуется расположением простого народа, но утверждали, что он ни в каком случае не будет утвержден турецким правительством, как человек, живший все время в России и заведомо приверженный к русскому правительству. Это последнее обстоятельство особенно беспокоило Иосифа.

– Я не виноват, – говорил он, – что живу в России. Я и здесь не остался бездельником; напротив, принес много пользы нации, религии и святому престолу. Я был рабом моей матери (церкви), наследником и женихом ее и никогда не хотел быть слугою Даниила или других. Кто бы ни был из них избран, я не намерен признать его католикосом. Я желаю, чтобы святой престол увидел того, о ком он так долго мечтает.

Я приготовился принести себя в жертву нации и престолу, я желаю украсить святой Эчмиадзин мудростью, знанием и всяким благочинием.

После подобных слов Иосиф не без удивления узнал, что первым кандидатом на патриарший престол избран Даниил.

«Брат наш архиепископ Ефрем, – писал он в одном из писем, – еще 19 сентября 1799 года сообщил нам, что святейший патриарх прислал его в Россию собственно для нашей пользы, что сам он (католикос) недолго может жить, что как его святейшество, так и все братство расположены лишь ко мне, что святой престол, по всей справедливости, принадлежит нам, что я им пастырь и отец. После сего как же осмеливаются избирать на наше место другого?»

«Страшное обстоятельство! – писал он в другом письме[288]. – Ибо вот уже два года, как по этому вопросу (об избрании его в католикосы) со мною переписываются из Грузии, Эчмиадзина и из Константинополя. Кроме того, Ефрем два раза писал мне, что он затем приехал в Россию, дабы после кончины патриарха возвести на этот престол меня, что взоры всех обращены на меня и т. д. Наконец, в подобном же смысле писали мне и первостепенные епископы Эчмиадзина. Следовательно, после подобных речей не следовало эчмиадзинскому братству наряду с нашим именем ставить и имя такого, который принесет бесчестие святому престолу и всей нации».

Утверждая, что Россия и Грузия никого кроме него не признают католикосом, Иосиф присовокуплял: «Неужели они (турецкие армяне) полагают, что, прося их голоса, я при отрицательном их ответе отстал бы от своего домогательства… И если они покойному католикосу Гукасу не могли повредить, то что в состоянии сделать мне, тем более что я руковожусь такими благими намерениями». Опасаясь, чтобы какая-нибудь случайность не имела места в избрании его верховным патриархом, Иосиф отправил в Константинополь преданного ему монаха

Карапета, поручив ему убедить Даниила отказаться от избрания. «Патриарх (Даниил), – писал Иосиф Карапету[289], – не имеет права выдвинуться вперед и повелевать мною. Если всякий из патриархов, не оказав еще достаточных заслуг нации и церкви, станет домогаться сана католикоса, то на какой конец существуют заслуги и какое их значение?.. Пусть преосвященный патриарх сочтет себе за честь и славу, что он в мои дни будет считаться патриархом великого града (Константинополя)».

Снабженный многими письмами к разным лицам, Карапет отправился в столицу султана, когда там происходила самая ожесточенная борьба партий. 8 марта архиепископ Давид приехал в Константинополь, и представители армянской нации явились немедленно к патриарху Даниилу узнать, желает ли он принять на себя сан католикоса. Даниил отвечал уклончиво и тем дал новый повод к пререканиям и спорам… Армяне постановили было избрать кесарийского епископа Стефана, но родственники его отклонили этот выбор. Тогда Даниил, отказываясь сам от сана католикоса, предложил избрать архиепископа Варфоломея Никомидийского. Собрание одобрило предложение, но прибывший в Константинополь эчмиадзинский епископ Галуст[290], желая быть избранным в католикосы и будучи недоволен этим выбором, отправился в церковь, собрал народ, произнес возмутительную речь и предал анафеме как Даниила, так и Варфоломея. Армяне потребовали немедленного удаления Галуста и отправления его в ссылку, но, пока Даниил испросил фирман Порты, Галуст успел скрыться.

Волнение народа продолжалось; Порта предписала произвести выборы немедленно, а между тем Варфоломей, полагая, что своим согласием вызовет новые серьезные столкновения, поспешил отказаться от сана католикоса. Тогда константинопольские армяне решились избрать католикосом Даниила. Последний долгое время отказывался и согласился только тогда, когда получил настойчивую просьбу эчмиадзинского духовенства. «Аще ты, – писали епископы, – не прибудешь к нам, то руци наши на омете твоем останутся до дня страшного суда».

Потребовав избирательный лист, Даниил написал на нем: «Из человеколюбия по Бозе, усердно повинуюсь добровольному единогласному молению собратий св. Эчмиадзина, благочестивых начальников и народа великой столицы Константинополя и всей армянской нации – чад св. Григория Просветителя, принимаю я на себя иго труда и служения светоносной кафолической церкви эчмиадзинской, матери нашей. Даниил архиепископ и патриарх».

Все отправились в патриаршую церковь, где архиепископ Давид при многочисленном стечении народа провозгласил: «Яко избрал и приял еси блаженного и святейшего патриарха нашего Даниила» и, поцеловав у него руку, поздравил верховным патриархом всего армянского народа. Со своей стороны Даниил, с согласия народа, провозгласил Давида титулярным константинопольским патриархом, надел на его руку свой перстень и отдал ему свой посох и фелонь (ризу).

30 апреля Давид должен был отслужить торжественную обедню и надеть на себя кафтан, обыкновенно жалуемый Портой всем вступающим в должность константинопольского патриарха. Партия архиепископа Иосифа воспользовалась этим торжеством и произвела новое замешательство. Епископ Ованес Палатский подговорил скрывавшегося Галуста помешать успеху Давида. Чуть свет прибыв в церковь, Галуст стал на месте, назначенном для нового патриарха, и не уступал его Давиду. Люди Давида насильно стащили с места Галуста и нанесли ему удар по лицу. Такое происшествие в церкви возбудило всеобщее неудовольствие, и собравшиеся заставили Давида оставить церковь, а Галуста провозгласили патриархом. Порта не признала законным насилия толпы и, арестовав Галуста и его сторонников, назначила Ованеса Палатского титулярным патриархом Константинопольским. Последний стал деятельно хлопотать в пользу Иосифа и тем легче достиг своей цели, что Порте заявлено было желание русского правительства видеть Иосифа верховным патриархом всех армян.

В то время, когда в Константинополе вопрос об избрании патриарха не был еще окончательно решен армянами, сторонники Иосифа советовали ему исходатайствовать повеление императора нашему посланнику, чтоб он принял меры и «уничтожил при здешнем (турецком) дворе старание недостойных особ к наследованию престола»[291]. Те же лица просили Иосифа отправиться как можно скорее в Эчмиадзин и тем прекратить интриги. «Если вы умедлите отъездом вашим, – писали они, – тогда недостойные люди, может быть, подкреплены будут турецкою властью, которая входит в сие для интереса, и наше желание исчезнет».

Предыдущие примеры указывали, что при избрании патриарха деньги всегда играли весьма значительную роль. Верховные визири из-за подарков, не обращая внимания на желание армянского народа, утверждали того, кто больше, платил. Такое корыстолюбие, ограничивавшее право армян выбрать патриарха соборным постановлением и по своему желанию, не могло быть допущено нашим правительством, и император Павел I поручил своему посланнику в Константинополе строго следовать справедливости и не допускать нарушения прав армянской нации.

«По случаю избрания армянским народом патриарха, – писал он тайному советнику Тамаре[292], – старайтесь, дабы Порта не опровергнула в сем случае права, оному народу данного и через сие предупредить избрание в оное достоинство человека недостойного, который через происки и деньги может достать сан, от общего согласия армян единственно зависящий. О сем объяснитесь дружелюбно с министерством турецким».

Строго следуя такому приказанию, Тамара не принимал никакого участия в выборе патриарха, и, несмотря на свои письма нашему посланнику, Иосиф узнал, что константинопольские армяне остановились на избрании Даниила. Это известие глубоко оскорбило Иосифа. Человек в высшей степени самолюбивый и самонадеянный, он считал себя незаменимым.

– Неужели израильтяне (то есть армяне), – спрашивал он в самозабвении, – оставив своего Бога, бегут поклоняться мошкам?

Ход дел допускал возможность подобного бегства, и Иосиф решился обратиться к содействию нашего правительства.

Он писал С.Л. Лошкареву, что константинопольские армяне, избрав Даниила, по прежним примерам, для получения согласия Порты и диплома отправили уже от себя нарочного к визирю. Но как, по отсутствию визиря, необходимо было более сорока дней (?), чтобы получить от него окончательное решение, то Иосиф просил министерство воспользоваться этим временем и исходатайствовать у императора, «как главы христианской церкви», утверждение его патриархом и дозволение отправиться в Эчмиадзин. Подкрепляя свои права разного рода документами и выставляя Даниила человеком неспособным и мало преданным русскому правительству, Иосиф скоро достиг желаемого. Зная лично Иосифа и будучи расположен к нему, император Павел I поручил Тамаре стараться склонить константинопольское духовенство и армян в пользу Иосифа и исходатайствовать фирман на утверждение его патриархом армянского народа. Как только Иосиф узнал о таком решении императора, он считал избрание свое делом решенным.

– Подрясник Иосифа уже готов, – говорил он с уверенностью и самодовольством. – Вся распространенная по лицу земли нация наша связана со мною истинною любовью, и я твердо уверен, что она пригласит меня на эчмиадзинский престол.

Еще воля императора не достигла до нашего посланника в Константинополе, а Иосиф уже распоряжался как утвержденный патриарх: он требовал, чтоб ему каждую субботу доносили о состоянии монастыря и прислали реестр вещам, которые необходимо купить для престола и братии. Сообщая архиепископу Минасу, что император Павел назначил его патриархом, а царь Грузии просит поспешить приездом, Иосиф прибавлял, что приглашение высших лиц мира сего «считаю делом второстепенным, желая избегать всяких с моей стороны насилий при вступлении на престол. Посему я последовал нашему народному обычаю: желаю, чтобы нация избрала меня, а я – нацию… На основании высочайшего повеления властелина целого земного полушария я полагаю, что ни вельможи не в состоянии сопротивляться, ниже патриарх Даниил осмелится прикоснуться к сему престолу… Если Св. Дух удостоит меня святого престола, то нахождение Даниила в должности константинопольского патриарха следует считать для него счастливым предопределением Всевышнего».

Так выражался Иосиф о своем сопернике, как о человеке ничтожном, но турецкие армяне были не такого мнения о своем патриархе. Они отстаивали свой выбор и не желали признавать Иосифа как человека чуждого, тогда как Даниил был питомец эчмиадзинского монастыря. Найдя поддержку среди правительственных лиц, уже снабженных некоторою суммой, константинопольские армяне не высказывали желания подчиниться требованиям России, и Тамара опасался, что труды его останутся напрасными. «Прикажите, – писал он к Лошкареву, – спешным и деятельным образом кончить все на месте именем царя грузинского».

Вместе с тем Тамара просил Порту обождать утверждением Даниила до получения им новых инструкций от императора. Он заявил турецкому министерству, что и прежде при избрании патриархов среди армян происходили раздоры и нередко было избираемо по два и даже по три патриарха, которые, враждуя между собою, производили только беспорядки.

Тамара доказывал, что турецкие армяне не имеют права избирать патриарха, но должны признавать то лицо, которое избрано, по обычаю народа, эчмиадзинским духовенством, то есть Иосифа, как старейшего изо всех епископов и потому имеющего на то неоспоримое право[293]. Наш посланник требовал, чтобы Даниил не был отправляем в Эчмиадзин, и заявил рейс-эфенди, что императору будет весьма приятно, если турецкое правительство прекратит споры, примирит враждующих, и живущее в Константинополе общество армян признает патриархом архиепископа Иосифа. Рейс-эфенди обещал доложить султану и через несколько дней сообщил утвердительный ответ.

– Архиепископ Иосиф, – сказал он Фонтону, – будет избран от здешнего армянского общества эчмиадзинским патриархом, и посланник ваш может ныне же донести о том его величеству.

В тот же день Даниил был отправлен сначала на остров Тенедос, а потом в город Тохат, Давид возвращен в Эчмиадзин, и с 31 июля 1800 года в константинопольских церквах стали упоминать имя католикоса Иосифа.

Так совершилось избрание, и оставалось только условиться в цене за фирман. «Ныне, – доносил Тамара, – за цену тех фирманов кегая-бей и его канцелярия торгуются с комиссарами монастыря Араратского, и я приказал Фонтону в сие не входить, дабы не сделать неприятного помешательства кегая-бею в его интересах. Однако же экспедиция фирмана не будет стоить более 5000 пиастров весьма богатому Араратскому монастырю, но здешние банкиры за сосланного Даниила заплатили уже кегая-бею до 40 мешков (20 000 пиастров)».

Лишь только Иосиф узнал, что Порта согласилась признать его католикосом, он тотчас же отправился в Астрахань и оттуда просил императора снабдить его экипажем, дать конвой, приличный его сану, переменить орден Св. Анны на первую степень с украшением алмазами, определить жалованье за преданность России и услуги (?), ей оказанные, снабдить его инструкцией относительно сношений с русскими пограничными начальниками и, наконец, уволить вместе с ним на восемь месяцев для посвящения в архиепископы епархиального наместника его григориопольского архимандрита Григория. «Находясь при мне с молодых лет, – писал Иосиф[294], – и зная все усердное мое служение к пользам благословенной империи Российской, притом имея добрые качества и способности, он (Григорий) не упустит продолжать со своей стороны таковое же ревностное служение соответственно моему примеру. Когда он посвящен мною будет в архиепископы и с принадлежащею сану его грамотой прибудет к высочайшему двору, то высочайше благоволить утвердить его в том сане, на таковом же основании, как прежде я удостоен был».

Желая усилить значение патриарха и даже приобрести до некоторой степени верховные права, Иосиф просил, «чтобы учрежденных мною поверенных благоволить принимать наравне с иностранными поверенными», и не стесняясь говорил, что без просимых милостей императора ему неудобно ехать в Эчмиадзин. Он просил тайного советника Лошкарева и «благодетеля» своего графа Ф.В. Ростопчина: «настоять как наивозможно, чтобы все сии особенные высокомонаршего благоволения знаки удостоился я получить в Астрахани»[295].

Возложив препровождение Иосифа в Тифлис на попечение командовавшего войсками на Кавказской линии генерала Кнорринга, император Павел I повелел выдать Иосифу на экипаж единовременно тысячу рублей, пожаловал ему 25 аршин парчи на облачение [296] и вместо просимого жалованья оставил по смерть то, которое он получал по званию управляющего армянскою церковью в России[297]. Патриарх благодарил за пожалованные ему подарки и награды, но сожалел, что не получил просимого им ордена.

«Теперь все мое и народа армянского желание исполнилось, – писал Иосиф Лошкареву[298], – но только весьма бы мне желательно повышение орденом, ибо вам самим известно, что на г. Сестренцевича возложен орден с голубою лентой. А как я высочайшею милостью великого государя императора, моего и всего армянского народа защитника и покровителя, и всесильною его десницею облечен ныне в сан армянского патриарха и католикоса, то перемена оного ордена произвела бы гораздо более ко мне и народу уважения и почтения в соседственных тем местам персидских ханах и в начальниках дружелюбной ныне державы, т. е. Порты Оттоманской».

В начале 1801 года патриарх Иосиф, в сопровождений ста человек казаков и епископа Григория, отправился в Эчмиадзин и 10 февраля прибыл в Тифлис. При деревне Куки, составляющей ныне предместье города, Иосиф был встречен царевичем Иоанном с грузинскими князьями, генералами: Лазаревым и Гуляковым, а при въезде в город – всем армянским духовенством, в числе которого находились и четыре епископа, Симеон, Андреос, Барсег и Тадеос, присланные из Эчмиадзина. Остановившись у заставы и надев полное облачение, Иосиф при пушечной пальбе и в сопровождении огромной толпы народа шел пешком до первой армянской церкви, где и отслужил молебен. Отправившись затем в дом брата князя Соломона Аргутинского, патриарх принял весьма холодно эчмиадзинских епископов, привезших ему подарки и приглашение поспешить в Эчмиадзин. Наговорив им много упреков, Иосиф поместил епископов вне городской черты, в нынешнем Ванкском соборе.

Армяне примирились было с новым патриархом, но поведение Иосифа с епископами произвело на них большое впечатление и не располагало в его пользу.

Эчмиадзинское же духовенство синодальным собором вторично избрало Даниила преемником патриарха, как будто предвидя, что Иосифу не суждено было достигнуть Эчмиадзина.

Заболев горячкой и чувствуя приближение смерти, Иосиф просил епископа Симеона исповедать и причастить его. По окончании таинства Симеон спросил патриарха: не имеет ли он что приказать о себе или вещах своих.

– Отправил ли ты, – спросил на это Иосиф, – ту посылку в Эчмиадзин, которую я поручил тебе?

– Теперь отправляю, – отвечал Симеон.

– Скорее отправь, чтобы душа моя не осталась должна св. престолу. У меня есть маленькая коробочка с некоторою собственностью, отдай ее своими руками Соломону (князю Аргутинскому), чтобы чужие не знали; прочее же имущество все принадлежит престолу.

Спустя некоторое время Иосиф призвал вторично Симеона.

– Я умру, – сказал он, – тело мое отвезите в святой Эчмиадзин и похороните меня возле могилы Симеона католикоса.

Это были последние слова архиепископа, и в десятом часу вечера 9 марта 1801 года он скончался[299].

«Общий наш приятель, – писал Кнорринг Лазареву[300], – патриарх Иосиф в Тифлисе умер. Для меня был весьма нужный человек, потому что мы друг друга знали, и все бы шло так, как надобно. Он был предан государю как истинный честный человек. Влагаю вам копию письма, что мне писал добрый же мой приятель архимандрит Григорий».

Последний, будучи не более как служитель Иосифа, получил сан архимандрита за приверженность к своему господину. Человек без всякого образования, Григорий понимал, что с кончиной Иосифа ему трудно будет ступить на высшую ступень духовной иерархии, и потому решился прибегнуть к интриге. Воспользовавшись тем, что на руках его осталась большая часть денег, собранных для эчмиадзинского монастыря, Григорий вошел в соглашение с князем Соломоном Аргутинским и, передав ему часть вещей покойного, заручился обещанием, что Соломон будет ходатайствовать о назначении его, Григория, архиепископом, управляющим всею армянскою нацией в России.

Вслед за тем он донес, что Иосиф, умирая, оставил его своим душеприказчиком и полным распорядителем имения в пользу монастыря и его племянников; что, умирая патриарх поручил ему епархию в России, а в преемники себе на патриарший престол избрал, по известному ему усердию к России, титулярного константинопольского патриарха Ованеса или наместника эчмиадзинского монастыря архиепископа Давида, «о чем я, – присовокуплял Григорий[301], – не оставил писать от себя эчмиадзинскому синоду, чтобы он, из двух одного выбрав, доставил ко мне сведения для донесения его императорскому величеству».

Без всякого полномочия приняв на себя право указать эчмиадзинскому духовенству, кого выбрать в патриархи, Григорий, чтобы вернее достигнуть цели, успел убедить генерала Лазарева воспретить четырем эчмиадзинским епископам выезд из Тифлиса и тем лишил их возможности объяснить настоящее положение дел. Епископы отправили в Эчмиадзин письмо, в котором описали подробности кончины Иосифа, интриги Григория и просили поторопиться утверждением Даниила, но письмо их достигло по назначению позже прибытия к Давиду нарочного, посланного Григорием. Последний приглашал Давида приготовиться к занятию патриаршего престола и присовокуплял, что «по кредиту своему при высочайшем дворе» постарается сделать патриархом того, кто посвятит его в архиепископы.

Зная, что преемник Иосифу уже избран духовенством, и не предвидя для себя ничего хорошего, Григорий убеждал Давида восстать против общего желания духовенства и народа и принудить их к избранию себя, обещая поддержку со стороны русского правительства и деньги для склонения на сторону эриванского хана.

«В час смерти (патриарх Иосиф) объявил мне, сыну своему, волю свою, – писал Григорий архиепископу Давиду[302], – что предоставляет занять патриарший престол вам или константинопольскому патриарху архиепископу Ованесу. А так как он находится вдали от нас, то остается вам исполнить волю завещателя – вступить на патриарший престол. Как только вы соизволите на сие, я тотчас же донесу государю императору. Писал я и находящемуся у вас архимандриту Карапету, чтоб он всячески помогал вам достигнуть этой цели, буде же он примет сторону противной партии, то вы, святой отец, не жалейте при надобности употребить деньги. Что же касается фирмана, то не беспокойтесь, ибо как единодушное всея нации одобрение, так и соизволение двух держав на ваше патриаршество я вам доставлю.

С сим вместе я написал и хану (эриванскому), что воля покойного патриарха состоит в том-то и что все подарки, предназначенные блаженным Иосифом, будут доставлены ему мною. Надеюсь, что он не оставит без внимания нашу просьбу».

Предложение Григория было слишком соблазнительно для Давида, как известно, давно мечтавшего о сане католикоса, и он охотно согласился вступить в борьбу с Даниилом. «Буди укреплен, – отвечал Давид Григорию[303], – и буди подвигами своими муж подобен отцу нашему святейшему патриарху, во утешение меня, и ведай меня яко усердного слугу святейшего патриарха, усердного намерениям его последователя и верного раба августейшего великого государя и всем братьям моим доброжелателя».

Получив такой ответ, Григорий составил от имени Иосифа подложное духовное завещание, которое и отправил в Эчмиадзин, написав при этом Давиду, чтоб он принял свои меры. Имея в своих руках собранные Иосифом подаяния от астраханского, кизлярского и моздокского армянских обществ, а также астраханской духовной армянской консистории, Григорий употребил их на подарки эриванскому хану, грузинским царевичам и другим лицам, на содействие которых мог рассчитывать.

«Спешу известить вас, – писал он генералу Кноррингу[304], – что патриарх Иосиф, оставляя временную жизнь в здравом уме, сделал свое завещание и между прочим упомянул в оном, что я остаюсь после него правителем во всем и назначаюсь архиепископом епархии в Российской империи, под всемилостивейшим покровительством государя императора находящейся».

Заявление это произвело большой переполох среди армян, живших на Кавказской линии и в Астрахани, и они отправили к Кноррингу депутацию, которая, порицая неблаговидные поступки Григория, просила о назначении пастырем и «главнейшим наместником всего обитающего в России армянского народа» архиепископа Ефрема, присланного в Россию в 1799 году патриархом Гукасом[305]. Просьба эта, поддержанная и другими армянскими обществами, побудила императора Александра I утвердить Ефрема архиепископом армян, живших в России. Пожаловав ему панагию, украшенную бриллиантами и яхонтами, государь приказал объявить о своем решении армянскому духовенству и народу с тем, чтобы прекратить интриги Григория.

Последний, потерпев неудачу в России, потерпел ее и в Эчмиадзине. Синодальный собор не признал духовного завещания Иосифа и не считал для себя обязательным исполнять его. Решение духовенства основывалось на том, что, во-первых, патриархи никогда не были избираемы по духовному завещанию, а по выбору духовенства и армянского народа; во-вторых, Иосиф, как не достигший до престольного монастыря и, следовательно, как не восприявший священного миропомазания[306], не мог думать о преемнике и назначать его права никакого не имел, и, наконец, в-третьих, собор основывал свое решение на показании епископа Симеона, присутствовавшего при кончине Иосифа и утверждавшего, что покойный никаких распоряжений, кроме имущественных, не делал, а при разборе его бумаг никакого завещания не найдено, да и быть не могло, потому что Иосиф умер скоропостижно.

«Если же, – присовокуплял Симеон, – кто иное что написал или сказал, то ложно и обман, и говорящий иное, будучи преисполнен ложью и обманом, есть неприятель справедливости, чего да избавит Христос всех верующих». Показание Симеона было подтверждено епископами Андреасом, Барсегом и Тадеосом, а потому эчмиадзинский синод 20 марта утвердил преемником Иосифа прежде избранного Даниила и постановил просить турецкое правительство выдать ему фирман на патриаршее достоинство и опустить его в Эчмиадзин. Присягнув не признавать патриархом никого, кроме Даниила, духовенство отправило к нему двух епископов с просьбой поспешить приездом.

Все это не согласовалось, конечно, с видами Григория, и он писал Кноррингу, что «если паче всякого чаяния партия противников (Давида) усилится и потом утвердится в выборе архиепископа Даниила, в турецком городе Тохате пребывание имеющего, то все планы, проектированные покойным патриархом в завещании, могут быть разрушены, потому что Даниил не имеет той приверженности к высочайшему российскому императорскому двору, какую впечатлел издавна архиепископ Давид, покойным патриархом утвержденный быть на месте его. Я о сих обстоятельствах писал эриванскому хану, давно ищущему покровительства российской державы, находя сие уведомление ему весьма нужным».

Получив значительные подарки, эриванский хан был введен в заблуждение Григорием, уверявшим, что русское правительство желает избрания Давида. Полагая сделать угодное императору Александру I и осаждаемый просьбами Давида и его сторонников, хан решился силой возвести его на патриарший престол. Он потребовал, чтоб эчмиадзинское духовенство произвело новые выборы, но епископы, отказавшись, разбежались по соседним деревням и по приказанию хана были собираемы и под конвоем приводимы в Эчмиадзин. Там Давид требовал нового избрания патриарха.

– Если вы, – говорил он епископам, – поддержите сторону Даниила, то знайте, что денежная сумма святейшего престола в моих руках; могу все разорить.

Давид требовал, чтобы епископы присягнули, что кроме его никого не желают и не признают католикосом.

– От прежней нетвердости к присяге (при избрании Иосифа), – отвечали епископы; – совесть мучит нас; мы не хотим быть мучимы в другой раз.

– Идите же, – сказал Давид, – и советуйтесь, кого избрать патриархом.

У дверей комнаты, в которую были введены избиратели, были поставлены люди с ружьями, но, несмотря на то, Давид не добился решения в свою пользу. Тогда, составив избирательный лист, он посылал его каждому из членов синода отдельно и силой заставлял подписывать свое имя[307]. Таким образом, под влиянием грубой силы и насилия эчмиадзинский капитул покрыл своими подписями избирательный лист, и Давид 28 апреля 1801 года немногими своими сторонниками был провозглашен патриархом.

Пользуясь таким оборотом дел, архимандрит Григорий торопился ввести в заблуждение Кнорринга и для этого не отказывался от наглой лжи.

«Сделав донесение его императорскому величеству и вашему превосходительству, – писал он Кноррингу[308], – об избранных завещанием покойного патриарха армянского народа Иосифа на место его двух духовных особ, спешу теперь доставить сведение, прося всеподданнейшего о нем донесения, что из тех двух особ архиепископ Давид, наместник монастыря эчмиадзинского, принят купно и противною выбору его партией в достоинство патриарха и посвящен уже в оное прошедшего месяца (апреля) 28-го числа. Скорый сей выбор последовал оттого, что бывшие здесь четыре епископа, в числе которых был духовник покойного патриарха Иосифа, архиепископ Симеон, когда прибыли в монастырь Эчмиадзин, под присягой, ими учиненною, при собрании в церкви объявили завещание покойного патриарха об избрании его на место свое архиепископа Давида как духовенству, так и народу, которые все единогласно в то же время, провозгласив архиепископа Давида патриархом, посвятили в сие достоинство».

Не ограничиваясь этим, Григорий тотчас же отправил преданного ему епископа Карапета в Константинополь, чтобы добиться согласия тамошних армян и исходатайствовать султанский фирман на утверждение Давида, а последний послал нарочного в Петербург с письмом к императору, в котором писал, что Иосиф избрал его своим преемником. «Мы сначала хотя и отговаривались, – писал Давид[309], – зная трудности должности, но побуждения благосклонных людей, тоже пречистым приказаниям покойного пастыря изъявляя послушание, а более надеясь на покровительство вашего императорского величества, 28 апреля, в воскресный день, получили благодать Духа Святого помазанием главы нашей святым миром, по закону и обыкновению нашему и со оным восприяли патриарший престол всея Армении. А как прежде бывшие патриархи имели пристойную доверенность к Богом утвержденному престолу вашего императорского величества, то и мы будем оную иметь и стараться найти подобно им оказанных благодеяний ваших, считая оное себе за величайшее счастие».

Чтобы более заручиться расположением русского правительства, Давид высказывал желание и намерение восстановить армянскую нацию при содействии России, «когда обстоятельства подадут основательную надежду прибегнуть к покровительству ее для пользы, а не для пагубы армянского народа»[310].

Все это происходило в то время, когда Даниил, получив фирман и утверждение султана, был уже на пути к Эчмиадзину, но, доехав до Баязета, был там задержан по проискам противной ему партии. Здесь он узнал о появлении соперника в лице архиепископа Давида. Сообщив о всем случившемся находившемуся в России архиепископу Ефрему, Даниил просил его заступничества пред русским императором. Ефрем охотно принял на себя защиту Даниила и ходатайство свое об утверждении его патриархом основывал на двукратном избрании его армянским народом.

– Я не выхваляю Даниила, – говорил Ефрем, – но ходатайствую единственно о соблюдении закона и сохранении веры, кои день от дня, будучи менее исполняемы, уничтожаются и оскверняются. Если бы кто из последних монахов законно национальным избранием возвысился до столь высокой степени, то стопы его я согласился бы возложить на главу свою. Но величайшая болезнь и разорение святому престолу нашему то, что один человек, для своей славы, повергает к подножию закон и веру нашу, пречистый чин чиноначалия предает ругательству и до того господствует, что осмеливается идти против нации и воли августейшего императора.

Глава 13

Первые распоряжения нашего правительства по получении известия о кончине Иосифа. Рескрипт императора нашему посланнику в Константинополе. Переговоры Тамары с рейс-эфенди по поводу избрания Даниила. Признание Портой патриархом Давида. Новые инструкции, данные Тамаре в пользу Даниила. Воззвание архиепископа Ефрема к константинопольским армянам. Утверждение патриархом Даниила. Грамота императора Александра I эриванскому хану

По получении первых известий о кончине Иосифа петербургский кабинет поручил нашему посланнику в Константинополе употребить старание, чтобы выбор нового патриарха пал на человека кроткого нрава и скромных правил, словом, такого который бы заносчивостью и происками не нарушал спокойствия «в странах, империи Российской сопредельных»[311].

Желая сохранить то влияние, которое приобрела Россия при избрании последнего патриарха Иосифа, и лишить Порту прежней самостоятельности в этом отношении, наше правительство заявило, что признает законность избрания только тогда, когда последует взаимное соглашение России с Портой. Политические же отношения наши с этою державой заставляли петербургский кабинет настаивать на избрании того лица, которое будет указано русским правительством. Поэтому, как только получено было донесение Григория, что Иосиф, умирая, указал на двух кандидатов, император поручил избрание нового патриарха особенному вниманию Кнорринга и взаимному соглашению его с нашим посланником в Константинополе. Русское правительство намерено было употребить все меры убеждения и настойчивости к довершению этого дела согласно своим видам и желаниям. Останавливаясь на двух лицах, указанных Иосифом, император разрешил Кноррингу допустить к избранию и других лиц, если они известны своею приверженностью к России и пользуются уважением армянского народа.

«Известно вам, – писал император тайному советнику Тамаре[312], – что, при последнем утверждении армянского патриарха Иосифа в сие достоинство, российский двор принял равное с Портою Оттоманской участие и тем приобрел себе право, по настоящему положению Грузии, довольно для нас важное, сделать предмет сей и на будущее время от себя зависимым. Известно также вам должно быть, что патриарх Иосиф, будучи в Тифлисе, скончался. При кончине своей сделал он завещание, коим в преемники себе назначил находящегося в Константинополе титулярного патриарха Иоанна (Ованеса) или наместника монастыря в Эчмиадзине, архиепископа Давида. Но завещание сие при исполнении его встретило сильное противоречие со стороны мелика Эриванского, юсбашей и прочих первостатейных чиновников, домогающихся возвести на патриарший престол бывшего в заточении у Порты Оттоманской титулярного патриарха, архиепископа Даниила.

Известись о сем через нашего генерал-лейтенанта и астраханского военного губернатора Кнорринга, вместе с тем из отзыва к нему бывшего при покойном патриархе архимандрита Григория узнали мы, что назначенный противоборствующею стороной архиепископ Даниил не имеет той приверженности к престолу российскому, какая предполагается в избранных патриархом (Иосифом) лицах, что архиепископ сей имеет пребывание свое в турецком городе Тохате, что, впрочем, сторона, соединившаяся в пользу архиепископа Давида, одного из лиц патриаршего избрания, доселе остается еще сильнейшею и что, наконец, довел он, архимандрит Григорий, все сии обстоятельства до сведения хана Эриванского, давно уже ищущего покровительства России, – я счел нужным дать вам знать о всех сих подробностях, дабы, соображаясь с оными и применяясь к сведениям, какие вы по сему предмету иметь можете, нашли вы удобнейше наклонить диван, чтобы, устранив от назначения архиепископа Даниила, согласился с нами на утверждение одного из лиц, покойным патриархом избранных, дав из них предпочтение тому, кто найдется приверженнейшим к России, по сведениям вашим и генерал-лейтенанта Кнорринга, коему мы со своей стороны поручили действовать и с которым не оставьте вы снестись, будучи уверены, что, приняв дело сие в ваше особенное уважение, употребите вы все зависящие от вас меры к совершению его сообразно нашей воле, пребываем вам благосклонны».

Передав высочайшее повеление рейс-эфенди, Тамара при свидании с ним указал на двух лиц, рекомендованных покойным Иосифом, присовокупив при этом, что император признает, однако же, справедливым предоставить выбор эчмиадзинскому «капитулу»[313]. Рейс-эфенди отвечал, что он готов сделать угодное русскому императору; но скоро Тамара узнал, что в тайном собрании константинопольских банкиров решено было, не приступая к выбору нового патриарха, утвердить прежний выбор Даниила. Тамара заявил о том рейс-эфенди и тем поставил его в крайне затруднительное положение. Константинопольские армяне обещали ему пятьдесят мешков денег, если примет сторону Даниила и настоит на его избрании.

«Челеби Мустафа, – писал Тамара, – в прежнем звании своем тефтердаря новых доходов, им же изобретаемых, мог легко закрывать наклонность к любостяжанию, но в звании рейс-эфенди нет ничего нового, доходы известны, как наименование чина – и порок его обнаружился».

Получив подробные известия обо всем происшедшем в Эчмиадзине, рейс-эфенди обрадовался этому и стал уверять Тамару, что насильственный поступок Давида возбудил негодование армян, тем более сильное, что он вместе с эриванским ханом старался оклеветать Даниила, два раза избранного армянами главой их церкви.

– Даниил известен Порте с хорошей стороны, – говорил рейс-эфенди, – и поведением своим в достоинстве здешнего патриарха столь привязал к себе нацию армянскую, что армяне отказываются приступить к новому выбору патриарха, считая уже Даниила своим пастырем по прежнему выбору. Порте пришлось бы употребить насилие для принуждения подданных своих оставить Даниила и утвердить Давида, сделавшегося ненавистным своими насильственными поступками. Сверх того, Порта имеет многие побудительные причины поступать ласково с подданными ей армянами, желала бы поощрить известные ей достоинства Даниила и не понимает, почему возведение его в патриархи могло бы повредить спокойствию границ России, ограждаемому могуществом империи.

– Рассуждения ваши о спокойствии границ российских, – отвечал Тамара, – простительны, как министру посторонней, хотя и дружественной державы, и вы вольны черпать ваши соображения из каких угодно источников, хотя бы и от константинопольских армян. Но мне нельзя принимать поучения, противные наставлениям моего правительства. Сверх того, мне кажется, что обоим нам надлежало бы верить друг другу в чистосердечии по делам взаимным. Держась твердо такого правила, я никогда не отвергал мнений министерства Порты о внутренних и внешних беспокойствах империи, хотя они иногда вовсе не согласовались с мнением моего двора.

При случаях, которые казались нам важными, мы представляли помощь нашу и совет по мере надобности, отнюдь не соблазняясь противными заключениями Порты. Мы почитаем, например, пагубными для империи неповиновение пашей, их междоусобие, и в России вражда одной деревни с другою показалась бы нам делом важным. Я прошу вас, наблюдая в сношениях со мною справедливость, простить двору моему попечение о пограничном спокойствии, кажущееся мнительностью, как у нас прощают спокойствие Порты, представляющееся нам беспечностью.

Я предлагаю презреть нарекание дюжины банкиров армянских, подобно тому, как презрено оно было при избрании Иосифа, и уважить резоны, которые опровергли тогда выбор Даниила. Я прошу не показывать, что Порта раскаивается в уступке высочайшему двору, как в некотором преступлении. Известие о поведении эриванского хана должно принимать с маловерием и судить о нем с справедливою осторожностью, как о местном владетеле, который удаляет от столь важного в земле его звания своего врага и прочит друга. На волю Порты Оттоманской я предоставляю судить о том впечатлении, которое производит на меня рейс-эфенди, потворствующий прихотям цареградских банкиров благовидными поучениями о спокойствии границ российских.

«Не знаю, до чего еще дойдет прение мое с рейс-эфенди, – доносил Тамара, – как неизвестно мне, есть ли другие члены в министерстве турецком, преклоненные банкирами. Между тем стараться буду противиться выбору нового патриарха, пока не узнаю, что оный падет на архиепископа Давида, и не допущать Порту утвердить прежний выбор Даниила отправлением к нему обыкновенных грамот».

Энергические настояния нашего посланника заставили турецкое правительство отказаться от поддержки Даниила, и Порта поручила армянам представить кандидатов на патриарший престол. Банкиры настаивали на избрании Даниила, удвоили предложенную рейс-эфенди сумму и обещали заплатить, вместо пятидесяти, сто мешков (около 50 000 пиастров)[314], но, видя, что влияние России в избрании патриарха столь сильно, что рейс-эфенди не решается взять и этой суммы, принуждены были подчиниться обстоятельствам и представить трех лиц, в числе которых был и Давид. Другими кандидатами на патриарший престол были: архиепископ Барсег и константинопольский патриарх Ованес. Первый считался кандидатом только по старшинству, а второй хотя, по словам Тамары, и был человек весьма достойный, но, как преданный турецкому правительству, не мог быть приятен армянам, жившим в Персии. К тому же Ованес сам исключил себя из числа кандидатов, желая остаться в Константинополе, в кругу своих родственников и друзей.

Таким образом, изо всех лиц только один Давид удовлетворял нашим видам, то есть был таким лицом, об утверждении которого хлопотала Россия. Порта приказала Ованесу приступить, по обычаю, к утверждению Давида патриархом и представить ей немедленно прошение о выдаче ему на новое достоинство берата[315]. Армяне исполнили требование Порты и утвердили своими подписями избрание Давида.

«Много труда стоило, – доносил Тамара[316], – не озлобляя против себя сильных армян, друзей Даниила, довести их добровольно до подписания выборов, привезенных из Эчмиадзина, в пользу соперника его. Дабы выиграть нужное к тому время и не обеспокоить медлением новоизбранного патриарха и друзей его в Эчмиадзине, послал он (Ованес) туда копию полученного от Порты берата, обнадеживая сильным влиянием в правительстве турецком высочайшего двора, а затем, мало-помалу, уговаривал противную партию, извещая под рукою меня о подвигах своих, дабы чрез внушения мои Порте побуждать общество армянское к скорейшему окончанию дела. Не мог, однако ж, совершить оного иначе, как согласись и сам подписать представление об определении Даниила архиепископом в город Муш на границе персидской, в котором существовала прежде знаменитая епархия армянская, давно пресекшаяся.

Здешний патриарх, уведомляя меня о сем втайне, объявил с сожалением, что из оного места Даниил может много вредить покровительствуемому вашим величеством патриарху Давиду. Вследствие чего, на основании прежних письменных и словесных объявлений моих, не оставил я внушить рейс-эфенди, чтобы новые происки сии были уничтожены, и министр турецкий велел патриарху приостановить дело впредь до приказания».

Едва только Тамара добился у турецкого правительства признания патриархом Давида, как составленное Григорием завещание оказалось ложным, и в глазах нашего правительства Даниил получил более прав на престол патриарший.

Эчмиадзинский капитул два раза избирал его единогласно; армяне, жившие в России, Турции и Персии, одобрили этот выбор и охотно признали его главою церкви, но по настоянию России он был устранен, отправлен в Тохат и вследствие того невольным образом подвергнут гонению. Преследование Даниила придавало ему еще большее значение в глазах армян, и общий голос народа был обращен в его пользу. За него стояли константинопольские армяне и эчмиадзинский синод, за него просили императора 283 человека армян, живших в Астрахани, 353 человека, жившие в Кизляре, 77 человек – в Моздоке и 33 человека духовной армянской консистории. Независимо от этих просьб, получено было нашим правительством письмо от находившихся в Эчмиадзине архиепископов и епископов, просивших за Даниила. Они писали, что хотя и приложили свои печати на листе о признании Давида патриархом, но просят не принимать их за действительные, так как сделали это по насилию и истязанию Давида и по угрозам эриванского хана, которого Давид, при посредстве подкупа, имеет на своей стороне[317]. Всегда особенно внимательный к народному голосу, император Александр не мог не обратить внимания на все эти просьбы и при ближайшем рассмотрении всех подробностей дела не мог, по чувству справедливости, не склониться в пользу Даниила.

«Положение дела об избрании армянского патриарха, – писал он тайному советнику Тамаре[318], – с того времени, как поручил я вам у двора константинопольского принять в нем участие, здесь в самых существенных его отношениях переменилось, и стекшиеся с разных сторон о нем сведения дали ему совсем другой оборот.

«Завещание покойного патриарха Иосифа, на коем первое положено было основание к избранию Давида, по ближайшем исследовании, найдено никогда не существовавшим. Возведение его на патриарший престол в Эчмиадзине действительно произведено вооруженною рукой и усилием хана Эриванского.

Народ армянский, не только в странах турецких, но и в России обитающий, призывает на престол Даниила, и прошения ко мне от разных армянских обществ и от самого Даниила достигшие единогласно утверждают сие избрание. Уважения сии в правилах моих столько представляются мне сильными, что не могу я колебаться отступить от той поверхности, которую над расположением турецкого министерства знанием и деятельностью вашею в сем деле вы снискали; и хотя по последним вашим реляциям утверждение Давида на патриаршем престоле должно считать совершенно конченным, но сколько бы право перевеса в выборах армянских патриархов, утверждением сим одержанное, ни казалось для России выгодным, я лучше хочу па сей раз им пожертвовать, нежели пренебречь глас народный и прикоснуться к нарушению справедливости, выше всего мною чтимой.

А потому и поручаю вам объявить министерству турецкому, что соглашаюсь я с Портой на утверждение Даниила патриархом араратским, сколько во уважение причин выше приведенных и хотя поздно, но с достоверностью ко мне дошедших, столько и в знак моего искреннего желания во всех случаях беспристрастно искать истины и на ней основать и поддержать доброе согласие, между нами существующее. Впрочем, благоразумию вашему предоставляю я дать поступку сему весь вид благоприятности, какой по существу своему для турецкого министерства иметь он может, и представить его в надлежащей цене и соответствии к податливости Порты на первое мое желание».

Почти одновременно с этим константинопольские армяне в лице архиепископа Ефрема получили протест от армян, живших в России и укорявших нацию в несоблюдении законов при избрании патриарха.

«Проснись, Константинополь! – писал архиепископ Ефрем[319]. – Проснись и виждь, как от слабости и беспечности нации нашей разрушились основы веры нашей, законы и учреждения наши в театральное зрелище превратились, истинный светильник веры нашей под спудом утаен, разум человеческого рода испорчен и не чувствует он болезни. Что же причиною всем сим неустройствам? Не что иное, как отсутствие любви и единогласия.

Мы, горестные единоверцы, лишившись царства, душевно утешаемся, что имеем в руках наших престол, Христом основанный, престол святого просветителя нашего, коим и славимся во всех нациях. Ныне эта слава соделалась нам поруганием в целом свете. Неужели сила тамошних святых уменьшилась? Нет, но мы сами сделали светозарный дом тот домом разбойников. Горе тебе, Константинополь! Ибо, стоя за правду, единогласно и единодушно утверждал ты договоры быть преемником святого просветителя по избранию всей нации, а ныне ты не народному повинуешься голосу.

Где теперь горестный Даниил! Не Константинополь ли возвел его на степень патриарха? Не по избранию ли всей нации и не по совету ли синодальных архиепископов и всех единогласников пригласили его к верховному патриаршеству всея Армении?.. Неужели прежние раны и напрасные поругания бедному Даниилу не довольны были, что вторичным приглашением всех епископов и единогласников и по избранию всей нации вывезли вы его в Баязет и с того времени, снова муча, обругали его пред лицом целого света.

Константинопольцы! У меня хранятся просьбы всех архиепископов, кои, единогласно и единодушно жалуясь на злого монаха (Григория), вопиют, что веру нашу он к ногам низринул и хочет возвести Давида, чтобы самому быть посвященну в епископы. Но мы присягали пред святым копием и пред святыми мощами кроме Даниила никого не признавать. Ныне же слышим, что и вы, не сдержав прежние слова ваши, воздаете хвалу незаконному (Давиду) и дали уже ему фирман.

Он ли должен быть преемником Христовым, когда, приложа свою печать вместе с другими архиепископами, приглашал Даниила, а потом, имея страсть к славе, битьем и стращанием епископов заставил силой себя помазать. Не благодатный дух, но дух диавольский снисшел на него. С того же дня и поныне он надеется единственно на деньги, растопляет златую и серебряную

утварь святого престола и, не жалея, сорит ее повсеместно ради одной славы. Битьем же устрашает всех как варвар. Константинопольского уроженца Ованеса архиепископа, сего праведного сына, бил он по голове, велел связать и посадить в темницу…»

Письмо это и рескрипт императора произвели самое благоприятное впечатление в Константинополе. Большинство армян было радо такому обороту дел, а рейс-эфенди надеялся на хорошую наживу. Он с особенным удовольствием принял заявление нашего посланника и отвечал, что Порта не замедлит выдать берат прежде избранному Даниилу.

Сторонники Давида протестовали против такого решения. Смирнский архиепископ Мартирос и его последователи просили Тамару, чтобы приказано было армянскому духовенству и народу собраться вновь и рассмотреть, кому из двух соперников принадлежит по праву эчмиадзинский престол.

«Не знаю, – писал на это В.П. Кочубей нашему посланнику в Константинополе[320], – к чему отнести такое несовместное и совсем подобное детской игрушке предложение, да и как вторично собирать всех по одному предмету, когда с достоверностью уже здесь известно, что данные в пользу Давида подписки вынуждены и им верить не должно, и когда – что всего важнее – по всемилостивейшего государя соизволению и по согласию на то его величества султана дан уже и берат на патриаршее достоинство. Почему, не говоря о том более, вашему превосходительству предоставляю тот берат, буде еще не доставлен, стараться доставить патриарху Даниилу, для коего и здесь по высочайшему повелению изготовляется грамота, а о вторичном собрании приметить кому следует, что в оном не предвидится никакой надобности и что все они должны сему патриарху повиноваться, к общей их величеств благоугодности».

Настояния Тамары, желание большей части армян и, наконец, личный интерес рейс-эфенди были причиной, что Порта весьма скоро согласилась устранить Давида и его сторонника архиепископа Ованеса. Утвердив архиепископа Григория константинопольским патриархом, Порта признала Даниила католикосом, или верховным патриархом, всего армянского народа. Император Александр, также утвердив Даниила в звании патриарха[321], повелел Кноррингу убедить эриванского хана пропустить Даниила в Эчмиадзин и защищать его.

«Как данным от его величества султана бератом, – писал император Александр эриванскому хану[322], – армянский архиепископ Даниил, по желанию всего армянского народа и знатнейшего эчмиадзинского духовенства, признан и утвержден в патриаршем достоинстве, на которое, по его прошению, всемилостивейше ему пожалована и от нас такая же грамота, и как следует ему иметь всегдашнее свое пребывание в эчмиадзинской армянской патриаршей обители, находящейся в соседственных нам пределах, состоящей во владении вашем области, то мы уповаем, что ваше высокостепенство, по всегдашней известной нам благонамеренности вашей, не оставите в пределах той области вашей доставлять ему, патриарху, и всему честному его духовенству зависящие от вас: безопасность, дружеские пособия и защиту».

Глава 14

Прибытие архиепископа Григория в Россию. Его интриги и обнадеживание Давида. Переписка последнего с разными лицами. Расхищение Давидом церковного имущества. Прошение его к императору Александру. Письмо Григория. Миропомазание Даниила. Жестокое обращение с эчмиадзинским духовенством. Торжество объявления в Тифлисе утвердительной грамоты Даниилу. Переговоры с эриванским ханом. Интриги Давида в Константинополе. Признание его католикосом. Заявление константинопольских армян. Отправление в Россию архимандрита Эммануила

Посвятив Григория в архиепископы, Давид отправил его в Россию для управления армянскою церковью. В Моздоке он встретил со стороны своих соотечественников полное неудовольствие и нежелание признать его своим пастырем[323]. Подозревая в этом интригу Ефрема, Григорий тем не менее продолжал свой путь, надеясь победить врага и достигнуть своей цели. Приехав в Нахичевань (на Дону), он нашел там имя Давида провозглашенным в звании католикоса и верховного патриарха. Видя, что дела здесь идут удовлетворительно для него и его сообщника, Григорий, желая ковать железо, пока горячо, торопился в Москву, чтоб и там склонить армян на свою сторону.

Прибыв 20 сентября в первопрестольную столицу России, он не встретил там того, что ожидал. Он нашел там архиепископа Ефрема, деятельно хлопотавшего о возведении на патриарший престол Даниила. Григорий узнал, что Ефрем, как глава духовенства всех армян, живших в России, присутствовал при коронации императора, что он осыпан милостями государя и, будучи ему представлен, имел случай доложить императору некоторые подробности по делу избрания патриарха. Видевшись с тремя братьями Лазаревыми[324], архиепископ Григорий убедился, что и они принадлежат к противной ему партии. Чувствуя свое одиночество, но не желая сознаваться в этом, Григорий писал Давиду, что останется ему верным, будет хлопотать об утверждении его патриархом, но для этого ему необходимы деньги, без которых сделать ничего невозможно. По его словам, архиепископ Ефрем и Лазаревы «обратились к императорским вельможам» и при помощи подарков и обещаний достигли до императора.

«Царь, тронутый фальшивым плачем Даниила, – писал Григорий лжепатриарху Давиду[325], – повелел послу Тамаре вас, владыку моего, сменить с патриаршества и возвести в таковой сан Даниила, ибо, сказано в рескрипте, вся нация желает последнего. Хотя я и старался объяснить все необходимое придворным и приближенным ко двору, но ложь наших противников на этот раз оказалась сильнее нашей правды. 5 сего октября воспоследовало о сем высочайшее повеление, и Ефрем торжествует: он отправляет во все концы света письма об этом повелении.

Хотя я также писал послу Тамаре и другим все необходимое, но настоящее императорское повеление такое строгое, что трудно приостановить его. Вот, если бы вы поспешили прислать к императору Карапета варданета (монаха) с прошением, быть может, тогда можно будет надеяться на благоприятный исход сего дела. Вам нужно серьезно подумать об Ефреме…[326]

Если же не поспешите привести эти меры в исполнение (в отношении Ефрема), то знайте, что повеление государя немедленно будет приведено в исполнение, и тогда наши старания пропадут даром. Неужели вы деньги предпочитаете себе? В то время, когда мы не щадили ничего и всюду чинили и клеили, вдруг здесь рвется на нашу погибель…

Не раз я говорил вам: владыко, приготовь подарки царю, а вы все откладывали, и вот последствия. Поспешите хоть теперь сделать то, что следовало сделать раньше. Вы отказались уведомить астраханских армян о моем назначении, вы писали некоторым личностям, что епископского сана я добился силою персидских войск… Я все предаю забвению, ибо пора все это оставить, но знайте, что честь моя принадлежит вам и обратно, а потому подумайте добиться победы… Хотя враги наши и сильны, но я здесь не перестану стараться, уповая на ваши святые молитвы; если же вы поспешите прислать сюда Карапета с прошениями, то и я, воодушевившись, получу энергию и буду хлопотать. Теперь у меня ничего нет, денег ни гроша не осталось, ибо все, что у меня было, все это вместе с сундуком похищено у меня в Осетии. Я лишился не только денег, но и драгоценностей. Поверь, что не имею чем нанять карету, а без денег и на двор не пускают.

Ефрем сияет и гремит против нас, а Даниилов Нерсес не перестает из Константинополя наполнять край наш воззваниями, посланиями и разными письмами. Если б я знал, что Ефрем так усилится, то я не мешкал бы так долго на Кавказе и своевременно предупредил бы его, но теперь он равносилен сатане. Несколько раз пожелал я быть у него, поговорить наедине, но он не только отклонил, но и людей моих не принял. Хотя мало кто любит Ефрема, но в лице двух злейших братьев Лазаревых он находит большую поддержку. Г. Ованес (Иван) Лазарев в параличе, близок к смерти и сегодня или завтра душу свою отдаст дьяволам[327], но оставляет двух злейших братьев. Спеши, владыко, спеши помочь мне каким-нибудь способом, ибо император молод и добр, и его легко склонить на свою сторону… Помогите! Не любите вы серебро выше своей чести и своей особы, ибо не серебро вас приобретает, а вы его.

Пришлите государю и копии с двух писем Кнорринга к вам, а также журнал покойного Иосифа. Донесите государю, что вещи покойного получены вами. Ефрем между прочим гремит, что будто я часть имущества Иосифа израсходовал в Тифлисе, подкупив в пользу патриаршества Давида, а остальную часть поднес хану Эриванскому… И наконец, прошу вас обласкать и привлечь на свою сторону эчмиадзинских епископов, чтоб они сколько-нибудь смягчились, иначе, вам известно, что они сильно вооружены противу вас!»

Советы Григория подействовали на Давида тем более, что и другие лица, ему преданные, убеждали его тоже не стесняться средствами для достижения цели.

«Ты для самого себя жалеешь! – писал Давиду Агаеков из Константинополя[328]. – Сколько есть у тебя денег, не жалей употреблять их, и архимандрита Карапета с несколькими духовными поспеши с большими дарами отправить в Петербург к государю. На завещании (Иосифа) свидетелями подпишутся: один Григорий архиепископ, а другого ты сам найди кого-нибудь. Еще же, владыка мой, по получении сего письма, напиши один лист и на одном дай приложить печати тех медиков, которые были в Петербурге. В нем пропиши, что армянский патриарх помазанный долженствует быть один, другому же быть нельзя. Денег не жалей, сколько имеешь издерживай, а если не имеешь их, то самого себя продай и употребляй деньги: дело сие должно совершиться чрез них. Напиши, что то ложно, чтобы народ армянский желал Даниила; пусть здесь, в Цареграде, станут разбирать сие; кроме четырех амираев, другие никто его не желают, а здесь я, раб твой, разбирать сие буду».

Получив известие из Константинополя, что русское правительство требует от Порты признания патриархом Даниила, и сознавая, что единственный исход – последовать совету своих сторонников и при помощи подкупа стараться достигнуть того, чего нельзя было получить по праву, Давид стал расхищать церковное имущество, надеясь на приобретенные таким образом деньги усилить свою партию. Он посылал тайно по ночам к своему брату драгоценные вещи[329] и на собранный от продажи их капитал снарядил посольства в Петербург и Константинополь. Он писал императору Александру, что Ефрем предъявил министерству ложные бумаги, что Ефрем и Даниил личные враги ему и что для разъяснения обстоятельств дела он, Давид, отправил в Россию архиепископов Карапета и Авраама с указами, дарованными ему от шаха и султана на верховное патриаршество, с единогласными общественными избирательными листами и поздравительными письмами, присланными ему от всей армянской нации, духовных и светских особ.

Давид просил императора разрешить пропустить его посланных в Петербург, принять их милостиво и разобрать: силою и взятками ли он присвоил себе престол, как оклеветали его враги, или же он избран по желанию единоверцев и вообще всех армян, «разным владениям подвластных». Не настаивая на справедливости духовного завещания Иосифа, но и не отрицая его, Давид старался доказать, что избран народною волей, и просил императора даровать ему грамоту, утверждающую его верховным патриархом всего армянского народа[330].

Посланные с этим письмом были задержаны Кноррингом, советовавшим епископам возвратиться в Эчмиадзин[331]. Оставшись в Тифлисе, они нашли возможным отправить прошение Давида к архимандриту Григорию, который и представил его нашему правительству только в половине марта.

«Писание вашего святейшества от 17 января, – сообщал Григорий[332], – на имя августейшего императора, сего месяца в пятый день я получил и сегодня перевожу оное, чтобы с переводом поднести императору. Без перевода же представить его в иностранную коллегию неудобно, ибо, по недоброжелательству ко мне, она или неправильно переведет, или совсем не представит императору. По той причине я спешу сам перевести и при краткой своей просьбе представить монарху.

Владыка мой! те люди, кои дружбу и любовь ко мне имели, теперь отвратились в противную сторону не отчего имаго, как по причине скудости моей. Богу известно, что если бы г. Симон не прибыл сюда, то принужденным нашелся бы я с бесчестием возвратиться отсюда, ибо приятели и доброжелатели мои при первом свидании ожидали от меня подарков, и когда ничего не получили, а Ефрема видя щедрым, – обратились сердцем к нему и языком только изъявляют приверженность ко мне и то от стыда, по причине давней со мною дружбы.

При всем том, благодетель мой, нисколько не страшитесь раздора сего здесь и в Царьграде, от побуждений некоторых последовавшего. Не забудьте, что во время покойного Гукаса (патриарха) оный (раздор) был более, кольми паче соперники были тогда сильны, а нынешние твои соперники совершенно бессильны. Борьба первых продолжалась три года, а ваша, напротив, еще только несколько месяцев продолжается. Имейте твердый дух и не опасайтесь в надежде на предстательство и помощь святых мощей, в ведении вашем состоящих. Не жалейте серебра и злата ради чести своей, поелику все вы можете приобрести, кроме имени и чести, коих, упаси Бог, если лишитесь, никогда более не приобретете. О чем единственно вы и должны с твердостию стараться.

От хана вашего (эриванского) не отставайте; здесь скоро ослабеет и ослабела уже здешняя власть (Ефрема), а наипаче здешний народ не отстанет от святого эчмиадзинского престола и не захочет быть под властью Учкиллисы или монастыря св. Карапета. Если есть способ, напишите письмо Кноррингу и через посредство князя Соломона отдайте ему сумму. От него зависит, как уведомить императора, и как он присоветует хану, так и будет. Поспешите присылкой к нему через князя письма, но так напишите, что когда кончится дело, то столько-то имеете вы ему заплатить. Равно напишите и к генералу Коваленскому, который также знаком князю Соломону; он есть тифлисский гражданский губернатор, меня очень любит, и все обстоятельства, прошедшие и настоящие, ему известны.

Не огорчайтесь, что епископы теперь задержаны; по причине той сие случилось, что у них карманы полны (?). Я от себя писал, чтоб они спешили исполнить необходимое и доставить сюда письма, весьма здесь нужные. С Богом все совершится по желанию вашему.

Дважды писал ко мне князь Соломон сими словами: продай меня, по старайся дать делу благоприятный ход. Переводчики мои доселе не перевели мне оное (выражение), а поелику письма сии писаны на грузинском языке, то мне неизвестно было содержание их, а теперь, усовестись, переводчики мои объявили мне содержание писем князя Соломона. Отчего я несколько успокоился и мог осмелиться войти в долг, а без того, какую бы бедность ни имел, не посмел бы войти в долг. Никто не поверил бы мне, ибо здесь человек, не имеющий денег, равен с дурною собакой, которая нигде в дом не пускается (?).

К Ефрему же не знаю откуда, но дня не проходит, чтобы по три и по пяти тысяч и разные вещи не присылались бы, чем он и ослепляет глаза у всех. Я даже на дневное пропитание не имею, а входить в долг не смею, вспоминая прошедшие несправедливости. Что же касается до труда, то я живота своего не пожалею, как теперь один, так и по приезде епископов, и не для того, чтобы надеялся получить от вас воздаяние, нет, но чтобы светильник отца моего не погас, и что, может, могиле его воздадите вы честь…

Поверь мне, владыко мой, что все приятели мои и друзья удалились от меня, узрев мою бедность, кроме отличных душевно любезных мне Семена Сергеевича (Иванова), астраханской таможни директора, князя Парсега (Василия) и г. Симона, нам верных, кои подобно орлятам летая окружают меня и самих себя посвящают в хранении особы вашей, не жалея собственности своей – да благословит их Бог за это. Недавно Семен Сергеевич, при письме своем, исполненном обнадеживанием, прислал тысячу рублей, коих стало мне на один месяц.

Об обстоятельствах здешних со всею подробностию и об успехе действий моих уведомил я письмом живущего в Константинополе Геворка Агаекова, благодетельного посланника (Тамару) и смирнского архиерея архиепископа Мартироса. Наш протоиерей Стефан с коликою верностию трудится в Цареграде и какие письма посылает в Индию, того перо мое не в состоянии изъяснить; я не упускаю ни одной почты писать к нему и более его усиливать.

Письмо архиерея Мартироса, поелику писано на имя посланника, а от сего последнего сюда прислано, то министры не представили оное императору, но я писал в Константинополь и Смирну, чтобы писали на имя императора и оное ко мне доставили для перевода и поднесения государю.

Я слышал, что Ефрем хочет в сие воскресенье здесь и во всей здешней епархии заставить провозгласить в церквах имя Даниила. Он может все сделать, ибо никто ему не противится; стыд нации, что, прилепясь к сему чернецу, ослепила себя. Четыре человека[333] живот свой и имение положили для Даниила; не четыреста ли у вас таковых есть, кои последнего имущества своего не жалеют, кольми паче ради справедливости и славы нации… Императору донесено, что нация не желает Давида, но Даниила хочет иметь на престоле. Наши письма с трудом доходят до императора по причине недостатка моего. Если бы не то, могло ли бы все сие случиться?

Я удивляюсь, что за месяц вперед доходят сюда известия о всем, что у вас делается. Теперь писано сюда, будто святое копье положили вы в гороховый мешок и отослали в Эривань со множеством золота. Теперь слышу, что Ефрем писал хану письмо. Вы постарайтесь узнать, что в нем писано, и буде найдете что противное, то можете копию с оного мне прислать. Старайтесь только твердо сидеть на своем месте. Государи не свергнут вас против желания нации, а паче если хан не изменит вам. Я также удивляюсь, как может он (хан) оставить своего приятеля, а врага тела и души своей допустить к себе, ко вреду всего дома своего. Нужно, чтоб он поспешил прислать человека к Кноррингу или к императору и оправдать себя против клеветы Даниила и Ефрема, ибо по объявлению их Мамед-хан (эриванский) и Келб-Али-хан (нахичеванский) признаны разрушителями места и престола вашего. Не случилось бы, чтобы войска здешние, по просьбе Датила, пошли на помощь ему и на охранение страны вашей, ибо когда он будет католикосом – все может сделать. И так глуп хан тот, который такого врага, будучи через серебро обманут, внутрь к себе принимает. Прошу вас о сем от меня через мелика объявить для осторожности хану и поклон мой ему изъявить».

Предупреждению этому Григорий придавал большое значение, так как он знал, что еще в феврале месяце заготовлялась утвердительная грамота императора на имя Даниила и наше правительство принимало меры к тому, чтоб убедить эриванского хана принять Даниила в Эчмиадзинский монастырь и содействовать возведению на патриарший престол. Григорию известно было также и то, что Порта согласилась признать Даниила патриархом и отправила к нему фирман султана, которым повелено было баязетскому и другим пашам отдавать Даниилу приличные почести и без письменного разрешения никого из духовных никуда не пропускать.

Получив этот фирман, Даниил решился выйти из выжидательного положения, и 25 мая, близ Баязета, на реке Евфрате, в армянском монастыре св. Иоанна (Учкилисе), он миропомазался при собрании духовенства и в присутствии более 3000 армян.

Происшествие это возбудило со стороны Давида новое преследование духовенства. Пренебрегая уставами церкви и чувством человеколюбия, лжепатриарх жестоко обращался со своими противниками. «Со времен просветителя нашего[334] и поныне, – писали епископы, – еще никогда не было в нации нашей такого первоначальника, который бы столь несправедливые чинил поступки. Он безнаказанно и многочисленные муки день ото дня причиняет бедному нашему единогласию: одних сечет, других в тюрьму заключает».

Имея постоянно при себе персидскую стражу, Давид подозрительных епископов и монахов отправлял в Эривань, где они подвергались телесным наказаниям и затем возвращались в Эчмиадзин, под видом раскаяния. Нераскаявшихся он заключал в темницы, в амбары с ячменем или запирал в отдельных комнатах. Такое положение было невыносимо для духовенства, и однажды монахи с палками и камнями бросились на патриарший дом и освободили заключенных. Затем, собравшись в церковь, все духовенство пред местом сошествия Единородного Сына дало клятву и написало Давиду, что за разные противозаконные и варварские поступки не признает его патриархом и предало анафеме как Давида, так и его сторонников.

На другой день лжепатриарх приказал запереть монастырские ворота, и тогда братия, разобрав стену, целою толпой отправилась в Эривань жаловаться хану и просить о смене Давида и утверждении Даниила. Подговоренный сторонниками Давида, обещавшими большие подарки, хан приказал заковать и заключить в темницу некоторых епископов, а остальных отправил под конвоем в Эчмиадзин, где они и были заперты в своих кельях. «Когда же рассвело, писали потерпевшие[335], то многие из нас кричали из келий: отпустите нас во двор, дабы совершить долг природы и затем вновь можете вас запереть, но никто не хотел нас слушать…»

Имея на своей стороне грубую силу, Давид заготовил хвалебные о себе письма и приказал, чтобы заключенные подписали их. Кто прикладывал свою печать и подписывал, тому возвращалась свобода, а кто не соглашался исполнить этого требования, тот оставался в заключении.

– Долго ли мы будем подписывать ложные бумаги? – спросил епископ Евдокийский.

За этот вопрос он был посажен в яму и выпущен только тогда, когда, просидев 20 дней, заболел и стал просить причастия. Большинство не желало, конечно, испытывать подобных мучений и исполняло требование лжепатриарха, который, заручившись подписями многих лиц на составленных им письмах, рассылал их всюду, как доказательство желания духовенства и народа иметь его своим католикосом. К крайнему огорчению Давида, письма эти не достигали той цели, для которой предназначались, и его сторонники просили денег для подкрепления своих ходатайств.

«Как письмо ваше и наместника, – писал Давиду епископ Степан из Галатии[336], – так равно и общественный лист гарских жителей, и просьбы хану нами получены, но оные ни к чему не пригодились. Хотя бы сто таких писем было, и те бы ничего не помогли без денег. Мы нарочного татарина послали к вам, чтоб употребили всю возможность доставить к нам денег до ста мешков. Буде же вы скажете, что сего нельзя сделать тайно, то я вам на это скажу, что ничего нет у вас тайного, о чем бы здесь весь город не знал. Вы только постарайтесь их доставить ко мне, а как бы гласно то ни было, вас в том винить никто не будет, ибо все удивляются вашей скупости и говорят, что Даниил пока не послал мешками золото и узлами шали, не мог поворотить дела сего. А про вас говорят, что он, будучи сам на месте, пусть продаст всю утварь и все имение престола пусть в заклад положит туркам. Когда престол ему достанется, пусть живет бедно, а если не достанется оный ему, то пусть тот, кто будет, что хочет, то и делает».

Подобных советов давать Давиду было нечего. Мы видели, что он давно уже приступил к расхищению церковного имущества и на вырученные деньги успел добиться того, что эриванский хан запретил духовенству отлучаться из монастыря или отсылать куда бы то ни было письма без ведома Давида, причем объявлено, что уличенному в таких поступках будет выбрита борода и он должен будет заплатить сто туманов (1250 пиастров) штрафа.

Между тем в начале июня в Тифлисе узнали об отправлении Даниилу из Петербурга грамоты императора. Основываясь на сообщении архимандрита Григория[337], сторонники Давида не верили этому и отчасти находили поддержку в правителе Грузии Коваленском, имевшем причину не желать утверждения Даниила. Получив от архиепископа Ефрема уведомление об утверждении Даниила патриархом, тифлисский архиепископ Иоанн хотел отслужить обедню, но архиепископ Карапет, сторонник лжепатриарха, и князь Соломон Аргутинский, при содействии Коваленского, заперли церковные двери и не допустили совершить литургию. Архиепископ Иоанн обратился тогда с просьбой к правителю Грузии дозволить провозгласить Даниила патриархом, но Коваленский отвечал, что по сообщению частного лица разрешить этого не может, пока не получит предписания от генерала Кнорринга. 7 июня предписание это было получено в Тифлисе, и «нужно было глазами смотреть и ушами слушать, – писал Иоанн архиепископу Ефрему, – в каком положении были сердца людей из партии законного патриарха Даниила и беззаконного Давида. Мы воскресшего из могилы благословляли, а они умершего оплакивали». Вскоре после того утвердительная грамота на имя Даниила была опубликована во всех церквах Тифлиса. В день объявления, в церковь во имя Божией Матери был принесен портрет императора Александра I, под которым на подушках были положены: грамота и переводы ее на армянском и грузинском языках. Подняв портрет и подушки, духовенство в полном облачении, с крестами и хоругвями, отправилось в собор и у крепостных ворот было встречено архиепископом Иоанном. В соборе собрались почти все представители русской власти: генералы, офицеры и чиновники; сюда же прибыли многие грузинские князья и собралось множество народа. По окончании литургии прочитана высочайшая грамота, при громе пушечных выстрелов. Вечером в армянском монастыре было устроено угощение народу, и колокольни всех церквей иллюминованы.

Спустя несколько дней после торжества армян Коваленский отправил Даниилу письмо, в котором, поздравляя его с милостью императора, уверял, что утверждение его в сане католикоса последовало будто бы по его ходатайству. Даниил благодарил правителя Грузии и прислал ему в подарок четыре персидские шали и несколько кусков азиатских ситцев. Получив эти подарки, для передачи по принадлежности, архиепископ Иоанн узнал от посланного, что вместе с письмом к Даниилу Коваленский отправил точно такое же и к Давиду, с уверением, что он останется навсегда сильным его ходатаем и чтобы Давид не отчаивался.

Письмо это сделалось известно многим, и в Эчмиадзине говорили во всеуслышание, что наиболее сильная поддержка Давида исходит из Тифлиса. Главнейшими пособниками его были: князь Соломон Аргутинский и тифлисский казначей Иван Бегтабеков[338], человек весьма близкий к Коваленскому. Пользуясь расположением последнего, Бегтабеков и князь Аргутинский уверяли армян, что действуют именем правителя Грузии, а следовательно, согласно с желанием русского правительства.

В справедливости этого убеждало армян еще и то обстоятельство, что Коваленский, под видом просьбы прислать ему целительной воды из колодца монастыря Св. Иакова или и под другими предлогами, несколько раз посылал своих людей к Давиду. Обнадеживая его своею поддержкой, Коваленский настолько убедил Давида в возможности снискать расположение русского правительства, что лжепатриарх не верил самым очевидным доказательствам противного. Давид не обратил должного внимания на то, что в июле Кнорринг отправил в Эривань титулярного советника Гинцаурова с письмом, относительно доставления хану высочайшей грамоты, в которой император требовал возведения Даниила на эчмиадзинский патриарший престол.

«Я ожидаю, – писал Кнорринг в наставлении Гинцаурову[339], – что хан Эриванский, будучи доселе на стороне облекшегося в патриаршеское достоинство Давида, представлять вам будет затруднения в отторжении Давида от настоящей власти; описывать станет, что Давид утвержден уже турецким султаном и Баба-ханом (правителем Персии, впоследствии шахом) и признан всеми сопредельными Эчмиадзину ханами. Не упустит, конечно, прибавить, что и его императорское величество имел прежде желание, дабы был избран в патриархи армянские один из назначенных в завещании покойного Иосифа, и многое прочее; то вы на все долженствуете изъяснить хану, что хотя Давид и получил было от Порты Оттоманской берат на достоинство патриаршее, но как, по ближайшем исследовании, духовная патриарха Иосифа оказалась не заслуживающею вероятия, а между тем глас народа армянского, обитающего в империях всероссийской и турецкой, призывал на престол патриарший Даниила, его императорское величество, основывая всегда дела свои на справедливости, высочайше склонился на удовлетворение единодушного желания армянского народа, и по утверждении Даниила бератом в патриаршем достоинстве от Блистательной Порты, – с чем вместе берат, полученный Давидом, потерял уже свою силу, – признан он, Даниил, в патриаршем достоинстве и его императорским величеством, на что и высочайшая грамота к нему Даниилу, уже воспоследовала, каковою, однако, Давид снабжен доселе не был.

Вообще утверждать хану, что Даниил признан уже твердым образом в патриаршем достоинстве, что на введение его в обитель патриаршую в Эчмиадзин есть высочайшая воля, что как хан почитаем был всегда приверженным к скиптру всероссийского самодержца, то и теперь его величество уповает несомненно, что хан покажет опытом свою преданность. За всем тем уверить хана, что у меня хранится по делу сему высочайшая за собственноручным его императорского величества подписанием грамота, но что оная мною теперь удерживается в отвращение, дабы скрытые какие-либо недоброжелатели, безвременно увидев ее у него, могли обнесть его напрасно пред Баба-ханом; но что, впрочем, коль скоро хан допущение Даниила в Эчмиадзин положит на мере[340] и обяжется доставлять ему, патриарху, зависящие от него дружеские для безопасности пособия и защиту, учинив все сие к особливой его императорского величества благоугодности, получит от меня и вышеупомянутую высочайшую грамоту».

Эриванский хан встретил Гинцаурова весьма приветливо и просил прислать грамоту.

– Она будет к вам доставлена, – отвечал Гинцауров, – как только ваше высокостепенство дадите несомненное уверение, что будете оказывать патриарху Даниилу подобающее его сану уважение и водворите его в Эчмиадзине.

– Для меня Даниил и Давид одинаково равны, – говорил хан, – и если я до сих пор оказывал предпочтение последнему, то согласовался с настоянием русского начальства в Грузии.

– Кого вы разумеете под именем начальства?

– Правителя Коваленского, который в своих сношениях со мною каждый раз напоминает, что он руководитель всех дел, и чтоб я ни к кому другому, кроме его, не относился. Он не перестает ходатайствовать за Давида. Я всегда за счастье считал быть достойным милости его императорского величества и за удовольствие быть в дружественных сношениях с русским начальством и потому никогда не думал быть поставленным в такое положение.

Мамед, удивляясь, что русские единовременно просят за двух архиепископов, говорил, что не знает, кому верить: Коваленскому или Кноррингу, и для определения действительного желания русского правительства просил поторопиться присылкой к нему грамоты императора Александра I. Хан уверял Гинцаурова, что искренно желает и готов исполнить волю государя, но, подкупленный Давидом, не мог отказаться от его поддержки.

«Ваше превосходительство, – отвечал он Кноррингу, – изволили писать о патриархе Данииле, дабы я также имел старание об утверждении его в Эчмиадзине, на что сим почтеннейше донести имею: находящийся ныне в Эчмиадзине патриарх избран от общего согласия, о чем небезызвестно турецкому и персидскому дворам, да и в законах сего обряда есть такое постановление: доколе избранный патриарх жив, то не можно его лишить достоинства и места».

Такой ответ ободрил Давида, и он стал действовать еще решительнее. Лжепатриарх отправил значительные подарки Баба-хану и послал в Константинополь тифлисского уроженца епископа Степана с 300 мешками золотой монеты. Давид просил Шериф-пашу Ахалцихского и других оказать ему содействие в столице султана, обещая вознаградить их хлопоты деньгами и подарками.

Прибыв в Константинополь в сопровождении чиновника эриванского хана, Степан остановился у своего приятеля и единомышленника армянина Агаекова, служившего в русском посольстве и бывшего одним из главных агитаторов в пользу Давида. Сторонники последнего распустили слух, что от архимандрита Григория из России получено письмо, в котором он пишет, что император согласился уже утвердить Давида, приказал сослать в Сибирь архиепископа Ефрема, а его, Григория, назначил архиепископом всех армян, живущих в России.

Слуху этому многие поверили, и интрига шла тем успешнее, что наш посланник в Константинополе Тамара если не покровительствовал явно партии Давида, то смотрел на ее деятельность сквозь пальцы. Имея прежде несколько столкновений с Даниилом, когда тот был титулярным константинопольским патриархом, Тамара был его противником и втайне сочувствовал Давиду.

Действуя через визирского казначея армянина Пилипоса Арпириана, Агаеков и епископ Степан поднесли визирю 30 тысяч рублей и представили ему, что законы религии воспрещают армянам сменять патриарха, если он уже помазан, и повелевают оставлять его на пастве до кончины. Визирь убедился этими доводами, а более всего деньгами, и 21 октября последовали два султанских указа: один о признании патриархом Давида, а другой – о смещении титулярного патриарха Григория и о назначении на его место опять Ованеса, сторонника Давида[341].

Вслед за тем запрещено было в константинопольских церквах упоминать имя Даниила, а смещенного Григория приказано отослать в Учкиллису, и когда он туда прибудет, то отправить его вместе с Даниилом в Эчмиадзин. Распоряжение это произвело весьма сильное впечатление на константинопольских армян, и на вопрос их о причине такой перемены Порта отвечала, что Давид прежде был утвержден в этом достоинстве и уже владеет эчмиадзинским престолом. Точно такой же ответ был сообщен и нашему посланнику Тамаре, который, донося об этом, присовокуплял, что, не имея будто бы на этот случай особых инструкций, он удержался от всяких объяснений с Портой[342].

Бездеятельность нашего посольства имела весьма вредное влияние на последующие события, и партия Давида стала возрастать. Наместник нового константинопольского титулярного патриарха, архимандрит Андрей, составил избирательный лист на имя Давида и, обходя духовных и светских, заставлял подписывать свои имена и прикладывать печати. Армяне долго противились, но, опасаясь гонений и грубого насилия со стороны турецкой власти, решились подписать лист, содержание которого указывало, что подписавшие его сделали это по принуждению.

«Великий султан турецкий, – сказано было в этом документе, – вторично возобновил берат и фирман, утвердил оные на имя его (Давида) и на имя Ованеса, патриарха константинопольского; нам же должно пребывать под властью в покорности и не противиться вопреки воле Божией против повеления великого турецкого султана, чтобы не потерпеть бедственного наказания, духовным от Бога, а светским от здешнего государя».

Исполнив таким образом желание турецкого правительства и зная, что избирательный лист этот передан нашему посланнику, константинопольские армяне решились отправить в Петербург архимандрита Эммануила, чтоб объяснить нашему правительству, что избрание Давида сделано ими по принуждению.

«Теперь церковь наша, – писали армяне, – уподобилась обиталищу лисиц (?). Когда на эктиньях упоминают имя Давида, то слышащие оное из церкви уходят. Патриарший же дом наш сделался жилищем янычар, чтоб устрашить неимущих (приверженцев Даниила), дабы подписали согласие и приложили печати в пользу Давида… По неимению начальника, мы теперь как овцы без пастыря, или как младенец без родителей».

Глава 15

Насильственное отправление Даниила в Эчмиадзин. Письмо генерала Лазарева эриванскому хану. Положение Даниила в Эчмиадзине. Интриги Давида в Тифлисе. Участие в этом правителя Грузии Коваленского. Принудительное отречение Даниила в пользу Давида. Переговоры Лазарева с посланным эриванского хана

Прежде чем письма константинопольских армян достигли до Петербурга, в Эчмиадзине совершились весьма крупные события.

Получив известие, что Порта склонилась на его сторону, Давид потребовал от паши Баязетского выдачи Даниила; паша отвечал, что исполнит это не прежде, как получит обещанную сумму. Давид отправил в Баязет 75 мешков денег, и тогда Датил должен был оставить свое убежище в Учкиллисском монастыре и приехать в Баязет, где ему было объявлено, что по поводу последовавшего от Порты утвердительного фирмана на сан патриарший Давиду и по повелению султана он, Даниил, должен быть передан эриванскому хану. Даниил протестовал против такого самоуправства, но был силою отвезен сначала в Эривань, а потом и в Эчмиадзин, где и передан в руки Давида.

В ноябре приехал в Тифлис посланный Даниилом архиепископ Минае с миром для раздачи его в армянских монастырях и церквах, находившихся в Грузии. Он сообщил, что злополучный патриарх находится в заключении и подвергается разным притеснениям со стороны Давида и что эриванский хан принял все меры, чтобы Даниил не мог сноситься с русским правительством.

Рассказ этот возбудил всеобщее негодование армян, и представитель их в Тифлисе, архиепископ Иоанн, обратился к Коваленскому с просьбой внушить эриванскому хану, чтоб он оказывал Даниилу почести, подобающие его сану[343].

– До меня это не касается, – отвечал Коваленский, – обратитесь к генералу Лазареву, командующему здесь войсками и управляющему делами по политической части.

Лазарев исполнил желание архиепископа Иоанна и отправил в Эривань дьячка соборной армянской церкви Гавриила с письмом к хану.

«Получив сего числа сведение, – писал Лазарев[344], – что патриарх всего армянского народа Даниил, удостоенный на сей священный сан высочайшею его величества предварительною грамотой и высочайшим покровительством, прибыл в пределы владений вашего высокостепенства, то и надеюсь я, что в оных его святейшеству оказываемы будут подобающие сану его почтение и уважение, тем паче что сим подвигом вы докажете истину всегдашнего желания вашего быть достойным высочайшего покровительства, неоднократно вашим высокостепенством изъявленного».

Прежде чем отвечать на письмо, хан прислал в Тифлис своего посланного, который предъявил «требования, предосудительные для Грузии». Лазарев принужден был, конечно, отказать, и посланный отправился обратно, исполнив, впрочем, главное поручение, на него возложенное. Пред отъездом он был у Коваленского, которому от имени Давида обещал значительную сумму, если он поддержит его и будет содействовать к утверждению в патриаршем достоинстве. Коваленский был не прочь воспользоваться таким предложением и отправил в Эривань персиянина Алла-Верды, жившего в Тифлисе. Под предлогом переговоров с ханом относительно торговли Алла-Верды должен был отвезти письма Давиду от его единомышленников, с уверением, что он найдет в Коваленском сильную поддержку и ходатая об утверждении его патриархом.

Одновременно с возвращением Алла-Верды из Эривани приехал в Тифлис и дьячок Гавриил, не привезший никакого ответа и объявивший Лазареву, что при свидании с ним хан вел себя двулично и уклончиво.

– По содержанию письма генерала, – сказал хан Гавриилу, – я посоветуюсь с Келб-Али-ханом (нахичеванским) и другими чиновниками и тогда дам ответ.

– Вам должно быть известно, – заметил Гавриил, – сколь велик и силен султан турецкий, но и тот исполняет желание русского императора. А как есть уже высочайшая воля, чтоб армянским патриархом был Даниил, а не Давид, то исполните ли вы это? Эчмиадзинский монастырь принадлежит армянам, патриарх всегда избирается народною волей, утверждается императором, а так как Даниил утвержден последним и избран народом, то согласны ли вы признать его патриархом?

– Русский император и султан турецкий равны между собою, – отвечал хан. – Султан дал фирман на патриаршество Давиду, и если русский император убедил султана выдать новую грамоту Даниилу, тогда и я согласен признать его патриархом.

– Султан уже давно согласился на избрание Даниила и, следовательно, согласием этим уничтожил фирман, выданный Давиду.

– Это справедливо, но я отправил в Константинополь своего посланного, который везет новый фирман Давиду.

Отпуская Гавриила, хан обещал дать ответ после совещания со своими чиновниками и с Келб-Али-ханом. Последний советовал подарить Даниилу халат и признать его патриархом.

– Стоит ли для одного монаха, – говорил хан Нахичеванский, – противиться воле императора?

– О Данииле нет повеления государя, – отвечал Мамед-хан, – я достоверное получил о том известие из Тифлиса[345].

Известие это заключалось в том, что Алла-Верды привез письмо Бегтабекова к мелику Априаму, в котором тот писал, что утверждение Даниила патриархом не составляет вовсе желания русского правительства и «Государевой воли на то нет», а что это только интриги тифлисского архиепископа Иоанна.

Мамед-хан Эриванский поверил безусловно этому сообщению, и положение Даниила значительно ухудшилось, тем более что между его противниками и правителем Грузии завязалась тайная переписка и работа в пользу Давида.

«Мы теперь содрогаемся между смертью и жизнью, – писал Даниил архиепископу Иоанну[346]. – Требует от нас письмо, какое сам хочет; мы же, изнеможенные, должны писать по воле его (Давида) и подписываться так: Даниил архиепископ единогласник св. Эчмиадзипа. Мы думаем, что скоро заставят писать к августейшему императору в таком смысле, что поелику я стар и болен, то охотно поручил патриаршество мое такому-то. Такого же рода письма заставляют писать и к тебе, к архимандриту Минасу и к Ефрему архиепископу, многотрудящемуся брату моему. Но все, мною писанное, есть воля принуждающих…

Не продолжаем далее; извещаем только, что мы еще живы.

Если случится нам умереть, то умрем в надежде на Господа Иисуса Христа; если же будем жить, то не престанем со благоволением прославлять Его имя, что удостоил нас быть мучимыми. Еще же прошу не обвинять нас, что мы не купили самих себя ценою, что сочли полезнее умереть, а не хотели собранные во имя Христа и на украшение храма Его подаяния употребить на приобретение кратковременной и горестной жизни».

Еще ранее получения этого письма, именно 11 декабря, в Тифлисе узнали, что к архимандриту Карапету прибыл из Эчмиадзина посланный от лжепатриарха Давида с письмами и бумагами. Армянский архиепископ Иоанн просил Коваленского об отобрании этих бумаг, что и было исполнено в ту же ночь тифлисским комендантом, вместе с архиепископом Иоанном. Запечатавши в один пакет и приложив к нему свою печать, Иоанн передал их коменданту, а тот отвез их к Коваленскому.

– Что мне делать теперь с ними? – спрашивал Иоанн на следующее утро Соколова[347].

– Ехать сию же минуту к правителю (Коваленскому), – отвечал тот, – и просить, чтобы пакет с перехваченными бумагами, вашими печатями запечатанный, был при вас у правителя распечатан.

Иоанн отправился к Коваленскому, а после обеда возвратился опять к Соколову и рассказывал ему, что когда он приехал к правителю, то тот не хотел его принять и просил приехать на следующий день. Иоанн требовал непременного свидания, и Коваленский должен был согласиться.

Принимая архиепископа в своем кабинете, Коваленский спрашивал о причине его приезда. Иоанн просил распечатать при нем те бумаги Давида, которые были отобраны от Карапета. Коваленский указал на свой стол, на котором бумаги эти лежали уже распечатанными. Не найдя там двух писем, адресованных к князю Соломону Аргутинскому и армянину Ивану Бегтабегову, архиепископ сказал о том Коваленскому. Коваленский отпирался и уверял Иоанна в том, что писем к этим лицам вовсе не было в запечатанных бумагах.

– Так как все бумаги, – заметил Иоанн, – были пересмотрены мною у Карапета в присутствии полицейского чиновника и запечатаны моею печатью, то приличие требовало бы в присутствии моем их и распечатать; тогда, конечно, я нашел бы тут и недостающие два письма.

При этом архиепископ высказал свое удивление относительно путешествия в Эчмиадзин и обратно в Тифлис того дьякона, который привез бумаги Карапету. Иоанн напоминал Коваленскому, что он сам приказал содержать этого дьякона под арестом за участие в тайном возмущении народа к непризнанию Даниила законным патриархом.

– Я выпустил его из сожаления, – отвечал шутя Коваленский.

– С каким же видом и пропуском он выехал из Тифлиса и опять сюда возвратился? – спросил Иоанн.

Коваленский не отвечал; но спустя несколько дней оказалось, что билет был выдан правителем, и в нем написано: «дьякон Степан, цареградский житель, возвращается в свое отечество». По предъявлении билета Коваленскому он разорвал его и бросил в камин.

Архиепископ Иоанн упрекал его в двуличии и обвинял в поступках, противных высочайшей воле. «Правитель сим огорчился и требовал от архиепископа объяснения дерзости сей, который не обинуясь представил, что в октябре месяце он письменно относился с просьбой, чтобы по его внутреннему в Грузии начальству повелено было армянскому духовенству, в Грузии обитающему, быть в полной от него, архиепископа, зависимости и повиновении, как викария патриарха Даниила, высочайшею грамотой в сем сане утвержденного».

Иоанн напомнил Коваленскому о решении императора Александра I, сообщенном как ему, так и всем пограничным начальникам, чтоб армянское духовенство не пропускать через границу иначе, как с письменными видами от патриарха Даниила.

– Что с остальными бумагами делать? – спрашивал в ответ на все это Коваленский.

Архиепископ просил передать их ему, для отправления в Санкт-Петербург к Ефрему, епархиальному архиепископу всех армян, обитавших в России. Коваленский не согласился, однако же, на это, а отдал их коменданту, своему родному племяннику, для прочтения их вместе с Иоанном.

В этих бумагах было воззвание Давида, в котором тот, уверяя, что в Константинополе употребляются «сильнейшие» ходатайства для удержания его, Давида, в сане патриарха, просил «все общество армян, в Грузии обитающих, не впадать в заблуждение от злых внушений Даниила, посредством архиепископов Иоанна и Минаса делаемых, но употреблять с своей стороны старательство у высочайшего двора российского, дабы он, Давид, получил от оного утверждение».

– Какое употребление из этих бумаг сделаете вы теперь? – спросил Иоанн коменданта.

– Так как правительству, – отвечал тот, – известно их содержание, то можно раздать по адресам.

– Конечно, вы избираете самый лучший способ для произведения явного возмущения в народе[348], который и так уже в расколе. По мнению моему, бумаги эти должно сохранять правительство, если неугодно отдать их мне, до тех пор, пока последует высочайшее повеление на признание нынешнего лжепатриарха Давида законным патриархом.

Комендант согласился, и бумаги были отнесены опять к Коваленскому для хранения.

«Архиепископ мне признался, – пишет Соколов, – в своем опасении, чтобы сии возмутительные бумаги, старательством князя Аргутинского и армянина Бегтабегова, не были действительно выпущены в народ. Хотя я его и старался уверить о невозможности того, но мысленно согласуюсь, что сие быть может, основываясь на подозрительном поступке правителя, что он распечатал, в отсутствие архиепископа, конверт с бумагами, сам отдал письма князю Аргутинскому и армянину Бегтабегову, как уже то известно по разглашению их самих, в том смысле, что они, будучи сильно покровительствуемы правителем, презирают следствие действий врагов Давида».

Бумаги были, однако же, розданы по адресам; но неудача, их постигшая, заставила сторонников Давида принять другие меры к беспрепятственной переписке с находившимся в России архимандритом Григорием. Князь Соломон Аргутинский, Иван Бегтабегов и Мирабов согласились отправлять на свой счет нарочных чрез Баку в Астрахань к директору астраханской таможни Иванову с тем, чтоб он немедленно пересылал их к Григорию.

Князь Соломон Аргутинский писал последнему, что скоро от армянского общества будут доставлены документы о раскаянии и отречении Даниила и об избрании Давида. Проделка эта не удалась, потому что ранее этого письма были известны подробности принуждения Даниила к подписанию разных писем, бумаг и актов. Принуждение это сопровождалось разными истязаниями, которые Даниил долгое время переносил с терпением, но наконец вынужден был согласиться на подписание акта отречения.

«По смерти патриарха Гукаса, – сказано было в этом акте, – когда я, Даниил архиепископ, был на патриаршем престоле в Цареграде, все прелаты эчмиадзинские и собрание армян, грамотой, утвержденною многими печатями, избрали католикосом всех армян меня или архиепископа Иосифа.

Иосиф старанием своим в северных странах (в России) достиг моей ссылки и тем легко успел обратить на себя избрание. Между тем как я, освободясь от ссылки, прибыл в Тахат, а он – в Тифлис, приключилась ему смерть, и он в духовном завещании назначил после себя католикосом Давида.

Посему тифлисское собрание в грамоте своей, утвержденной многими печатями, избрало и предложило помянутого Давида прелатам эчмиадзинским, а сии, по вдохновению Божию, согласись с ними, посвятили его католикосом всех армян, что утверждено после фирманами оттоманской и персидской власти и грамотой от народа армянского с единодушного согласия и многими печатями утвержденною. Но как мы прежде были призваны на сей престол, то, раздражены будучи его посвящением, намерены были восстановить другой престол и, пошед в место, называемое Учкиллиса, в провинции Бакреване, приняли посвящение и сверх того освятили миро. После, искренно раскаявшись в таковых наших поступках, отправились в Эчмиадзин целовать святые места и чистую десницу преблаженного католикоса Давида и просить у него прощение, ибо познали вину нашу против св. престола и Богом избранного патриарха.

Итак, ныне сим всенародным писанием изъявив истинное мое раскаяние, объявляю притом, что посвящение мое и освящение мира были преступлениями против св. престола и достойного помазанника Божия и против правил древних отцов, а потому неправильно, поелику Учкиллиса в Бакреване не была законным престолом, но я по высокомерию своему захотел восстановить сей престол против эчмиадзинского. И того ради раскаянием моим уничтожаю все то и объявляю сим писанием, что всякий, кто по примеру моему снова вздумает посвящаться там в католикосы, да будет отлучен (от церкви), как посвященный, так и посвящающий.

Сверх того, объявляю, что отныне впредь желаю лучше посвятить свою жизнь помышлению о спасении души и потому обещаюсь не только при жизни пастыря нашего (Давида), но если моя жизнь долее продолжится его жизни, не желать и не домогаться достоинства католикоса, и если другие меня к тому возбуждать будут, то не приму. В знак совершенного раскаяния налагаю проклятие на все то, что писал для извещения о моих поступках против св. престола и избранника Божия, и, призывая во свидетели Бога и истину святой Троицы, с совершенным раскаянием говорю: согрешил пред Богом, св. престолом и достойно избранным католикосом всех армян».

Отречение это, подписанное Даниилом и многими другими епископами, было тотчас же разослано повсюду, и, опираясь на него, Давид надеялся добиться признания его Россией в достоинстве патриарха. В утверждении же тегеранским двором Давид не сомневался. Принятые Баба-ханом подарки и значительные суммы, переданные в разное время эриванскому хану, были для него верным ручательством. К тому же Мамед-хан считал Даниила приверженцем России и, следовательно, человеком, далеко не сочувствовавшим его видам. Стремясь к независимости и в большинстве случаев не признавая власти слабого персидского правительства, Мамед нуждался в поддержке и содействии главы армянского духовенства, имевшего влияние не только на большую часть подвластного хану населения, но и на армян, живших в соседних провинциях. Вот причина, почему эриванский хан так настаивал на утверждении патриархом Давида, и лишь только узнал о состоявшемся отречении Даниила, тотчас отправил с подарками в Тифлис своего посланного с поручением разведать об образе мыслей представителей русской власти: генерала Лазарева и Коваленского.

Посланный прибыл в столицу Грузии 31 декабря, а в день нового года, поздно вечером, явился к Лазареву мулла с объявлением, что чиновник эриванского хана Мегмед-Али-бек, до поездки своей в Тифлис, был у сардара Пир-Кули-хана с донесением, что русское правительство настоятельно требует возведения Даниила на патриарший престол. Так как Давид утвержден уже фирманом султана, то, по словам Мегмеда, хан и поддерживает его, тем более что если Даниил будет утвержден патриархом, то все армяне перейдут на сторону России. Пир-

Кули-хан не высказал ни одобрения, ни порицания и заявил, что по делу избрания армянского патриарха он донесет Баба-хану. Такой неопределенный ответ заставил эриванского хана предполагать, что тегеранский двор, не отдавая предпочтения ни тому ни другому лицу, намерен в своих поступках сообразоваться с желанием русского правительства и, быть может, отдаст предпочтение Даниилу. Всегда двуличный и коварный, Мамед, желая выйти из затруднительного положения, поручил своему посланному сказать генералу Лазареву, что ожидает инструкции от Баба-хана.

Предуведомленный о цели приезда Мегмед-Али-бека, Лазарев принял его на другой день нового года.

– Хан, свидетельствуя вам свое почтение, – сказал персиянин, – просит о продолжении дружбы.

– Я за честь себе поставляю сохранять дружбу, – отвечал Лазарев, – и от хана зависит продолжить ее исполнением высочайшей воли и поступками, свойственными спокойному и доброму соседству.

– Когда существовало Грузинское царство, то и тогда хан был в приязненных с ним отношениях, а тем более теперь, когда Грузия состоит в подданстве России. Хотя хан имеет над собою властителя в лице шаха (Баба-хана), но считает за удовольствие оставаться с Грузией в дружелюбных отношениях.

– Я давно привык признавать хана добрым соседом, но с некоторого времени он поступками своими доказывает противное. Во-первых, не исполняет воли его величества о признании Даниила патриархом, и, зная, что он утвержден в этом сане грамотой русского императора, не только не оказывает Даниилу должного уважения, но, напротив, дозволяет делать ему обиды. Во-вторых, хан дает убежище в своих пределах лицам, враждебным России, – выгнанному из Ахалциха Шериф-паше, который всегда привлекал в Грузию хищников, и, наконец, я первый раз слышу, что хан признает над собою власть шаха Персии, тогда как сам искал покровительства русского императора.

– Русское начальство в Грузии, – отвечал Мегмед, – само предлагало хану признать Давида патриархом армянского народа, хан согласился, и Давид получил утвердительный фирман султана.

– Хотя это и справедливо, – заметил Лазарев, – но после, по желанию императора, султан утвердил патриархом Даниила.

– Первейшие армяне в Эривани хлопочут, чтобы по фирману, прежде данному, удержать патриархом Давида. Хан, будучи ими убеждаем, не хочет признавать Даниила. Что хан в этом случае не руководится ни интересом, ни злобой, служит доказательством то, что когда Даниил находился в Баязете, то хан, узнав о покушении на его жизнь, приказал отправить его в Эчмиадзин. Получив же ваше письмо, призвал к себе Даниила, подарил ему халат и дает монастырь, в котором он будет архиепископом.

Лазарев заметил посланнику, что имеет точные сведения, зачем хан призывал Даниила[349], знает о насильствах, ему сделанных под видом сохранения от опасности, и считает долгом заметить, что патриарх армянского народа может быть признан в этом сане только тогда, когда утвержден русским императором.

– Я должен просить вас, – прибавил Лазарев, – донести хану, что за все оскорбления, нанесенные Даниилу, он должен будет дать ответ не словесный или письменный, но подвергнет себя гневу его величества и будет раскаиваться.

– Хан повинуется высочайшей воле, будет оказывать Даниилу полное уважение и признает его патриархом, когда удостоверится, что есть на то воля государя. Шериф-паше хан дает убежище отнюдь не с теми мыслями, чтобы затевать что-либо ко вреду Грузии, а принимает его как гостя и человека несчастного, которому желает оказать помощь и вновь поставить пашой Ахалцихским. Хан поручил мне ходатайствовать у русского начальства в Грузии, чтоб ему не было в том препятствия, и дозволено было войскам эриванским пройти чрез Грузию к Ахалциху.

– Этого дозволено не будет, – отвечал Лазарев. – Таким намерением хан обнаруживает нерасположение к Грузии и делает поступок, неприличный доброму соседу.

– Почему же вы оказываете помощь карсскому паше, который не соблюдает дружелюбных обязанностей с ханом Эриванским, и препятствуете моему хану наказать карсского пашу?

– Карсский паша подданный союзного государя, сохраняет с Россией дружбу и обязанности спокойного и благонамеренного соседа и тем обязывает нас оказывать ему взаимно приязнь и вспомоществование.

В заключение своих слов генерал Лазарев заметил, что не обещаниями чрез посланных хан может надеяться заслужить высочайшее покровительство, но точным исполнением воли императора и дружелюбными поступками.

– Хан ничего более не желает, – ответил уклончиво персиянин, – как быть достойным милостей императора. Часто случалось, что шах требовал свыше мер возможности, и тогда хан всегда избавлялся от его требований одним средством – заявлением, что он имеет сильнейшего в свете соседа, русского императора, к которому и прибегнет с искательством защиты.

– Тем удивительнее, – заметил Лазарев, – нынешнее поведение хана и его надежда на шаха.

При прощании посланный просил принять подарки в знак дружбы, но Лазарев отвечал, что примет их тогда, когда хан будет исполнять высочайшую волю.

– Хан мой крайне обидится таким отказом, и я уеду с огорчением.

– А я считаю за обиду, – отвечал Лазарев, – когда хан, нарушая обязанности благонамеренного соседа и оставляя в забвении все мои советы в течение трех лет, присылает теперь мне подарки.

– Подобные же подарки, – заметил наивно Мегмед, – я привез и правителю Грузии Коваленскому; он с удовольствием их принял.

Лазарев все-таки отказался, но обещал написать письмо, чтобы не подвергнуть посланного ханскому гневу.

В день свидания посланного с генералом Лазаревым было перехвачено ответное письмо мелика Априама к Ивану Бегтабекову.

«Что вы предлагали, – писал мелик[350], – святейшему патриарху Давиду иметь тайную дружбу с г. Коваленским и прислать ему вина, Сорочинского пшена и другое, извольте знать в точности, что как святой монастырь построен не в тайном месте, так и святейший патриарх не тайно существует; это всем известно и смело проповедуется между всеми армянами, то почему же он должен тайно вести дружбу с Коваленским? Если он есть истинный приятель, то должен свое усердие предъявить явно, за что и получит тогда принадлежащие и достойные его особе подарки; но чтобы то было не тайно, а явно, ибо тайна как нас от разноплеменных приведет к стыду, так и его, Коваленского, от единоверцев своих…

Вникните же хорошенько в то, что я вам пишу. Для чего делами упредили, и в каком положении остаются они, ибо избранный быть патриархом (Даниил) находится в ногах святейшего патриарха Давида, со всепокорностию и преданностью и со всеми его дезертирами (?). Уже копия с фирмана привезена ныне, так завтра и подлинный привезется, потому что с ним Григорий архимандрит, который был в Царьграде патриархом, уже в Эрзеруме. Тогда-то все сказки, слухи и злоба уничтожатся, а потом и не для чего им будет иметь с нами тайное дружество, ибо оно нам не нужно. Но если хотят святейшему нашему оказать дружбу, то поистине и явно».

Между тем, собираясь уехать из Тифлиса, Мегмед-Али-бек, встретившись на Мейдане (в то время площадь тифлисского предместья) с памбакскими агаларами, высказывал им свое сожаление, что генерал Лазарев не принял подарков, говорил, что он сделал это потому, что хан не исполняет воли императора и не соблюдает дружественных отношений. Случившийся при этом Бегтабеков пригласил к себе как Мегмеда, так и агаларов. Объявив им, что Давид утвержден султаном, Бегтабеков просил персиянина не огорчаться отказом Лазарева.

– Я уверяю вас от имени правителя, – сказал он, – что рассказы Лазарева о гневе императора несправедливы. Здесь всеми делами управляет Коваленский, и даже войска делают свои передвижения по его же повелениям. Коваленский, как правитель, пользуясь милостию его величества, может все сделать по своему желанию. Пусть эриванский хан не вдается в обман и не страшится того, что говорит Лазарев; советую только сохранять дружбу с Коваленским, поступать по его советам и стоять твердо в своем намерении относительно признания патриархом Давида, а не Даниила.

Слова Бегтабекова не убедили его гостей, и памбакские агалары советовали посланному не верить Бегтабекову с Коваленским, а положиться на слова генерала Лазарева[351]. Мамед остался в раздумье, на чьей стороне должна быть правда…

Глава 16

Положение дел при назначении князя Цицианова главнокомандующим на Кавказе. Инструкция, ему данная, относительно избрания патриарха. Меры, принятые им для восстановления Даниила на патриаршем престоле. Письмо графа Воронцова и ответ на него хана Эриванского. Деятельность Давида. Письмо его Италийскому. Окружное послание архиепископа Ованеса к армянам. Воззвание князя Цицианова к армянам Эриванского ханства

Прибытие в Россию архимандрита Эммануила и доставление Тамарою берата Порты на патриаршество Давиду, просьбы армян в пользу Даниила и, наконец, ходатайство Давида и его сторонников разобрать беспристрастно, имеет ли он право на патриарший престол, – все это значительно усложняло вопрос об утверждении патриарха. Не имея возможности лично убедиться, на чьей стороне большинство армян, и не желая обидеть ни той ни другой стороны, император Александр готов был согласиться на отстранение обоих претендентов и на избрание третьего лица.

«Вашему сиятельству, – писал граф Кочубей графу Воронцову[352], – известны все обстоятельства по недоразумениям, происходящим касательно армянских патриархов Давида и Даниила, спорящих между собою за престол эчмиадзинский. Его величество, усмотрев о разных новых к тому относящихся происшествиях из писем, мною всеподданнейше поднесенных, высочайше повелеть изволил снестись с вашим сиятельством, дабы вы возложили на министра его величества в Константинополе разведать, действительно ли раздор о патриаршем престоле существует между армянскою нацией, и если сие подлинно так есть, то чтоб он приличным образом и с соблюдением всякой меры, в противоположность прежних наших по предмету сему подвигов, отозвался к министерству оттоманскому, каким бы образом прекратить было можно, по взаимному предварительному обоих дворов сношению, в нации армянской вражду. Его Величество не отдален, – если удержание Даниила в патриаршем достоинстве неудобно, – согласиться на удаление его, с тем, однако же, что и Давид не останется в Эчмиадзине и что третий будет избран безо всякого принуждения обоих дворов в патриархи на основании прежних примеров и утвержден потом будет обоими дворами».

Предположение это, однако, не состоялось, и с назначением главнокомандующим войсками на Кавказе князя Цицианова решено было поручить ему расследовать о степени расположения армянского народа к тому или другому лицу.

«Относительно патриарха сего, – сказано в рескрипте князю Цицианову[353], – нужно будет на месте исследовать обо всех обстоятельствах разделения, так сказать, всей нации армянской между партии его и патриарха Давида, соперника его. Вскоре по вступлении моем на престол первый признан мною в сане его и по предложению моему признан также и Портою Оттоманскою, а потому и поручаю вам покровительствовать упомянутого патриарха, початая меру сию приличною к сохранению должного почтения к державе, постановлению сему споспешествовавшей. Но ежели бы, паче чаяния, нашли вы, что патриарх Даниил действительно, как соперники его представляют, нации армянской неприятен и что удержание его на престоле эчмиадзинском важные неудобства для края того произвести может, то я ожидать буду от вас обстоятельного извещения и купно с ними усмотрений ваших, каким образом с достоинством империи иной порядок вещей установлен там быть может.

Впрочем, армяне, яко народ промышленный и имеющий в руках своих всю торговлю сей части Азии, заслуживают особенного вашего внимания и защиты, ибо при угнетении его (армянского народа) в Персии сомнения быть не может, чтобы множество народа сего не основалось в Грузии, коль скоро почтут они себя обеспеченными порядочным устройством правительства».

По прибытии в Георгиевск князь Цицианов узнал, что Даниил взят эриванским ханом под стражу и содержится в неволе.

– Пока Шериф не будет опять ахалцихским пашою, – говорил эриванский хан, – до тех пор я не освобожу из-под ареста Даниила.

Князь Цицианов тотчас поручил генералу Лазареву сообщить хану, что за жизнь патриарха Даниила и за все оскорбления, ему наносимые, он должен будет дать ответ не словесный или письменный, «а на самом деле, и что будет раскаиваться о несовместном упорстве своем»[354].

Посланный с письмом Лазарева князь Орбелиани был принят ханом холодно, навстречу ему был выслан незначащий чиновник, «и меня поставили, – доносил Орбелиани, – как лезгинского посланника, в дурной квартире»[355]. Тем не менее посылка эта принесла некоторый результат, и угроза так подействовала на хана, что Даниил был освобожден, и по приезде князя Цицианова в Тифлис он получил уже от него письмо, которым тот, благодаря за ходатайство, извещал главнокомандующего об облегчении его участи.

6 февраля князь Цицианов отправил к эриванскому хану Министерства императорского двора графа Воронцова, квартир-мейстерской части капитана Чуйку и князя Орбелиани.

Посылая с ними письмо канцлера графа Воронцова эриванскому хану, главнокомандующий поручил капитану Чуйке описать дорогу, заметить местоположение и род укреплений Эриванской крепости, «для будущих движений, буде бы силою нужно было подкрепить» наши требования[356].

«Его величество мой всемилостивейший государь высочайше соизволил мне указать, – писал граф Воронцов эриванскому хану[357], – объявить вам, что как он, великий император, так и Оттоманская Порта, ближние вам соседи, нисколько не сомневаются, что ваше высокостепенство не токмо оставите все невместные требования Давида и сообщников его, ищущих неправильно вашей защиты, но что, напротив того, обратите все ваше внимание к Даниилу, дадите всякое вспомоществование к благолепному прибытию его в Эчмиадзин[358], с довлеющею его сану

почестью, и облечете его в ту власть, которую все католикосы имели… Таким поступком можете вящше утвердить высочайшее моего всемилостивейшего государя и его величества султана турецкого к вам расположение и благоволение, а противным со стороны вашей подвигом всякая соседственная держава может считать себя оскорбленною».

К этому письму была присоединена и просьба главнокомандующего употребить содействие к утверждению Даниила в сане патриарха, ныне ему дарованном двумя императорами, и тем отвратить гнев от «Севера и Востока» за противоположный сему поступок. «После гласа и воли, – писал в заключение Цицианов, – столь высокомочных повелителей да умолкнут разные толки пресмыкающихся их подданных, кои, может быть, доселе и ваше высокостепенство поставляли в недоразумение, о восстановлении которого идет дело».

Ни письмо графа Воронцова, ни просьбы князя Цицианова не убедили эриванского хана, и Мамед отказался исполнить требование русского правительства.

«Хотя крайне желал я, – отвечал он графу Воронцову, – выполнить повеление вашего сиятельства, но, сверх чаяния, в обстоятельствах помянутого Даниила встретились великие затруднения, по причине коих помочь ему не в состоянии. При кончине бывшего патриарха Иосифа, случившейся в Тифлисе, некоторые из почтеннейших тамошних особ, по желанию находящихся в Грузии русских начальников, приехали сюда и домогались, дабы по завещанию того патриарха в преемники ему утвержден был архиепископ Давид. Также и от армян, обитающих в областях турецких, присланы были сюда за подписанием их просьбы о том же епископе Давиде.

Почему, в уважение желания русских начальников и в удовлетворение просьбы армян, имел счастие представить о том дворам турецкому и персидскому и просил их об утверждении Давида в патриаршем сане. От обоих тех дворов пожалован ему берат и фирман, по силе коих вступил он по их обряду в управление армянскою церковью. После от его величества султана дан другой берат, коим повелено находившегося в областях его патриарха Даниила, связав, отвезти в Эчмиадзин и поручить Давиду.

Хотя ныне ваше сиятельство и изволите давать поручение, но рассудите сами, в состоянии ли я после вышесказанного настоять вновь у вышеупомянутых дворов об отрешении Давида и о возведении на место его в патриархи Даниила? Если против воли и вельмож обоих тех дворов я о том представлю, то, конечно, навлеку на себя их негодование. В рассуждение чего никак не могу я на то решиться, а буде его императорскому величеству угодно, чтобы помянутый Давид был отрешен и восстановлен на его место Даниил, то ему весьма легко написать о том прямо его величеству султану. Что касается до меня, то я в оное дело мешаться не смею, а потому и приказания вашего сиятельства исполнить не в состоянии, в чем и прошу, меня великодушно извинив, не иметь никакого гнева».

Князю Цицианову Мамед-хан писал, что готов признать Даниила патриархом, но с условием, чтобы русское правительство признало и ввело в Ахалцих недавно изгнанного оттуда Шериф-пашу, нашего злейшего неприятеля, сторонника Давида и только что объявленного Портой изменником и бунтовщиком. Такое, по словам князя Цицианова, «несовместное с рассудком требование и ослушание» не могло остаться без наказания, и я, писал главнокомандующий[359], «не предвижу надежнейшего способа, как употребить силу оружия, которое не далее как в апреле намерен я перенести в область Эриванскую».

Главнокомандующий был намерен, как только гористые места, лежащие на пути, обнажатся от снегов, следовать в Эривань, с шестью батальонами, возвести Даниила на патриарший престол, наказать Мамед-хана Эриванского за его упорство и оставить в крепости гарнизон в том случае, если армянское купечество согласится, как обещало, снабжать его провиантом. Бремя это для экспедиций на Эривань князь Цицианов признавал наиболее удобным и благоприятным. Дагестан и вообще все горские жители, стесненные русскими войсками, должны были помышлять не о набегах, но о собственной защите. Баба-хан, «столь страшный в Персии, но к военному делу совершенно неспособный», был занят волнениями в Хоросане и не мог подать помощи пограничным с нами ханам и владельцам, искавшим поэтому или покровительства, или союза с Россиею. Одним словом, положение наше в Закавказье было тогда таково, что, по мнению князя Цицианова, «три полка комплектных пехоты, один полк регулярной кавалерии, в пополнение войск, в распоряжении моем находящихся, и сто тысяч серебром, единовременно вверенные мне на чрезвычайные и непредвидимые расходы, поставили бы меня в положение действовать наступательно и, по благоуспешном покорении Эривани, пройти в Нахичевань, а оттуда в Шушу и тем самым из предполагаемого занятия границ по Куру и Араке выполнить главную часть со стороны Персии в течение сей же кампании»[360].

Предвидя грозу, эриванский хан приготовлялся к обороне, запасался провиантом, собирал войска и намерен был противиться, если бы русское правительство захотело силой водворить Даниила в Эчмиадзине. Давид также делал необходимые распоряжения на случай движения русских войск. Он писал в Константинополь, что русские намерены прибыть в Эчмиадзин, но не для того, чтоб оставаться там, а забрать всю святыню и вместе с Даниилом возвратиться в Россию. Под предлогом сокрушения о падении престола Давид просил константинопольского патриарха Ованеса выхлопотать у Порты фирман, разрешающий ему, когда начнется война, отправиться на жительство в Учкиллису или монастырь Св. Карапета.

В ответ на это он получил от своих друзей не только успокоительные, но и обнадеживающие письма, Давиду писали, что Тамара отозван в Петербург, где получил высшее назначение, а на место его посланником в Константинополь назначен А.Я. Италинский, «человек хороший» и готовый будто бы поддержать лжепатриарха. Перемена эта, в глазах сторонников Давида, имела весьма важное значение: они надеялись иметь поддержку в Константинополе и в Петербурге.

«Посланника Тамару, – писал Давиду Степан Арютинов[361], – вызвали для определения на место Сергея Лазаревича (Лашкарева), который есть правитель дел, касающихся Грузии, и член двора императорского во втором собрании совета. Но посланник Тамара не согласился на то, почему и определен он в главное правительства собрание, где присутствуют двенадцать человек, от коего все прочие присутственные места зависят и которое именуется сенатом. Сие случилось к благополучию св. престола и собственно вашему. Нужно написать к нему поздравление, в коем упомянуть нечто об обстоятельствах владельцев ваших и о прочем, чтобы чрез то подать ему повод объясниться с императором о вас и доказать, что вы верны его империи, тогда не будет в вас сомневаться по словам врагов. Если вы сие сделаете, то я надеюсь, что посланник Тамара окончит сию распрю тем, что либо дастся вам грамота, или позволено будет прибыть, туда посланным от вас».

В случае если бы последних разрешено было отправить в Россию, приверженцы Давида просили его снабдить их деньгами.

«Не время теперь жалеть деньги, – писал Оглуев[362], – чрез них все вперед пойдет. Вы видите, что они (приверженцы Даниила) все сделали чрез деньги, и знаете, что кроме издержек Ефрема они более 500 мешков употребили, но все на ветер, а наши издержки с успехом».

Чтобы вернее достигнуть цели, Давиду советовали написать приветливое письмо Италийскому, не оставлять при Данииле архиепископа Нерсеса, а бывшему константинопольскому патриарху Григорию обрить бороду[363]. «Из Петербурга Григорий пишет, – присовокуплял Оглуев, – что Ефрем думает вывезть Даниила в Тифлис; остерегайтесь и старайтесь не упустить его из рук. Если он будет в Тифлисе, то злейшие дела родятся; Нерсеса отделите от него, лучше будет».

Получив такого рода предупреждения и наставления, Давид предал еще более строгому заключению своего соперника и вместе с тем просил заступничества Италийского, так как прошения его не достигают до императора Александра.

«Мы просим от его величества той милости, – писал Давид[364], – чтобы, милосердуя о нас, бедных, благоволил, по содержанию грамот от нас и от народа присланных, рассудить или отправил бы к нам нарочного лично разобрать запутанное дело и узнать одобрение собраний и народа. Тогда его величество, получив обстоятельное и верное донесение, рассудит по своему праволюбию, оправдать ли нас и осудить Ефрема, да будет всегда благословенна его воля, которой мы совершенно предаемся. Просим токмо не подавать веры писаниям некоторых беснующихся и лживых людей, но большинству голосов народа, и вследствие того позволить нам власть получить то, о чем просим… Если угодно его величеству, чтобы католикосы сменялись, хотя сие противно нашим законам и нравам, зачем письменно не объявить нам такового повеления своего, ибо мы, рабы Христовы, всегда молим о дражайшем здравии его величества».

Передавая это письмо нашему посланнику в Константинополе, титулярный патриарх Ованес присоединил к нему и свое окружное послание, подписанное многими лицами, для доставления его в Петербург. Послание это, отправленное в Эчмиадзин и разосланное большинству представителей армянского народа, имело целью выставить несомненные права Давида на патриарший престол.

«Божественный Учитель, – говорилось в послании[365], – Им же утверждаемся и славимся, рек в святом своем слове: не судите на лица, но суд праведный творите. Убеждаем вас войти в беспристрастное исследование свойств и дарований католикоса Давида и Даниила епископа; рассмотрите, кто из них двух достойнее, миролюбивее, кротче, благоразумнее, обходительнее, великодушнее, терпеливее, рассудительнее, сановитее, просвещеннее, сладкоглаголивее и кому более преданы вельможи и чернь? Мы не отвергаем достоинств епископа Даниила, но желаем знать, кому свойственнее быть верховным патриархом, и ежели провидением Божиим предизбран Давид, то ужели мы должны противиться воле Бога в угодность непотребных мятежников?

Почему сим и объявляем, что не довлеет нам избирать нового католикоса; что признаем истинным, священнейшим католикосом Давида, а не иного кого; что все грамоты, писанные от общества нашего, были непринужденные и что отправленные в Россию от имени нашего письма суть подложные и ухищрением Ефрема и Эммануила сочиненные, и потому заклинаем вас употребить силу и власть для усмирения мятежного сего духа».

Послание это вместе с прошением Давида было получено в Петербурге 1 июля 1803 года, и так как, по донесению князя Цицианова, не было сомнения, что большинство армян желает иметь патриархом Даниила, то просьбы его противников и были оставлены без последствий. В Константинополе же с нетерпением ожидали ответа, «и буде до конца сего месяца (сентября), – писал Агаеков[366], – никакой милости не будет объявлено, то вы должны разуметь, что дело тяжелеет и опасность предстоит». Он советовал Давиду еще раз попытать счастия и отправить посланного в Петербург, но непременно с деньгами, без которых, по его словам, там сделать ничего невозможно. Агаеков говорил, что тифлисские жители и все сообщники Ефрема донесли «северной державе», что Даниил верен ей, а Давид нет, то и следует последнему, в доказательство своей верности, написать что-нибудь о положении адербейджанских владельцев или же о шахе их. «Видно, что они сомневаются в вас, – присовокуплял Агаеков, – и потому оставляют без внимания все сильные бумаги ваши; если бы не то, зачем бы так противиться: ведь Даниил не в родстве с ними».

Советы эти уже не действовали на Давида, так как пред его глазами совершились такие события, которые не давали ему надежды удержаться на престоле. Настойчивый образ действий Цицианова, его требование о непременном восстановлении на патриаршем престоле Даниила и слухи из Грузии, что русские войска готовятся к экспедиции на Эривань, крайне беспокоили как эриванского хана, так и Давида. Видя в Данииле причину собирающейся грозы, Мамед-хан вытребовал было его к себе в Эривань, но потом снова передал его в руки Давида. Последний, посадив Даниила на лошадь, самым бесчестным образом привез в Эчмиадзин и заключил в глубокую яму. Все считали его заживо погребенным, и князь Цицианов принужден был обратиться к армянам с весьма энергическою прокламацией. Предупреждая их, что намерен силой добиться возведения Даниила на патриарший престол, главнокомандующий требовал, чтоб эчмиадзинское духовенство, армянские мелики и народ оказывали ему должное уважение, и предупреждал, что виновные будут наказаны русским оружием.

«Я, не желая вам столь несчастного жребия, – писал князь Цицианов[367], – советую возыметь попечение о спасении самих себя сохранением высокопречестнейшего Даниила католикоса в невредимости и в приличных сану его почестях; в противном случае не я, но вы будете виноваты в совершенной погибели вашей, и когда восчувствуете достойную по делам вашим месть, тогда раскаяние ваше не поможет столь жалостной участи вашей, имеющей постигнуть вас за упорство некоторых лишившихся разума и понятия людей.

Опомнитесь! Я призываю вас к собственному вашему благу; хан ваш начальник не есть вашего закона, не есть христианин, то и неудивительно, что он прелестью злата и драгоценных каменьев богатого эчмиадзинского монастыря, расхищаемых лже-патриархом Давидом в подкрепление его козней, столь дерзостно поступает с сим почтеннейшим старцем и главою Христовой церкви армянской. Ему, яко магометанину, и закон повелевает гнать христиан; а вас, единого Христа с высокопречестнейшим католикосом Даниилом исповедующих, что к тому понуждает?

Мамед-хан, потребя жизнь его высокопреосвященства в удовлетворение лжепатриарха Давида, совершает веление своего закона, а вы должны дать отчет на страшном суде за предательство, подобное Иудину, сегодня воспоминаемое. При всех сих страданиях и потерянии, быть может, жизни, его высокопреосвящество, быть может, возгласит со Христом: Отче, отпусти им, не ведят бо что творят! Но что вам будет за то? Мамед-хан при приближении моем с войсками, подобно джарцам и белоканцам, уйдет яко святотат с богатствами, и вы, и дома ваши останутся на жертву мечу и пламени. Опомнитесь, повторяю вам, не погубите душ ваших, коль оне не прельщены еще змиею; сообразите кротость правления христианского с лютостью магометанскою; измеряйте тиранство последнего и терпимость первого, – вы увидите, что наше есть в подражание Христовых правил – во святом Евангелии начертанных, а их, в правилах противных.

Одумайтесь и убойтесь! Что я вам говорю, то есть слова не на единой бумаге, но слова, имеющие совершиться прежде, нежели наступающая луна совершит свой месячный круг; вы увидите, что сотоварищи ваши, отсель вас соблазняющие, говоря, что высокославные российские войска не имеют веления достигнуть до вас, доведут вас до последней гибели, новое сие уже поздно будет; вы падете под стопы воинов, и гробы ваши останутся неоплаканными».

Большинство армян не могло, конечно, принять непосредственного участия в выборе патриарха и относилось к этому вопросу безразлично; лица же влиятельные и та часть духовенства, против которого было направлено воззвание, не только оставались глухи к словам князя Цицианова, но, напротив того, усилили еще гонение против Даниила и его партии.

25 мая 1803 года Давид приказал звонить в колокола и привести Даниила пред толпу собравшегося народа.

– Вот тот, – сказал лжепатриарх, – которого вы считали уже мертвым, – еще жив; теперь насыщайтесь зрением; он должен скоро умереть.

– Твой покровитель, – сказал Давид, обращаясь к Даниилу, – бороды не имеет, и ты должен быть подобен ему.

Давид приказал обрить Даниилу голову и бороду.

– В таком образе подобает тебе быть, – заметил с насмешкою лжепатриарх и приказал отвести свою жертву опять в заключение[368].

С покорностью судьбе переносил Даниил тяжкие страдания и, надеясь на заступничество императора Александра, ожидал скорого прибытия русских войск. Между тем, занятый сначала устройством дел в Грузии, потом военными действиями против лезгин, покорением Ганжинского ханства и, наконец, присоединением к России Мингрелии и Имеретии, князь Цицианов не мог оказать помощи Даниилу ранее половины 1804 года.

В июне этого года главнокомандующий потребовал, чтобы эриванский хан возвел Даниила на патриарший престол, а Давида доставил к нему в Тифлис. «Сия была причина моего разрыва с вами, – писал он, – сия же будет причиной спасения или погибели области Эриванской – другого средства к примирению я не знаю».

Хан молчал, а князь Цицианов, еще 1 апреля, приказал Саратовскому полку выступить из Моздока в Грузию и стягивал к Тифлису все полки, назначенные в состав отряда, оставляя на постах самое ограниченное число войск, необходимых для защиты границы.

Глава 17

Положение наше в Закавказье в политическом и военном отношениях. Известия о сборе персидских войск и приготовлениях Баба-хана к вторжению в Грузию. Эриванский хан приготовляется к обороне. Интриги царевича Александра. Переписка его с разными лицами с целью вызвать волнения в Грузии

Край, подведомственный России за Кавказом, состоял в то время собственно из Грузии и только что покоренного ганжинского ханства (переименованного в Елисаветпольский округ). Небольшое пространство этих двух владений было окружено: с севера и северо-востока осетинами, ингушами и владениями хана Аварского; с востока лезгинскими вольными обществами и владениями кубинского и текинского ханов; с юга к нему прилегали Карабагское и Эриванское ханства, а с запада турецкие владения и только что присоединенное царство Имеретинское. Из этого перечня соседей видно, что наши войска должны были быть всегда в оборонительном положении от вторжений и хищничества. Хотя большая часть этих народов и изъявила покорность России и заключала с князем Цициановым союзные договоры и условия, но мы видели, как сохранялись эти договоры и условия. Можно ли было в будущем положиться на покорность вынужденную и обещания нечистосердечные?

Лезгины беспокоили Кахетию и, переходя в Ахалцих, делали набеги на Карталинию. На преданность имеретинского царя также нельзя было положиться, как то и оказалось впоследствии.

С востока и юга, кроме наблюдения за движениями персиян, необходимо было наблюдать за сопредельными ханами, поведение которых было весьма сомнительно. Сверх того, обитатели подвластных нам татарских дистанций, или округов, при каждом разрыве нашем с Персией действовали по внушению и в пользу последней и тем заставляли иметь за ними самый бдительный надзор.

При таких-то обстоятельствах князь Цицианов думал не только взять Эривань, но и утвердить владычество России между двумя морями, Черным и Каспийским, поставив реку Араке границею между Россиею и Персиею.

Какими же средствами думал главнокомандующий привести в исполнение такое предположение?

В распоряжении его и в Закавказском крае находились полки: Кавказский гренадерский, 9, 15 и 17-й егерские, Тифлисский, Кабардинский, Саратовский и Севастопольский мушкетерские, с их артиллериею (в которой было всего 24 орудия). Кавалерия состояла из Нарвского драгунского и донского казачьего полка, разбросанного по разным постам.

В начале 1804 года войска эти были расположены: на правом фланге, в Карталинии, стоял 9-й Егерский полк[369]. Центр войск, расположенных в Грузии, находился в Сомхетии и Мтиулете. Тифлисского полка один батальон с двумя орудиями стоял в крепости Цалке. Он должен был охранять границу со стороны Ахалциха и служить для прикрытия учреждаемой там таможни; один батальон того же полка расположен был в Памбаках, для защиты границы со стороны Эривани и для содержания памбакских татар в повиновении. Три роты с орудием охраняли горные промыслы в Борчалинской дистанции; одна рота с орудием стояла в Думанисах, для обеспечения восстановляемых там разоренных деревень и заводимых вновь поселений. 17-й егерский полк с тремя орудиями составлял гарнизон Елисаветпольской (Ганжинской) крепости и оборонял весь округ того же имени.

Получив, в конце апреля, сведение о сборе персидских войск за Араксом, князь Цицианов отрядил для усиления Елисаветпольского гарнизона один батальон Севастопольского мушкетерского полка с двумя орудиями. Шефский батальон и две роты мушкетерского батальона содержали караул в Тифлисе и занимали два важных поста: в Гартискаро и Саганлуге. Из них первый, находясь в пункте, в котором соединялись два главных сообщения с Россиею и Черным морем, охранял большую дорогу от беспрерывных разбойничьих покушений лезгин, осетин и других горских хищников. Саганлугский же пост служил для наблюдения за покушениями и движениями лезгин и татар, подвластных Грузии. Остальные две роты Севастопольского полка были поставлены в Анануре, дабы содержать в повиновении горские народы: тушин, пшавов и хевсур. Левый фланг занимал Кахетию, где, для обороны от дагестанцев и для удержания в повиновении джарцев, расположен был, вдоль по Алазани, 15-й егерский полк и два батальона Кабардинского полка с их орудиями, а в деревнях: Гавазе, Кварели, Пшавели, Матаны и при Маданском ущелье стоял третий батальон Кабардинского полка с орудием.

Таким образом, в экспедицию против Эривани можно было отрядить самое незначительное число войск. В состав отряда были назначены: Кавказского гренадерского полка три батальона; два батальона 9-го егерского полка, из коих две роты должны были остаться в Сураме; два батальона Тифлисского мушкетерского полка, бывшие в Цалке и Памбаках, и три батальона, вызванные нарочно для этой экспедиции с Кавказской линии. Кавалерию составляли: четыре эскадрона Нарвского драгунского полка и три сотни линейных казаков, вызванных с Кавказской линии. Кроме того, по приглашению князя Цицианова, грузинские князья, с своими дворянами и людьми, составляли около 800 человек милиции; при отряде было всего двенадцать орудий.

Эриванский хан, проведав о приготовлениях к экспедиции, заискивал расположения князя Цицианова и своими письмами старался высказать преданность к России. Под видом предупреждения, а на самом деле с угрозою, Мамед-хан писал князю Цицианову, что Баба-хан намерен вторгнуться в Грузию, и приказал ему также готовиться для совокупного с ним действия против русских.

«Сим объявляется Мамед-хану Эриванскому, – отвечал на это князь Цицианов, – что на глупые и дерзкие письма, каково было ханское, с прописанием повеления словами льва, а делами теленка Баба-хана, сердаря, россияне привыкли отвечать штыками, а потому, чтобы оный хан ожидал сего рода ответа в свое время, и призвал бы на помощь войска неустрашимого государя государей испытать силы с купцами[370], недавно Ганжу из-под сильной руки его вырвавшими, яко товар персидских материй. О чем присланный от него в Ганжу персиянин может ему пересказать подробно, ушедший оттоль переряженным в женское платье»[371].

Послу эриванского хана Неджеф-Али-беку главнокомандующий дал выписку «для памяти», в которой между прочим писал:

«Я никогда не лгал и в целый год пребывания моего здесь, кажется, доказал, что вывезу царскую фамилию, разорившую Грузию междоусобною войною, и вывез; сказал, что покорю Джарскую провинцию, и покорил; сказал, что Ганжу возьму, и взял; сказал, что введу в российское подданство Мингрелию, оставляя владельца при его правах, и ввел. Говорю, что то же сделаю и с Имеретиею, и сделаю. Говорю, что поставлю патриарха Даниила на патриарший престол, и поставлю, а Давиду обещаемый всесильным и великим моим государем императором пенсион доставлю, и доставлю. Говорю, что Эривань заставлю платить мне дань, и заставлю. Говорю, что из Эривани возьму аманата, и возьму.

Я не словами стращаю, а штыками действую и делами доказываю. Я войска, мною командуемые, не называю по-персидски бесчисленностью звезд, но когда приду с ними в Памбаки, то никакого условия не приму и то же сделаю, что с Ганжею. Я требую следующего, и не начну переговоров, доколе хан, твой господин, не возгласит Даниила патриархом и не пришлет Давида в Тифлис, по воле его императорского величества коему никакого зла не будет сделано, в чем Богом живым заклинаюсь.

Тогда пришлю я к хану Эриванскому высочайшую грамоту, на имя его состоявшуюся, о восстановлении Даниила и о доставлении Давида, коему великий и всесильный государь император обещать изволил безбедное содержание и жалованье. Тогда пришлю посольство с грамотою; тогда приму поверенного от хана, господина твоего, для постановления статей, на коих будет принят во всероссийское подданство и покровительство хан Эриванский, с утверждением его и его потомства по старшинству колена на ханстве Эриванском.

Тогда определено будет, сколько войска поставлено будет на защиту Эриванской области от врагов, Баба-хана сардаря. Тогда отправятся туда оные войска, тогда хан эриванский должен будет дать по оному постановлению аманата, платя Грузии такую дань, какую платил ей прежде, и тогда блаженство его и целость его рода и Эриванской области народа утверждено будет на твердом основании и на самом деле, а не словами, как от Баба-хана»[372].

Получив такой ответ, эриванский хан находился в самом затруднительном положении. С одной стороны, он опасался участи Джевад-хана Ганжинского, а с другой, боялся вторжения в его владение полчищ Баба-хана, имевшего причины быть недовольным ханом и не доверять ему. Будучи некогда наставником Баба-хана и по ходатайству матери его определенный правителем Эривани, Мамед-хан с первых же дней своего управления стал добиваться независимости и думал воспользоваться тем, что персидский владетель сам еще был непрочен на иранском престоле. Войдя в сношение с нахичеванским Келб-Али-ханом, недовольным на царствующий в Персии дом из фамилии Каджаров за то, что был лишен зрения по приказанию Аги-Магомет-хана, оба владельца положили действовать единодушно и при первой возможности отложиться от властителя Персии. Сомнительное и двусмысленное поведение некоторых подвластных Баба-хану правителей отдельных областей заставляло его быть чутким и не слишком доверять их покорности.

Повелитель Ирана скоро понял виды и намерения ханов Эриванского и Нахичеванского и потому, лишь только усмирил волнения во внутренних своих провинциях, он решился привести и их к покорности. Неприязненные действия против России давали Баба-хану средство убедиться в поведении ханов Эриванского и Нахичеванского и, в случае сомнительной их верности, заменить другими, более ему преданными. Мамед-хан знал, что при предстоящих действиях Баба-хан не минует Эривани, и потому с замирающим сердцем смотрел на собрание персидских войск вблизи его владений. В апреле получены были сведения, что Аббас-Мирза прибыл в Тавриз с 20 000 или 30 000 войск, где присоединил к себе 2000 человек, бывших под начальством Пир-Кули-хана, который, будучи послан на помощь ганжинскому хану, узнав о падении Ганжи, остановился в Тавризе.

Сосредоточивши в этом пункте все свои силы, Аббас-Мирза намерен был отправить один отряд, под начальством своего родственника Сулейман-хана, к Шуше, а сам с главными силами следовать к Эривани и затем с разных сторон вторгнуться в Грузию. Для лучшего успеха в своих действиях Баба-хан рассылал фирманы и подарки к лезгинским владельцам, текинскому и шемахинскому ханам, приглашая одних и приказывая другим быть готовыми для совокупного с ним действия против русских.

Властитель Персии писал им, что выступит из Тегерана непременно 10 апреля и намерен следовать к Ганже и в Грузию и что все не повинующиеся его власти будут жестоко наказаны. Баба-хан грозил наказать Ибрагим-хана Шушинского за то, что он не подкрепил своими войсками Джевад-хана (ганжинского) и что не повинуется власти и приказаниям повелителя Ирана. Эриванскому и нахичеванскому ханам приказано было собрать войско и явиться с ним в Тавриз, а в противном случае надеть на себя крест (то есть принять христианство) и не оставаться в своих владениях. Такое приказание смутило обоих ханов. Нахичеванский Келб-Али-хан, будучи в распре и несогласии с сыном Баба-хана, готов был скорее склониться на сторону России, чем действовать заодно с персидским шахом.

– Я человек слепой, – говорил Келб-Али-хан, – и лучше предаться России, чем быть у шаха Персидского, который, овладев Эриванью, неминуемо должен мне отрубить голову.

Мамед-хан также неохотно исполнял повеление Баба-хана. По многим причинам он мог предполагать, что его приглашают в Тавриз для того, чтобы оставить в этом городе и свергнуть с ханства, а быть может, и лишить жизни. Предпочитая оставаться в своих владениях и предоставить свой жребий будущему, Мамед-хан укреплял Эривань и собирал всех жителей в крепость, требуя, чтобы каждый имел при себе: по два литра пороху, одну меру свинца и достаточное количество провианта. Из каждой семьи он брал по одному заложнику, или аманату, с его женою и детьми, объявляя, что если остальные братья передадутся неприятелю, то находящиеся у него заложники будут повешены. Он также призвал к себе патриархов Даниила и Давида в Эривань и отдал их обоих под стражу[373].

Не доверяя армянам и вообще христианам, Мамед-хан приказал всем таким жителям окрестных деревень, числом более 2000 человек, переселиться временно, до окончания войны, в Карсский пашалык. Бедные поселяне должны были покинуть свои жилища, свое недвижимое имущество и в самый короткий срок собраться в дальний путь. Хотя им и обещано было возвратить все убытки, сопряженные с подобным переселением, но они мало рассчитывали на исполнение данных обещаний. Собравшись со всем своим имуществом и скотом, навьюченным пожитками, и составив один общий караван, армяне, 17 мая 1804 года, отправились в путь под предводительством двух своих старшин, Ованеса и мелика Исаака. Им запрещено было приближаться к русским границам и вообще проходить по таким местам, где они могут быть захвачены нашими войсками.

Как и следовало ожидать, они не исполнили приказаний хана и направились к урочищу Абарани, а оттуда через разоренную деревню Алягань перешли в Памбаки, находившиеся тогда во власти России. Путешествие их было сопряжено с большими затруднениями. При ненастной погоде, обремененные семейством и не имевшие крова, переселенцы подвергались многим лишениям. Преследуемые сначала посланными эриванского хана, требовавшего, чтобы они не входили в границы русских владений, а вернулись назад, потом настигнутые персиянами, ворвавшимися в Памбаки, армяне отбивались от неприятеля, уходили от него, избирали окольные пути, скрывались в ущельях и труднодоступных местах. В схватках с неприятелем переселенцы потеряли большую часть своего имущества и, после долгой кочевой и скитальческой жизни, только 10 сентября достигли до Тифлиса, где им тотчас же было отведено место для поселения и оказано возможное подобие для хозяйственного устройства[374].

Так совершилось переселение в пределы России 2000 армян, удаленных из отечества из предосторожности, чтобы они, при вторжении персиян в Эриванское ханство, не перешли на сторону русских. Лишившись столь значительной части своих подданных, Мамед-хан Эриванский заперся в крепости, где и ожидал приближения персиян. Из всех полученных с разных сторон сведений можно было вывести то заключение, что войска персидские действительно собирались, хотя цель их сбора не была еще выяснена окончательно. Достоверно было только то, что передовой отряд поручен Аббас-Мирзе, а главные силы находились под начальством самого Баба-хана, надеявшегося собрать под знамена до 60 000 человек[375]. Цифра эта казалась страшною и пугала многих грузин, не привыкших к такому ополчению, которое, по их словам, может увлечь «с собою горы и долы».

«Не слыхано и не видано такого числа колеблющего землю войска, – писал князь Иосиф Андроников, бывший при царевиче Александре. – С нами идет столько полков, что кто бы ни был не может им противиться. Если только персияне достигнут до нашего отечества, то я думаю, что всю грузинскую землю взроют они на девять аршин».

Хотя Грузия осталась невзрытою, но известие о таком огромном ополчении быстро облетело все население и казалось ему достоверным, судя по письмам царевичей Александра и Теймураза, адресованным к различным лицам. Князья Иван Орбелиани, Георгий Чавчавадзе, Томаз Орбелиани и другие получили одновременно эти письма.

«Ты, паршивый, что там валяешься? – спрашивал царевич Александр князя Томаза Орбелиани. – В то же мгновение, как дойдет до тебя это письмо, отправься сюда, к нам навстречу скорее. В Имеретин же ты мне говорил: «только перейди туда (в Персию), а затем уж я знаю». Вот я и перешел, и целый Иран веду с собою…»

Александр писал, что Баба-хан принял его так милостиво и ласково, как никогда и никто из шахов не принимал прежних грузинских царей; что за 40 дней до Навруза властитель Персии приказал собрать у Тегерана свои войска, сделал им смотр и поручил большую их часть старшему своему сыну Аббас-Мирзе, которого и отправил к Тавризу, а следом за ним должен был выступить и сам с своими «подобно морю волнующимися войсками». Царевич умолял грузин не противиться шаху, не навлекать его гнева и не быть причиною разорения Грузии и пленения жен и детей их.

«Ведь они (персияне) не лезгины, – прибавлял он[376], – их не 5000, не 10 000 и не 20 000 человек. Кандагар и выше Кандагара весь Иран идет туда. Бог то ведает, что они должны либо истребиться там, либо выгнать оттуда русских… Войска следуют двумя корпусами, при одном будет сам шах, при другом шах-задэ (Аббас-Мирза); один пойдет карабагскою дорогою, другой на Гокчу».

Царевич уверял князей, что если бы русских было в Грузии даже 60 000, то и тогда персияне истопчут их всех копытами лошадей своих. Угрозы, напоминание родственных связей, семейного родства, подкупы и разного рода интриги были пущены в ход с целию взволновать Грузию и поднять ее против России.

«Любезный братец Аслан Орбелианов! – писал царевич Теймураз[377]. – Что тебе, балагуру, сделалось, что тебя не мог я отделить от детей, ведь у тебя и тех отняли и отвезли в Россию. Чего ты ищешь в Тифлисе? Правда, жена у тебя очень красива, не отлучайся от нея. Ты смеялся надо мною, но я уехал оттуда; веду теперь шаха, сына его и весь Иран, а ты из дому не можешь вылезть за двери, ты шаршавый!»

Царевичи приглашали князей оставить Тифлис и соединиться с ними. Они прислали фирман шаха к тифлисским гражданам. «Отправь его к ним, как следует и как знаешь, – писал царевич Александр Томазу Орбелиани[378], – чтобы все знали государев приказ. Ты получишь письмо и от мирзы Шефи; будь уверен, что и от государя получишь великую милость, и наш дом сделается твоим».

Не ограничиваясь одними письмами, царевич Александр послал в Ахалцих и в Эривань своих эмиссаров, с тем чтобы они пробрались в Имеретию к находившимся там царевичам и потом, разъехавшись по разным частям Грузии, подговорили грузинских князей и дворян содействовать Александру, когда он с персидскими войсками перейдет через реку Араке. Царевич приглашал лезгин к совокупному действию с персиянами, а Аббас-Мирза отправил прокламацию к казахским агаларам, в которой писал, что идет на неверных, «позабывших удар мечей победоносных персидских воинов». Уверяя, что, пока не истребит русских, другим делом заниматься не будет, наследник персидского престола приглашал казахов нападать на наши войска, пресечь им пути отступления и, «сделавшись белолицыми», удостоиться милостей Баба-хана[379].

Не придавая особенного значения этим воззваниям, князь Цицианов был вполне уверен, что все князья, пользующиеся влиянием в народе, останутся преданными русскому правительству и не испугаются угроз царевичей[380]. Он приказал только задерживать возмутителей и стал готовиться к встрече с неприятелем.

Глава 18

Движение к Эривани. Состав войск. Эчмиадзинское сражение. Занятие предместья и садов Эривани. Обложение крепости. Переговоры с эриванским ханом. Отражение атаки персидских войск. Подданство хана Хойского. Недостаток в продовольствии. Состояние блокирующего отряда

При первом известии о сборе персиян у Тавриза князь Цицианов стянул войска к границам наших владений с Персиею. Тифлисский полк был отправлен в Сомхетию; причем генерал-майору Леонтьеву, с батальоном его имени, приказано расположиться в Памбаках. Находившийся в Елисаветполе полковник Карягин с двумя батальонами 17-го егерского полка, в которых, впрочем, было не более 582 человек нижних чинов[381], был усилен батальоном Севастопольского мушкетерского полка. Вместе с тем полковнику Карягину приказано собрать из шамшадильских татар конных охотников, которых и иметь при себе, точно так же как и армян, на которых можно положиться[382]. Для большей безопасности елисаветпольских жителей князь Цицианов приказал отправить всех жен с их семействами в Шамшадиль, где и поручить надзор за ними надежному офицеру.

С одной стороны, желая принудить эриванского хана к восстановлению Даниила на патриаршем престоле, а с другой – предохранить жителей от разорения персиянами, князь Цицианов решился действовать наступательно и перенести всю тяжесть войны за границы наших владений. Не имея в своем распоряжении подвижного магазина, главнокомандующий приказал нарядить 200 арб (повозок), поровну из уездов Дорийского, Горийского и Телавского, которые и отправить к 20 мая в Тифлис для нагрузки провиантом[383]. Грузинским князьям и дворянам объявлено, что желающие могут следовать с русским отрядом, с тем, однако же, чтобы имели запаса продовольствия по крайней мере на шесть недель; чтобы за это не ожидали ни чинов, ни особых награждений, а побуждались одним усердием к службе. «Однако же, – писал главнокомандующий[384], – отличившиеся из них всеконечно будут удостоены всемилостивейшего государя императора воззрения».

Все предварительные распоряжения князя Цицианова и движение наших полков к границам не ускользнули от внимания ханов Эриванского и Нахичеванского, поставленных теперь между двух огней, одинаково для них опасных. Мамед-хан понимал, однако же, что, подчинившись требованию русского правительства, он может еще рассчитывать на его великодушие, тогда как со стороны Баба-хана он должен ожидать всех бедствий: разорения владений, лишения имущества или ханства, а пожалуй, и самой жизни. Казалось бы, нечего было колебаться в выборе пути к спасению; но Мамед-хан, все еще желавший сохранить независимость, не имел чистосердечного желания подчиниться России и обманом хотел получить то, чего достигают только искреннею преданностью. При первом известии о приближении персидских войск к границам его владений Мамед-хан так струсил, что готов был согласиться на все наши требования. Он написал самое покорное письмо князю Цицианову, на которое главнокомандующий отвечал повторением прежних требований.

«Хотя я, – писал князь Цицианов, – к шурагельскому Будаг-султану отнесся, что, гнушаясь вашим поведением и письмом, не отвечаю на ваше письмо, но дабы вы не имели причины тогда, когда постигнет вас несчастный жребий, сказать, что вы искали во мне, но я был непреклонен – оставив то, что, как я слышу ко мне послав, вы и к Баба-хану послали своего ахунда, – ответствую коротко.

Никаких словесных пересказываний я не принимаю для того, что всякий персидский хан может от них после отказаться, чему были примеры. Ни в какие переговоры я не войду, покамест вы не пришлете Давида, называющегося патриархом, и доколе не возгласите Даниила патриархом по повелению его императорского величества всемилостивейшего моего государя».

При этом главнокомандующий требовал присылки письма хана, за его печатью, в том, что он согласен исполнить следующие требования: 1) в Эриванской крепости поставить русские войска, «а вам вольно будет где хотите жить, в крепости или вне оной»; 2) признать российского императора своим государем и присягнуть ему на верность; 3) давать дани по 80 000 рублей в год.

При исполнении этих требований главнокомандующий обещал хану оставление его в прежних правах и преимуществах, кроме права на смертную казнь его подвластных, и объявил, что Мамеду будет дана высочайшая грамота на ханское достоинство, обеспечено имущество, защищены его владения от неприятельских вторжений и, наконец, употреблено все старание к возвращению из Персии ханского семейства, взятого Баба-ханом в залог верности эриванского хана.

«Вот последние мои слова, – прибавлял князь Цицианов, – вот вам дорога благая; буде не по ней пойдете, не я виноват буду в вашей погибели».

Мамед-хан не соглашался на введение в Эривань русских войск, опасаясь, по своим воззрениям, что будет лишен ханства, и писал, что во всем остальном он готов исполнить требование главнокомандующего. Родственник эриванского хана Келб-Али-хан Нахичеванский просил также князя Цицианова уменьшить требование и не вводить в Эривань русского гарнизона.

«Буде ни крепости, ни аманата не согласен Мамед-хан дать, – писал князь Цицианов[385], – в чем же мою волю он исполнит и чему мне будет верить?.. Буде он Персию считает сильнее России, то пусть ей покорится, а мне все равно, у Баба-хановых ли войск или у Мамед-хана взять крепость.

Впрочем, воля его или все сие принять и прислать Давида, называющегося патриархом, в знак, что на все согласен, и тогда дело окончу, продолжая путь с войсками для обороны Эривани от всех ее врагов, а паче Баба-хана сердаря войска, и пройду брать Нахичевань. Переговоры же начинать поздно, и время золотое не ждет. Клянусь вам живым Богом, скорее солнце оборотится назад, в Каспийском море не будет воды, нежели поход мой отменится. Разница только та, что или приду как брат спасать брата, или как враг наказать дерзающего противиться велению государя государей, подобно Джевад-хану ганжинскому».

Отправивши письма к обоим ханам, князь Цицианов поручил находившемуся с батальоном в Памбаках майору Монтрезору, в случае согласия Мамед-хана исполнить наши требования, отправиться в Эривань и вручить хану высочайшую грамоту, присланную еще при генерале Кнорринге относительно возведения Даниила на патриарший престол. Тогда генерал-майор Леонтьев должен был с двумя батальонами двинуться к Эчмиадзинскому монастырю для препровождения Даниила, сам князь Цицианов думал пойти к Эривани для утверждения Мамед-хана в ханском достоинстве и для принятия от него присяги.

Мамед-хан молчал и не давал никакого ответа до тех пор, пока персидские войска не появились в 25 верстах от Эривани и через его владения не проехал в Тифлис посланный первого визиря Баба-хана с письмом к князю Цицианову. Тогда эриванский хан прислал к Монтрезору своих доверенных с уверением в своей преданности России и с просьбою защитить его от персиян, но не требовать выдачи патриарха Давида и не вводить русский гарнизон в Эриванскую крепость. Оставивши посланных Мамед-хана при себе, Монтрезор, по согласию с ними, отправил ночью в Эривань письмо, в котором требовал исполнения условий без всяких ограничений и просил хана, в случае его согласия, сопротивляться персиянам сколько возможно и уведомить о числе войск Аббас-Мирзы и царевича Александра[386].

Мамед-хан не дал и на этот раз никакого ответа, а между тем в Тифлис прибыл персидский чиновник Якуб-бек, который и вручил князю Цицианову письмо мирзы Шефи, первого визиря Баба-хана. Стращая многочисленностью персидских войск, готовых вступить в Грузию, мирза советовал князю Цицианову оставить эту страну и вывести оттуда русские войска. Мирза Шефи писал, что повелитель Персии до сих пор терпел пребывание князя Цицианова в Тифлисе только потому, что был уверен, что он прислан для производства торговли. Но теперь, когда увидал, что русские протягивают руку притеснения в пределы Ганжи и Дагестана, шах отправил против них своего сына и наследника, а за ним следует и сам.

«Если вы, – писал мирза Шефи[387], – имеете завоевательные намерения, то просим удержаться на своем месте для того, чтобы быть очевидцем той участи, которая вас постигнет. По вспомоществованию всемогущего Бога, друг и недруг будут свидетелями, какие по реке Куре головы без тела, из двух воинств, как пузыри будут плавать и какие тела на Каспийском море приливом и отливом будут прибиваемы и отбиваемы от берега: капища ли идолов (христиан) будут сокрушены или мечети мусульман, ризы ли монахов останутся без хозяев или мечи победоносцев будут блестеть».

Князь Цицианов принял посланного весьма холодно и даже грубо. Он сказал персиянину, что не боится угроз его повелителя, которого знает за человека, неспособного ни к каким действиям; что персияне скоро узнают силу русского оружия, а он, князь Цицианов, из того драгоценного камня, который персидские шахи носят на руках выше локтя, вместо короны, сделает заднюю пряжку к своему исподнему платью. На дерзкое же и исполненное хвастовства письмо мирзы Шефи главнокомандующий отвечал требованием выдать царевичей Александра и Теймураза.

«Письмо ваше, – писал князь Цицианов мирзе Шефи[388], – писанное и поднесенное мне Якуб-беком, такого несоответственного слога недостойно Богом вознесенной империи, ни моему званию, ни благонравию и воспитанию, отделяющему человека от бессловесной твари, что недостойно иного ответа, как мечом и пламенем начертанного, буде стращающие в самом деле, по словам письма, придут на Куру составить телами своими наподобие валов насыпаться имеющие возвышения.

Буде же вы, блага Персии желая, опомнитесь и помыслите, что тем, кои привыкли побеждать во всех краях света, не могут быть страшны ни пустовеликолепные угрозы, ни войска персидские, многочисленные на подобие морского песка и воюющие перьями, а не мечом; буде штыки моих детей вам не нравятся, пришлите ушедших из Грузии царевичей Александра и Теймураза грузинских, раздиравших Грузию междоусобною бранью, и тогда-то мир настанет, и кровью персиян не намочены будут обильные нивы.

Впрочем, воля ваша! Призываю вас, буде в состоянии испытать несметную свою силу с высокославным и непобедимым оружием его императорского величества, всемилостивейшего государя моего. Я вас на Куре и на Гогче, по словам писем царевичей, в моих руках находящихся, готов принять штыками и ядрами».

Полагая, что главнейшею целью присылки Якуб-бека было собрание сведений о числе русских войск и вообще о положении нашем в Грузии, князь Цицианов воспользовался тем, что войска, назначенные в экспедицию, собирались в восьми верстах от Тифлиса, в Саганлуге, и приказал им следовать разновременно через столицу Грузии[389].

– Стройные полки эти, – говорил главнокомандующий, показывая их Якуб-беку, – завтра же выступают в пределы Персии; скажите о том своему повелителю шаху.

– Войска эти, – отвечал персиянин, – не устрашат шаха, готового встретить неприятеля с оружием в руках.

Князь Цицианов, не ожидая столь смелого ответа, предложил послу поспешить отъездом и в тот же день оставить Тифлис[390].

31 мая почти все войска собрались в Саганлуге: Кавказский гренадерский полк пришел туда 29-го, Саратовский мушкетерский полк 30 мая, а 31-го числа прибыли три эскадрона Нарвского драгунского полка и 300 казаков.

Относительно состояния этих полков князь Цицианов доносил, что Кавказский гренадерский полк «не в благовидном состоянии». О Саратовском полку писал, что он «так выправлен и поставлен в одну фигуру, так равно и одет, такой корпус офицеров имеет, что я мало ему подобных полков видал. Обоз, лошади в удивительно хорошем состоянии, несмотря, что перешел с линии через ущелья по столь трудной дороге. Севастопольский же полк, при том же походе, привел обоз и лошадей в весьма плохом состоянии, а для солдат надо было отпустить 500 руб. для откармливания мясом». Эскадроны Нарвского драгунского полка пришли также в хорошем состоянии. «Попечительность шефа сего полка, генерал-майора Портнягина, – доносил главнокомандующий, – превышает всякое изъяснение, ибо лошади, кормленные мякиною, через всю зиму в наилучшем теле. Люди по новому штату одеты так, как один человек. Сидят так крепко, как азиятцы. А притом хозяйственная часть в лучшем порядке. И тогда, когда я промедлил здесь от заготовления сухарного провианта на месяц, он пришел с 20-дневным (запасом) оного».

Все число войск, которыми мог располагать князь Цицианов для действия против персиян, простиралось до 4080 человек строевых чинов, в том числе пехоты 3413, кавалерии 667 человек и двенадцать орудий[391]. Сверх того, по приглашению князя Цицианова, при отряде находились грузинские князья и дворяне с их людьми, составлявшими около 300 человек всадников.

При первом взгляде, казалось бы, трудно было с такою горстью людей решиться действовать наступательно против сорока тысяч персидских войск, но, всмотревшись хорошенько, мы увидим, что вести войну оборонительную было еще труднее, потому что при обороне князь Цицианов не мог удержать персиян от вторжения в Грузию. За исключением отряда, составленного для экспедиции противу Эривани, как мы видели выше, не представлялось возможности тронуть ни одной роты, а между тем для того, чтобы с успехом вести оборонительную войну и обеспечить от вторжения персиян тогдашние наши владения в Закавказском крае, необходимо было занять по крайней мере четыре главных пункта: поставить сильный отряд в Сомхетии, для воспрепятствования входа в Шурагельскую провинцию; занять на Абаране вход в Памбаки; прикрыть Делижанское ущелье при входе в Казахскую дистанцию; завладеть позициею на Кербулахе и, наконец, необходимо было значительно усилить елисаветпольский гарнизон. К тому же все эти посты должны были иметь самостоятельную оборону, так как, раскинутые на большом расстоянии друг от друга и на гористых местах, они были лишены взаимной поддержки. Следовательно, наступательное движение вызывалось необходимостью и должно было быть произведено ранее, чем персияне успеют подойти к нашим границам.

Торопясь выступить в поход, князь Цицианов, для ускорения и облегчения перехода через болотистые и горные места, приказал Кавказскому гренадерскому полку выступить двумя днями ранее остальных войск и следовать к соединению рек Арпачая с Зангою, на Шурагельской равнине. Ко дню прибытия туда полка приказано было присоединиться к нему генерал-майору Леонтьеву с гренадерским батальоном Тифлисского полка из Лори и мушкетерским батальоном того же полка из Памбак[392].

«Полк мой, – пишет Тучков, – послан был вперед. Князь Цицианов не придал к оному не только части кавалерии, но даже нескольких казаков, невзирая на то, что я составлял авангард его корпуса. Никаких положительных приказаний я не получил даже и в случае встречи с персиянами, что могло поставить меня в большое затруднение. Явного разрыва с ними не было, и никакого объявления о войне с сею державою. Все его приказания заключались в том, чтобы, дойдя с полком моим до соединения рек Арначая с Зангою, ожидать прибытия главных сил Цицианова».

Чрез два перехода Тучков вступил в пределы Армении. На шестой день похода, близ урочища Карагач явились к нему в лагерь два татарина с письмом от генерал-майора Леонтьева, в котором тот извещал, что князь Цицианов предписал ему с двумя батальонами Тифлисского полка соединиться с Кавказским гренадерским полком на реке Арпачае и потому он спрашивал, скоро ли Тучков прибудет на эту реку. Посланные в то же время показали, что они едва могли доехать по причине разъезжающих повсюду персидских партий.

Вслед за тем к Тучкову прискакали два казака с новым письмом генерал-майора Леонтьева, в котором он писал, что со всех сторон окружен неприятелем и не может оставить крепкой позиции в горах до предстоящего соединения. Казаки говорили, что в виду отряда Леонтьева находится до 20 000 персиян; что множество армянских и татарских семейств удалились из Эриванской области и что все ущелья Памбакских гор наполнены переселенцами.

Торопясь соединиться с Леонтьевым, генерал-майор Тучков выступил далее и, спускаясь с высоких гор на обширную долину, орошаемую небольшою речкою Арпачаем, заметил в горах палатки отряда генерала Леонтьева. Три пушечных выстрела были сигналом, по которому Леонтьев снялся с позиции.

Персидская конница, рассыпавшись по всем направлениям, следила между тем за движением обоих отрядов, что и было замечено нашими войсками. Построясь в каре, Тучков пошел с музыкою и барабанным боем на назначенное место, при соединении реки Арпачая с Зангою. Вскоре услышан был барабанный бой и отряда Леонтьева, и часа через три оба отряда соединились. Отряд Леонтьева состоял из двух батальонов Тифлисского полка, 4 орудий, 70 казаков и до 100 вооруженных конных армян. Сии последние были слуги двух находящихся при Леонтьеве армянских архиепископов.

Не имея от князя Цицианова никаких повелений и не зная, что предпринять, Тучков и Леонтьев ограничились тем, что стали в оборонительное положение и выставили передовые посты.

Между тем прибывший в лагерь архиерей объявил им, что целый караван армянских семейств, удалявшихся из Персии, для переселения в Грузию и вступления в подданство России, находится в недальнем расстоянии от отряда и что виденный корпус персидских войск пришел с намерением возвратить их обратно или если найдут в том препятствие, то истребить их. Таким образом, для армянских семейств было теперь одно только спасение – немедленное действие наших войск для их защиты. Одновременно с этим известием прискакал из персидского лагеря пленный грузин, спасшийся от преследования вплавь чрез реку. Он объявил, что видимое нами войско состоит из 8 тысяч отборной персидской конницы, что в лагере неприятеля находятся царевичи Александр и Теймураз, Шериф-паша и сардар Мехти-Кули-хан; что бежавший служил при нем в должности кафеджи и хотел воспользоваться прибытием войск наших, чтобы освободиться из неволи и возвратиться в свое отечество.

Получив хотя приблизительное сведение о числе неприятеля и желая спасти армян, генерал-майор Тучков решился атаковать персиян с рассветом следующего дня. Ночью на лагерном месте устроен был вагенбург, с прикрытием из 400 человек пехоты, при двух орудиях под общим начальством майора Осипова. «Рано утром 10 июня отряд выступил двумя колоннами, имея около 1800 человек пехоты, восемь орудий, всех казаков и конных грузин, прибывших с генералом Леонтьевым»[393].

Первая колонна шла на некотором расстоянии от второй, так что голова последней была на одной линии с хвостом первой.

Лишь только персияне открыли движение Тучкова, они быстро спустились с высот и близ разоренной деревни Кара-Килиса окружили его со всех сторон небольшими партиями. Обе колонны тотчас построились в каре и перекрестными выстрелами и сильным картечным огнем заставили неприятеля отступить с уроном. Пройдя две версты за деревню Кара-Килис, отряд встретил главные силы неприятеля, расположенного на окрестных холмах тремя толпами. Заметив приближение наших войск и пользуясь своей многочисленностью, персияне бросились в атаку, но, встреченные сильным картечным и ружейным огнем, они должны были опять отступить и занять сначала впереди лежащие высоты, а потом остановиться на возвышении при урочище Гумри. Перед этою горою, на высоте, отделенной лощиною, остановился и наш отряд. Лощина эта имела небольшую речку, и необходимость добывания воды для обеих сторон поддерживала перестрелку.

Заметив, что за курганом, никем не занятым и лежавшим между неприятелем и нашею позициею, спускались персияне к речке небольшими толпами и сбирались в лощине, Тучков приказал занять тот курган казаками. Неприятель стал соединять свои силы против кургана, что и заставило Тучкова усилить этот пост и послать туда 300 человек пехоты при одном орудии. Желая непременно овладеть курганом, персияне со всеми своими силами спустились с высот и двинулись в атаку.

Тогда Тучков сам выступил навстречу неприятелю и, заметив при этом, что мимо кургана, по узкому ущелью, окруженному с обеих сторон утесистыми горами, пролегает дорога в неприятельский лагерь, он, оставив курган собственной защите, поспешил занять ущелье с тем, чтобы отрезать персиянам единственный путь отступления. Завязалось жаркое дело; персияне покушались пробиться сквозь наши два каре, следовавшие одно за другим чрез дефиле, но, не успев в том, с трудом возвратились на окружающие горы и спешили соединиться в своем лагере. Наши войска атаковали неприятеля, выбили его из лагеря и заставили совершенно скрыться.

Тучков успел отбить до 100 армянских семейств, находившихся в плену у персиян, и захватил множество лошадей, рогатого скота и разных военных и жизненных припасов. Число оставленных неприятелем убитых на месте простиралось до ста человек; с нашей стороны потери не было[394].

В то время, когда все это происходило, главнокомандующий шел с остальным отрядом по следам Тучкова. Слышанные впереди выстрелы заставили князя Цицианова сделать два последних перехода усиленными, так что 12 июня он прибыл в урочище Гумри, в той же Шурагельской степи лежавшее, где и соединился с отрядом генерал-майора Тучкова.

В Гумри прибыли к князю Цицианову посланные от Джафар-Кули-хана Хойского, оставившего свои владения. Джафар по своему уму и храбрости повелевал некогда всем Адербей-джаном, но впоследствии, оклеветанный приближенными Баба-хана и опасаясь его мщения, оставил ханство и жил близ турецкой границы во владениях своего родственника, эриванского хана. В конце 1803 года Джафар искал русского подданства, и князь Цицианов, к которому он обращался с просьбою, не лишал его надежды, видя в таком желании существенную пользу для дел тамошнего края.

Посланные Джафара просили главнокомандующего дозволить их хану присоединиться к войскам вместе с несколькими всадниками, оставшимися ему верными. Князь Цицианов, с охотою принимая самого хана, требовал от него письменного обязательства в том, что он будет отвечать за верность своих людей и запретит им заниматься грабежом[395]. «Русские воины, – писал главнокомандующий Джафару, – имеют за правило бить своего неприятеля когда нужно, но не разорять его, ибо россияне не умеют, победивши неприятеля, не присоединять землю его к своему государству и, следовательно, собственность свою всякий обязан сохранять».

Не успел князь Цицианов отправить посланных бывшего хана Хойского, как к нему явились такие же от Мамед-хана Эриванского, с изъявлением готовности служить русскому императору и с вопросом, останется ли главнокомандующий в Гумри или пойдет далее?

«Я не затем пришел, – отвечал князь Цицианов[396], – чтобы стоять под Гумрами, а затем, чтобы взять Эривань. Вы говорите в письме, чтобы требовал ваших услуг, а я требую от вас крепости со всеми военными снарядами, и божусь вам живым Богом, в коего исповедую, что вашему высокостепенству другой дороги нет к спасению, как, по приближении моем в крепости, встретить меня, вынесть ключи мне и предаться священной воле всемилостивейшего и великого моего государя императора. Тогда все ваше счастие возвещу я вам священным именем его императорского величества, Богом вознесенной империи государя.

Вот одна дорога вам к вашему благосостоянию; впрочем, воля ваша. Притом должен я получить, по прибытии моем к Эчмиадзину, послов от вас, из почетных, с письменным уверением и объявлением, что вы готовы при приближении моем вынести ключи от крепости, для поднесения его императорскому величеству всемилостивейшему моему государю императору, а потом и сдадите оную, равно как и все орудия и все снаряды, нашему гарнизону.

Не могу умолчать перед вашим высокостепенством, что уже персидской политике и выверткам не время. Или милости и пощады просите, или ждите жребия Джевад-хана (ганжинского), чего бы я вам не желал, но если поупорствуете один день, то я покажу, что я даром или бесполезно с непобедимыми войсками ходить не умею».

Поручив авангард генерал-майору Тучкову, а арьергард генерал-майору Леонтьеву, князь Цицианов выступил 15 июня из лагеря при местечке Гумри и на пути получил новое письмо эриванского хана, в котором тот высказывал свою радость по случаю приближения русских войск к его границам и прибавлял, что посылает в главную квартиру доверенного своего Касим-бека, «дабы он, находясь при вашем сиятельстве, мог быть путеводителем и показывать везде места и дороги».

Такая любезность была принята с должною ценою. Оставивши до времени при себе Касим-бека, князь Цицианов отправил хану небольшую записку, в которой повторил, что все его счастье зависит от исполнения прежних требований, и, не ожидая ответа, продолжал свое движение к Эривани.

19 июня отряд подошел к Эчмиадзинскому монастырю, сделавши усиленный и весьма утомительный переход в 44 версты. Войска шли по гористому, каменистому и голому местоположению, во время чрезвычайного жара, при совершенном неимении воды, отчего и изнурились до крайности. Пройдя 30 верст, открылся в левой стороне большой персидский лагерь, в недальнем расстоянии от которого зажжено было несколько маяков, а с правой стороны была видна речка, текущая к Эчмиадзинскому монастырю. Вдоль реки замечено было довольно обширное место, удобное для лагеря, но так как князь Цицианов непременно хотел расположиться в монастыре и оттуда уже вести переговоры с ханом Эриванским, то, несмотря ни на что, следовал далее.

Усталые солдаты едва передвигали ноги; весь отряд растянулся верст на десять; люди были так утомлены, что к Эчмиадзину пришло из каждого батальона не более как человек по шестидесяти при знаменах; прочие лежали на дороге. Главнокомандующий принужден был посылать драгун и казаков подбирать усталых и понуждать тех, которые могли еще двигаться, но и при этих мерах люди собрались только к полуночи, а обозы присоединились к отряду лишь на другой день[397].

Конечно, если бы персияне умели следить за неприятелем и пользоваться обстоятельствами, то имели полную возможность рассеять усталые полки наши, и тогда упорство и настойчивость князя Цицианова стоили бы нам весьма дорого. Только полнейшая бездеятельность персиян спасла отряд наш от конечной гибели.

Приближаясь к Эчмиадзину и верст за восемь не доходя до него, войска услышали колокольный звон, который князь Цицианов принял за приготовление к встрече его с крестами и святою водою. Он приказал тотчас же авангарду спешить к монастырю, в котором находилось до 400 человек персиян. Ошибка в предположении главнокомандующего скоро открылась. Едва только ничего не подозревавший авангард наш, состоявший из казаков и грузин, стал приближаться к садам, окружающим монастырь, как был встречен выстрелами из фальконетов и ружей стрелков, засевших в садах. Спешившиеся линейные казаки и грузины хотя оттеснили неприятеля до стен монастыря, но занятие самого монастыря отложено было до следующего дня.

Князь Цицианов расположился лагерем вблизи Эчмиадзина, став со всеми войсками в одну линию, правым флангом к главному монастырю и в расстоянии пушечного выстрела от него.

На рассвете 20 июня, когда отставший обоз наш стал присоединяться к отряду и не успел еще построиться вагенбургом, огромные толпы персиян показались за монастырем, на высотах. Это был авангард неприятельских войск, которые, под предводительством Аббас-Мирзы, прибывши прежде русских под Эривань, расположились в ее окрестностях, где занимали довольно значительное пространство. Силы персиян простирались до 20 000 всадников; их артиллерийский парк растянут был от верхних садов Эчмиадзина до монастырей Св. Рипсимы и Кайсане. Их авангард, сделавший первый нападение на русских, мог почесться сильною армиею в сравнении с отрядом князя Цицианова[398].

Отрядив для устройства и защиты вагенбурга один батальон Саратовского мушкетерского полка, сам главнокомандующий с отрядом подвинулся вперед к Эчмиадзину, но потом вскоре должен был переменить позицию, потому что показалось семь колонн конницы, шедших на наш лагерь с целью окружить его[399]. Это движение заставило князя Цицианова выдвинуть вперед два каре, под командою генерал-майора Портнягина, с целию держать наступающие толпы в опасении быть отрезанными. Генерал-майору Леонтьеву, с его двумя батальонами, приказано идти влево, к находящемуся впереди верстах в четырех небольшому монастырю. Тучков получил приказание следовать с его двумя батальонами вправо и занять позицию между главным монастырем и мельницею, вблизи оного находившеюся. Сам князь Цицианов, находясь между двумя малыми монастырями, которые персияне успели занять, был окружен с трех сторон неприятелем.

Наступление персидской конницы не имело, однако же, успеха. Встреченные повсюду выстрелами из орудий, наступающие не выдержали огня, не достигли до нашего лагеря и, поспешно собравшись в одну кучу, потянулись назад.

«Персияне, незнакомые еще с европейскою тактикою, – сказано в «Русском инвалиде», – поражены были упорным сопротивлением малочисленного русского отряда, который они не сомневались истребить в несколько минут, – каре регулярной пехоты казались им неприступными движущимися стенами. В то же время безумолкное и правильное действие русской артиллерии, которая, поставленная на выгодных высотах, удачно поражала толпы противников и покрывала все поле трупами, приводило в ужас необразованное персидское войско».

Вскоре беспорядок и смятение неприятеля стали общими. Персияне обратились в бегство. Аббас-Мирза останавливал бегущих, стращал своих военачальников гневом шаха и уговаривал войска к исполнению своего долга, но все было напрасно.

– Стойте! куда вы бежите? – кричал он. – Не срамите меня перед отцом и братьями, не заставляйте меня рассказывать о вашем стыде. Выдержите еще несколько натиск русских, и я вам ручаюсь за успех.

Но войска его бежали, принужден он был и сам бежать.

Персидский отряд отступил к деревне Калагер. Персиянам удалось только увезти из нашего вагенбурга, куда пробралась одна толпа неприятельской кавалерии, несколько палаток и артельную повозку.

Перед вечером войска наши увидали небольшой отряд кавалерии, следовавший поспешно лощиною по направлению к нашей позиции. Кавалерия эта была небольшая часть драгунского полка со знаменами и литаврами, не успевшая присоединиться к своему полку и преследуемая персиянами. Стрелки, из батальонов Тучкова, засевшие в лощине, пропустив знамена и наших драгун, открыли огонь по неприятелю и, прогнав его, закончили тем действия этого дня.

Желая воспользоваться впечатлением страха, произведенным на персиян этою победою, князь Цицианов отправил обратно Касим-бека к эриванскому хану с письмом, в котором писал, что, не имея прибавить ничего в своим прежним требованиям, сообщает только о поражении многочисленной толпы персиян. «Подробности, – писал князь Цицианов[400], – о бывших между мною и персиянами двух сражениях почтенный Касим-бек, видевший все своими глазами, перескажет вашему высокостепенству обо всем изустно».

На другой день сражения персияне не показывались, и князь Цицианов считал необходимым дать отдых солдатам, утомленным беспрерывными и трудными переходами и десятичасовым сражением. Сам же главнокомандующий употребил весь этот день на устройство вагенбурга, беспорядочно и наскоро поставленного, и расположил войска вокруг него лагерем, дабы удобнее было защищаться против 20 000 неприятеля. 22 и 23 июня персияне хотя и приходили с намерением вторично атаковать наш лагерь, но потеря их и отпор, сделанный нами в первый день сражения, то есть 20-го числа, так напугали их, что они не подъезжали ближе самого дальнего орудийного выстрела. Движение это было делаемо с единственною целью отвести воду, в чем они первое время и успели, запрудив канавы, доставлявшие воду нашему отряду, так что люди в течение целого знойного дня не имели чем утолить жажду. Около 6 часов пополудни несколько человек Кавказского гренадерского полка, видя, что начальство не принимает мер, сами пошли отыскивать воду.

– Куда вы идете? – спросил командир полка, генерал-майор Тучков.

– За водой, – отвечали они.

– Так ли ходят за водой! Постройтесь в колонну! Вас мало, я прибавлю людей и офицеров и укажу вам дорогу.

Вызвав вперед роту своего полка, Тучков приказал идти к запрудам и разрыть их. Князь Цицианов, встретивши команду, спросил, куда она идет: ему отвечали – за водою.

– Кто послал за водою? – спросил он с гневом.

Узнавши, что команда послана Тучковым, он обратился к нему с замечанием:

– Как вы смеете распоряжаться в моем присутствии?

Тучков объяснил главнокомандующему причины, побудившие его сделать это распоряжение безотлагательно. Тогда князь Цицианов призвал к себе батальонного командира 9-го егерского полка майора Карпенко и приказал ему с двумя батальонами этого полка следовать к запруде и разрыть ее.

Приказание было исполнено в точности, и хотя неприятель пытался воспрепятствовать разрытию запруды, но был прогнан, и отряд получил воду[401].

Во все три дня, начиная с 20-го числа, ничего замечательного не случилось, за исключением того, что 22-го числа неприятель намерен был завладеть курганом, бывшим вблизи нашего лагеря и занятым охотниками 9-го егерского полка, но был сбит и прогнан. При этом среди персидских войск замечено было одно орудие, привезенное ими из Эривани и доказывавшее, что Мамед-хан не отказывал в содействии персиянам.

Ночью на 23-е число на этом кургане был построен редут, впоследствии много вредивший неприятелю.

Князь Цицианов видел, что занятие Эчмиадзинского монастыря, состоявшего из нескольких отдельных построек, окруженных обширными садами, представляло немалые затруднения для нашего отряда, и потому решился, оставив монастырь, следовать прямо к Эривани. Рано утром 25 июня главнокомандующий оставил лагерь и перешел 12 верст вперед на реку Зангу к деревне Канакири, находившейся левее и в семи верстах от города, а от персидского лагеря в 12 верстах.

Несмотря на уменьшение обоза, князь Цицианов, при вступлении в эриванское владение, имел до 500 повозок, «к защищению, – доносил он, – число столь несоразмерное моему отряду. Почему, узнав, что дорога лежит по степи, решился я необыкновенным строем провести оный: построй обоз в 30 веревок и окружа его каре, коего передний и задний фасы шли сдвоенными взводами для облегчения солдат, а по отбое составляли по обычаю фронт. Хотя марш сей совершенный 25-го, продолжался до 10 часов от ломки обоза, но безвредно и без потери одного человека, каре достиг до назначенного места»[402].

На половине дороги, впрочем, Аббас-Мирза со своими войсками окружил каре со всех сторон, но фланкеры и орудия весьма меткими выстрелами держали неприятеля в таком отдалении и безопасности для нашего строя, что когда каре было остановлено для починки повозки, то князь Цицианов позволил солдатам лечь отдыхать.

По приходе к реке и деревне войска нашли ее занятою персидскими войсками, для выбития которых и был отправлен 9-й егерский полк, под начальством полковника Цеханского, исполнившего поручение «с прыткостию и храбростию». Вытесненные из деревни нашими егерями, персияне переправились через реку по пояс в воде и присоединились к главным силам, а в полночь Аббас-Мирза со всеми своими силами оставил лагерь и потянулся к Араксу, с намерением отступить за эту реку. На дороге его догнал посланный Мамед-хана Эриванского, который, узнавши о приближении русских войск, отправил богатые подарки наследнику персидского престола и убедительнейше просил его не уходить далеко и не оставлять его на жертву русским. Аббас-Мирза исполнил просьбу хана, вернулся назад и расположился лагерем в трех милях от Эриванской крепости.

По всем сведениям, Аббас-Мирза намерен был наблюдать за действиями князя Цицианова и в случае надобности поддержать эриванского хана. Такое положение персидского принца видоизменяло программу главнокомандующего относительно действий его против Эривани. Атаковать форштадт и занимать сады, окружающие город, в виду персидской армии, было бы крайне рискованно и бесполезно, ибо нельзя было ожидать, чтобы Мамед-хан сдал крепость прежде, чем Аббас-Мирза будет разбит и прогнан за Араке. Следовательно, атака персидского лагеря была неизбежна и должна была предшествовать осаде или штурму крепости.

Располагая для атаки персидского лагеря следовать налегке и оставить в Канакири весь обоз и тяжести, князь Цицианов занялся устройством вагенбурга и приведением в оборонительное положение находившегося там замка.

Во время пребывания наших войск в лагере при Канакири к главнокомандующему явился монах, который объявил, что персияне оставили Эчмиадзинский монастырь и что в нем находится небольшой запас провианта. Князь Цицианов был крайне доволен этим известием, ибо предвидел недостаток в продовольствии и в особенности в фураже. Запасов последнего вовсе не было и, по неимению в окрестностях Эривани травы, фуражиры ездили по садам и собирали листья. По получении известия об удалении персиян из Эчмиадзина, главнокомандующий отрядил тотчас же две роты и приказал занять монастырь, что и было исполнено без всякого препятствия.

29 июня главнокомандующий отдал приказ, по которому слабые и весь обоз, за исключением патронных и зарядных ящиков, а также запасных лафетов, оставлены в вагенбурге, под прикрытием батальона Саратовского мушкетерского полка. Отряду приказано иметь сухарей на три дня при себе и столько же на вьюках. С наступлением темноты усилить егерские пикеты, за рекою Зангою расположенные, и в полночь начать переправлять артиллерию, патронные ящики, а затем войска, которым и строиться на левом берегу реки.

Около двух часов ночи 30 июня князь Цицианов переехал вброд через реку Зангу, а за ним стали переправляться и все остальные войска. Построившись в четыре каре, из коих егерский составлял авангард[403], отряд ринулся атаковать персидский лагерь, расположенный за Эриванскою крепостью и в семи верстах от нее.

Рассветало. Восходящее солнце обещало знойный и удушливый день. Войска шли бодро и весело в боевом порядке и с музыкою, любуясь прекрасным видом окрестностей. Перед ними виднелись горы, через которые лежал их путь; с левой стороны – город, которого стены и башни усыпаны были множеством народа, собравшегося посмотреть на стройные полки русских войск, а в правой стороне красовался величественный Арарат, остроконечная глава которого, «как сединой покрытая вечным снегом», освещалась восходящим солнцем.

Небольшие партии персиян, высланные из Эривани, хотя и завязали перестрелку с нашими казаками и егерями, но были отбиты фланкерами[404].

Пройдя верст пять от бывшего лагеря, войска вступили в широкое ущелье, окруженное со всех сторон высокими горами и усыпанное множеством бугров и лощин, весьма удобных для закрытия. Персиян нигде не было видно, но из предосторожности князь Цицианов приказал егерскому каре, бывшему под начальством полковника Цеханского, отдать свои орудия и фронтовой обоз в следующее за ним каре и, поднявшись на высоты, следовать параллельно всему отряду, двигавшемуся по ущелью. Разделившись побатальонно, егеря быстро исполнили приказание главнокомандующего: один батальон, под начальством полковника Майкова, пошел направо; другой, под командою майора Карпенко и при личном присутствии полковника Цеханского, двинулся налево.

Лишь только егеря стали подыматься на высоты, как скрывавшиеся за ними персияне встретили их камнями и бревнами[405]. Егеря оттеснили неприятеля, и весь отряд, под прикрытием егерей, продолжал свое движение вперед по ущелью. Как только Тифлисский полк, составлявший арьергард, вошел в ущелье, персияне тотчас же заняли вход и окружили наш отряд со всех сторон, так что генерал-майор Леонтьев, находившийся со своими батальонами в хвосте, должен был вынести несколько неприятельских атак.

Между тем продолжая движение вперед и оспаривая каждый шаг у неприятеля, егеря, с свойственною им храбростью, штыками открывали путь всему отряду. Пять раз неприятель залегал за закрытиями и пять раз был сбит егерями в виду всего отряда. Около двух часов шли наши каре тихим, мерным шагом вдоль по ущелью, становившемуся все теснее и теснее. Оставивши влево дорогу, усеянную персиянами, наши батальоны, по указанию проводников, шли прямо и наконец уперлись почти в отвесный утес. Дорога исчезла, и голова первой колонны должна была остановиться.

«Персияне, видя наше положение, – пишет участник[406], – ободрившись сим, паче начали нападать с флангов и сзади; нам же и сопротивляться было почти невозможно». В рядах послышался ропот и крики «измена». Допрошенные проводники признались, что настоящая дорога была та, которая осталась в левой стороне; что, подходя к ней, они испуганы были сильным огнем неприятеля и, надеясь найти впереди ущелья еще поворот налево, пошли дальше. Оставаться в таком положении было невозможно, идти вперед некуда, а отступать русский солдат не любит.

Главнокомандующий приказал бывшим на гребне егерям круто повернуть налево, а средней колонне, бывшей под начальством генерала Тучкова и недалеко от пройденной влево дороги, вызвать охотников, стараться вытеснить персиян и, составивши таким образом авангард отряда, следовать вперед. Тучков выслал целый батальон Кавказского гренадерского полка под начальством полковника Козловского, при котором находился и поручик л. – гв. Преображенского полка граф Воронцов[407], исполнявший должность бригад-майора при отряде.

Совокупными усилиями егерей и гренадер препятствие было преодолено: отряд вышел на настоящую дорогу, хотя и не избавился от новых затруднений. Ущелье, по которому пролегала дорога, было так узко и утесы с обеих сторон так круты, что едва можно было провозить орудия. Забравшиеся на высоты персияне, будучи сами невредимы, стреляли без всякой опасности из ружей, фальконетов и трех пушек, привезенных из города.

«Крутизна, мешающая им целить, – пишет участник, – спасла нас от погибели, но видно было, что таким образом надо идти еще несколько верст». Подняться на гору казалось невозможным по крутизне ее и опасным по многочисленности неприятеля, но другого средства для общего спасения не было, «и тут увидели, что неустрашимости и усердию нет невозможности».

«Жадный к славе», как выразился князь Цицианов, полковник Козловский просил разрешения идти с своим батальоном прямо на гору, почти неприступную, и прогнать персиян. Получивши согласие главнокомандующего, одобрение от товарищей и напутствуемый усердным пожеланием успеха в предприятии, Козловский впереди всех полез на гору. Скинув ранцы и шинели, подобранные товарищами, гренадеры бросились за своим командиром штурмовать гору, имевшую около пятидесяти сажен почти отвесной высоты. Это было одно из самых смелых предприятий, какие только случаются на войне. Множество оконечностей и каменных глыб, ожидавших только толчка или давления, чтобы стремительно полететь вниз, затрудняли движение; солдаты с трудом карабкались вверх, падали, съезжали вниз вместе с каменною глыбою, снова карабкались и медленно подвигались вперед.

Крутизна горы, замедлявшая движение Козловского и его храбрых гренадер Кавказского полка, служила им вместе с тем и помощью и спасением. Огонь неприятеля скоро стал безвреден для штурмующих; все пули летели через головы, и как гора была неровна, имела уступы, бугры и большие камни, то персияне скоро потеряли входящих из виду, а о числе их и судить не могли. Ободряемые примером своего начальника и восклицанием оставшихся внизу товарищей, гренадеры силились взобраться на гору, но изнемогали и только не более 40 человек и нескольких офицеров могли дойти до ее вершины, вслед за неутомимым полковником Козловским.

Видя, что он все еще остается незаметен для неприятеля, Козловский, не давая опомниться персиянам, приказал ударить в единственный подоспевший барабан, крикнул «Ура!» и вместе с горстью храбрых бросился в штыки. Следом за Козловским бросился и майор Осипов, также успевший взобраться на гору с несколькими нижними чинами. Не ожидая нападения с этой стороны, персияне не смотрели уже на число атакующих, но, объятые паническим страхом, кинулись в лагерь, отстоявший в трех верстах от горы, и «до того устрашились, что ни один человек не остановился и не мог потому узнать, кто за ними гнался». Не желая защищаться и в лагере, персияне оставили его и стали быстро отступать. Преследовать их князю Цицианову было нечем: батальон Козловского был без артиллерии, а кавалерия внизу и сзади.

Главнокомандующий не решился пустить батальон до лагеря, «почему победа, сколько ни знаменита, – доносил князь Цицианов, – но числом убитых неприятелей не может почитаться совершенною». Тридцать человек линейных казаков Семейного и Гребенского войска, при есаулах Суркове и Егорове, обскакав гору, успели отрезать только весьма небольшую часть бегущих и отбить 4 знамени и 4 фальконета на дромадерах. Устрашенный неприятель оставил свой лагерь, бежал через Эривань, где был ограблен тамошним гарнизоном, и скрылся за рекою Араксом. В лагере им оставлено три фальконета, несколько дромадеров, 100 пуд пороху и множество медных, свинцовых и чугунных ядер, и «весь роскошный богатый персидский лагерь».

Потерю неприятеля определить трудно, так как персияне увозили трупы с собою; с нашей же стороны убит один рядовой и ранено обер-офицеров 4, унтер-офицеров и рядовых 27 человек[408].

Пользуясь победою, главнокомандующий хотел безотлагательно идти к Эривани, что, конечно, было бы весьма полезно, но общая усталость всех чинов отряда заставила его отложить это намерение. Остановившись лагерем на реке Керкбулаг, князь Цицианов дал день отдыха отряду и приказал отслужить благодарственный молебен, после которого все генералы и штаб-офицеры собрались у него и пили за здоровье полковника Козловского, его храбрых сподвижников и обоих егерских батальонов, которым мы были обязаны одержанною победою. Вечером в лагерь явилось множество армян, пришедших с разных сторон и даже из Эривани. Они много рассказывали о состоянии крепости, и хотя все сообщенные ими сведения оказались большею частью неверными, но из них можно было вывести одно достоверное заключение, что победа эта произвела большое впечатление не только на жителей Эривани, но и на самого Мамед-хана.

Последний прислал главнокомандующему письмо, в котором уверял, что, желая для себя только спокойной жизни, он давно искал покровительства России и что еще в 1797 году посылал в Грузию, к тогдашнему главнокомандующему, для переговоров по этому делу, но что посланные его возвратились без успеха.

Эриванский хан говорил, что искание это навлекло ему многие бедствия, ибо шах персидский Ага-Магомед, уведомленный об измене эриванского хана, вытребовал его к себе и непременно лишил бы жизни, если бы только «доброжелатели», при ханском дворе находившиеся, не исходатайствовали ему прощение за заслуги его предков.

«Келб-Али-хан, – писал он[409], – лишен зрения. Сверх того, жены, дети, родственники наши и поныне находятся у него (у шаха) заложниками, будучи столько времени отлучены от нас и своего отечества. Все сие потерпели мы за то единственно, что искали покровительства России, и теперь еще, почитая для себя счастием ваше прибытие, униженно просим пощадить нас и славный наш город, коего разорение нас толико тревожит. Возвратите ему прежнюю его красоту, а нам спокойствие. Мы ничего у вас не просим, кроме убежища от мщения шаха. Что до наших заслуг, мы со всею охотою готовы служить вам, и, ежели вам угодно, без всякого медления примем в крепость ваши войска, для коих только опасен здешний жаркий климат, ибо и герои не могут противиться природе. Между прочим, за нужное почитаю уведомить вас, что шах непременно будет сюда с гораздо большим числом войска; тогда-то мы понесем последние бедствия, а вы с малочисленным войском, расположенным на таком месте, может быть, не в состоянии будете отразить силы силою».

На все эти слова, полные коварства, слова, в которых высказывались и лесть, и преданность, и желание отклонить под разными предлогами занятие крепости русскими войсками, князь Цицианов отвечал.

«Хотя, – писал он[410], – и должен я удивляться, во-первых, тому, что ваше высокостепенство, после так многих молений ко мне о защите и уверений на письме, не прислали по прибытии моем сюда от себя посланного. Во-вторых, что мне мои подчиненные донесли, что эриванские люди дерзали стрелять против непобедимых российских войск. Хотя, говорю я, по сим двум причинам не долженствовало бы мне более входить с вами в переписку, но, по обычаю европейскому, должен, не приступая к атаке города, предложить сдачу оного, и если на сие письмо не получу сегодня ввечеру ответа, удовлетворительного и решительного, то Бог и штыки мне его доставят, несмотря на сто Баба-ханов, которого сын издали ездит с войском, как будто заяц, не смеющий приблизиться к стаду львов, чему и ваши люди вчера были свидетелями, и тому, что сто человек выбыли из строя, при реке, в одну минуту. Я долг мой сделал и вам сим объявляю, а ваша воля есть, каждую неделю переменяя государей своих и покровителей (буде правда, что вчера ваши эриванцы стреляли), при женоподобном персидском войске оставаться или быть уверенным, что вы во всю жизнь вашу и с глазами, с ушами и с носом пребудете».

Хан эриванский уверял, что стрельба из крепости и неприязненные действия, открытые его подданными против русских войск, произошли помимо его воли, что он крайне недоволен этим и боится, потеряв к себе доброе расположение главнокомандующего, лишиться покровительства государя императора.

– Я не знаю, – говорил хан, – причины, почему ваше сиятельство отвергаете мою преданность? почему заслуживаю я ненависть? А потому смею утруждать и просить открыть мне причину такой вашей ко мне остуды и неблагоприятства.

Мамед-хан по-прежнему просил пощады, клялся в доброжелательстве к России и извинялся в том, что обстоятельства помешали ему выслать с поздравлением навстречу главнокомандующему[411].

«Буде вам обстоятельства помешали, – отвечал на это князь Цицианов[412], – как вы говорите, ко мне навстречу выслать с поздравлением, – вам же хуже, для того что мы вчера довольно побили ваших. Буде нечаянно, от непослушных вам, против воли вашей, стреляли из пушек и ружей, как говорите, на что же великому государю государей, императору высокой державы, Богом вознесенной, набирать к себе в подданные таких ханов, коим и их подданные не повинуются?

Теперь, так как вы спрашиваете о причине, для чего я отвергаю вас от преданности государю императору, ответствую: 1) вы ищете покровительства его императорского величества, всемилостивейшего моего солнцеподобного государя государей, а его повелений с прошлого года или с моего приезда в Грузию, многократно повторяемых, о восстановлении Даниила на патриарший престол не исполнили; 2) просили защиты моей от персидских войск, командуемых Бабахановым сыном, и вместо того, когда я его прогнал из Канакири, и он, устрашенный как заяц, из своего лагеря бежал в Гарни, с тем, чтобы бежать за Араке, вы подарками, обещаниями и просьбами убедили его возвратиться и стать при Канакири, чтобы после общими силами со мною воевать. Но я, меньше хвастая и больше делая, какую победу одержал над сим женоподобным войском – вы сами ведаете, потому что вы, сделавшись его приятелем, при побеге его от меня из лагеря, оставленного нам в добычу, не помешали эриванцам на пути бегущего его ограбить.

Итак, я отдаюсь на суд мудрой вашей политики и вопрошаю теперь, что сильнее действует: медоточивое ли ваше перо персидское или русские штыки? Где слыхано, что вы пощады просите, а ваши люда стреляют! Наконец, по получении сего письма, извольте мне коротко отвечать – отдаете ли вы мне крепость? предаетесь ли вы моей воле? А кто вам не повинуется, выдайте мне их и будьте уверены, что жизнь его останется в безопасности. Сроку на ответ даю я до завтрашнего полудня».

Хан отвечал, что готов сделать все, кроме сдачи города[413], и потому князь Цицианов, видя, что переговоры только затягивают дело, решился силою добиться того, чего нельзя было достигнуть путем мирных сношений.

На рассвете 2 июля главнокомандующий выступил из лагеря на реке Керкбулаг, при деревне Канакири. В боевом порядке он дошел до Эриванской крепости, не встретив нигде неприятеля, точно так же как и при входе в самое предместье.

Крепость Эриванская, построенная при реке Занге на самом высоком, крутом и утесистом берегу, была окружена двойною стеною. Внутренняя, сложенная из кирпича и камня, кладенного на глине, была весьма толста, довольно высока и имела 17 башен; наружная стена, отстоявшая от внутренней на расстоянии от 15 до 20 сажен и сложенная из глины и камня, была гораздо ниже и тоньше внутренней. Вокруг крепость была обнесена широким и глубоким рвом, местами наполненным водою. Крепость защищалась гарнизоном, состоявшим из 7000 человек, и огнем 60 пушек и двух мортир.

Выбрав налево от въезда за бугром безопасное и пространное место для плацдарма, князь Цицианов отправил вправо к реке Занге на базар подполковника Симановича с батальоном Кавказского гренадерского полка, а налево в Кашагарское предместье генерал-майора Тучкова с двумя батальонами того же полка и два батальона Тифлисского мушкетерского полка под командою генерал-майора Леонтьева[414].

Сам же главнокомандующий с шефским батальоном Саратовского полка, под начальством генерал-майора Портнягина, пошел в ханский сад, лежавший между позициями, занимаемыми подполковником Симоновичем, и отрядом генерал-майора Тучкова. 9-й егерский полк был оставлен в резерве на сборном пункте, где находился и обоз, как в месте наиболее безопасном, хотя он и состоял только из одних вьюков.

У ханского сада батальон нашел стену сломанною и неприятеля, производившего сильный огонь из караван-сарая. Три выстрела из 12-фунтовой пушки, поставленной в улице, разогнали неприятельских стрелков, а «Бог и ура!» скоро доставили караван-сарай во власть нашу. 50 человек гренадер Саратовского полка овладели караван-сараем. Подполковник Симонович занял свою позицию также с боя, а на левом фланге сопротивления не было. Занятие предместья совершено было в 3 часа и стоило нам убитыми и ранеными: 1 офицера и 8 человек нижних чинов.

На другой день князь Цицианов послал 400 человек пехоты с орудием и несколькими казаками за оставшимся позади отряда вагенбургом, который и был доставлен в деревню Канакири, а затем 4-го числа переведен в предместье посланным туда отрядом. 4 июня 9-й егерский полк отправлен был для занятия последнего пункта на правом берегу реки Занги, необходимого для обложения крепости против ханского дома, то есть сады Юнжалы и бугор Мухалет. Место это было занято нашими войсками в 4 часа пополудни. Таким образом, с занятием предместья, Эриванская крепость обложена была следующим образом[415].

С правого фланга нашей линии от берега реки стоял подполковник Симонович с одним батальоном Кавказского гренадерского полка. Подле него генерал-майор Портнягин с батальоном Саратовского мушкетерского полка, против ханского сада, где находилась и главная квартира князя Цицианова, расположившегося в довольно пространной мечети; левее, в Кашагарском предместье, стоял генерал-майор Тучков с двумя батальонами, и затем генерал-майор Леонтьев, также с двумя батальонами, составлял левый фланг нашего расположения. Но как строения левого фланга не достигали до реки и оставляли довольно пространное поле, то для соединения линии построены были там два редута. Для свободного сообщения вдоль линии очищено было пространство от домов, заборов и садов, и в улицах, обращенных к стороне крепости, сделаны были траверсы.

При каждом отдельном отряде поставлены батареи, скоро вооруженные и готовые к открытию огня по первому приказанию. Но так как 3-го числа эриванский хан, как мы видели, «стал засылать письма» князю Цицианову через армянского патриарха Даниила, то главнокомандующий и остановился бомбардированием крепости. 4-го числа хан прислал посольство с заявлением, что ничего так не желает, как покровительства и защиты русского императора; что дань, которую он, по обязанности своей, не платил Грузии, у него собрана за шесть лет по 40 000 руб. за каждый год, и что он готов ныне же внести ее. Князь Цицианов не думал уже теперь о переговорах; он мечтал о покорении крепости и присоединении всей Эриванской области к составу империи. «Из всех поступков князя Цицианова, – говорит один из участников[416], – видно было, что он ничего так не желал, как войны, и все дела свои наклонял к оной».

Главнокомандующий принял посланного весьма сухо и, выслушав все его предложения, «вскочил с азартом и, разругав его и хана», велел сказать, чтобы он прежде всех переговоров выдал ему патриархов Даниила и Давида и все богатства Эчмиадзинского монастыря; что не только условия о сдаче города он заключать не будет, но что и подумать о том нельзя после столь многих доказательств его вероломства, и особенно последнего, по которому он бегущего за Араке неприятеля остановил разными подарками, для совокупного действия против русских.

Со всем тем, главнокомандующий обещал хану жизнь безбедную в России, с позволением забрать движимое имущество. Дав такой ответ, князь Цицианов требовал от хана решительного ответа через два часа.

– Этого времени, – заметил персиянин, – мне едва достаточно для того, чтобы дойти до крепости, а между тем нам необходимо собрать совет.

Посланный просил назначить для ответа более продолжительный срок.

«Убежденный просьбами посланника, – доносил главнокомандующий[417], – а паче для того, что, ожидая завтрашний день обоз из вагенбурга, согласился я иметь оный (ответ) через сутки, считая, что он будет не решительный. Имея же обложание крепости оконченным, открою канонаду, которая, надеюсь, сократит персидскую политику и устрашит стесненный в крепости народ, могущий от страха своей гибели выдать мне хана, как все уверяют, тем паче что большая часть воды уже отрезана, и народ весьма ропчет, как говорят вышедшие из крепости армяне».

5 июля, для сообщения с 9-м егерским полком, сделан был через реку Зангу мост и открыто бомбардирование крепости. Ночью отнято нами 169 штук рогатого скота, выгнанного из крепости за недостатком корма, с целью, прокравшись через нашу цепь, угнать его в горы. Поутру 6-го числа партия персиян, высланная из города, хотя и покушалась прорваться в сады, занимаемые 9-м егерским полком, но была прогнана назад. 7-го числа сделан был на кургане редут на 40 человек и одно орудие, с целью скорейшего открытия приближавшегося неприятеля. Точно так же 10 июля заложен редант, постройка которого поручена была Саратовского мушкетерского полка майору Нольде 1-му, именем которого и названо было впоследствии это укрепление.

В тот же день прибыл в главную квартиру Джафар-Кули-хан Хойский, присягнувший на верность России, получивший в подарок богатый кинжал, а впоследствии, за доказанную им приверженность к России, по 5000 руб. ежегодного жалованья. С первых дней своего пребывания в русском лагере и во все время осады эриванской крепости Джафар оказывал необыкновенное усердие и деятельность: рассылал своих лазутчиков, справлялся и уведомлял главнокомандующего о движении и намерениях персиян и, наконец, с своею конницею делал ночные нападения на неприятеля.

«Кроме пользы, извлекаемой мною, – доносил князь Цицианов[418], – из сего нового подданного, хотя оно и на личности его собственной основано, немалой помощью он мне служить может и в переговорах по известности ему дел здешних. Эриванского хана сестру и его жену, жившую в крепости, Келб-Али-хан нахичеванский не выпустил по требованию мужа ее, хотя и брат ее на то согласен был. А Джафар-Кули-хан, сим поступком оскорбленный и враждуя издавна с ним, уловлять его старается персидскою политикою, которая превышает и Макиавелеву».

Через три дня после своего прибытия Джафар сообщил князю Цицианову, что Келб-Али-хан Нахичеванский, употреблявший все средства к тому, чтобы не допустить Мамед-хана Эриванского к сдаче крепости, написал Баба-хану, что сын его Аббас-Мирза находится в опасности и без личной его помощи спасен быть не может. Баба-хан, собрав наскоро около 15 000 человек из Хоя и Тавриза, день и ночь спешил на помощь к сыну и вечером 14 июля соединился с ним на реке Гарничае.

Получивши известие, что Баба-хан намерен атаковать одновременно оба наших фланга, князь Цицианов приказал всему блокадному корпусу приготовиться к отпору, в случае нападения персиян и вылазки из города. Главнокомандующий решился, не снимая блокады, удержать все занятые посты, «хотя бы и дорого стоило, ибо я, доносил он, считал постыдным делом для войск, по обычаю европейскому, снять блокаду для подобного неприятеля и тем выполнить его желание[419].

С этою целью было составлено два резервных отряда, один на левом фланге из батальона Тифлисского полка, 100 гренадер Кавказского и 50 мушкетер Саратовского полков, при трех орудиях, под начальством генерал-майора Леонтьева. Ему поручено было расположиться близ реданта майора Нольде и оказывать в случае нужды помощь всему левому флангу. Второй резервный отряд был сформирован под начальством генерал-майора Портнягина, из 170 гренадер Саратовского, 130 Кавказского полков и 100 спешенных драгун. Генерал-майору Портнягину приказано было оказывать помощь всему правому флангу и расположиться на канагирской дороге, на которой соединялись многие пути, ведущие к Эривани. Вечером этого дня успел присоединиться к отряду транспорт с артиллерийскими снарядами и порохом, в которых начал уже ощущаться недостаток. Тотчас приказано было от всех частей послать команды за приемом снарядов и патронов. Едва только приказание это было исполнено и снаряды были сложены на батареях кучами и покрыты шинелями, как на левом фланге услышаны ружейные выстрелы.

В 2 часа пополуночи появился авангард персидских войск. Каре генерал-майора Портнягина заняло позицию на возвышенном месте при входе в предместье, откуда войска наши вошли при занятии садов, и тем закрыло тыл блокирующих войск правого фланга. Каре генерал-майора Леонтьева, назначенное занять место впереди бугра Мухалета и реданта, частью не успело занять этого места, а частью, опасаясь, чтобы персидская пехота не ворвалась в сады, стало по левую сторону бугра и тем подвергло опасности редант майора Нольде 1-го, который и был с большою стремительностью атакован вместе с редутом, построенным на бугре Мухалете. Наши солдаты, привыкшие, в пяти бывших сражениях, видеть персиян в отдалении не ближе пушечного выстрела, увидали их теперь ближе чем на ружейный. Эта стремительность доказывала присутствие при отряде самого Баба-хана. Посты эти были одновременно окружены огромными толпами персиян среди ночной темноты, не попрепятствовавшей видеть, что из крепости, кроме того, сделаны были вылазки. Одна толпа ударила на правый наш фланг и была отражена картечью батарей, другая, проникнув к стороне главной квартиры, была встречена сильным ружейным огнем караула князя Цицианова. По темноте ночи, неприятель полагал, что тут защищается и сосредоточен весь отряд, принял влево к караван-сараю, но и здесь, найдя оборону, подался еще левее и наткнулся на отряд подполковника Симоновича, штыками прогнавшего его до самой крепости.

В то время как эриванцы действовали на правом фланге нашего расположения, персияне, как мы видели, атаковали наш левый фланг. Оборона реданта майора Нольде и редута на бугре Мухалете принадлежит к числу тех действий, стойкость которых превышает всякое вероятие. Из полторы роты, бывшей в реданте Нольде, одна рота была отряжена еще с вечера провожать прибывший из монастыря провиантский обоз до Эчмиадзинского караван-сарая. Она не успела еще возвратиться, когда редант, имевший только 56 человек гарнизона, был окружен со всех сторон персидскою толпою свыше 3000 человек. Более пяти часов гарнизон выдерживал сильный огонь и, несмотря на свою невероятную малочисленность, сумел найти средство и благоприятный момент к тому, чтобы сделать три вылазки и выбивать штыками неприятеля, засевшего за каменьями, впереди реданта бывшими. Из 4 офицеров, находившихся в укреплении, один был убит и три ранены; патроны, бывшие в сумах, все расстреляны. Адъютант и майор Нольде разносили их из ящика и раздавали солдатам. Баба-хан удивлялся этой геройской защите храбрых, потерявших уже 17 человек убитыми и ранеными[420].

Оставшиеся невредимыми защитники, при дальнейшем наступлении персиян, конечно, не могли бы удержать реданта, если бы не подоспела ему помощь. Стоявший на правом берегу реки Занги 9-го егерского полка полковник Цеханский, видя редант окруженным со всех сторон, приказал пустить несколько бомб в окружающих его персиян и выслал небольшую команду егерей из-за горы, лежащей на противоположном берегу. Персияне приняли это за наступление наших войск и, видя отступающими своих собратий, атаковавших бугор Мухалет, сами начали поспешно отступать.

Гарнизон редута на бугре Мухалете состоял из 40 человек Тифлисского полка, под начальством поручика Магданова, и имел худшую участь, чем гарнизон в реданте майора Нольде. Окруживши со всех сторон бугор и залегши за закрытиями, неприятель открыл сильный огонь по малочисленному гарнизону. Поручик Магданов отвечал до тех пор, пока не расстрелял всех патронов, но потом, не видя помощи, теснимый персиянами, лезшими на курган, и изнемогая сам от двух ран, полученных в начале атаки, Магданов приказал бить тревогу во все барабаны, какие у него только были, с тем, чтобы обратить на себя внимание других постов. Майор Монтрезор, услыхав тревогу, отправил тотчас же две роты Тифлисского полка под начальством майора Токарева, но было уже поздно.

Токарев нашел персиян в укреплении, где поручик Магданов и большая часть его команды лежали обезглавленными. Тифлисцы жестоко отмстили за смерть своих храбрых товарищей; принятые в штыки, персияне принуждены были не отступать, а рассыпаться в разные стороны.

Каре генерал-майора Леонтьева, имея с левой стороны горы, покрытые крупными каменьями, за которыми засел неприятель, более всех потерпело убитыми и ранеными. Для выбития его оттуда были отряжены охотники, которые хотя и вытеснили персиян, но весьма значительные силы неприятеля, со стремлением кидавшиеся как на каре, так и на пикеты, сбили с высоты наших охотников. Каре, отражая неприятеля картечью и штыками высылаемых резервов, заставило наконец отступить персиян с значительным уроном, отняв у них одно знамя. Поручик Лабынцов, предводительствовавший охотниками, «озлобленный полученною контузиею и почитая нарушением его чести то, что был сбит с высоты, тотчас, с прапорщиком Выскребенцовым, кинувшись на высоты, занятые неприятелем, штыками занял прежний пост; после чего Кавказского гренадерского полка капитан Кушелев с 25 гренадерами и штабс-капитан Саратовского полка Лабунский, с таким же числом мушкетер, присланные в подкрепление сему беспримерной храбрости поручику Лабынцеву, соединились, и тогда Кушелев, приняв команду, сбил храбро персиян с последней высоты и отнял у них два фальконета».

Так кончилось дело на левом фланге, бывшем долгое время в большой опасности. Личное присутствие там Баба-хана и в двадцать раз превышающий числом неприятель делали судьбу сражения долгое время весьма сомнительною. Из главной квартиры и караван-сарая было отправлено на помощь левому флангу все, что было возможно. Оба этих пункта остались совершенно без обороны, так что для обмана персиян были поставлены по стенам караван-сарая и базара денщики, фурщики, грузины и разного рода нестроевые, которых успели собрать.

Пост Кавказского гренадерского полка был самый важный из всех постов блокировавшего отряда, как примыкавший к реке Занге и связывавший позицию, занимаемую 9-м егерским полком В случае успеха неприятеля и овладения этим постом прерывалось сообщение с левым берегом реки и 9-м егерским полком, и тогда караван-сарай, в котором были все полковые тяжести и подвижной магазин, квартира главнокомандующего, были открыты неприятелю. Тут же, у моста, построенного для соединения отрядов друг с другом, были сложены все снаряды, привезенные из Памбак накануне сражения.

Словом сказать, с потерею этой позиции снятие блокады было бы неминуемо. Конечно, персияне сделали большую ошибку в том, что не направили главных своих сил против этого пункта, составлявшего, так сказать, ключ позиции. Разбросав свои силы на многие отдельные и притом не столь важные пункты и не имея единства в действии, они тем дозволили нашим войскам оставить блокаду в прежнем положении. Тогда как, сосредоточив войска в этом пункте, они, быть может, и не нанесли бы нам поражения, но тем не менее заставили бы для отражения себя стянуть наши войска к этому пункту, и, этим единственным путем достигнув до Эривани, заставить снять блокаду, в которой была вся цель их действий. Эта-то ошибка была причиною того, что князь Цицианов давал такое большое значение и упомянул в реляции об отражении вылазки Кавказского гренадерского полка подполковником Симоновичем.

«Этот храбрый офицер, – писал князь Цицианов, – несмотря, что им командуемый батальон большею частию занят был пикетами, со сменившимся моим караулом, присоедини еще занятых службою, сперва огнем, а потом штыками, по разломанному форштату и каменьям лазя, положил на месте до 400 человек. Упорство вылазки превзошло ожидание. В одной хижине запершиеся и окруженные нашими, 30 человек персиян, несмотря на предложение Симоновича даровать им жизнь, в случае сдачи, не согласились на то, и все до одного погибли».

Что же касается до правого берега реки Занги, занимаемого 9-м егерским полком, то по тревоге шеф того полка, полковник Цеханский, выслал двух казаков разузнать о причине ее. Казаки не успели отъехать на значительное расстояние, как персияне с криком бросились в сад против егерского обоза. Хотя полк этот состоял преимущественно из рекрут, ни разу не слышавших свиста пули, но трудами шефа, полковника Цеханского, был поставлен, по выражению князя Цицианова, «на такую ногу, что служит удивлением для целого отряда, со мною находящегося»[421]. Три роты с орудием были отправлены очистить сад, что ими и исполнено с отнятием одного неприятельского знамени.

Прогнанный неприятель хотя потом и порывался снова атаковать обоз, но, не видя удачи, переправился через реку Зангу и присоединился к персиянам, действовавшим по ту сторону реки.

В час пополудни сражение кончилось, и неприятель отступил на Гарничай, оставив в наших руках два знамени и два фальконета.

После сражения Баба-хан приказал повесить своего лазутчика, который донес ему, что у нас недостаток пороха и снарядов. Действительно, если бы Баба-хан атаковал несколькими часами ранее, то положение Эриванского отряда было бы весьма затруднительно, так как наш транспорт с порохом, патронами и снарядами успел прибыть к отряду только перед самым началом сражения, чего лазутчик, конечно, не мог знать.

Хотя расстройство неприятеля было столь значительно, что при малейшем преследовании или ночном нападении он мог бы быть окончательно рассеян, но князь Цицианов не предпринимал ни того ни другого, за неимением кавалерии. Главнокомандующий полагал, что с пехотою нельзя было преследовать, с чем нельзя согласиться, тем более что, по его собственным словам, неприятель был так расстроен, «что он по одному слуху, что русские идут, на третий день, поспешно снявшись, ушел за четыре часа (мили) оттоль». Потеря наша состояла из 4 офицеров и 58 нижних чинов убитыми, 7 без вести пропавшими и 9 офицеров, 108 нижних чинов ранеными. Неприятель потерял 1000 человек оставленными на месте, в том числе, по показанию пленных, 3 хана и 250 чиновников, не считая увезенных и раненых. Вылазка из города оставила на месте 500 человек. Пленных было взято очень мало, потому что князь Цицианов, не имея избытка в запасах провианта, не приказал брать в плен.

Свидетельствуя о заслугах всего отряда и представляя список удостоенных наград, князь Цицианов особенно ходатайствовал за майора Нольде, которому просил пожаловать орден Св. Георгия 4-го класса, полковнику Цеханскому шпагу с золотым эфесом с надписью дня и года победы и, наконец, подполковнику Симоновичу следующий чин.

«Повышением его в чине, – доносил князь Цицианов[422], – служба вашего императорского величества выигрывает, потому что с военными талантами и знанием офицер, каков он, чем скорее выйдет в высшие чины, тем безопаснее ему поручить будет начальство большой части войска, к славе оружия. Усердие мое к службе вашего императорского величества налагает на меня обязанность во всей всеподданнейшей откровенности и со стеснением сердца донесть, что никогда чиновников, не знающих своего дела, так много не было, как ныне, и не от какой иной причины, как оттого, что они, проходя чины на крыльях ветра, по старшинству, а не знанию, не имеют времени приобрести военное искусство практикою, не имея понятия о теории. При таковых-то генералах и штаб-офицерах начальствующий генерал в военное время ежедневно подвергает себя посрамлению, критике, суду и обязан бывает для оного оставить службу».

Император Александр пожаловал всем просимые награды и в том числе самому князю Цицианову назначил орден Св. Владимира I степени.

После поражения под Эриванью персидские войска разделились на две части: одна, под начальством самого Баба-хана, пошла на деревню Канакири, находившуюся в левой стороне от крепости и в одной мили от нее, а другая осталась, под начальством сына Баба-хана, в лагере при Гарнигае. Нельзя было не воспользоваться этим бесцельным разделением персидских сил. Как только князь Цицианов узнал об этом, он тотчас же решился сделать ночное нападение на неприятельский лагерь, и притом не употреблять при этом значительных сил. Но если Бабахай сделал ошибку разделением своих сил и давал средства для атаки его по частям, то князь Цицианов сделал еще большую ошибку тем, что назначил для исполнения этого предприятия отряд только из 900 человек при 6 орудиях[423]. Поручив команду шефу Нарвского драгунского полка, генерал-майору Портнягину, главнокомандующий отправил его к персидскому лагерю ночью 24 июля.

Как тихо ни шли наши солдаты, но были замечены неприятелем ранее, чем успели подойти к самому лагерю. Люди хойского хана, бывшего при генерал-майоре Портнягине, заметив неприятельский пикет, не дали никому о том знать, и, бросившись на него, открыли огонь. К рассвету отряд хотя и продолжал движение, но на пути своем был несколько раз останавливаем персидскою конницею, выезжавшею с разных сторон на дорогу, по которой двигался отряд. Отражая охотниками и фланкерами неприятеля, Портнягин наткнулся на три толпы персиян, бывших под начальством самого Аббас-Мирзы. Каре наше остановилось. Аббас-Мирза, не вступая в бой, стоял в отдалении около двух верст от каре.

В то же время, вправо от дороги к реке Араксу, показалась колонна с вьюками, заключавшими в себе лагерь и припасы персиян. На месте лагеря персидских войск, по-видимому, не оставалось более трех тысяч, назначенных собственно для защиты и занятия деревни Ax-Бет. Не имея цели идти на лагерь, Портнягин двинулся к стоявшим в отдалении толпам, но они тотчас же начали отступать и, подымаясь поодиночке на горы, непроходимые для сомкнутого строя, потянулись по дороге, из Канакири лежащей. Туда стали собираться с разных сторон и толпы персиян, под начальством вернувшегося Баба-хана, бывшего в Канакири. Ограничившись действием артиллерийского огня, Портнягин с отрядом отошел несколько назад к ключевой воде, с целью дать отдохнуть уставшему отряду. Но едва отряд успел напиться, как был окружен со всех сторон спустившимися с гор персиянами, в числе до 30 000 человек. Портнягин начал отступать, по направлению к Эривани, и в продолжение 14½-часового пути отбивался от неприятеля – то атаковывавшего его, то забегавшего вперед, чтобы отрезать ему путь отступления, – с таким успехом, что привел с собою всех раненых, не оставив на поле сражения ни одного из них[424].

Донося об этом геройском отступлении, князь Цицианов прибавлял: «Город (Эривань) стрелял викторию уже, получа от Баба-хана, что он всех русских живых возьмет, но изумлен был потом, видя каре в целости возвратившимся»[425].

В этом деле потеря неприятеля простиралась до 800 человек; с нашей стороны потеря заключалась в 2 убитых и 62 раненых. Выпущено 10 203 патрона и 76 артиллерийских снарядов.

С 24 июля по 2 сентября князь Цицианов простоял под Эриванью и 2-го числа должен был, за недостатком продовольствия, снять блокаду и отступить. В этот промежуток времени ничего важного относительно военных действий предпринимаемо не было, ни со стороны нашей, ни со стороны персидских войск. Наши войска приготовляли лестницы для штурма и плели туры для бреш-батареи, которая хотя и была заложена, в ночь на 23 июля, на правом фланге против ханского дома, но не могла принести нам никакой пользы, за неимением осадных орудий, так что главнокомандующий приказал даже прекратить огонь.

Однажды к Джафар-Кули-хану явился посланный от эриванского хана просить лекаря для больного племянника. Джафар отправил посланного к князю Цицианову, но тот не согласился отпустить русского доктора в крепость.

– Отчего вы не стреляете по городу? – спросил персиянин главнокомандующего. – Видно, у вас нет зарядов?

– Я приказал прекратить стрельбу для сбережения жителей, которые скоро будут подданные России, – отвечал князь Цицианов, – а зарядов у меня много, – и велел ему показать недавно привезенные из Памбак.

Вскоре после того было брошено из крепости весьма удачно две бомбы, которые разорвало недалеко от сложенных зарядов. Последние, по приказанию князя Цицианова, перенесены были на другое место.

Вообще осада шла весьма вяло, и обе стороны редко открывали огонь. Баба-хан со своими войсками показывался на высотах перед нашими передовыми постами, но, не предпринимая ничего и постояв некоторое время, опять скрывался из виду. Он то уходил в деревню Шарури, то опять возвращался в Гарничай, то тянулся к речке Керкбулак. Такая бездеятельность персидских войск и самого Баба-хана была весьма выгодна для нашего отряда, терпевшего значительный недостаток в продовольствии.

Собственно говоря, недостаток в провианте стал ощущаться вскоре после прибытия к Эривани, и людям производилась половинная порция хлеба, дополняемая фунтом говядины. При недостатке соли, при неимении ни вина, ни уксуса во время ужасных жаров, такое продовольствие оказывало вредное влияние на здоровье нижних чинов, и многие заболевали. Найденное небольшое количество пшеницы и муки улучшило на короткое время продовольственную часть, но зато фураж совершенно истощился. По неимению в окрестностях Эривани травы лошадей кормили собираемыми в садах листьями, но от такой пищи они пришли в совершенное истощение, и на поправление их не было никакой надежды.

Для продовольствия отряда, блокировавшего Эривань, было сделано распоряжение о перевозке провианта из тифлисского магазина в памбакский, а из сего последнего провиант должен был доставляться в отряд[426]. Сверх того, князь Цицианов положился на казахского моурава князя Чавчавадзе, обещавшего собрать в счет подати с подчиненных ему казахских татар 3000 код (1000 четвертей) муки и доставить ее к отряду, но все распоряжения главнокомандующего в этом отношении оказались несостоятельными. Наряд арб во время полевых работ был затруднителен, и потому правитель Грузии князь Волконский предложил грузинским провиантским комиссионерам отправиться самим в Памбаки закупить там необходимое количество хлеба и доставить его в Кара-Килис средствами самих продавцов[427]. Комиссионеры доносили, что все жители откочевали в горы, а потому трудно рассчитывать на покупку провианта, который к тому же, будучи куплен только в зерне, требовал средств и времени для обращения в муку.

Комиссионеры просили князя Волконского нарядить хотя соответствующее число арб из разных уездов Грузии для перевозки заготовленных уже 600 четвертей муки и 90 четвертей крупы, но и на это не получили согласия правителя. «На пространный и мало в себе заключающий рапорт, – писал князь Волконский[428] комиссионерам, – имею сказать и предписать исполнение приказания моего. Буде бы на месте обстоятельства вам открыли того невозможность, тогда только дозволяю донести себе о невозможности».

Комиссионеры отправились для закупки; время уходило, а эриванский отряд остался без продовольствия, так как обещанная князем Чавчавадзе мука также не была доставлена.

Князь Цицианов писал жесткие письма князю Чавчавадзе, говорил, что вместо хлеба он имеет от него только одни персидские отговорки, укорял его в неверности, но провианта все-таки не было доставлено ни от князя Чавчавадзе, ни из Грузии от тамошних комиссионеров. Главнокомандующий принужден был отправить в Тифлис для закупки хлеба бывшего при отряде комиссионера 7-го класса Дурново, но и эта посылка не имела успеха, так как все сообщения были заняты неприятелем, и в самой Грузии происходили волнения.

Глава 19

Поведение князя Цицианова относительно ханов и горских владетелей. Беспорядки в Грузии во время Эриванской экспедиции. Восстание горских племен: осетин, мтиулетинцев и тагаурцев. Действия и интриги царевичей Александра, Юлона и Парнаоза. Взятие в плен царевича Юлона. Влияние волнений в Грузии на действия наши под Эриванью. Снятие блокады крепости и возвращение отряда в Памбаки

Поведение, принятое князем Цициановым относительно горских ханов и владетелей, было резко противоположно тому, которому русское правительство следовало до него. «Я дерзнул, – писал он канцлеру, – принять правило, противное прежде бывшей здесь системе, и, вместо того чтобы жалованьем и подарками, определенными для умягчения горских народов, платить некоторый род дани за мнимое их подданство, я сам требую даней».

В своих сношениях с окружными владетелями он говорил языком простым, серьезным, но острым и тоном повелительным, признавая это необходимым для внушения к себе уважения.

– Азиятский народ, – говорил князь Павел Дмитриевич, – требует, чтобы ему во всяком случае оказывать особливое пренебрежение.

Руководясь этим убеждением, князь Цицианов основывал на нем и все свои поступки в сношениях с соседними владельцами.

«Бесстыдный и с персидскою душою султан, – писал он однажды султану эллисуйскому[429], – и ты еще ко мне смеешь писать. Дождешься ты меня к себе в гости, за то, что части дани своей шелком не платишь целые два года, что принимаешь беглых агаларов Российской империи и даешь им кровлю и что Баба-хану с дакарцами посылал триста человек войска».

«В тебе собачья душа и ослиный ум, так можешь ли ты своими коварными отговорками, в письме изъясненными, меня обмануть? Было бы тебе ведомо, что если еще человек твой придет ко мне без шелку, которого на тебя наложено сто литр в год, то быть ему в Сибири, а я, доколе ты не будешь верным данником великого моего государя императора, дотоле буду желать кровию твоею мои сапоги вымыть».

Лица всех званий и владетели, не расположенные к России, видели, что открытыми действиями трудно и невозможно было уклоняться от принятых обязательств. Точно так же видели это и грузинские царевичи Александр, Юлон, Парнаоз и сознавали, что им невозможно прямым путем и открытою силою достигнуть желаемой цели – освободить Грузию из-под власти России. Они решились действовать тайно, при помощи интриг, подговоров и волнений жителей, решились воспользоваться злоупотреблением мелких чиновников и возбудить в народе всеобщую ненависть к представителям русской власти в Грузии. Царевичи надеялись, что произведенными беспорядками они хотя на время остановят энергические действия князя Цицианова против членов бывшего царского дома.

С удалением Коваленского от должности правителя Грузии по гражданской части место его занял сначала родной брат Коваленского, как старший из русских чиновников, а потом генерал-майор Тучков. Будучи недоволен Тучковым за то, что он донес сенату о моровой язве, появившейся в Тифлисе, помимо главноуправляющего, князь Цицианов хотел удалить его от этой должности. Он просил императора Александра назначить в правители Грузии такое лицо, которое бы в отсутствие главнокомандующего, соединяя военную власть с гражданскою, могло удобнее управлять новою областью. Генерал-лейтенант князь Волконский 3-й назначен в эту должность.

По прибытии в Тифлис князь Волконский получил приказание объехать все уезды для обревизования как дел и присутственных мест, так и для определения недостатков земской полиции, о злоупотреблениях и неправильных действиях которой стали доходить слухи до Тифлиса.

Самовластие земской полиции, необдуманные и несообразные с духом и характером народа распоряжения и, наконец, жестокое обращение были поводом к восстанию горских племен, подвластных Грузии, и к волнению в целой стране. Спокойствие еще сохранялось, пока сам князь Цицианов находился в Тифлисе, но, как только он выступил с отрядом к Эривани, волнение тотчас же обнаружилось почти во всей Грузии. Осетинские племена, жившие по Арагве, были через меру обременяемы требованиями проходивших по Военно-Грузинской дороге войск и транспортов. Им не выдавали задельной платы и снова выгоняли на работу, причем обращались весьма жестоко. Ананурский капитан-исправник мало того что наносил обиды и оскорбления подвластным ему жителям, но нередко употреблял и истязания. По его приказанию солдаты запрягли в сани двух женщин и погоняли их плетьми[430]. За такую жестокость в обращении осетины ответили тем же: они лопатами убили капитан-исправника[431], и вместе с тем все жители, жившие по реке Арагве, в ущельях Чартальском, Гудомакарском, Хандовском и Мтиулетском, отказались повиноваться русскому правительству. Признавая над собою власть русского императора, они заявляли только, что не в силах и не будут повиноваться поставленным над ними правителям.

– Мы, – говорили мтиулетинцы, – просили Бога об укреплении в Грузии непобедимого воинства всемилостивейшего государя, теперь просим о том, чтобы оно поглощено было какою-либо внезапною напастью. Мы не хвалимся силою, чтобы воевать с русскими, но все до единого остановились на том, чтобы избавиться от нестерпимой горести, зажечь своими руками наши дома, вогнать туда жен и детей, а потом броситься в пламя, чтобы там сгореть. Мы предпочитаем умереть так, чем мучиться, ожидать смерти от плетей и видеть опозоренными наших жен.

Восставшие жители прервали сообщение Кавказской линии с Грузиею, уничтожили все мосты в Дарьяльском ущелье, забросали большими деревьями всю дорогу от Кайшаура до Ананура, убивали всех проезжих и, наконец, в самом Кайшауре вырезали казачий пост, состоявший из 17 человек[432]. Партия осетин в тысячу человек явилась у Коби, где разграбила бывший там провиант и разные запасы. Другая партия, около 4000 человек, подошла к Анануру и, остановившись в трех верстах от города, требовала, чтобы ананурский комендант вывел войска из города, с тем что если сего не исполнит, то объявил бы жителям, чтоб они оставили Ананур, так как собравшиеся намерены атаковать его.

Правитель Грузии думал усмирить взбунтовавшихся обещанием заплатить деньги за работы по очистке дороги, но это не подействовало. Князь Волконский не знал осетин, а осетины не знали своего нового правителя.

«По рапортам генерал-лейтенанта Волконского, – писал князь Цицианов[433], – вижу не только уменьшение волнования мтиулетинцев, но вящие их дерзости, кои ничему иному приписать не могу, как тому, что сказанный генерал, вверяясь доносам и советам грузинских князей, не те меры и не тех людей употребляет, каких следовало бы. И все сие происходит от незнания ни характера национального, который клонится к легковерию и легкомыслию, ни князей, кои попечением царя Ираклия II привыкли друг против друга враждовать и на сем основывать все свои шаги и все свои доносы».

Осетины толпами ходили по деревням хевских жителей и уговаривали их к восстанию; многие пробрались к тушинам, пшавам и хевсурам, среди которых нашли себе единомышленников, готовых соединиться с ними.

– Кровью тех, у которых у одеяния обрезаны полы и назади разрезано[434], – выхвалялись пшавы и хевсуры, – мы довольно подкрасим реку Арагву.

Князь Волконский и на этот раз надеялся удержать колеблющихся от восстания не оружием, а деньгами. Он отправил пшавам тысячу рублей, с целью отклонить их от сообщничества с осетинами. Пшавы приняли деньги, обещали исполнить просьбу правителя Грузии, а между тем на самом деле в рядах осетин сражались против наших войск. Восстание горцев все более и более усиливалось и распространилось по рекам Большой и Малой Лиахвам[435].

Тагаурцы узнали, что у Моздока, по правому берегу реки Терека, армяне будут провозить богатые товары, в том числе и жемчуг. Собравшись близ дороги, они ограбили шедший караван. Князь Цицианов потребовал от тагаурцев выдачи как пленных, так и товаров, и вслед за тем в наказание за то, что не возвратили всего захваченного, воспретил им въезд как в Грузию, так и в Моздок – места, в которых тагаурцы приобретали почти все свое пропитание. Главнокомандующий в то же время приказал захватить одного из их старшин, наиболее беспокойных.

Это последнее обстоятельство и давнишнее неудовольствие народа на исправников было причиною, что тагаурцы, собравшись в ущельях, стали останавливать, грабить и убивать проезжих[436].

По получении сведений о беспорядках в Тагаурском ущелье князь Цицианов отправил туда подполковника князя Эрнстова, для усмирения волнующихся, имея в виду, что фамилия Эрнстовых всегда пользовалась влиянием над осетинскими племенами, к которым принадлежали и тагаурцы. Князь Эристов получил приказание взять роту Севастопольского мушкетерского полка, стоявшую в Анануре, собрать хорошо вооруженных людей из своих имений и имений царевича Вахтанга и с этим отрядом двинуться к Казбеку. Там стараться убедить восставших покориться русскому правительству и если они на то добровольно не согласятся, то «жестокостью оружия колоть, рубить, жечь их селения, словом, при вступлении в их жилища и с ними в дело должно истребить мысль о пощаде, как к злодеям и варварам[437].

Одновременно с этим князь Эристов должен был предложить тагаурцам отказаться от содержания почты по пути от Владикавказа до Казбека, как то было до сих пор, и тогда обещать, «что каждому дому их (которых считалось 11) будет производиться в год по 150 руб. сереб., и всякий старший в доме уравнен будет в достоинстве с нашими казачьими офицерами».

Князь Эристов уговаривал возмутившихся покориться и говорил, что в противном случае они будут истреблены с семействами их, так «что и семени не останется». Он спрашивал, как могут они противиться русскому императору, «когда Франция и Турция не могли противиться ему?». Тагаурцы не слушали увещаний, не хотели покориться и ссылались на притеснения, делаемые им русскими чиновниками. Они говорили, что не будут более пропускать русских в Грузию; что они послали уже просить помощи прочих горских народов и ждут к себе царевичей Юлона и Парнаоза[438]. Не решаясь с столь малым отрядом следовать в ущелья, для наказания возмутившихся, князь Эрнстов писал князю Цицианову, что весь источник зла происходит из Имеретин от царевичей. Последние принимали деятельное участие в поддержании этого восстания. Парнаоз обещал приехать в Осетию и принять начальство над собравшимися, а Александр писал тагаурцам письмо[439], в котором просил испортить дорогу и не пропускать русских. Он сообщал, что 200 000 персиян идут уже в Грузию.

Не ограничиваясь этим, Юлон, Парнаоз и Александр старались поднять знамя бунта и во всех остальных провинциях Грузии. По уговору их, жители двадцати семи деревень памбакских с их агаларами бежали в Карсский пашалык[440]. Вслед за тем казахские агалары, содержавшие пограничные караулы, бежали к персиянам и объявили им, что они будто бы присланы от народа, отдающегося в подданство шаха. Примеру казахов последовали и шамшадильские татары, признавшие Баба-хана своим повелителем и выгнавшие своего моурава, принужденного спасаться бегством от плена или смерти[441]. Подстрекаемые персиянами, памбакские и борчалинские татары грабили армян и тем принудили последних оставить свои жилища и подойти ближе к Тифлису под защиту русских войск. Такое приближение навело страх на жителей Тифлиса, опасавшихся, чтобы хищники не ворвались в столицу Грузии и не предали ее разграблению. Ввиду распространившихся неблагоприятных слухов и вспоминая прошлое, каждый обитатель столицы считал такое вторжение делом весьма возможным и тем более вероятным, что восставшие татары рассчитывали на внешнюю помощь и содействие персиян.

По просьбе тех же царевичей многие соседи Грузии готовились к вторжению в ее пределы. Ханы Шекинский и Шемахинский, собравши до 6000 человек войска, подошли к ее границам. Потали-бек, сын Ибрагим-хана Шушинского (Карабагского), нападал на елисаветпольских жителей, убиравших в поле хлеб, и отгонял скот. Джарские лезгины вторгались в Кахетию и даже проникали почти до самого Тифлиса[442].

Живший в Джарах татарин Бадир-Юсуф, собрав глуходаров, два раза ходил на хищничество и из двух деревень Марнеули и Телети увел в плен из первой 8, а из последней 16 душ; в третий раз он отогнал пасшихся на реке Иоре баранов.

Бежавший из Грузии в Джаро-Белоканы Анджино Бебуров, собравши там большую партию, ходил на Карай, а оттуда к Тифлису с намерением разорить селение Куки. Карсский паша снабжал царевича Александра провиантом и посылал дары Баба-хану. Мир-Мустафа-хан Талышинский, для защиты которого постоянно находился у острова Сарро русский фрегат, также присоединил свои войска к персидским для действия против нас. Одним словом, Грузия находилась в это время в большой опасности: почти все ее соседи приготовлялись к враждебным действиям, а внутри ее происходило волнение среди большей части населения, не исключая даже князей, живших как в Карталинии, так и в Кахетии.

В половине мая приехал к царевичу Юлону посланный от шаха, уведомлявшего о своем движении и просившего, чтобы и он со своей стороны приготовил к восстанию карталинских князей. Перед этим еще царевичи завели переписку с князьями кахетинскими и карталинскими[443], которые соглашались им содействовать, но при условии, чтобы у царевичей было свое войско и чтобы восстание было произведено тогда, когда последует поражение отряда, бывшего с князем Цициановым под Эриванью. Для большего успеха Юлон и Парнаоз хотели сами повидаться с приверженцами своими в Грузии и думали, пробравшись в Большие Лиахвы, взволновать там народ. В предупреждение таких замыслов правитель Грузии послал команду для их преследования, а с жителей Больших и Малых Лиахв взял аманатов[444].

Царевичи, узнав, что русские войска в непродолжительном времени займут Имеретию[445], 3 июня 1804 г., оставили ее и пробрались по картахской дороге в Боржомское ущелье, куда и прибыли ночью на 8-е число. Отсюда они думали переправиться через Куру и пробраться одному в Осетию, а другому к мтиулетинцам[446] и по пути иметь свидание с некоторыми карталинскими князьями. В случае неудачи оба царевича хотели соединиться с братом Александром[447]. У селения Пролосено, дождавшись ночи, приехали они к реке Куре и, по невозможности переправиться, отправились к деревне Гогиасцихе.

Прождавши там три дня, они узнали, что будто бы князь Цицианов уже окружен персиянами под Эриванью, что жители арагвских селений взбунтовались, что для усмирения их посланы князья Эрнстовы и что теперь настало самое удобное время для исполнения предположенного плана. Царевичи снова пытались переправиться через реку Куру, но, не успев в этом, приехали в осетинскую деревню Орниси. Один из них намерен был остаться на реке Арагве, для поддержания восстания, а другой предполагал отправиться в Дагестан для сбора войск.

Горийский комендант, майор Рейх, следил за путешествием царевичей и приказал командирам рот, занимавших пограничные посты, выставить секретные пикеты для наблюдения за ними. 24 июня штабс-капитан Новицкий, стоявший с ротою в местечке Цхинвале, с 40 егерями и несколькими казаками, углубившись верст на сорок в пределы Имеретин, захватил свиту царевичей, от которой узнал, что Юлон и Парнаоз находятся в урочище Шагорбели-Илеви. Разделив отряд свой на две партии, Новицкий отправил казаков вправо, а егерей влево от урочища и, пройдя лес, напал на лагерь царевичей. Юлон едва не погиб под штыками егерей, но был спасен, взят в плен и привезен в Тифлис, где и содержался под строгим присмотром, а Парнаоз успел скрыться в густоте леса[448].

Задержание царевича Юлона весьма обрадовало князя Цицианова. «Сие изловление царевича, – писал он[449], – я почитаю важнее взятия крепости, ибо доколе род сей аспидов пребудет в соседстве Грузии, дотоле Грузия не будет наслаждаться тишиною по глупому легковерию нации, а потому должен повторить, что жен их из Грузии вывесть есть мера необходимая».

Успевший скрыться царевич Парнаоз пробрался к осетинам и старался поддержать их восстание. Он рассылал повсюду письма, возмущал князей и народ, звал грузин к себе, хвалился значительным числом войск, будто бы находящихся в его распоряжении, хвастался своими победами над нашими войсками и обещал прийти в Тифлис в самом непродолжительном времени[450].

Князья кахетинские, по большей части те, которые были замешаны в волнении 1802 года, собравшись в Алавердский монастырь на праздник и узнав о прибытии Парнаоза на Арагву, отправились к нему в Тионеты. Весть об этом обежала и встревожила всю Кахетию, грузины полагали, что царевич вместе с сообщниками своими обратит действия на эту провинцию, и жители ее, опасаясь разорений, стали в лесах искать себе убежища[451].

Между тем взбунтовавшиеся мтиулетинцы, стараясь увеличить число своих сообщников, распускали слухи, что русские, находящиеся в Грузии, уже все истреблены и что осталось только истребить те команды, которые расположены в ущельях, на сообщении Кавказской линии с Грузиею. Такими ложными уверениями они успели склонить на свою сторону хевсуров, которые и обещали им, по первому приглашению, прибыть «на место сражения».

Майор Казбек, управлявший тем округом, получивши сведение о намерении мтиулетинцев и зная, что хевсуры отличаются храбростью и такою воинственностью, «от которой трепещут все горские жители», послал их уговаривать, в чем и успел, но не мог остановить мтиулетинцев от враждебных действий против русских. Последние, зная, что в Стефан-Цминде у майора Казбека живут русские для производства работ по ущелью, и предполагая, что в этом месте хранятся деньги, назначенные для этой работы, сделали нападение с целью истребить русских и захватить деньги.

После полудня 13 июля появились они в трех верстах от Стефан-Цминды и стали лагерем против устья реки Сно, по правому ее берегу. В этот день число их не превышало 500 человек. Хевсуры, узнав, что мтиулетинцы двинулись для разграбления Казбека, собрались также в числе 700 человек и 14 июля пришли к устью реки Сно и стали лагерем на левом ее берегу, в виду Стефан-Цминды и мтиулетинцев. В тот же день к бунтовщикам присоединились жители: Хевского, Гудошаурского,

Гудомакарского ущелий и некоторое число из жителей трусовских селений. Бунтовщики вступили в переговоры с майором Казбеком, владетелем местечка, предлагали ему, через своих старшин, принять начальство над ними, выдать им русских и деньги, а в противном случае грозили добыть то и другое силою. Казбек отверг их предложения, поклявшись перед ними остаться верным русскому императору.

Зная храбрость майора Казбека и влияние, которое он имел на хевсуров, собравшиеся осетины не рассчитывали на успех без посторонней помощи и потому решились снова обратиться к хевсурам и убедить их действовать с ними заодно. Обещанием поделиться награбленными деньгами мтиулетинцы достигли того, что хевсуры согласились оставаться праздными зрителями и «дали полную свободу бунтовщикам действовать по их воле, а сами, не нарушая клятвы, стояли на месте»[452].

Поутру 15-го числа мтиулетинцы разделились на две партии: одна пошла для занятия Гергета и моста, по левую сторону реки Терека, а другая, переправясь через мост у Ачхота, двинулась для блокирования замка. Для воспрепятствования сим последним выслана была засада, и в 10У_2 часа пополуночи с обеих сторон открыли огонь. Обороняющиеся должны были уступить места многочисленности наступающим и запереться в башнях и замке[453].

Неприятель вступил в селение Стефан-Цминду и страхом принудил жителей повиноваться его воле и требованиям. Осажденные, не видя для себя никакого исхода, решились вступить в переговоры с бунтовщиками, которые по-прежнему требовали выдачи русских и денег. Сроком для ответа назначено было следующее утро и положено в течение ночи не предпринимать ничего с обеих сторон.

«Однако же, несмотря на сие, – пишет полковник Дренякин[454], – мы всю ночь приводили в порядок остановленную дневною стрельбою работу, укрепляя замок; за недостатком же камней употребляли чемоданы и разный скарб».

На другой день, то есть 16-го числа, рано утром, к бунтовщикам присоединилось еще 300 человек осетин и кистинцев. Положение запершихся в замке Казбека становилось крайне опасным. Бунтовщики окружили со всех сторон Стефан-Цминду, и число их простиралось теперь до 3000 человек. Присягнув действовать единодушно, они снова отправили депутацию к Казбеку с требованием выдать им русских и деньги. Казбек вторично отказался исполнить требование и в то же время снова начал переговоры с хевсурами, стараясь при помощи подарков и денег склонить их на свою сторону.

«После многих и неоднократных требований, – пишет Дренякин, – решили нашу судьбу тем, чтобы лишить нас всего имения до последней рубашки, что и исполнили. И так, 17 числа, после полудня, впущены были в замок по нескольку человек из старшин собравшегося народа, и все наше добро, в том числе и старый шанцевый инструмент, вынесено перед глаза их и разделено на четыре пая, то есть тагаурцам, хевсурцам, мтиулетинцам и гудомакарцам. Сей участи не избегли казаки и солдаты, так что теперь все имение состоит в том, что прикрывает наготу нашу».

Разграбив имущество, осетины разделили между собою и всех русских, бывших в замке, и увели их в ущелья, с обещанием сохранить им жизнь.

Преданный России майор Казбек, сверх того, отдал горцам трехлетнего своего сына и племянника в аманаты и заплатил им тысячу рублей[455]. Этот успех ободрил возмутившихся и привлек на их сторону несколько тысяч новых ополченцев из окрестных селений. Жадные до всякого рода добычи горцы напали на донской Рышкова полк, отправленный по требованию князя Волконского с Кавказской линии в Грузию с 80 человеками рекрут и следовавший по чрезвычайно трудной дороге. Полк потерял всех рекрут, лошадей и почти половину старых казаков взятыми в плен[456]. Впоследствии осетины приводили казаков к русским постам и по распоряжению правителя Грузии получали за них выкуп.

Завладевши Стефан-Цминдою и главнейшими проходами Кавказских гор, осетины окончательно прервали всякое сообщение не только линии с Грузиею, но и Ананура с Тифлисом. В числе 4000 человек подошли они 26 июля к Анануру, где находился гарнизон, состоявший из двух рот пехоты с орудием и милиция князей Эрнстовых в 1500 человек. Узнавши о движении горцев, князь Волконский сам пошел с батальоном пехоты на помощь Анануру и присоединил к себе грузинских князей и дворян, назначенных князем Цициановым в состав эриванского отряда. 28 июля у Ломиса произошла стычка между мтиулетинцами и отрядом войск, бывших под начальством генерал-майора Талызина, после которой Талызин послал к возмутителям архимандрита с увещанием.

Мтиулетинцы, задержавши архимандрита, требовали, чтобы Талызин оставил Ломис, ехал в Ананур и оттуда вел уже с ними переговоры[457], за что и были вновь атакованы. 3 августа Талызин разорил две деревни Верхнюю и Среднюю Млети и надеялся, что этим поступком заставит осетин самих прийти к нему просить прощения, но предположения его не оправдались. Напротив, разорение деревень взволновало многие племена[458], и князь Волконский, не достигши никаких результатов, возвратился обратно в Тифлис.

Севастопольского мушкетерского полка майор Мелла, занимавший с одним батальоном ломисский пост и окруженный взбунтовавшимися, узнав о возвращении князя Волконского в Тифлис, также отступил. Не надеясь пробиться сквозь толпу, он донес, что сжег весь свой обоз, лафеты, зарыл три орудия в землю и потом прошел сквозь неприятеля. На самом деле он только бросил свою артиллерию[459] и пришел с самою ничтожною потерею, что и доказывало об излишней боязни толпы, которая была весьма плохо вооружена.

Отдача во власть горцев ломисского поста открыла им все ксанские владения и путь в Карталинию. Деревни князей Эрнстовых были разорены за приверженность их к России, и опасность угрожала даже городу Гори. Ксанские жители дали присягу не пропускать взбунтовавшихся к Ломису, и мтиулетинцы должны были возвратиться к Анануру.

«Возмущение тагаурцев, – доносил князь Волконский императору Александру[460], – прежде еще выступления войск к Эривани прервало свободное сношение с линиею. Вскоре потом горские жители Арагвы еще больше преградили путь. Наконец, присоединение к ним прилежащих народов подает уже им способы присоединить к себе осетинцев и других жителей верхней Карталинии, так что не уверен я даже в отправлении почт, через самые отдаленные ущелья Осетии. Неоднократно относился я к генералу Глазенапу послать казацкие полки и рекрут, вооружа сих сколько возможно, но по сие время о приближении их не слышу; одними же войсками, оставшимися в Грузии, не могу укротить бунтующих и восстановить свободного пути, тем более что все татары в Сомхетии и Шамшадили бунтуют и даже прерывают сношения с корпусом, блокирующим Эривань, будучи подкрепляемы персиянами и присутствием царевичей, а на сих днях грузинских князей первейших фамилий захватили, побив нескольких, что произвело уныние в жителях».

Восстание татар разных дистанций (округов) прекратило всякое сообщение Эриванского отряда с Грузиею. Весть о плачевной участи грузинских князей, попавших в плен, и распространившаяся молва о положении, в каком находился сам князь Цицианов, окруженный персиянами, были далеко не в пользу главнокомандующего. Всеобщее мнение обрекло тогда его и весь отряд на верную погибель. Персидские войска, под начальством царевича Александра, проникли в Памбакскую провинцию с намерением прервать сообщение и отрезать путь отступления князю Цицианову. Памбакский агалар Наги-бек собрал себе партию татар, с которыми нападал на проезжающих, грабил и убивал их. Этот Наги-бек еще при грузинских царях ушел во владения хана Эриванского и потом за обиду, нанесенную ему ханом, снова хотел возвратиться в Грузию, но не был принят князем Цициановым. Хотя Наги-бек и был изгнан из пределов Грузии, но он успел, однако же, возмутить большую часть татарского населения, которое и перешло на сторону персиян, явившихся в Памбаки с царевичем Александром.

Последний пытался овладеть Кара-Килисом, как главным складочным пунктом Эриванского отряда, но не преуспев в этом, двинулся навстречу транспорту с провиантом, отправленным из Тифлиса, 15 августа, под начальством майора Стахиева. На помощь транспорту был выслан из Эриванского отряда Тифлисского мушкетерского полка майор Монтрезор с 350 человеками и тремя орудиями, с приказанием, чтобы он опасные места проходил ночью, так как везде были неприятельские конные партии, которым противопоставить кавалерии он не мог.

22 августа раненый армянин принес известие, что майор Монтрезор, по выходе из Эривани, хотя и был преследуем персидскою партиею в 500 человек, но успел дойти до местечка

Сарали, находящегося в десяти верстах от Кара-Килиса, где 21 августа наткнулся на войска царевича Александра и был им разбит. Монтрезор отбивался с успехом до тех пор, пока были у него снаряды и патроны в сумах, но когда не стало ни того ни другого, тогда солдаты с отчаянием ударили в штыки и не сдались, пока все не погибли в рукопашном бою. Несколько грузин спаслись бегством; 2 тяжелораненых офицера и 10 рядовых захвачены в плен, причем сам Монтрезор был убит[461].

Транспорт же, отправленный из Тифлиса с майором Стахиевым, лишившись надежды на помощь, должен был на каждом шагу пробиваться силою. 24 августа, рано утром, при переправе через реку Машаверу, транспорт был атакован взбунтовавшимися борчалинскими татарами, но успел не только отбиться от них, но захватить у нападавших 700 баранов. Подаваясь вперед, Стахиев видел, что неприятель умножался прибытием памбакских и казахских татар, куртинцев и лезгин, которые, стараясь остановить транспорт, делали завалы, спуская с гор большие камни. Подвигаясь затем шаг за шагом и постоянно отбиваясь от неприятеля, Стахиев прошел речку Кара-Агач и 29-го числа, подходя к Кара-Килису, был окружен войсками царевича Александра, только что окончившего дело с отрядом Монтрезора. Хотя Стахиев упорно отражал все атаки персиян, но двигаться вперед не мог и должен был, построив каре, остановиться на месте[462]. Здесь он оставался до прибытия генерал-майора Талызина, высланного князем Цициановым на выручку транспорта, со 170 гренадерами и 40 мушкетерами Тифлисского полка, который и соединился с ним 6 сентября, и затем транспорт был доставлен в Кара-Килис, вместо Эривани.

Царевич Александр старался всеми мерами воспользоваться этими успехами. Он разослал повсюду письма, в которых писал о таком поражении русских, «при котором даже вестник не спасся»; говорил, что русские пушки и артиллерия остались в его руках и что он в скором времени явится в Тифлис[463].

«Если спросите о нас, – торопился он писать пшавам[464], – мы прибыли сюда, в Памбак, с 12 000 персидских воинов, и каджар Пир-Кули-хан сардар с нами. Сверх того, и из Карталинии, и из Кахетии много князей, дворян и простых находится при нас, так же как и войска казахские, шамшадыльские и из прочих наших татар и кочевников. Если спросите о шахе, он изволит быть в Эривани со 160 000 войска; он обложил русский отряд под Эриванью и запер его в мечети; пока убито с лишком 3000 человек русских. Кроме того, их ни изнутри не выпускают, ни к ним извне не впускают никого; а голод и болезнь так круто обходятся с русскими, что в день их умирает по 30 и 40 с лишком человек. И здесь, в Памбаке, стоит несколько русских в Кара-Килисе, но и их мы так стеснили, что сегодня или завтра, даже не говоря им те слова, их истребит голод, а более половины мы истребили. Пятьсот русских пошли было к Памбаку для взятия хлеба; мы об этом узнали и тотчас же пошли с войском. Здесь, в Памбаки, есть одна деревня – называется Сарали; тут мы их встретили 21 числа этого месяца и с Божиею помощью так их поразили, истребили и захватили с пушками, что ни один живым не спасся…»

Неудачное движение наших транспортов уничтожало последнюю надежду на доставку провианта и ставило в весьма опасное положение войска, блокировавшие Эривань. Недостаток в съестных припасах был причиною развития болезни, ослабившей осаждающий корпус до такой степени, что не более двух с половиною тысяч оставалось под ружьем. Находясь в таком затруднительном положении, князь Цицианов отправил 11 августа 9-го егерского полка капитана Фирсова[465] в Эчмиадзин, со 150 человеками пехоты, одним орудием и 15 казаками, для сбора хлеба с полей. Фирсову было предписано: днем косить, а ночью перевозить накошенное в монастырь, чтобы персияне не сожгли его и тем не лишили последней надежды на продовольствие. Фирсов должен был собрать и доставить к отряду не менее 200, а если можно, то и до тысячи четвертей пшеницы. В то же время в руки князя Цицианова попала записка, писанная казначеем лжепатриарха Давида, из которой видно было, что в Эчмиадзине скрыто много хлеба.

«По приложенной при сем записке, – писал князь Цицианов Фирсову[466], – отыщите показанные места в Эчмиадзине. Предписываю вам заарестовать закладенный там в стене весь провиант. Архиерею Вартану, ежели он не будет показывать места, где он находится, извольте объявить от меня, что я велел посадить его под караул и содержать, не давая ни пить, ни есть, пока он не укажет там всего закладенного, и исполните мое повеление в точности, посажением его под воинскую стражу».

19 августа Фирсов возвратился из Эчмиадзина и привез оттуда пшеницы на 13 арбах. Князь Цицианов, оставшись недоволен распоряжениями Фирсова, отправил майора Левицкого[467], с 150 человеками, одним орудием и 35 арбами, для привоза 150 четвертей пшеницы, конфискованных в Эчмиадзине, и 30 снятых с полей Фирсовым, с приказанием выступить из Эчмиадзина в ночь с 20 на 21 августа и к утру прибыть к блокирующему отряду. Майор Левицкий не прибывал, однако же, до 22 августа; тогда князь Цицианов послал такой же отряд с полковником Майновым, который встретил на дороге Левицкого и, соединясь с ним, прибыл в лагерь[468]. Это был последний источник, из которого еще можно было добыть продовольствие; за расходом этого провианта войска должны были оставаться вовсе без хлеба и без фуража. Неприятель выжег весь хлеб, бывший на корню, и все сено, находившееся в окрестностях Эчмиадзина и Эривани[469].

Князь Цицианов принужден был заменять недостаток хлеба сначала мясом волов, покупаемых у возвращавшихся подводчиков, а потом отдать приказание, чтобы солдаты каждый в своей дистанции отыскивали хлебные ямы, в которых туземцы обыкновенно хранили хлеб. Хотя за каждую отысканную четверть обещано было по 50 коп., но и эта мера доставила не более двадцати четвертей разного хлеба. Словом сказать, в эриванском отряде далеко не было предусмотрено изречение опытного вождя графа Румянцева-Задунайского, говорившего, что войну следует начинать с брюха.

Последнее у солдат Эриванского отряда с каждым днем пустело, и князь Цицианов, сознавая безвыходность своего положения в этом отношении, решился употребить последние средства к овладению эриванскою крепостью. Он предложил бывшему в его лагере хану Хойскому быть посредником в переговорах его с Мамед-ханом, склонить его сдать крепость и убедить, что в этом случае, кроме хорошего, он не может ничего ожидать от русского императора; что если он сдаст город, то жизнь его и движимое имущество останутся «в невредимом состоянии, а семейство и в благоденственном положении»[470]. Хойский хан с охотою принял на себя это посредничество, но и оно осталось безуспешным. Мамед по-прежнему клялся в своем расположении к русским и говорил, что неприязненные действия происходят помимо его воли и желаний.

– Я всегда расположен служить верно русскому императору, – говорил эриванский хан, – и сторону персидского владетеля держать не намерен. Хотя до сего времени разными обстоятельствами мои усердные к вам расположения некоторые люди, может быть, иначе вам толковали – прошу впредь не принимать и меня не лишить вашей милости и протекции, а считать усердным к службе Российской империи. Правда, вы имеете основание на меня негодовать, но Богом себя заклинаю – не я тому причиною, но посторонние, и я, уже поздно увидя, не мог поправить. Извиня меня в оном великодушно, простите и не оставьте покровительствовать.

– Сами вы признаетесь, – отвечал князь Цицианов, – что я имею причину негодовать на вас. Если бы вы хотели своего счастия, то могли бы в два месяца найти способ открыть мне путь в Нарын-Кале. Тогда все посторонние люди, мешающие вашему счастию, потеряли бы свою силу и не могли бы вредить. Вспомяните мое слово о том, что кой час я отойду от крепости, то вас предадут Баба-хану. Раскаетесь тогда, но поздно будет. И так подумайте.

– Дайте мне время и возьмите терпение, дабы Баба-хан отсюда удалился; тогда что вы мне ни прикажете исполнить, не откажусь.

– Какая мне надежда на ваше высокостепенство, – спрашивал князь Цицианов, – когда вы, будучи владетельным ханом, в ханстве своем власти не имеете распоряжать, а распоряжает посторонний.

– Ни одно владение так не верно, – отвечал хан, – как я свое имею в действительной своей зависимости, и ни один человек из моих подвластных не отважится противиться мне. Только пред сим обстоятельства были таковы: несколько раз был я в Персии, где оказались в моих делах неприятности, и владение мое приведено было бы в совершенное порабощение, ежели бы не постигла смерть Ага-Магомед-хана. Нынешний персидский владетель не мог сыскать случая меня уловить. Лет семь охраняю себя от его сетей, не подвергаясь опасности, живу в своем владении и ему не поддаюсь. Известно вашему сиятельству, как я сопротивлялся ему военною рукою и отразил нападение его на мою крепость. Наконец, ваше сиятельство с войском сюда прибыли; народ наш, по различности веры, не имел к вам привязанности и встревожен был еще более тем, что в мечети отправляют богослужение по обряду вашей веры. Я хотя и знаю, что все веры у вас терпимы; что вы нимало в том противодействовать не захотите, но только народу нашему внушить это трудно. Баба-ханский визирь мирза Шефи здесь в городе и народ хитростью своею привязал к себе. Брат мой о сем знает, какой он хитрый человек.

– Вы великую власть имеете, как говорите, – отвечал князь Цицианов, – а ахуны не одно с вами мыслят. Ахуны сомневаются в свободном отправлении веры, когда всему свету известно, что в России все веры отправляются свободно. Я же не в мечети, а в школах стал, потому что считаю вас за неприятеля, и безопасность начальнику, который распоряжает, нужна. Без церкви, по моему закону, мне быть нельзя, и она поставлена в длинном покое возле мечети. Я рассудил, когда ее вынесут, то, по обряду, ахуны молитвы свои прочесть могут, так как и мы то сделали.

«Кроме меня, все от вас отвратились, – писал Мамед-хан, – а я по жизнь и преемники мои высочайшему государю императору всероссийскому служить верно расположены. Прошу покорно, ваше сиятельство, дабы ханство мое было потомственное, и другие, видя меня, могли бы в пример взять и привязанность свою к России оказать. Баба-хан не далее через десять дней отсюда отправится; ожидает Пир-Кули-ханова возвращения. Имейте крайнюю осторожность в своих укреплениях. Баба-хан, доколе удалится, может раза два попытаться учинить нападение. Старается он теперь меня обласкать, раза три писал также и Шах-Задэ, и прочие вельможи присягою меня уверяют; но только я, ежели тысячу уверений они сделают, не поверю и усердие свое всероссийскому государю не переменю. Ваше сиятельство, прошу, имейте всекрайнее бдение, дабы пехота персидская не могла бы войти в крепость».

Видя, что переписка и переговоры с эриванским ханом не приводят ни к каким результатам, князь Цицианов решился собрать военный совет. 31 августа собрались у главнокомандующего генерал-майоры: Тучков, Леонтьев и Портнягин, полковник Майнов, подполковники: Симонович и барон Клодт-фон-Юргенсбург.

Главнокомандующий предложил собравшимся выслушать документы, объясняющие положение дел и состояние экспедиционного отряда.

– Сообщение с Грузнею прервано, – сказал князь Цицианов, – провиант получить нет никакой надежды, а в войсках его осталось только на три дня и то половинной дачи, исключая 40 четвертей, находящихся в Эчмиадзине. Так как членам совета известны все прочие обстоятельства, не дозволяющие продолжать блокаду, то предпринять ли штурм или отступить от города?

Представив совету то невыгодное впечатление и вредные последствия, которые могут произойти от отступления как в самой Грузии, где привязанность к России не совсем еще укоренилась, так и в умах ее соседей, главнокомандующий высказался за штурм крепости. Но, не желая стеснять приглашенных на совещание, князь Цицианов оставил собрание, предоставив членам совета постановить свое решение. Генерал-майор Тучков, как старший, потребовал, чтобы, начиная с младших, каждый член особо высказал свое мнение. Имея перед собою в несколько раз сильнейший гарнизон, а в тылу многочисленную неприятельскую армию, барон Клодт предложил снять блокаду, признавая штурм невозможным.

– Люди совершенно изнурены, – прибавил к этому подполковник Симонович, – во время похода и осады мы потеряли третью часть отряда; лестницы сделаны так, что их едва могут подымать 70 человек, следовательно, за исключением рабочих, назначенных для подъема и постановки лестниц, останется весьма мало людей для действий.

Полковник Майнов и генерал-майор Леонтьев подтвердили мнение Симоновича и барона Клодта. Один только генерал-майор Портнягин высказался в пользу штурма, доказывая, что отступление представляет большие затруднения при множестве больных, заручной амуниции и недостатке в лошадях. Генерал-майор Тучков также доказывал, что гораздо полезнее снять блокаду, нежели штурмовать, и так как из семи лиц, составлявших совет, только два были в пользу штурма, а пять признавали необходимым снять блокаду, то генерал Тучков и донес главнокомандующему, что совет признает необходимым отступить.

– Хотя я и предпочитаю штурм, – отвечал на это князь Цицианов, – потому что через отступление мы можем потерять Грузию, но должен исполнить мнение большинства.

Главнокомандующий просил, однако же, членов совета подождать подписывать протокол, так как намерен был обратиться ко всему населению города с предложением сдать добровольно Эриванскую крепость. Он отправил прокламацию ханам Эриванскому и Нахичеванскому, ахунам, муллам и всему народу, в которой писал, что Баба-хан не в силах заставить отступить от крепости; что русские не предают огню ни жилищ поселян, ни последнего их пропитания – хлеба, как сделали то персияне. Князь Цицианов предлагал населению города оценить все это и сдаться на следующих основаниях:

1) Ввести русский гарнизон в Эриванскую крепость и на два полка давать провиант.

2) Присягнуть на подданство русскому императору и

3) Платить ежегодно сто тысяч рублей дани.

После сдачи крепости князь Цицианов обещал оставить обоих ханов, ахунов, духовенство и народ при прежних правах и преимуществах; предоставить всем полную свободу вероисповеданий, а находящееся в крепости персидское войско признать военнопленным и передать в распоряжение ханов с тою целью, чтобы они могли выкупить на него свои семейства, находившиеся заложниками у Баба-хана.

Сроком ответа на эти предложения назначен следующий день, 2 сентября.

Эриванский хан запретил объявлять это воззвание народу и писал, что он лично готов на все, но теперь сделать ничего не может. «Не сомневайтесь в моей к вам усердности, – писал Мамед-хан[471], – но доколе шах находится здесь и семейство мое у него в залоге, невозможно выполнить тех пунктов, кои ваше сиятельство предписываете. Когда шах возвратится, тогда служить вам готов, а ежели к тому приступить теперь, то он семейство наше погубит; полагаю, что вы сего не пожелаете».

С получением этого письма исчезла последняя надежда на сдачу крепости, и потому решено было снять блокаду.

По пробитии вечерней зари, 3 сентября, начали свозить с батарей орудия и число передовых постов было усилено. Движение должно было производиться сначала левым флангом, за которым следовать правому крылу, и, наконец, дождавшись его отступления, должен был отходить и генерал-майор Тучков, стоявший в центре. Отряду Тучкова, как составлявшему арьергард, поручено собрать к себе все войска, находившиеся на постах.

За час до рассвета войска оставили эриванское предместье. Запряженные тощими лошадьми, наши обозы тянулись всю ночь длинною вереницею на протяжении двух верст, по кривым, узким и каменистым улицам. В каждом полку было от 200 до 300 человек больных и множество амуниции, оставшейся после умерших и убитых. Князь Цицианов приказал снять крыши с фур и палаточных ящиков, внутрь которых положена была амуниция, а сверху доски, на которых размещены больные, но как и этого средства было недостаточно, то остальные больные были посажены на драгунских и казацких лошадей.

Ночь была темная; в крепости царствовала глубокая тишина, ничем не прерываемая. Во все время блокады на стенах Эриванской крепости горели всякую ночь до самого утра от пяти до десяти подсветов, и, вместо сигналов, часовые их весьма часто стреляли из ружей; но в эту ночь ничего этого не было; точно вымер весь гарнизон. Нет сомнения, что персияне знали о нашем отступлении, потому что не могли не слыхать шума и скрипа повозок в столь близком от них расстоянии, но они не хотели препятствовать совершению столь желанного для них события. К свету все полки выбрались из садов, устроились и, имея обозы в середине, ринулись по направлению к реке Занге. На дороге был встречен неприятельский пикет, который, сделав несколько выстрелов, отступил. Отряд продолжал свое движение и, переправившись через реку Зангу, расположился лагерем.

На рассвете следующего дня войска выступили к Эчмиадзинскому монастырю, где предполагалась дневка. Неприятель, перед выступлением отряда из лагеря, успел переправиться ниже нашего лагеря чрез реку Зангу, и во время следования тревожил нас выстрелами из орудий, но артиллерия наша скоро заставила его умолкнуть.

5 сентября полки наши дошли до Эчмиадзина, в котором и имели дневку. Князь Цицианов расположился с главною квартирою в самом монастыре, а войска стали лагерем близ оного. Главнокомандующий занимался весь этот день приготовлением монастырского причта и имущества к походу при отряде[472].

«Во время дневки нашей, – писал Тучков[473], – 6-го числа я успел осмотреть редкости знаменитого Эчмиадзинского монастыря, столь славящегося во всей Азии.

«Эчмиадзин» значит на армянском языке «первый исход». По существующему преданию, утверждают, что Ной вышел здесь в первый раз из ковчега, остановившегося при горе Араратской, и на месте, где находится монастырь, принес жертву Всевышнему. В сем предании веруют не только христиане, но магометане и евреи.

Я отправился в главную церковь и нашел там посланных от князя Цицианова. Они собирали те сокровища, которые не успели еще увезти оба патриарха Даниил и Давид. Посреди храма складены были разные золотые и серебряные утвари, жемчуга и драгоценные каменья. Вскоре вошел в церковь и сам Цициа-нов и приказал мне распорядиться укладкою и запечатанием собранных сокровищ, вместе с архиепископом Иоанном, прибывшим с нами из Тифлиса, и потом везти оные в Тифлис под прикрытием моего полка.

Несколько офицеров, мастеровых и рабочих моего полка вскоре прибыли для исполнения данного мне поручения, и целый день и часть ночи провели мы в этом занятии. Собирая все монастырские утвари, заметил я в углу пред иконой Спасителя большую золотую лампаду, украшенную каменьями; и, когда я хотел дать приказание убрать оную, архиепископ начал просить меня не касаться сей лампады, сказав, что если, по отбытии нашем, персияне, заняв монастырь, не найдут оную, то готовы будут разорить и церковь, и монастырь. Открыв мраморную плиту, находившуюся под образом, Иоанн показал мне серебряный ковчег, в котором хранилась грамота персидского шаха Надира, при которой была прислана лампада, с повелением, чтобы она всегда теплилась перед образом, а на издержки, силою той же грамоты, утверждает шах сему монастырю двенадцать армянских деревень в вечное владение.

Дар этот сделан был после тяжкой болезни Надир-шаха. Во время страданий его, во сне послышался ему голос, чтобы, для возвращения здоровья, он ехал в Эчмиадзинский монастырь и там пред иконою Спасителя, в левом углу церкви находившейся, принес молитву Господу. Миссионер, католик, пользовавший тогда шаха, советовал ему непременно исполнить оное. Надир-шах, не будучи никогда в монастыре, лишь только вошел в церковь, узнал виденный им во сне образ, молился, получил исцеление и посвятил сказанную лампаду.

Перед наступлением дня, окончив мое поручение и привезя в мой лагерь 11 вьюков с сокровищами монастыря, просил архиепископа Иоанна, возвращавшегося с нами в Тифлис, находиться в моем отряде и блюсти за сим транспортом».

7 сентября, рано утром, отряд выступил из эчмиадзинского лагеря, в трех каре, с левого фланга, и потому правый, бывший под начальством генерал-майора Тучкова, составил арьергард. Этот порядок марша продолжался до пределов Грузии, исключая узких проходов, где, по необходимости, войска перестраивались в колонны.

10-го числа персияне показывались только издали и, приметя, что отряд проходил степь, заросшую высокою и сухою травою, и что ветер дул по направлению следования наших войск, они зажгли траву, и пламя распространилось весьма скоро. К счастию, с левой стороны на пути было обгоревшее уже место, и Тучков остановился на нем выжидать конца пожара, к скорому прекращению которого способствовали находящиеся вблизи крутые и каменистые горы.

15 сентября отряд прибыл в Кара-Килис. Здесь князь Цицианов признал необходимым сделать обвещение жителям Казахской и Памбакской провинций, татарским старшинам и всему народу, в котором приглашал их в течение пяти дней возвратиться в свои жилища, и обещал полное прощение, если они раскаются в нарушении своей верности к России, и пребудут верными на будущее время[474].

В Кара-Килисе отряд пробыл четыре дня, несмотря на беспорядки, возникшие в Грузии, и необходимость преследования царевича Александра, собиравшего татар в Сомхетии. Эта продолжительная остановка вызывалась как необходимостью перепечения хлеба, так и значительным расстройством отряда. Оставив Саратовский мушкетерский полк в Кара-Килисе, для обороны Памбакской пограничной провинции, и учредив при нем временный госпиталь, куда были собраны больные всех полков, князь Цицианов с остальным отрядом ринулся к Тифлису.

Донося императору Александру о неудачной экспедиции на Эривань, князь Цицианов высказывал свое огорчение, что в течение 35-летней службы он был только вторым лицом, снявшим блокаду города, не взяв его. Главнокомандующий обвинял во всем, и справедливо, правителя Грузии в недоставлении вовремя к отряду продовольствия. «Буде ваше императорское величество, – доносил он[475], – не соизволите в столь важном промедлении доставления провианта поставить генерал-лейтенанта князя Волконского виновным, то я, по крайней мере, считаю себя тем оправданным и не участвующим в нанесении бесславия оружию вашего императорского величества отступлением».

Император Александр приказал отозвать князя Волконского из Грузии[476] и успокаивал главнокомандующего в его неудаче.

«Находясь, – писал он[477], – как то вам известно теперь быть должно, из разных полученных вами отсель предписаний, в беспокойстве со стороны трудного положения, в коем вы под Эриванью держались и разных других обстоятельств края того, известие о снятии блокады крепости сея, от столь вынужденных причин происшедшее, не могло принято быть мною в числе неприятных известий, а наипаче когда обращаюсь я к тому полезному действию, которое произвело возвращение ваше, рассеяв скопища, при царевичах находившиеся, уничтожа замысел татар и прекратя разные другие замешательства.

Одно неудовольствие, которое я в сем происшествии имею, есть то огорчение, в коем вы находитесь. Никто, конечно, кроме вас сравнивать не станет происшествия под Хотином, в 1770 году бывшего, с настоящим случаем, но многие, без сомнения, отдавать всегда будут справедливость как предприимчивости духа вашего, так и тому, что вы с столь малыми силами, многое в одну кампанию привели в действие. Я желаю, чтобы сие искреннее изложение мыслей моих успокоило вас и утвердило в постоянном моем к вам благоволении.

Обращаясь к самому происшествию сему и к влиянию, которое оно иметь может, я совершенно с вами согласен, что Эривань необходимо должен уже теперь быть покорен, считая, что чем скорее цель сия достигнута будет, тем большее впечатление произведет она на персиянах и других тамошних народах, кои, по легковерию своему, могли в случайной удаче сей находить важные успехи, а потому и предоставляю я совершенно на усмотрение ваше избрать время и средства к предприятию новой против Эривани экспедиции».

По сведениям[478], полученным вскоре после отступления наших войск от Эривани, Баба-хан, взяв с собою царевича Александра, удалился в свои владения. Эриванский хан находился также в затруднительном положении. Лучшие из его жителей и подданные бежали из Эривани, боясь зимней экспедиции наших войск против них и той участи, которая постигла Ганжу. Даже сам патриарх Давид, опасаясь прибытия князя Цицианова, хотел уйти в Баязет, но был остановлен только тем, что от него потребовали мощи, которые он хотел увезти с собою. Хотя все эти обстоятельства и были весьма благоприятны для нас, но князь Цицианов признавал невозможным даже и думать о взятии Эривани в предстоящую зиму, за неимением для того достаточного числа войск.

Из числа находившихся в его распоряжении полков Нарвский драгунский потерял в кампанию 489 лошадей, и сверх того 167 строевых лошадей было употреблено для перевозки провианта в Эриванский отряд. На них навьючивали от 8 до 9 пудов, на седлах старого образца с луками, а не орчаками, оттого все 167 лошадей пали и не возвратились в полк, который был до того расстроен, что, по мнению князя Цицианова, не мог поправиться и в два года[479]. Полки же гренадерский Кавказский, мушкетерские: Кабардинский, Тифлисский, Севастопольский и Саратовский, егерские: 9, 15 и 17-й – имели значительный недостаток в людях, простиравшийся до 4937 человек. Из Белевского мушкетерского полка, назначенного в Имеретию и Мингрелию, нельзя было взять ни одной роты, как по личному повелению самого царя Соломона, так и его князей, только феодально ему повинующихся, но на деле корыстолюбивых и алчных.

Из шести рот Казанского полка, очищавших дорогу между Владикавказом и Анануром, одна рота была поставлена в Ларсе, для обеспечения грузинской дороги, две роты в Елисаветинском редуте, остальные три роты и три роты Вологодского полка предполагалось посадить на каспийскую эскадру при Сладко-еричной пристани, в Кизлярском уезде. Назначенные на укомплектование полков рекруты 1616 человек не достигли до своих полков еще в декабре 1804 г., оставив, на тысячеверстном пути от Грузии, 997 больных, так что могли быть годны для строевой службы не ранее весны 1806 года.

В таком положении были войска, а между тем на осаду Эриванской крепости и, в случае ее упорства, на штурм необходимо было по крайней мере 3000 человек, для которых потребовалось бы до 2050 четвертей провианта и хотя половину этого числа в запас; кроме того, нужен был фураж. Все это продовольствие приходилось заготовлять в Памбакской провинции, в которой ни хлеба, ни сена не было, так как персияне выжгли его во время эриванской экспедиции.

Ко всем этим затруднениям надобно прибавить, как доносил князь Цицианов, то, «что два преткновения разделяют оную провинцию с Грузиею, а именно река Лори протекает в скалистых, прекрутых берегах, на 25 сажен вышиною; каков подъем, таков и спуск, надлежит пушки и обоз спускать на людях, а людям подниматься и спускаться, держась рука за руку. Сия переправа должна по крайней мере четыре дня задержать отряд; засим следует гора Безобдал, гораздо труднее, опаснее и выше Кайшаурской горы, а за нею, чтобы спуститься в эриванские области, нужно переходить гору Оюту (Урут?), которая также вышиною и крутизною не равняется с российскими, кроме сибирских.

Для всего отряда надо запасти войлоков, чтобы сделать коты или кеньги, сверх сапог, и велеть полушубки расширить и подлиннее, коли можно сделать, дабы можно было сверх кафтана надеть полушубок и им закрыть ляжки, а потом шинель, и сверх нее тесак и суму, ибо до марта месяца и далее бывают вьюги страшные и мороз доходит до 18°. Надобно также запасти много соломы, для подстилки сверх снега под солдат на ночлежных лагерях. Сию дорогу я выбираю только для того, что она вся лесная и солдат на оной терпеть не может в зимнее время, раскладывая всякую минуту огонь, а по той дороге, по которой я шел сего лета, никак невозможно, потому что вьюги страшные могут занести весь отряд, да и на 100 верст леса нет»[480].

Все эти причины ясно указывали на невозможность зимней экспедиции на Эривань, и главнокомандующий должен был на этот раз отказаться от предприятия, не обещавшего никакого успеха.

Глава 20

Волнения в Кабарде и меры, принятые к усмирению кабардинцев и прочих горских народов. Восстановление сообщения Кавказской линии с Грузиею. Взятие в плен царевича Парнаоза и отправление его в Россию, вместе с царевичем Юлоном. Экспедиция князя Цицианова в Осетию. Прекращение волнений в Грузии. Преобразование внутреннего управления кабардинцами

Снятие осады Эривани и прибытие отряда в Кара-Килис прекратили беспорядки в Грузии. Собиравший в Сомхетии борчалинских и казахских татар и распускавший слухи о скором появлении своем в Тифлисе царевич Александр, с возвращением князя Цицианова, бежал в Персию. С конвоем из двадцати человек он отправился к Баба-хану, рассказывая всем, что едет туда по приглашению персидского владетеля. С отъездом его, как главного подстрекателя, прекратились волнения.

«Дерзаю надеяться, – доносил князь Цицианов[481], – что с помощью Божиею все будет приведено в свой прежний порядок и тишину, лишь бы мои помощники своими новыми и самовластными распоряжениями не расстраивали того, что мне Бог помогает устраивать, и следовали бы плану моего поведения, коему я готов всегда дать отчет и который основан на некоторых познаниях о нации, приобретенных с младенчества моего, еще в доме отца моего».

Приближение осеннего времени заставило татар думать о зимовье, которое было для них наиболее удобным в Грузии и могло быть допущено, конечно, только при миролюбивых отношениях к России. Через своих агаларов, приходивших с повинною, татары старались заслужить прощение и доброе расположение нашего правительства. Мало-помалу все успокаивалось в Грузии, и князю Цицианову оставалось только, для обеспечения своего сообщения с Россиею, усмирить осетин и кабардинцев, живших на пути в Закавказье и принимавших деятельное участие в происходивших волнениях.

Пользуясь движением князя Цицианова к Эривани и переводом некоторых полков с Кавказской линии в Грузию, кабардинцы, подстрекаемые с одной стороны турками, а с другой персиянами, усилили хищничество на линии и уклонились от повиновения русскому правительству.

Еще в то время, когда князь Цицианов находился в Георгиевске, кабардинцы отказались приступить к выбору новых судей, сожгли некоторые дома, служившие для помещения суда, а в других выломали двери и окна. Князь Цицианов вызвал к себе кабардинских владельцев, просил их принять меры к усмирению народа и приступить немедленно к избранию судей на следующее трехлетие[482]. Владельцы обещали исполнить волю главноуправляющего, но прошел целый год, а кабардинцы судей не выбирали.

«Где присяга? – спрашивал их князь Цицианов. – Долго ли не истребите ветреников? Или вы думаете, что я похож на моих предместников? Или вы не наслышались, что я здесь наделал, кого покорил и сделал данниками, какую крепость (Ганжу) малейшим числом непобедимого войска российского штурмом взял, сколько побил и сколько полонил?

Но то были неприятели и противились, а вы подданные его императорского величества всемилостивейшего нашего государя. Вы те, кои на верность присягали перед всемогущим Богом и на Алкоране, и после дерзаете быть преслушны целый год…

Кровь во мне кипит, как в котле, и члены все мои трясутся от жадности напоить земли ваши кровию преступников; я слово мое держать умею и не обещаю того, чего не могу поддержать кровию моею… Ждите, говорю я вам, по моему правилу штыков, ядер и пролития вашей крови реками; не мутная вода потечет в реках, протекающих ваши земли, а красная, ваших семейств кровью выкрашенная…»[483]

Объявление это не имело желаемого успеха, и кабардины не исполнили требований главноуправляющего. Они привыкли видеть в начальстве бездеятельность и предоставление их в полное распоряжение пристава, готового за деньги потворствовать и допускать различного рода своеволия. Пристав смотрел сквозь пальцы на нежелание кабардинцев выбирать новых судей, а старые, не считая себя обязанными служить новое трехлетие, разошлись и не присутствовали в судах.

Упорство кабардинцев заставило князя Цицианова употребить против них силу. Прибывший 29 марта 1804 года на Кавказскую линию и вступивший в этот день в командование войсками, вместо генерала Шепелева, генерал-лейтенант Глазенап получил приказание наказать кабардинцев за их ослушание. Главнокомандующий высказывал при этом уверенность, что войска и в особенности казаки будут удержаны от «войны, производимой, по введенной системе, более против скота, нежели людей»[484].

– Нужно дать страх, – говорил князь Цицианов, – а не причинение убытка. Первое есть дело непобедимого российского войска и ему принадлежит; последнее же свойственно хищникам и азиятским народам, ищущим не славы, а добычи.

Переправившись 9 мая за реку Баксан с отрядом из 1750 человек пехоты, драгун и казаков[485], Глазенап едва только успел расположиться лагерем, как на равнине, верстах в девяти от него, показалась партия кабардинцев в числе около 800 человек. Видя, что толпа собравшихся быстро увеличивалась и в короткое время достигла до 1500 человек, Глазенап выслал на встречу кабардинцев майора Лучкина с 350 казаками.

– Чего вы хотите? – спросил Лучкин, подъезжая к толпе, но, вместо ответа, был встречен выстрелами.

Казаки отвечали тем же, и перестрелка завязалась.

Для подкрепления Лучкина был отправлен с отрядом генерал-майор Леццано, по приближении которого кабардинцы начали отступать, а потом обратились в бегство[486]. Генерал-лейтенант Глазенап перешел к реке Чегему и расположился на левом берегу ее, неподалеку от кладбища.

На другой день, в то самое время, когда русский отряд тронулся из лагеря, чтобы следовать далее, кабардинцы прислали своих депутатов, которые, обещаясь покориться и согласиться на все наши требования, просили остановиться движением в их пределы, хотя бы на одни сутки. Глазенап, как человек совершенно новый, незнакомый с азиатским вероломством, согласился на просьбу представителей кабардинского народа, но чрез три дня, вместо того чтобы видеть у себя владельцев, прибывших для выбора судей, он получил письмо, что кабардинцы, кроме духовного суда при кадии, другого правления иметь не желают, жалованья от русского императора не требуют, а в прочем предоставляют Глазенапу поступать с ними так, как он хочет. Очевидно, что удобное время для наказания было пропущено; кабардинцы успели скрыть свои семейства и вызвать помощь из гор.

Обещаясь силою заставить кабардинцев исполнить наши требования, Глазенап оставил в лагере все тяжести и 14 мая, не без затруднений, переправился вброд через реку Чегем. Беспрерывные и проливные дожди сделали все горные реки весьма глубокими и по быстроте течения неудобными для переправы, но, несмотря на то, солдаты в полном вооружении весьма скоро перешли через реку. Моздокские, волгские, хоперские и кубанские казаки составили авангард, за которым следовал остальной отряд. Пехота шла двумя каре, между которыми в две линии, наравне с передними и задними фасами двигалось по четыре эскадрона кавалерии, имея позади себя две роты Вологодского мушкетерского полка, с двумя орудиями. Последние были поставлены за кавалериею с тою целью, чтобы скрыть их от неприятеля и «через то вселить в него дерзновение ударить на конницу и подвергнуть себя поражению».

Пройдя верст шесть от переправы, отряд встретил неприятеля под защитою гор и лесистых ущелий, по которым протекают реки Чегем, три Шалухи и еще несколько болотистых ручейков, берега которых были густо населены аулами. Скрываясь сами в ущельях и позади их, кабардинские владельцы выслали вперед своих узденей, которые и завязали перестрелку с нашим отрядом. Все аулы, которых было более двенадцати, оказались приготовленными к обороне. Они наполнены были многочисленными пешими засадами, ограждены перекопами и баррикадами из арб, наполненных каменьями; в саклях, кустах и по горам засели стрелки с ружьями и луками. Число собравшихся для защиты доходило до И 000 человек. Здесь были кабардинцы, чеченцы, балкарцы, карачаевцы, осетины.

Где действием артиллерийского и ружейного огня, а большею частью штыками защитники были вытеснены из своих жилищ, преданных пламени. Бой продолжался с 11 часов утра и до 6 пополудни. Наши солдаты то спускали с утесов пушки, то переправлялись вброд через реки, переходили с одного берега на другой, дрались, стоя по грудь в воде, спасали товарищей, уносимых быстротою течения, и наделяли друг друга патронами…

В шесть часов вечера все утихло; двенадцать аулов Куденетовых и один Гирея – главнейших возмутителей – догорали среди бегства их обитателей, скрывавшихся в горы и ущелья.

Отряд возвратился в свой лагерь, и Глазенап намерен был, давши войскам отдых, следовать далее[487], но 19 мая явились к нему владельцы, уздени и эфенди Большой Кабарды с полною покорностию и с просьбою о пощаде.

«Осмеливаемся донести, – писали теперь кабардинцы князю Цицианову[488], – что предписание ваше мы получили и содержание оного поняли, но извиняемся, что замедлили исполнением оного и дождались прибытия к нам войск российских, с которыми у нас произошла брань. Однако же, для выполнения высочайшей воли, выбор в судьи и расправы заседателей из владельцев, узденей, казыев и секретарей мы сделали, а теперь все мы, кабардинские владельцы, уздени и эфендии, униженнейше просим о том: внемлите сие наше прошение и не оставьте в рассуждении спокойствия нашего вашим попечением».

Генералу Глазенапу депутаты заявили при этом, что для общего блага и спокойствия своего они выбрали уже судей[489], но просили отсрочить на месяц открытие судов, под предлогом того, что им необходимо построить дома, вместо сожженных, возвратить семейства своих подвластных и скот, скрытый в ущельях, в обеспечение от наказания русских. Удовлетворив желанию представителей Большой Кабарды, Глазенап 22 мая возвратился в крепость Прохладную и распустил свой отряд.

Кабардинцы и на этот раз не только не исполнили данных обещаний, но и не прекратили своих неприязненных действий. Притесняемые ими дигорцы, поколение осетинского народа, просили наше правительство о переселении их в русские границы. Посланный с отрядом для переселения 70 семей дигорцев, генерал-майор Дехтярев был встречен на реке Урухе близ Татар-Тупа толпою кабардинцев, принудивших его отступить к реке Малке. Собравши наскоро отряд, генерал Глазенап ринулся на помощь Дехтяреву. 20 июня он выступил за реку Малку, а вслед за тем переправился через реку Баксан и окружил селения кабардинских владельцев из рода Бек-Мурзы и Кайтуки. Кабардинцы, по обыкновению, как только увидели у себя русские войска, тотчас же вступили в двойные переговоры: у русских они просили пощады и помилования, а у закубанских черкес – помощи и содействия. Они говорили Глазенапу, что немедленно восстановят родовые суды и расправы, удовлетворят за сделанные ими грабежи и не будут препятствовать выводу дигорцев, а сами отправили в то же время к закубанцам одного из первейших своих владельцев Раслам-бека Мисостова.

Генерал Глазенап целую неделю беседовал с кабардинцами, вел переговоры о их покорности, а Раслам-бек, пользуясь ослаблением защиты на линии, вел закубанцев для вторжения в наши границы. 27 июня он мгновенно явился среди преданных нам абазинцев и в тот же день, не замеченный нашими кордонами, переправил с правого на левый берег реки Кубани до 900 семей своих жентимировцев и абазинцев. На следующий день он произвел ту же операцию с 54 аулами ногайцев, предавая непослушных огню и мечу. Переговоры по этому делу велись столь скрытно и самый наезд был так быстр, что начальник над бештовскими татарами, султан Менгли-Гирей, узнал только за два дня до происшествия и едва успел предварить о том начальство[490].

Не довольствуясь этим, партия Раслам-бека два раза атаковала Кумский редут и отрезала все посты от Прочного Окопа до Константиногорска. Георгиевск был приведен в оборонительное положение: его защищали 180 драгун Таганрогского полка и 30 пушек полевой артиллерии, случайно проходившей через город.

Происшествия на линии заставили Глазенапа, довольствуясь обещаниями депутатов, наскоро закончить переговоры с кабардинцами и спешить на усмирение закубанцев. Но лишь только оставил он реку Баксан, как несколько мулл успели убедить кабардинцев не заключать с Россией никаких условий, если не хотят мщения от всех закубанских народов. Собравшиеся было для подписания договора владельцы тотчас же разъехались по домам, и генерал-лейтенант Глазенап принужден был опять возвратиться в Кабарду и двинуться к Кызбурунскому ущелью[491]. Видя снова перед собою русские войска, кабардинцы опять явились с покорностью и обещанием исполнить наши требования, но генерал Глазенап, наученный опытом, не верил теперь, что покорность кабардинцев будет искреннею и прочною[492].

Турция и Персия одинаково старались поднять их против русского правительства, присылали к ним эмиссаров, воззвания и главнейшим образом деньги. В Кабарде, во всем Закубанье и даже в Осетии заметно было изобилие золота и серебра, что, при отсутствии всякой промышленности, могло произойти только от ввоза монеты с какими-либо политическими целями.

Оно так и было в действительности. Деньги своим влиянием разделили кабардинцев на две партии, враждебные друг другу настолько, что если одна партия соглашалась на все наши предложения, то другая – ни на какие. Представителем последней, враждебной нам партии, был Раслам-бек Мисостов, который, соединившись с закубанскими черкесами, делал весьма частые вторжения в наши границы, вырезывал казачьи посты и разорял пограничные селения. Войдя в сношение с осетинами и прочими горскими народами, партия недоброжелательных нам кабардинских владельцев, как мы видели, прервала сообщение с Грузиею, и в течение нескольких недель не было оттуда никаких известий. Что делалось в Закавказье – никто не знал, и горсть войск, там находившихся, вместе с главнокомандующим, могла быть поставлена в самое безвыходное положение. Поэтому начальству на линии приходилось прежде всего позаботиться о восстановлении сообщения с Грузиею, а потом уже об усмирении горцев.

«Возлагаю я на особенное попечение ваше, – писал император генералу Глазенапу[493], – употребить все нужные меры для скорейшего открытия сношений Кавказской линии с Грузией. Если к совершению предприятия сего сильною военною рукою нужно будет умножить войско на линии, то в оном случае имеете вы требовать пособия в командировании к вам надлежащего, по усмотрению вашему, числа полков, от войскового атамана генерал-лейтенанта Платова, коему на сей предмет и предписание от меня дано».

Глазенап торопился воспользоваться данным ему разрешением, так как недостаток войск на Кавказской линии был весьма ощутителен. На всем пространстве от Кизляра до земель Черноморского войска было расположено три с половиною полка пехоты и четыре драгунских, имевших весьма большой некомплект в людях[494] и в лошадях. Последние, от беспрерывных переходов и преследований неприятеля, пришли в такое изнурение, что драгунские части нельзя было считать полками[495]. Хотя на усиление кавалерии было отправлено шесть донских полков, но «донское войско, – доносил Глазенап[496], – особливо вновь пришедшие полки, от неимения хорошего вооружения, да и лошадей, против здешних народов, упражняющихся всегда в военном действии, совершенно неудобны, кроме как содержать кордон, и то при каждом нападении всегда бывает важный урон с нашей стороны одних только донских казаков, как не имеющих особливой способности действовать против здешних народов. Те только полки хороши, которые, прослуживши здесь два года и будучи всегда в военной практике, из необходимости исправились сами хорошим оружием».

Недостаток боевых средств и беспрерывные вторжения хищнических партий препятствовали Глазенапу открыть безотлагательно сообщение с Грузией. Он принужден был ожидать прибытия подкреплений и отражать нападение горцев. Собравши толпу в несколько тысяч человек, закубанцы вместе с кабардинцами разъезжали повсюду, нападали на посты и табуны скота и лошадей, пасшихся возле селений. Близстоявшие войска каждый раз выходили на преследование хищников, но или не догоняли их, или, преследуя одну партию, давали средства другой прорываться в места, оставленные без защиты.

Не имея средств сосредоточить значительный отряд для наступательных действий и наказания хищников, Глазенап несколько раз вызывал к себе преданных к нам кабардинских князей, имевших русские чины, но никто из них не ехал, из опасения мщения товарищей. Только иногда наведывался князь Айдемиров, но и тот всегда уклонялся от разговора по делам его соотечественников. Он сообщал только, что кабардинцы созывают частые собрания, что одна половина желает установить суды, а другая их отвергает; что, после долгих споров, собрание обыкновенно расходится в разные стороны и отправляется на хищничество под предводительством самих князей[497].

Айдемиров сообщил, однако же, что закубанцы, собравшись в значительных силах на противоположном берегу Кубани, ожидают только удобного случая, чтобы ворваться в наши границы; что в толпе хищников находятся ногайцы и абазинцы и что все сборище ощущает недостаток в хлебе. Голод был достаточным двигателем на хищничество, и потому начальство Кавказской линии должно было ежеминутно ожидать переправы неприятеля на правый берег реки Кубани. Для наблюдения за сборищем был выставлен у Баталпашинской переправы отряд, под начальством генерал-майора Лихачева, из шести рот 16-го егерского полка, двух донских полков, 200 кубанских казаков и четырех орудий. Другой отряд, из 200 пеших драгун, 300 хоперских казаков с четырьмя орудиями, сосредоточен у Невинного мыса, под начальством подполковника барона Бомбеля; третий из 200 пеших драгун Борисоглебского полка, Донского Селиванова полка с четырьмя орудиями, под командою генерал-майора Дехтерева, стоял у Брыкской горы. Все три отряда были подчинены генерал-майору Лихачеву. Одна рота Суздальского полка находилась в селении Николаевском Ставропольского уезда.

Против кабардинцев, на левом берегу реки Малки, где всего чаще совершалась переправа, стоял генерал-майор Мейер с тремя гренадерскими ротами своего Казанского мушкетерского полка, тремя гренадерскими ротами Вологодского полка и тремя казачьими полками. Последние содержали почти сплошные пикеты по реке Малке, начиная от Моздока и прямою чертою до Константиногорска. В крепости Екатериноградской было две мушкетерские роты Вологодского полка и два эскадрона Нижегородского драгунского полка; в селениях Солдатском и Прохладном стояло по одной роте Вологодского полка с одним орудием. В Георгиевске находилась одна рота Казанского мушкетерского полка с остальными эскадронами Нижегородского драгунского полка. В Темнолеске и Кумском штерншанце расположено было по роте Суздальского полка, а дистанция от Кизляра до станицы Калиновской, за недостатком войск, была занята пятью ротами Кизлярского гарнизонного полка[498].

Все эти войска были необходимы для защиты тех пунктов, в которых находились, и генерал Глазенап не имел в своем распоряжении ни одной свободной части, с которою мог бы двинуться на усмирение кабардинцев и других горских племен, живших за рекою Кубанью. Находя свое положение весьма критическим и опасным, он просил о присылке на линию новых войск и доносил, что без этого не может приступить к восстановлению сообщения с Грузиею.

Как бы часто ни производились вторжения хищников на линии, они не имели той важности и того значения, какое имело прекращение сообщения с Грузиею и с отрядом князя Цицианова. Здесь, на линии, все дело ограничивалось разорением нескольких селений, отгоном табунов – и только. Там же, в Закавказье, при первой неудаче, мы могли лишиться не только всего отряда, но и целой страны и быть вынуждены передать ее на разграбление хищных и враждебных ей соседей. От разорения хищниками нескольких селений на линии наше положение не изменялось, тогда как неудача в Закавказье могла заставить нас сделать огромный шаг назад и потерять то, что приобреталось в течение нескольких десятков лет. Вот причина, почему император Александр, придавая такое большое значение восстановлению сообщения с Грузиею, приказал отправить из Крыма Троицкий полк и 12 орудий донской конной артиллерии в помощь Глазенапу, а морем в Мингрелию один полк пехоты с полуротою артиллерии в помощь князю Цицианову.

Генералу Глазенапу приказано было, несмотря ни на какие обстоятельства на линии, открыть сообщение с Грузиею и с этою целью отправить через Дарьяльское ущелье один драгунский, два казачьих полка, несколько полевых орудий и рекрут, назначенных на укомплектование действующих полков. Выждавши спадения воды в реке Тереке, Глазенап, хотя и считал свое положение крайне затруднительным, принужден был, однако же, командировать в Грузию генерал-майора Несветаева с отрядом, составленным из шести рот Казанского мушкетерского полка, роты Владикавказского гарнизона, двух рот артиллерии, двух донских казачьих полков и 500 человек рекрут.

Выступивши, 17 сентября, из Владикавказа и следуя по нынешней Военно-Грузинской дороге, Несветаев на каждом шагу встречал сопротивление неприятеля[499]. Авангард его, составленный из одной роты Казанского полка и 300 казаков, под командою подполковника Быхалова, должен был брать штурмом по очереди: Дарьял, Ларе и Казбек.

Царевич Парнаоз, узнавший о приближении Несветаева, собрал осетин для занятия селения Казбек, как стоявшего на самой дороге и по своему неприступному положению могшего представить весьма большие затруднения для проходившего отряда. Быхалов предупредил намерение царевича и принудил его засесть в башнях селения Сион, откуда он был также вытеснен с потерею 100 человек убитыми и 55 взятыми в плен. Пройдя, таким образом, от Владикавказа до Ананура, Несветаев открыл сообщение России с Грузиею, возобновил мосты по реке Тереку, исправил дороги и оставил у мостов небольшие команды, «дабы, – как доносил он, – при проходе войск не могли хищники по-прежнему разломать мосты».

В Анануре Несветаев соединился с отрядом капитана Матушевича, который, командуя за отсутствием генерала Талызина, вытеснил мятежников из Душетской крепости и, разбив их толпу, в 2700 человек состоявшую, преследовал до высот и тесных проходов урочища Гударети, где и запер до прибытия князя Цицианова из-под Эривани[500].

Царевич Парнаоз бежал к хевсурам и пшавам, прося их помощи для действий против Несветаева, но, получивши отказ, отправился в Персию. Князь Цицианов послал приказание всем пограничным начальникам стараться захватить его, что и удалось исполнить в казахской дистанции.

Генерал-майор Портнягин, по известиям, до него дошедшим о близком местопребывании Парнаоза, разъезжал с конным отрядом по Кахетии, а Кабардинского мушкетерского полка князь Севарсемидзе, с двумя ротами и одним орудием, нарочно поставленный для этой цели в Тионетах, гнался за ним с казаками. Темнота ночи способствовала тому, что Парнаоз успел скрыться от преследования. Тогда главнокомандующий отправил бригадира князя Томаса Орбелиани в Демурчасалы, 40 верст ниже Тифлиса по Куре (как к месту, где мог Парнаоз переправиться через Куру), с открытым предписанием, чтобы начальники отрядов давали князю Орбелиани столько войск, сколько потребует. Царевич был пойман вместе со свитою из 30 князей кахетинских и привезен в Тифлис.

«Спешу всеподданнейше донесть вашему императорскому величеству, – писал князь Цицианов[501], – о том, что одна из гидр, раздирающих Грузию междоусобною войною и вовлекающая бессмысленный народ в несчастия, поймана и заключена в благородную неволю, а именно царевич Парнаоз… Сие счастливое приобретение тем важнее, что научит и Александра царевича не посещать Грузию, а еще меньше столь долго оставаться в оной и набирать партию из неблагодарных князей».

Впоследствии царевич намеревался бежать из-под ареста, как это видно было из перехваченного письма его к родственникам, в котором он просил приготовить пару лошадей «и такого лекарства», которое можно бы было вмешивать в вино для усыпления караульных. Поэтому, 4 апреля 1805 года, царевичи Юлой и Парнаоз, вместе с их женами и детьми, отправлены были в Россию. Местопребыванием для первого была назначена Тула, а для второго – Воронеж[502].

Между тем, после ареста Парнаоза, осетины хотя и успокоились, но князь Цицианов не довольствовался этим, а желал привести их к полной покорности. С этою целью, вскоре после возвращения своего в Тифлис, он отправил в Осетию князей Мирманоза и Соломона Эрнстовых с требованием, чтобы они возвратили все награбленное во время возмущения. При безусловном исполнении требований главнокомандующий обещал им полное прощение и забвение прошлого, а в противном случае разорить их селения.

«Не Кноррингово теперь время, – писал он тагаурским старшинам и народу[503], – не стану я с вами договоры делать. У кого есть штыки, тому денег платить не следует. Клянусь Богом, в которого верую, что камня на камне у вас не оставлю и не генерала пришлю, а сам приду с войсками».

Князь Цицианов требовал немедленного возвращения пленных и всех вещей, захваченных при разграблении Стефан-Цминды и Ларса, и тогда обещал разрешить осетинам покупать по-прежнему хлеб в Моздоке и Тифлисе, дозволить отпускать им безденежно соль из русских магазинов и разрешить брать пошлины с проезжающих от Казбека до Владикавказа[504], с тем чтобы с казенных вещей «ни одной полушки не брать никогда».

Не видя, однако же, с их стороны желания исполнить наши требования, князь Цицианов решился действовать силою, но перед выступлением своим в Цхинвал просил князей Вазу и Реваза Мочабели, имевших влияние на народ, уговорить осетин исполнить наши требования и выслать к нему навстречу депутатов с просьбою о прощении[505].

– Тогда, – говорил главнокомандующий, – я не стану ни жечь, ни рубить и сделаю постановление. Вуде они еще надеются на Парнаоза, то предложите им послать в Тифлис того, кому они верят, посмотреть на царевича Парнаоза, сидящего под караулом, так и на людей, с ним пойманных.

Когда и это средство оказалось недействительным, тогда князь Цицианов, 13 ноября, выступил из Цхинвала, с отрядом, состоявшим из 694 человек строевых чинов[506] и двумя орудиями. В два перехода он достиг до осетинского селения Джавы, не встречая на пути никакого сопротивления. Селение Джавы было защищено двумя башнями, которые тотчас же и были заняты нашими войсками. Жители окрестных селений выказали готовность покориться и вступили в переговоры с главнокомандующим, но переговоры эти не привели ни к каким результатам. Князь Цицианов двинулся далее по направлению к селению Крожи, и хотя до селения было не более одной немецкой мили, но крутизна гор, покрытых густым лесом, и узость дороги, которую необходимо было расчищать, были причиною того, что отряд дошел до селения не прежде заката солнца.

Несмотря на незначительность перехода, войска были весьма утомлены, ибо должны были преодолевать огромные затруднения: тащить на себе два орудия с четырьмя зарядными ящиками и драться с осетинами в местах, «им известных, а нам незнакомых, где и трус храброго мог убивать безопасно. Все сие исполнено было с невероятным успехом, и род войны, для российского войска неизвестный, показал, что оно и к ней способно»[507]. В тот же день лежавшее на равнине селение Крожи, окруженное четырьмя башнями, было занято нашими войсками.

Между тем, узнав, что жители Мчиврийского ущелья соединились с осетинами Большой Лиахвы, князь Цицианов отправил из Джав с отрядом майора князя Мирманоза Эристова-Ксанского с тем, чтобы он прошел вдоль этого ущелья, разогнал осетин и принудил их покориться. Лишь только майор Эрнстов выступил из Карталинии, осетины, имевшие к нему большую доверенность, покорились и по требованию его выдали князя Баратова и Гедеванова, присланных от царевича Парнаоза, для поддержания возмущения в Осетии, выдали в аманаты всех тех лиц, кои были потребованы, и обещались возвратить все имущество, отбитое у казаков Рышкина полка.

Восстановивши спокойствие в обоих ущельях, князь Эристов пошел на соединение с главным отрядом, все еще находившимся в селении Крожи и занимавшимся разрушением башен, составлявших всю силу осетин.

Предав огню селение Крожи, князь Цицианов хотел следовать далее, но жители соседних ущелий просили пощады и помилования. В течение пяти дней главнокомандующий переговаривался с ними, но, видя, что они только затягивают дело, решился, для общего устрашения, проникнуть в такие места, в которых русские войска еще не бывали.

Поход этот не столько замечателен боевыми успехами, сколько неутомимою деятельностью, которою отличались все чины отряда. Войска то подымались на крутые горы, спускались в глубокие ущелья, то следовали по узкой тропинке гусем в одного человека, то по лесу, «где стук топора, как видно, никогда слышен не был и где долженствовало пробираться между деревьями невероятными изгибами». Два трехфунтовых единорога только усиливали затруднения. Отряд несколько раз переправлялся через реку Лиахву, причем пришлось перевозить пехоту на всех лошадях, бывших при отряде, не исключая и лошади главнокомандующего.

Предавая огню все встречающееся на пути, князь Цицианов достиг, 27 ноября, до селения Кошки, считавшегося осетинами неприступным и расположенного на высокой горе, лежащей не далее 15 верст от Эльбруса. Овладевши этим селением, главнокомандующий нанес окончательное поражение осетинам. Они явились с повинною и стали приводить захваченных ими казачьих лошадей.

Арестовавши главных зачинщиков возмущения[508], князь Цицианов объявил остальным прощение, «которое, – доносил он[509], – тем справедливее, что оные горские жители рассуждением нимало не рознят со скотами, в чем я лично уверился, говоря с ними, и тем необходимее, что число волновавшихся составляло бы большую потерю в людях для Грузии».

Возвратившись тем же путем в Ананур, князь Цицианов оставался там некоторое время для окончания дел с осетинами. Он уравнял повинности между жителями различных селений и назначил определенную плату за провоз товаров через Кавказские горы.

Путь с Кавказской линии в Грузию был теперь восстановлен; его можно было считать окончательно свободным, так как около этого времени и волновавшиеся кабардинцы были усмирены генералом Глазенапом.

Получивши высочайшее повеление об отправлении на усиление войск Кавказской линии Троицкого полка и дождавшись его прибытия[510], Глазенап составил два довольно сильных отряда, предназначая их для наказания закубанцев. Один, под личным своим начальством, он сосредоточил у Невинного мыса и составил его из шести рот Суздальского мушкетерского, трех рот 16-го егерского полка, 200 пеших драгун и одного конного эскадрона, Борисоглебского полка, 100 пеших драгун Владимирского полка, 500 волгских и хоперских казаков, 660 донских, 6 орудий полевой артиллерии и 6 орудий донской конной артиллерии. Второй отряд, под командою генерал-майора Лихачева, был расположен у Баталпашинской переправы и составлен из пяти рот 16-го егерского полка, шести рот Троицкого мушкетерского, 1000 донских казаков, 300 поселенных кубанских, шести орудий полевой и шести орудий донской артиллерии.

Наступившая зима с метелями задержала на время Глазенапа, так что он мог выступить только в ночь со 2 на 3 декабря. Переправившись через Кубань, Глазенап пошел двумя отрядами к рекам Большому и Малому Зеленчукам.

Дойдя до Малого Зеленчука и узнавши здесь, что Мирза-Раслам-Бек подговаривает к уходу в горы нагайские аулы, кочующие по этой реке, Лихачев тотчас же отправил к ним воззвание и обещал прощение. Нагайцы решились возвратиться на свои прежние места, и тогда Лихачев двинулся к Большому Зеленчуку, где при переправе встретил значительное скопище неприятеля. После перестрелки он успел отбить часть нагаев и отправить их на нашу сторону, а сам пошел на реку Урух, где и ожидал прибытия Глазенапа с отрядом[511].

Последний, двигаясь по левому берегу Большого Зеленчука, также обнадеживал нагайцев прощением и возвращал их в наши границы. 5 декабря он соединился с отрядом Лихачева и вместе с ним прошел до реки Большой Лабы, везде прогоняя неприятеля и уничтожая аулы. 12 декабря, в день рождения императора, бесленейцы явились к Глазенапу с повинною и обещанием быть верноподданными России, освободить всех христиан, удовлетворить за все награбленное в наших границах, возвратить нагайцев и не производить хищничества. 14 декабря они присягнули на Коране в исполнении обещанного.

Глазенап освободил тогда бывшего у нас в плену их владельца Мурза-бека и двинулся в обратный путь в полном убеждении, что усмирил и покорил это поколение. На возвратном пути он посылал отдельные отряды в разные стороны для усмирения других племен. Горцы являлись с повинною, заключали письменные условия, подобные бесленейцам, и при таких условиях Глазенап, 8 января, возвратился на Баталпашинскую переправу, где и распустил отряд. Он пригнал с собою 1500 штук рогатого скота, 100 лошадей и до 15 000 овец.

«Исполнив возложенный на меня долг в точности, – доносил Глазенап[512], – надеюсь и истинно беру смелость заверить, что часть границы сей, начиная от земель Черноморского войска по реке Кубани до самого хребта Кавказских гор, будет покойна на многие годы, и народ закубанский, чувствуя меру мести, оказанную им за наглости, долго не помыслит поколебать себя и тем нарушить блаженство своей жизни, которое они долго не поправят, а через то граница Кавказа будет наслаждаться спокойствием, и всякий поселянин и каждого рода промышленник будет задираться своим упражнением, в безопасии и без всякого препятствия».

Так говорил Глазенап о своих подвигах, но не так смотрело на них наше правительство и не придавало им особого значения. Оно не считало горцев усмиренными на многие годы и, смотря на дела серьезнее, изыскивало более прочные средства к умиротворению края.

Беспокойства на линии и в особенности волнение в Кабарде обратили на себя внимание императора. Полагая, что единственным поводом к восстанию кабардинцев было избрание судей, император спрашивал князя Цицианова, действительно ли судьи необходимы кабардинцам. «Должно, конечно, – писал он[513], – чтобы они исполнили то, что им однажды повелено было, но когда совершенное спокойствие водворится, то не удобнее ли будет оставить их иметь прежнюю расправу кадиев?» Между тем кабардинцы сами заявили князю Цицианову, что от прежних судов ничего доброго ожидать не могут. Они просили дозволить им выбрать в судьи для каждых двух родов по восьми владельцев и 12 узденей и поручить им суд и расправу над народом. Только они, говорили кабардинцы, в состоянии искоренить воровство, разбой, плутовство и мошенничество[514].

Устранение духовенства из состава судей сами кабардинцы признавали необходимым, ибо видели, что оно, отличаясь нетерпимостью к христианам, содействовало скорее к развращению народа, нежели к убеждению в необходимости мирной жизни с соседями-христианами.

Согласившись на просьбу кабардинцев, князь Цицианов требовал, чтобы кроме судей были выбраны, по-прежнему на три года, заседатели в моздокский пограничный суд. Хотя кабардинцы и готовы были теперь исполнить требование, но главнокомандующий находил необходимым, для более прочного водворения спокойствия, дать иную форму правления кабардинскому народу. Кабардинцы не уважали приставов и даже не понимали, что означало слово пристав. Князь Цицианов считал необходимым назвать их начальниками, ибо вообще все азиятцы с этим словом соединяли понятие о власти, силе и значении. Так как многие кабардинские князья имели чины полковников, то начальником предполагали назначить одного из генерал-майоров и самое наименование кабардинского народа заменить Кабардинскою областью, как названием, напоминающим тамошнему населению о тесной связи с Россиею, с которою они должны составлять одно неразрывное тело.

Для достижения этой последней цели необходимо было принять меры к перемене воспитания кабардинцев, к ознакомлению их с русскими нравами и обычаями, с потребностями и изысканностию жизни, то есть ввести в Кабарду понятие о роскоши.

До сих пор в Кабарде существовала сословная вражда между князьями и узденями. Начальство Кавказской линии находило выгодным поддерживать эту вражду, видя в этом ослабление нации, но на самом деле, способствуя образованию военной силы, подливало, так сказать, масло в огонь. Кабардинцы, враждуя между собою и развивая свои военные способности, могли при удобном случае бросить свою сословную вражду, соединиться вместе и, действуя против России, представить немалые затруднения к их усмирению.

Князь Цицианов признавал необходимым помирить враждующих и в образовании народном видел единственное к тому средство. Он намерен был склонить кабардинцев отдавать своих детей в училища, которые учредить в Георгиевске и Екатеринограде, где обучать только языкам русскому и татарскому. Более способных детей предполагалось отсылать в кадетские корпуса, из которых и выпускать потом в полки, расположенные внутри России, с тем, однако же, чтобы дети узденей выпускались из корпусов одним чином ниже против детей княжеских фамилий, потому что иначе всякое сравнение с узденями князья приняли бы за оскорбление себе.

Одной перемены воспитания было бы недостаточно для обуздания дикого нрава кабардинцев; необходимо было развить между ними промышленность, ремесла, привязать их к оседлой жизни, а этого можно было достигнуть дозволением беспошлинного привоза в города собственных произведений кабардинцев. Это было необходимо в тех видах, что вся торговля кабардинцев была в руках армян, агенты которых находились повсюду. Получая все необходимое при посредстве армян, кабардинцы не имели надобности приезжать в города и знакомиться с юродскою жизнью. Излишне платимое армянам за товары кабардинцы вознаграждали хищничеством, а замкнутая жизнь их в аулах удаляла от сношения с русскими. Для привлечения горского населения к сообщению с русскими князь Цицианов запретил армянам ездить для торга по аулам, а вместо того учредил базары в крепостях: Георгиевской, Константиногорской, Моздокской, Наурской и Кизлярской. Здесь горцы могли производить продажу и мену товаров по установленным ценам, и им предоставлено было право заводить свои лавки[515].

Независимо от этих мер, главнокомандующий испрашивал высочайшее повеление на образование в Петербурге кабардинского гвардейского эскадрона, со сменою его через каждые три года, и на построение на казенный счет мечетей в Георгиевске и Константиногорске.

Первое признавал он необходимым потому, что, видя роскошь столицы, кабардинцы разовьют вкус и научатся говорить по-русски, а построение мечетей и свободное отправление службы примирило бы кабардинцев с русскими, «ибо, – писал он, – всякий народ, привязанный к вере, питает в душе своей почтение к тому, кто покровительствует оную»[516].

Согласившись на все предположения князя Цицианова, император Александр не согласился на переименование кабардинского народа в Кабардинскую область из опасения, что народ не примет равнодушно этой перемены названия. Прежний пристав назван был управляющим делами кабардинского народа, и в эту должность определен генерал-майор Дельпоцо, человек хотя и преклонных лет, но близко знакомый с характером и бытом туземного населения[517].

На обязанность генерал-майора Дельпоцо было возложено склонять кабардинцев отдавать своих детей в школы и к поступлению в гвардейский эскадрон, а также озаботиться и постройкою мечетей в Георгиевске и Константиногорске.

Для скорейшего достижения желаемых результатов по умиротворению кабардинцев князь Цицианов старался изолировать их от сообщения с соседними им немирными племенами и, желая на первый раз разобщить их с чеченцами и лезгинами, решил перенести линию на реку Сунжу, по берегу которой и построить ряд укреплений. Для осмотра берегов реки Сунжи и назначения пунктов для постройки укреплений был отправлен командир Троицкого мушкетерского полка полковник Рудзевич. Последний хотя и представил князю Цицианову свои предположения относительно расположения укреплений[518], но им не суждено было осуществиться. Занятый внешними делами в Закавказье и беспрерывною войною с персиянами, князь Цицианов оставлял приведение этой меры в исполнение до более удобного времени.

Глава 21

Движение генерал-майора Гулякова в Джаро-Белоканы. Цель экспедиции. Бой в Закатальском ущелье. Смерть Гулякова. Отступление отряда к урочищу Пейкаро. Последствия экспедиции

Весьма частые вероломные поступки джаро-белоканских вольных обществ в несоблюдении статей заключенного с ними условия заставили князя Цицианова обратить на них серьезное внимание. Обязавшись не пропускать дагестанских лезгин в Грузию, джаро-белоканцы не только не исполняли своего обещания, но, напротив того, пригласили их на зимование в своей земле и вместе с ними делали вторжения в наши границы. К тому же джарцы и не думали об уплате положенной на них дани.

Признавая необходимым, в пример другим, заставить их уважать заключенные условия и вместе с тем обеспечить Грузию от беспрестанных разорений, князь Цицианов поручил шефу Кабардинского мушкетерского полка, генерал-майору Гулякову, переправиться через Алазань и наказать джарцев внутри их селений[519].

30 декабря 1803 года генерал-майор Гуляков узнал через кизихского жителя, что Сурхай-хан Казикумухский со своими войсками, состоявшими около 6000 человек, переправился на правый берег реки Алазани, против лезгинской деревни Байматло (Баймалело?), ниже лагеря верстах в сорока.

Декабря 31-го генерал-майор Гуляков выступил с 10 ротами Кабардинского, с гренадерским батальоном Тифлисского, двумя ротами 15-го егерского полка, 5 орудиями и донскими казачьими командами.

Посланный разъезд открыл неприятеля на правом берегу реки Алазани. Неприятельский стан был защищен с правой стороны разливом, а посредине его был весьма густой лес и терновый кустарник, не дозволявший провезти орудия и заставлявший действовать одними стрелками. Назначивши для прогнания неприятеля 240 человек лучших стрелков Кабардинского полка, 80 человек Тифлисского, роту 15-го егерского и нескольких казаков, генерал-майор Гуляков отправил их под начальством подполковника Эрнстова. Встреченный жестоким огнем и видя, что стрельбою нет возможности выгнать неприятеля, засевшего в кустах, Эристов приказал примкнуть штыки и три раза ходил в атаку. Артиллерия действовала через разлив, и весьма успешно. Каждый раз неприятель отступал и, отбежав некоторое расстояние, снова делал засаду в чаще леса, так что наши стрелки должны были штыками выбивать его до тех пор, пока он не был прогнан за реку Алазань, при переправе через которую много утонуло[520].

Одновременно с прогнанием неприятеля за реку Алазань замечена была конная партия, числом до 3000 человек, спускавшаяся с горы, с правой стороны, в долину. Против этой партии пошел сам генерал-майор Гуляков с остальным отрядом и, застав на переправе, разогнал ее, не дав переправиться. В этом сражении, продолжавшемся пять часов, с нашей стороны убиты: один офицер и 17 рядовых, ранено: два офицера и 69 человек нижних чинов.

Ночью с 9 на 10 января генерал-майор Гуляков переправился через мост при Александровском редуте, и 13-го числа, в полдень, двинулся по направлению к селению Джарам, для наказания жителей. Во время движения его по открытому месту он был атакован толпою лезгин, состоявшей из нескольких тысяч человек. Встреченный с нашей стороны сильным огнем, неприятель спасался бегством, оставив на месте до ста человек убитыми. Результатом этого сражения было беспрепятственное завладение селением Джарами, которое, равно как и прочие селения, оказалось оставленным жителями.

«Прибыв сюда вчерашний день, – писал князь Цицианов генерал-майору Гулякову[521], – узнал я о новой вашей победе и столько часто имел удовольствие отдавать справедливость вашим высоким военным достоинствам, что мне не остается иного вам сказать, как то, что вашему превосходительству суждено, как видно, увековечить славу российского оружия в сей новоприобретенной земле, а мне соучаствовать в радости о том. По слухам, что ваше превосходительство вступили в Джары, желаю, чтобы сим делом увенчали вы славную кампанию вашу, продолжающуюся через целый год, чего ни в каком войске не слыхано».

Занятие без боя Джар, паническое бегство жителей при приближении наших войск увлекли генерал-майора Гулякова, привыкшего к победам. Он решился преследовать лезгин в самых неприступных их ущельях.

15-го числа он двинулся Закатальским (Закертальским) ущельем, идущим выше селения Джары. Отряд следовал в таком порядке: впереди шли грузины конные и пешие, за ними казаки полка Ефремова 3-го, потом 140 стрелков 15-го егерского полка с одним орудием, где находился и сам генерал-майор Гуляков, за которым следовала колонна, составленная из Кабардинского и Тифлисского батальонов, и, наконец, в арьергарде шел 15-й егерский полк.

Лишь только войска вступили внутрь каменных оград, как лезгины открыли сильный огонь, причем при первых выстрелах генерал-майор Гуляков был убит.

Смерть начальника, приобретшего слепую доверенность подчиненных и вселявшего страх в неприятеле в течение нескольких лет, расстроила на время порядок в наших колоннах; грузины и казаки, бывшие впереди, бросились назад прямо на колонны, так как сбоку был обрыв. Войска смешались, начали отступать, и во время этого беспорядочного отступления «многие были в крутую стремнину опрокинуты»[522]. В числе упавших в стремнину были генерал-майоры: князь Орбелиани и Леонтьев и лейб-гвардии Преображенского полка поручик граф Воронцов. Последний писал князю Цицианову[523]:

«По рапорту князя Дмитрия Захаровича (Орбелиани) вы изволите усмотреть, какое несчастное у нас было дело сегодня с лезгинами. Василий Семенович (Гуляков), водим будучи одною храбростью, пустился со всем отрядом в такое неприступное место, что, ежели бы оно было нам и знакомо, никак нельзя было в оное войти. Он, по обыкновению своему, опередил всех и шел вперед, не открыв места, без фланкеров и без всего. Одни грузины были еще дальше впереди, и это была главная его ошибка, ибо лезгины только что бросились с саблями на грузин, они все побежали назад и кинулись на нас; место не позволяло никак выстроиться, так что и нас сначала было опрокинули. Василия Семеновича убили у первого орудия, я возле него был, и со мною то же бы случилось, если бы бежавшая грузинская толпа, вместе с неприятелем, не столкнула с прекрутого яра, откуда я летел и разбился бы до смерти, ежели бы не случилось упасть на других, которые уже прежде меня тою же толпою были столкнуты. Как можно скорее я взлез опять наверх и нашел, что наши стали собираться и в скором времени лезгин оттуда сбили. Как князь Дмитрий Захарович (Орбелиани), так и Алексей Алексеевич (Леонтьев) все возможное примером и просьбами делали, чтобы солдаты не унывали.

Идти вперед невозможно было; ретироваться назад тоже казалось невозможным, однако же с большим трудом отошли, не оставя ничего позади нас. Урон наш еще неизвестен, но убитых и раненых есть по крайней мере до 300 и много офицеров. Вчера и третьего дня все отсоветовали Василью Семеновичу (Гулякову) туда идти; он почти признавал невозможным и говорил, что он хотел только открыть место, но как открывать место со всем отрядом, не оставляя никакого резерва в случае несчастия?

Бог знает, как мы оттуда вышли; никто из нас не думал пережить этот день. Теперь мы пришли на место лагеря и находимся в совершенной безопасности. Грузины обескуражены, наши жалеют о потере генерала, но ничего не боятся. Их (лезгин), говорят, более 7000, но на чистом месте, так, как мы стоим, и 20 000 не боимся. Снарядов, а паче патронов у нас очень мало. Провианту не более как на девять дней, отступить же не хочется, да и стыдно».

«Потеря генерал-майора Гулякова, – писал князь Цицианов[524], – столькими подвигами в сем крае отличившегося, есть несчастнейшее следствие сего сражения. Отчаяние войска, уныние друзей его, офицеров Кабардинского мушкетерского полка, и сожаление всей Грузии, которая ограждаема была неусыпным бдением его и мужеством, налагают на меня священную обязанность отдать памяти сего отличного полководца достодолжную справедливость. Я лишился усердного помощника, войска лишились начальника, друга верного и воина неустрашимого»[525].

Генерал-майор князь Орбелиани, оставшись старшим после Гулякова, принял команду, устроил отряд, и, не зная в точности предположения Гулякова, но видя себя окруженным лесами, садами, буераками, домами и каменными оградами, начал отступать. Сражение, при отступлении, продолжалось 8 часов самым упорным образом. Солдаты бросались в штыки всякий раз, как только лезгины подступали близко к нашим колоннам. Отряд отступил, не оставив ничего в добычу неприятелю, за исключением амуниции на убитых. Урон неприятеля, по показаниям старшин, простирался до 1000 человек.

Несмотря на невыгодное наше положение и на то, что русские войска первый раз отступили перед джарцами, дело это было так упорно и потеря лезгин так велика, что через несколько дней после сражения многие селения прислали депутатов, прося помилования.

17 января отряд отступил от Джар в деревне Мухрах, где, простояв два дня, сжег самую деревню. Здесь прибыли к князю Орбелиани от деревень Тал, Мухрах, Чардах и Джиних лезгинские старшины с доверенностью от их обществ. Здесь же он получил и письмо Сурхай-хана Казикумухского.

«Русский император, – писал Сурхай[526], – вероятно, приказал вам сражаться с джарцами, водвориться в их землях и сооружать на них укрепления, но я объявлю вам, что джары не разнствуют с моим владением; я готов за джарцев принести в жертву жизнь и имущество. Я прибыл сюда потому именно, что не признаю их поданными вашего падишаха. Если вы желаете себе спокойствия, то выведите ваших солдат из этого владения на ту сторону Алазани, тогда между нами не будет столкновения; иначе я покоя не дам вашим людям в этой стране. В моих словах заключается собственная ваша польза…»

Имея предписание князя Цицианова написать джарцам письмо с объявлением, что если они не покорятся, то должны проститься навеки со своею землею, князь Орбелиани воспользовался прибытием их доверенных. Оставив при себе четырех аманатов, он 21-го числа прибыл к Падарской переправе, где в тот же день переправлены были на нашу сторону больные и раненые, но затем отряд, имевший продовольствия только на двое суток, поторопился отступить к урочищу Пейкаро.

Здесь к князю Орбелиани прибыли, 30 января, поверенные от селений Джарской области, с видом покорности и обещанием исполнить все, от них требуемое, а 31-го числа к нему же явились трое лезгинских старшин селения Белокан, с доверенностью от общества. Объявив первым, что они должны внести в счет следуемой дани за 1808 год положенное количество шелку, или за каждый фунт по червонцу, князь Орбелиани полученное от белоканцев письмо отправил к князю Цицианову.

Селения Талы, Мухахи, Джинихи и Чардахи, в просьбе своей сваливали всю вину на джарцев и уверяли, что сами они, «если Бог попустит», от сего времени будут непоколебимыми в своем условии и присяге[527]. Джарцы же говорили, что «случившееся по сие время дело от воли Божией», но что теперь опомнясь они желают мира[528].

Али-султан Эллисуйский и Хамид-ага, сын Сурхай-хана Казикумухского, предлагали свои услуги и высказывали желание быть посредниками в примирении нас с джарцами и белоканцами. Первый считал себя братом России и писал, что если ему дозволят, то он всех помирит и сделает приятелями России[529].

«Его императорского величества поверенному российскому начальнику имею объявить, – писал Хамид-ага[530], – что отец мой прислал меня сюда в джарские земли и приказал мне восстановить между вами и ими мир на условиях и обещаниях, каковые уже были между вами. Находятся при мне старшины, кадии и многое количество дагестанских войск; некоторые не соглашались на предлагаемый мною мир и глупостью своею употребляли непристойные речи, и случилось между ними таковое дело, о чем теперь уже раскаиваются и познали таковую их глупость и, возвратясь на мою сторону, просили меня возобновить старый мир и утвердить оный моим посредством и поручительством.

Вам известно, что между моим отцом Сурхай-ханом и величественнейшим русских земель монархом был непоколебимый союз, который утвержден был посредством генерала Савельева, в то время, как ваши российские войска пришли в Дербент.

Если угодно вам пользоваться отцом моим, то вы с сим народом учините мир на старых условиях и обещаниях посредством моим. Мною мир сей будет утвержден так, что никогда не может нарушиться, ибо если посредством и поручительством моим будет постановлен мир, тогда они противостоять и нарушать условий своих не могут. Предки мои не имели привычки к обману и нарушению своих условий. Таковое-то имею я от отца моего наставление. Если же посредством моим не учините мира, то воля ваша».

«Письмо ваше до рук дошло, – писал ответ на это князь Цицианов[531], – и содержание оного я уразумел. Вы каетесь в вине вашей, а сами еще здесь остаетесь; вы говорите, что без воли отца своего все то делали. Какую же ожидать верность можно от того, кто отцу своему, давшему жизнь и воспитание, не повинуется? Вы мира просите и утверждения тишины, но война принесла ли вам выгоду какую? А мне принесла. Я показал и покажу, что джарцам, и со всем Дагестаном соединясь, из-под власти моей выйти не можно; точно так, как воробью от когтей орла уйти. Что они в вашем союзе приобрели? Тьму убитых и раненых. И за что вы потерпели? За то, что дерзали с моими войсками воевать. Нет, конечно, а за то, что хотели из тушинских баранов кебаб есть. Вот как русские угощают незваных гостей!

И так, буде не хотите, чтобы и вас изжарили на русских штыках, ступайте к отцу вашему, которого я люблю, по слухам о порядке, существующем в его владении, и не для вас, а для него самого. Объявите ему от меня, что тетке вашей, а его сестре я могу выпросить у его императорского величества всемилостивейшего моего государя императора жалованье, буде он через меня искать его будет сам лично, а не через вас, когда вы сами объявляете, что вы ему ослушны, так как я всем ханским женам исходатайствовал у великого государя государей знатное жалованье и скоро возвещу их о том; да исходатайствовал даже сыновьям ханским, буде они с покорностью возвратятся ко мне. Вот какие милости я оказывать умею тем, кто со мною не враждует; если же отец ваш хочет добра и соединения покровом сильной Российской державы, да пришлет аманата, и тогда вознесу его выше всех дагестанских владетелей силою непобедимого оружия.

Я надеюсь, что слухи до вас дошли, как я слова мои держать умею и держу, никогда не обещая того, чего кровью и телом поддержать не могу. Путь открыт вам к добру, а идти по нему есть воля ваша, я же есмь в сем случае доброжелатель ваш, а в противном случае непримиримый враг, ищущий напоить землю кровью врагов моих».

Между тем генерал-майор князь Орбелиани, оставивши у себя по одному депутату, отправил прочих в свои селения с требованием, чтобы джарцы вновь присягнули на подданство и немедленно собрали дань шелком или деньгами. 11 февраля прибыло в русский лагерь 23 человека старшин, которым вновь было подтверждено требование доставить через четыре дня прошлогоднюю дань и отогнатых 211 казачьих лошадей. Старшины обещали выполнить, но только в более продолжительный срок, который и просили увеличить до десяти дней. Согласившись на их просьбу, князь Орбелиани вместе с тем получил приказание главнокомандующего, в случае невыполнения требований, ринуться в селение Джары и при следовании своем вырубить лес от Александровского редута до Катех, по обеим сторонам дороги сажен на триста, для чего и взять из Кизиха тысячу человек грузин с топорами.

Доставив в счет дани некоторую сумму денег, джарские старшины обещали остальную часть прислать вскорости[532] и тем остановили на некоторое время движение наших войск в их селения.

Видя, что джаро-белоканцы покорились русскому правительству и сопротивление их не привело ни к чему, кроме разорений, Алисканд также обратился к князю Цицианову с предложением своих услуг и с исканием прощения.

«Письмо твое я получил, – писал ему князь Цицианов[533], – и хотя бы по поведению твоему и не достоин ты был моего ответа, но я во уважение твоего родственника Султан-Ахмед-хана Аварского пишу. Иной дороги тебе к прощению нет, как приехать ко мне и пасть к моим ногам, а князь Орбелиани не знал, что от тебя требовал; мне ни брата, ни сына твоего не надобно. Какие мне уверительные письма и трактаты делать с изменником и подданным моего великого государя? Милости не жди никакой, – твои дела и ты не стоишь и мертвой собаки в подарок. Будет время, что я тебя заставлю укусить землю и тогда тебе покажу, что могу я здесь, какую я власть и силу имею. Будешь каяться, но поздно; покорность означается не условиями и трактатами, а исканием милости и прощения со смирением. У кого гром в руках, тому повелевать довлеет, а слабому повиноваться: трости свойственно гнуться до земли, а столетнему дубу свойственно видеть то, что лист его не шевелится при ужаснейшей буре. Буде прямого прощения хочешь, иди к родственнику своему Султану-Ахмеду-хану аварскому, примирись с ним и что он повелит, яко старший в доме, повинуйся ему или последуй вышесказанному, вот тебе моя воля».

Глава 22

Переговоры с Келиш-беком Абхазским о выдаче наследника Мингрелии князя Левана Дадиана. Посылка Портной своих чиновников в Мингрелию. Свидание их с Литвиновым. Интриги имеретинского царя Соломона. Устройство дел в Имеретии и Мингрелии. Торжественное объявление грамот императора Александра о принятии этих областей в подданство России. Отправление депутатов в Санкт-Петербург. Рассмотрение вопроса о праве владения Лечгумом. Устройство временного управления в Мингрелии. Происшествия в Гурии

Переговоры Литвинова с Келиш-беком, владельцем Абхазским, относительно освобождения наследника Мингрелии князя Левана[534], не привели ни к чему. Князь Цицианов, по необходимости, должен был теперь принять эти переговоры на себя и требовать немедленной его выдачи. Келиш-бек отказывался и на этот раз исполнить требование русского правительства. Он просил за освобождение Левана денежного выкупа и меньшего его брата в аманаты. Князь Цицианов отвечал, что согласен на первое, но если Келиш-бек не выдаст Левана без последнего требования, то главнокомандующий даст ответ штыками[535].

«Не могу верить, – писал князь Цицианов Келиш-беку[536], – дерзкому вашему поступку, а еще более предложениям вашим, чтобы за выдачу Левана, старшего сына и наследника Григория Дадиана, находящегося во всероссийском подданстве, вы требуете десять кес и младшего его брата в аманаты. Или вы не знаете, что Мингрелия и дом Григория Дадиана вступили в вечное подданство его императорского величества всемилостивейшего государя императора Александра II, что оскорбление, причиняемое оному владетельному дому, относится на всемощную Всероссийскую империю. Когда сильный от слабого требует аманатов, то пристойно ли вам от дома покойного Григория Дадиана требовать младшего сына в аманаты. И так последний раз требую настоятельно от вас, чтобы вы, по получении сего, тотчас же в безвредном состоянии доставили Левана, сына покойного Григория Дадиана, или статскому советнику Литвинову, или генерал-майору Рыкгофу и тогда за содержание его получите десять кес, в чем вам словом моим священным удостоверяю. Буде же того не сделаете, или нескоро, то божусь Богом, в которого верую, что камня на камне не оставлю, внесу огонь и пламень и положу конец дерзостям вашим, о чем уже и приказ дан от меня. Надеюсь, что вы, вопреки твердого союза, между двух империй[537] существующего, не дерзнете более упорствовать».

Генерал Рыкгоф с Белевским полком отправлен в Абхазию взять добровольно или силою наследника мингрельского, смотря по ответу Келиш-бека, но, по недостатку провианта и разлитию рек, должен был возвратиться без успеха. Дорогою Рыкгоф успел завладеть приморскою крепостью Анаклиею, бывшею во владении турок. Узнав об этом и боясь возбудить тем опасение со стороны Порты о наших действиях в тех краях, князь Цицианов приказал тотчас же возвратить крепость и пристань и «извиниться перед начальником турецкого гарнизона, что занятие это произведено было без его на то согласия». Турецкий гарнизон переселился, однако же, в Поти, а Келиш-бек Анаклии не принял, на том основании, как говорил он, что о занятии ее русскими донес уже Порте и будет ожидать дальнейших ее приказаний. «Теперь, – писал он[538], – жители анаклийские все рассеяны, и жилища их сожжены; буде они придут туда, что они там могут делать?»

Опасение князя Цицианова, что турки неравнодушно посмотрят на занятие Анаклии, оправдалось. Этим случаем воспользовались, с одной стороны, некоторые довольно важные члены турецкого правительства, нерасположенные к России, а с другой французский посланник, старавшийся восстановить Порту против нашего правительства.

Оттоманская Порта стала укреплять и приводить в оборонительное положение все пограничные крепости. Посланник наш в Константинополе хотя и убеждал диван в том, что Порта тревожится без всякого основания, но диван не верил этим уверениям и решился послать в Мингрелию своего чиновника для приобретения на месте сведений о происшествии[539] и разузнания причин взятия русскими Анаклии. В присутствии чиновника крепость и пристань были очищены и сданы Келиш-беку 1 октября 1805 года. Несмотря на беспокойство, причиненное Порте занятием Анаклии и вообще действиями нашими по освобождению наследника Мингрелии, князь Цицианов не остановился на полупути и вместо генерала Рыкгофа отправил генерала Маматказина с приказанием взять Левана силою, если Келиш-бек откажется выдать его добровольно[540].

Маматказину не пришлось употреблять силу. Леван, как увидим ниже, был отдан Келиш-беком добровольно.

Ходатайство у Порты посланника нашего в Константинополе о пропуске судов по Риону, для выгрузки хлеба в крепости Поти, и вообще утверждение нашего владычества и влияния в тех странах заставили диван послать на место своего чиновника. Под видом доставления султанского фирмана, разрешающего пропуск через Фазскую (Рионскую) пристань, в Поти прибыл Сеид-Ахмед-Эриб-эфенди с поручением от своего правительства разузнать причину прихода русских в Мингрелию.

Дозволение турецкого правительства останавливаться транспортным судам у Потийской пристани удовлетворяло нас только вполовину, потому что дальнейшая перевозка провианта вверх по Риону была сопряжена с крайними затруднениями. Недостаток и ограниченное число обывательских лодок делали возможным одновременную перевозку провианта в небольшом количестве, а опасность значительным кораблям стоять у берегов Мингрелии была столь велика, что малейшая медленность в их выгрузке могла произвести весьма плачевные последствия. Крушение наших кораблей и гибель провианта были тому доказательством. Нам необходимо было иметь место для довольно продолжительной выгрузки и получить разрешение турецкого правительства построить магазин и допустить наш караул охранять содержащийся в нем провиант. Литвинов пытался получить такое разрешение от эфенди, но тот уклонялся, говоря, что он не уполномочен на уступку территории и что об этом в фирмане султана ничего не сказано. Сеид-Ахмед-эфенди полагал, однако же, что Порта не откажет в этом, если заявит о том дивану русский посланник в Константинополе. Выгруженный, без прикрытия и лежащий на открытом воздухе хлеб заставил Литвинова, помимо князя Цицианова, обратиться прямо к нашему посланнику с просьбою ходатайствовать у Порты и получить разрешение на его вопросы. Князь Цицианов также писал об этом Италинскому.

При свидании с Литвиновым и совещаниях относительно выгрузки хлеба эфенди, между прочим, спросил:

– По какому праву русские войска находятся в Имеретин, тогда когда владетель ее всегда признавал покровительство турецкого двора, которого и теперь требует?

– Вспомните кайнарджийский трактат, – отвечал на это Литвинов, – по которому Имеретия и Мингрелия, помощью русского оружия, освобождены от всякой дани и влияния Порты…

– Также и от влияния русских, – прервал эфенди. – По этому-то последнему праву царь желает теперь отдать себя в покровительство султана, жалуется на притеснение русских и просит его помощи.

– Каким же образом царь может уничтожить данную им русскому императору присягу на вечное свое подданство со всем его царством?

– Царь присяги не давал, – говорил эфенди, – а дал словесное обещание пропустить несколько русских войск в Грузию, которые, остановившись в его владениях, его же и притесняют.

– Доказать столь грубую ложь весьма легко, – отвечал Литвинов. – Первый и самый сильнейший довод состоит в том, что поведение это несогласно с известною всему свету справедливостью нашего государя императора. К этому можно присоединить письменную присягу царя, духовенства и первейших князей, совершенную во время свидания царя с главнокомандующим в Грузии князем Павлом Дмитриевичем Цициановым в Вахане. Наконец, к наибольшему доказательству справедливости моих слов, со мною находятся письма царя, где он уверяет меня в хранении верноподданнической своей верности государю императору.

Литвинов передал эти письма эфенди.

– Турецкий двор, – отвечал тот, по прочтении писем, – всегда имел слабую доверенность к сему владельцу, но ложь, до такой степени доведенная, ему неизвестна. Обещаю вам с этого времени не только не слушать словесных поручений царя, но и не принимать письменных.

– Мне остается еще, – продолжал эфенди, – спросить объяснения вашего, почему заняли вы берег, на котором находитесь, и присвоили себе пристань Кале. Весь восточный берег Черного моря всегда принадлежал султану, а Редут-Кале и по настоящее время состоит в числе штатных крепостей Турецкой империи, от которой и производится содержание находящемуся там гарнизону.

Литвинов старался доказать турецкому чиновнику, что, по кайнарджийскому трактату, турецкие войска остались только в тех крепостях, которые не были отняты русскими. Так как Редут-Кале, ни прежде, ни после трактата, турками занимаем не был, то и сделался собственностью владельца Мингрельского.

– Мы же заняли его теперь, – прибавил Литвинов, – как собственность владельца, отдавшего себя со всеми своими подвластными и землями в подданство России. Впрочем, доказательства на право владения должны быть извлечены из архивов, и обе державы по связи, между ними существующей, могут разобрать это дело без всякого затруднения.

При прощании Литвинов спросил эфенди: имеет ли Порта какие-нибудь сведения о поступке Келиш-бека, владетеля абхазского, относительно малолетнего Левана. Узнав от эфенди, что подобные дела не касаются дивана, но что задержание наследника не может быть приятно самому султану, Литвинов просил турецкого чиновника употребить свое влияние к освобождению Левана.

Уезжая обратно в Константинополь, Эриб-эффенди оставил письмо Келиш-беку, в котором просил исполнить наши требования. Письмо это, посланное Литвиновым, с унтер-офицером Белевского полка и родным племянником Келиш-бека, оказало свое действие. Просьба и советы важного чиновника Порты, от которой Келиш-Бек сам зависел, и вторичное движение наших войск в Абхазию, под начальством генерал-майора Маматказина, заставили его выдать нам Левана добровольно[541].

Юный наследник возвратился в свое отечество тогда уже, когда был утвержден императором Александром владетельным князем Мингрелии.

«Князя Левана, – писал император к князю Цицианову[542], – старшего сына умершего Григория Дадиана, признаю я владетельным князем Мингрелии, Одиши и Лечгума, на том самом положении, на каковом отец его поступил в верноподданнические к империи нашей обязательства…»

Для надзора за воспитанием Левана назначен был майор Лыпотин, снабженный особою инструкциею главнокомандующего[543].

Признание Левана владетельным князем не устраняло наше правительство от заботы по управлению Мингрелиею. Леван был слишком молод и неопытен для того, чтобы самостоятельно управлять страною. Князь Цицианов, как мы видели, предполагал, до совершеннолетия Левана, вручить управление матери его и совету, составленному из главнейших князей мингрельских. Литвинов находил в образовании временного управления некоторые неудобства и потому не разделял мнения главнокомандующего.

Мингрельцы привыкли видеть управляющую ими власть сосредоточенною в одном лице, да и по характеру и образу жизни народа не было возможности делить власть между несколькими лицами. Согласить трех или четырех князей жить в одном месте было бы напрасным старанием. «Здесь нет городов, – писал Литвинов, – ниже селений, вмещающих малейшие общества. Каждый из князей живет как медведь в берлоге и находится в беспрестанной опасности от нападения своих соседей».

Еще более важное препятствие к соединению князей мингрельских был обычай, по которому всякий из них, живя в своем владении, мало того что пил и ел на счет своих подданных, но и приезжих гостей угощал на счет своих подвластных, следовательно, ежели «двое или трое таких гостей, которые всегда сам-десят или сам-двадцат ездят, поживут в деревне, то скоро и хозяин не найдет ни курицы, ни барана. О продаже и покупке съестных припасов здесь понятия не имеют. Введение сего обычая весьма здешним князьям не нравится, ибо опасаются, что после сами принуждены будут покупать, а денег, кроме пленнопродавства, добыть способу не имеют».

Ко всему этому надобно прибавить еще и то, что знатнейшие князья и сам салтхуцесы не знали грамоты и не умели ни читать, ни писать.

Из братьев покойного Дадиана двое: архиерей Одишийский Чкондидели и средний Георгий – были преданы России. Цакерель колебался в своих намерениях, хотя и присягнул на подданство России. Старший же брат Манучар и младший Дариель противились вступлению русских войск в Мингрелию, составляли заговоры с князьями и волновали народ. Жена покойного Дадиана, княгиня Нина, хотя и была привержена к России, интриговала против сына, так что, отдав ей верховную власть, нужно было ожидать, по известным ее «моральным свойствам», беспорядков, которые тем сильнее будут, что она советуема окружающими ее молодыми людьми».

Литвинов полагал поручить управление Одиши родным братьям Дадиана: Бессариону Чкондидели, Георгию и салтхуцесу Чикуани, а Лечгум – двоюродному брату Дадиана Николаю и лечгумскому моураву князю Геловани, как людям, преданным России. Правлениям этим в важных случаях испрашивать разрешение русского начальства, а в маловажных решать самим. Для сохранения же единовластия, столь привычного народу, верховный надзор вручить вдове Нине Григориевне, под руководством лица, известного своею опытностью.

Пример семейной вражды в Грузии и следствием того волнения в стране были так близки, что князь Цицианов не соглашался допустить к управлению братьев Дадиана, а тем более делить страну на две части. Поэтому, несмотря на все затруднения управлять Мингрелиею целым советом и собрать для того в одно место нескольких князей, главнокомандующий, ввиду безотлагательной необходимости поставить какое бы то ни было правление, испросил разрешение императора Александра на составление временного совета. До двадцатилетнего возраста Левана мать его, вдовствующая княгиня Нина, объявлена попечительницею сына и правительницею мингрельских областей. В помощь ей образован совет, в состав которого были назначены: Бессарион Чкондидели, брат покойного Дадиана, Николай Георгиевич, сын дяди Дадиана, моурав князь Геловани и гофмаршал Георгий Чикуани.

Власть совета ограничена управлением княжества и разбирательством гражданских дел; уголовные дела и уличение в пленнопродавстве должны были отсылаться в находящийся там полк и судиться по военным законам. Особы, составлявшие совет, сообразно с древним обычаем их, могли судить неважные дела и ссоры на месте, удовлетворяя просителей немедленными разрешениями, но утверждение тяжебных дел и исков об имении разрешалось большинством голосов совета и согласием правительницы.

Первым действием совета была просьба его, чтобы главнокомандующий подчинил и заставил повиноваться совету господичей Дадианова дома, то есть всех близких родственников, возмущавших страну, не повиновавшихся правлению, не плативших повинностей и не служивших никому. Затем совет находил необходимым возвратить вотчины и имения законным их владельцам, если они были отняты от них неправильно; обязать население платить аккуратно повинности и проч.

Существовавший с давних времен в Мингрелии обычай, по которому правитель жил на счет своих подданных и для того ездил по князьям, подобно тому как и сами князья жили на счет подвластных им крестьян, обратил на себя внимание нашего правительства. Разорение крестьянского сословия – долженствовавшего кормить как владетеля, так и его свиту, состоявшую из 200, а иногда и из 300 человек, – заставило князя Цицианова принять меры к уничтожению столь вредного обыкновения. Взамен этого обычая, одинаково унизительного как для владельца, так и для подвластных, учреждены были непременные доходы в пользу владетельного дома. Никто не освобождался от вноса этих податей, одинаково распределенных для всех сословий.

«Как во всех благоустроенных обществах, – писал главнокомандующий, – каждый член оного, пользующийся правосудием, тишиною и защитою от внешних неприятелей, не изъемлется от податей, которые, как известно мне, две трети Одиши перестали платить владетелю Мингрелии, то, чтоб восстановить сию подать, почел я нужным обвестить во всей Мингрелии, дабы дань, следуемая владетельному дому, по-прежнему от всех князей, не изъемля от того и духовенства, платима была по числу дымов».

Независимо от этой подати, князь Цицианов полагал необходимым уделить в пользу владетеля несколько процентов с откупа рыбной ловли, часть доходов от разработки рудников и часть с таможенного сбора.

Устроивши таким образом дела в Мингрелии и установивши там временное правление, князь Цицианов отправил Литвинову грамоту императора Александра, утверждающую Левана владетелем Мингрелии.

10 июня 1805 года высочайшая грамота, с большою церемониею, вручена была наследнику и прочтена в церкви в присутствии знатнейших сановников Мингрельского княжества.

По прочтении грамоты и совершении присяги, Литвинов возложил на Левана орден Св. Анны I степени и подал ему меч и знамя, пожалованные императором Александром покойному отцу его.

Раньше этого, в воскресенье, 19 февраля, происходило в Кутаисе торжественное вручение царю Имеретинскому пожалованной ему грамоты. Торжество церемонии, прекрасный солнечный день подали повод Соломону сказать Литвинову:

– Имя всемилостивейшего государя нашего действует даже и на самые стихии. После непрерывного и продолжительного ненастья, видим освещающее и согревающее нас солнце. Подобно оному, милости Александра I, изливаемые на нас, проницают в сердца наши, наполняя их приятным упованием о будущей участи здешнего народа.

После Божественной литургии и благодарственного молебствия царь Соломон угощал всех обеденным столом, во время которого протоиерей говорил приличную речь[544].

Правительница Мингрелии, согласно желанию императора Александра, еще ранее присяги, отправила депутатов к высочайшему двору. Князья Николай и Бежан Дадиановы и придворный духовник протоиерей Иоанн Иоселиани выехали в Санкт-Петербург с наставлением просить императора[545] дать форму, по которой могли бы в Мингрелии «молить Всевышнего о здоровье его величества, как долг того требует»; послать в Мингрелию чиновника, знакомого с горным производством, для отыскания и разработки руд; пожаловать правительнице Мингрелии княгине Нине Георгиевне орден; приказать войскам оказывать помощь, как против ослушников, так и против продающих людей; доставлять в Мингрелию необходимые товары из Крыма, так как доставлявшие их до сего времени турки, с переходом Мингрелии в подданство России, прекратили всякий торг и ввоз товаров, и, наконец, просить о возвращении местечка Анаклии, принадлежавшего некогда мингрельским владельцам, а теперь отнятого Келиш-беком, владетелем абхазским.

Царь Соломон, напротив того, медлил посылкою депутатов. Он ссылался на недостаток средств для их отправления и говорил, что мдиван-бека князя Леонидзе послать не может, потому что он ему нужен для переписки; что кутаисский митрополит Досифей страдает ногами семь или восемь лет, а потому депутатом ехать не может, хотя и желает; что князь Сехния Цулукидзе страдает глазами и опасается, что на дороге приключится ему оспа; что сардар князь Кайхосро Церетели должен остаться гофмаршалом Соломонова двора, потому что дядя его князь

Зураб Церетели собирается ехать депутатом в Петербург и до сих пор не выехал только по случаю смерти старшего его сына. Одним словом, для каждого из депутатов нашлись затруднения к выезду, но Соломон надеялся, что к Пасхе они поправятся и тогда отправятся в Петербург[546]. Главнокомандующий удивлялся такому уклонению Соломона, писал ему несколько писем, но, не дождавшись депутатов от Имеретин[547], отправил в Петербург одних мингрельских.

Главное же и важнейшее поручение, данное депутатам, было защита прав на владение Лечгумом.

Мы видели, что при переговорах, веденных князем Цициановым с имеретинским царем о его подданстве, главноуправляющий предоставил Соломону доказать свои права на владение Лечгумом, точно так же, как и Дадиан должен был представить свои удостоверения.

По свидетельству грузинской истории, еще в царствование Тамары, Лечгум получен был в наследственное владение Кацием-Чикуани, бывшим Дадианом и владетелем Мингрельским. Надгробная надпись, находившаяся в Мартвильской церкви, утверждала также право владения Лечгумом за домом Кация-Чикуани. Впоследствии Чикуани, владея Лечгумом, силою присоединил к нему Одиши, и, отложившись потом от царя Имеретинского, сделался самостоятельным родоначальником дома Дадианов. Чтобы еще более утвердить свои права, «храбростью полученные», Чикуани женил сына своего и наследника на единственной родственнице прежних Дадианов. После смерти Чикуани и при жизни отца Левана имеретинский царь захватил часть Лечгума и оспаривал теперь право на владение им всем[548]. При помощи той же силы Соломон успел заставить покойного Григория Дадиана уступить ему крепость Чквиши и вытребовать у него письменный акт, как бы о добровольной уступке. Уступив Дадиану селение Садчилао, Соломон отнял его впоследствии обратно и присоединил к своим владениям[549].

Доказательства правительницы Мингрелии, княгини Нины, были основаны хотя на некоторых фактах, тогда как Соломон приводил доказательства голословные. Главноуправляющий полагал утвердить Лечгум за Мингрелиею, тем более что и политические виды наши требовали уменьшения силы и власти тех владельцев, которые не были действительно преданы России. Поведение же царя Соломона, с самого вступления его в подданство, было таково, что невозможно было сомневаться в его нерасположении к России и русскому правительству.

Подстрекаемый некоторыми из недоброжелательствующих нам князей, Соломон был тайным врагом нам, хотя и не опасным в тогдашнем его положении. В совете, составленном из ближайших князей и руководимом князем Леонидзе, то и дело пугали бесхарактерного Соломона намерением нашего правительства схватить его и отправить в Россию. Царь, по совету своих приближенных, положил зимовать в местечке Вардцихе, с тем чтобы, в случае преследования его русскими, иметь убежище в Ахалцихских горах, которые он и собирался осмотреть подробно. По сведениям, вслед за тем полученным, сделалось известным, что к Соломону пришло человек сто лезгин в качестве телохранителей; что для большего убеждения царя в опасности его положения Леонидзе приводил в пример Польшу, Крым, Грузию и говорил, «что государь российский везде уничтожает власть царей, присвояя оную себе; того же и здесь ожидать он должен. Наконец, в утешение царя, выдал за верное, что долго России существовать не можно: семь сильных государей соединились против нее, и что, конечно, разорение России скоро последует»[550].

Легковерный царь принял это за чистую монету и, в ожидании скорого падения России, не исполнял обещаний, не давал ответов и просил Литвинова с некоторою настойчивостью и угрозами не беспокоить его вопросами и требованиями.

Соломон принадлежал к числу тех людей, о которых можно сказать: «блудлив, как кошка, а труслив, как заяц». Вступая в подданство, он хотя и скрытно, но высказывал свое недоброжелательство и, после присяги, продолжал интриговать против России. Отправляя своих депутатов в Санкт-Петербург, Соломон поручил князю Леонидзе, по прибытии в Тифлис, обратиться к князю Цицианову с новыми просительными пунктами, содержавшими в себе просьбы, несообразные с принятым подданством и явно указывающие на нерасположение Соломона к России. Царь спрашивал, может ли он просить у императора, чтобы главнокомандующие в Грузии не имели над его царством никакой власти, а передавали бы только желания императора; чтобы русские чиновники не имели никакой власти в Имеретин, а судить и наказывать мог только один царь Имеретинский; чтобы никто не имел права останавливать на пути посланных царя, если бы ему вздумалось отправить таковых к высочайшему двору, и проч. В заключение своих требований Соломон просил снабдить его достаточным количеством русских денег.

Давши коварному и хитрому азиятцу соответствующие ответы, князь Цицианов упрекал имеретинского царя в укрывательстве у себя всех недоброжелателей России, в том числе и царевича Константина, как известно было, жившего в селении, принадлежавшем его зятю. Главнокомандующий требовал высылки царевича из пределов Имеретин или выдачи его посланным майорам Ковалеву и князю Орбелиани. «Счастливым себя почту, – доносил князь Цицианов императору Александру[551], – если сие посольство будет иметь желаемый успех, после которого буду стараться убеждать и мать и сына к выезду в Россию по повелению вашего императорского величества, хотя они ни малейшего желания к тому не оказывают». В случае несогласия их главнокомандующий полагал поселить царевича Константина в одном с ним доме, с надзором как за ним, так и за людьми, его окружающими.

Посольство Ковалева и князя Орбелиани не увенчалось успехом. Соломон отговаривался тем, что не знает о местопребывании царевича, и клялся в верности России. Князь Цицианов писал царю Имеретинскому, что понимает его поведение и удивляется, какая причина может заставить его скрывать царевича Константина. «Я не знаю, на что таится тайна, – говорил главнокомандующий[552]. – Слышу, что вы усыновили его: кто же бы вам запретил то сделать торжественно и публично? государю императору, всеконечно, оное было бы приятно, ибо он не для чего иного принял вас в подданство, как для собственного вашего блага, покровительствуя единоверцам; следовательно, поступать против его воли и грешно и вредно».

Соломон был глух к этим упрекам, и на все требования наши он отделывался или молчанием, или пустыми отговорками. Депутатов следовало выслать для отправления в феврале, он выслал их в конце марта, когда сообщение с Россиею прекратилось, и они, по необходимости, должны были возвратиться обратно из Тифлиса в Имеретию. Недовольный тем, что его власть не была распространена на владение Лечгумом, Соломон жаловался князю Цицианову и говорил, что он в подданство России вошел только «для Лечгума» (то есть чтобы владеть им). Главнокомандующий советовал ему приказать подать себе трактат о вступлении Имеретин в подданство России и там прочесть все, что сказано о Лечгуме. Имеретинский царь отговаривался незнанием и упоминал, что «получил стыд во всей Азии» за свою верность России. «Как будто стыдно, – спрашивал князь Цицианов, – быть для верности России врагом ее врагов, то есть Баба-хана и врагов Христа, коего вы исповедуете? Что касается до дядей ваших, то и их должны вы признавать и почитать врагами, ибо Александр пятый раз воюет против войск всемилостивейшего нашего Государя, а Юлон бунтовал народ против его же правления, следовательно, оба суть враги России. Вам, яко единоверному, должно всех врагов России почитать своими врагами, без чего верность на устах, а не на деле походила бы на лезгинскую верность».

Царь не изменил себе и по получении этого письма. Он увлекся теперь тайными переговорами, веденными им с турецким двором. Вопрос об искательстве покровительства у Порты Оттоманской его так занимал, что, для большего удобства ведения переговоров, он, против обыкновения, выбрал для летнего своего пребывания селение Саджавахо, пограничное с Турциею. Живя там и считая себя довольно безопасным, Соломон не отвечал на многие требования Литвинова и углублялся все более в лес, если видел для себя какую-либо мнимую опасность. Живя здесь в шалаше, он вел переписку с грузинскими царевичами и в особенности возлагал свою надежду на успехи царевича Александра.

Все эти поступки не мешали, однако же, Соломону клясться в своей верности, наружно радоваться победам, одержанным князем Цициановым над персиянами, жаловаться на Литвинова и писать, что совместное пребывание их в Имеретии невозможно. Соломон обвинял Литвинова в самоуправстве, в отнятии у него Гурии[553] и даже Кутаиса, где тот без ведома царя будто бы запечатывал лавки, задерживал купцов и писал царю презрительные письма. По словам Соломона, Литвинов развратил в Имеретии незыблемое христианство своею порочною и развратною жизнью, «а меня, христианского царя, – писал он, – называет беззаконным и ругает, провозглашая: он старый-де царь, а новый царь я. Хотя бы кутаисские купцы и отдали свое имущество Литвинову, но я, если ни в чем не провинюсь перед государем, как уступлю ему царство?»[554].

Соломон просил прислать на место Литвинова кого-нибудь другого.

Князь Цицианов удивлялся таким обвинениям, требовал отправления послов и говорил, что задержка послов не доказывает ли ослушания и сопротивления воле государя императора. «Я сие отдаю на собственный суд ваш, – писал главнокомандующий[555], – и на суд первого вашего любимца кн. Соломона Леонидзе, того, который, служа семи царям, всем им изменил; Леонидзе, который, при малейшем своем интересе, готов всяким жертвовать; Леонидзе, который и мне продавал ваше высочество за 15 000 и который ввергает вас в ужасную пропасть бедствий… Я знаю, что трусость ваша и злые советы подобных тому же изменнику Леонидзе заставили бежать вас из Кутаиси, знаю и то, что вы в мыслях своих, расстраиваемых советами недоброжелателей, всегда держите, что вас схватят и увезут в Россию. Но разве забыли, что я в присутствии вашем, перед лицом всемогущего Бога, мною исповедуемого лучше, может быть, многих здешних, как истинный христианин, клялся на животворящем кресте со святыми мощами, у вас на груди висящем, что сего не будет, и разве заклинаниям моим, когда я слова данного в жизнь мою еще не нарушил, вы меньше верите, нежели словам изменника?»

Князь Цицианов просил Соломона опомниться и возвратиться в Кутаис, иначе он навлечет на себя бедствие. Царь обещал исполнить этот совет, но не ехал и одерживал междоусобие, раздиравшее Гурию, зная, что тем самым он вредил Мингрелии и подавал повод к неудовольствию на нас турок.

Для более ясной характеристики царя мы расскажем с некоторыми подробностями то участие, которое принимал он в раздорах владетельного гуриельского дома.

Умерший владетель Гурии Георгий оставил после себя двух сыновей: Мамию и Георгия. Мамия, вступив в правление, владел княжеством лет пятьдесят. Он женился на сестре имеретинского царя Соломона Великого, которая умерла, не оставив детей.

По кончине сестры Соломон Великий хотел присоединить Гурию к Имеретин и завладел уже некоторыми крепостями, но общая опасность побудила братьев соединенными силами выгнать имеретинцев из пределов Гурии.

Мамия женился вторично на Тавгеридзевой и имел от нее сына Георгия и дочь Тамару. В глубокой старости, уже слепой и безногий, Мамия лишен был княжества меньшим братом своим Георгием, передавшим, после своей смерти, право на владение Гуриею старшему сыну своему Семену.

Приняв княжество, Семен отдал братьям своим: Вахтангу, Левану и Давиду – все места, лежащие по правую сторону реки Субсы. Вахтанг, как старший, владел этим уделом и воспитывал братьев: Левана и Давида. Самый же младший из братьев, Кайхосро, воспитывался в Имеретии, при архиерее Генатели, и предназначался к поступлению в духовное звание.

В таком положении были дела во все время правления Гуриею Семена. Смерть Семена подала повод к различным беспокойствам в стране. Вахтанг, как старший из братьев, с согласия князей, народа и вдовствующей княгини Марины, принял на себя временное управление Гуриею, и впоследствии, при помощи имеретинского царя, хотел утвердить власть наследственно в своем роде. Присвоение Вахтангом ему не принадлежащих прав заставило Марину уничтожить вредные его замыслы и обратиться к Кайхосро, не пожелавшему вступить в духовное звание и женившемуся. Соединившись вместе, они подговорили Левана, который пригласил к себе Вахтанга, связал ему руки и ноги и передал его Кайхосро и Марине. Леван получил за этот поступок часть владений Вахтанга, томившегося в заключении и освобожденного царем Имеретинским, давшим ему войско и средства снова завладеть Гуриею. Окруженный со всех сторон врагами, Вахтанг был прочен, пока имел помощь от имеретинского царя, но когда тот оставил его, то Вахтанг принужден был также оставить Гурию и удалиться в Имеретию. Соломон II давал ему и его семейству только дневную скудную пищу[556].

В оставленной Гурии начались ссоры между братьями и родственниками, спорившими за право ее владения. Междоусобие между лицами владетельного гуриельского дома, разбои и грабительства их, простиравшиеся и на Мингрелию, были причиною многих неустройств и волнений ее жителей.

Генерал-майор Рыкгоф, посланный к Келиш-беку Абхазскому, на дороге получил просьбу Левана вспомоществовать ему против брата его Кайхосро. Рыкгоф пригласил Левана к себе для совещаний, и, когда тот отправился в русский лагерь, Кайхосро, отнявший у Левана почти все владение и захвативший его жену и детей, воспользовался этим временем для завладения последними местами, принадлежащими брату. Для большего успеха он подкупил потийского мусселима, который прислал ему пушку и несколько войск.

Леван обвинял теперь Рыкгофа в бездействии и просил защиты. Просьбы его и разные обиды, причиняемые гуриельцами мингрельцам, заставили Литвинова пригласить к себе всех братьев гуриельского дома. Приглашение было принято ими. Имеретинский царь Соломон, недовольный тем, что они согласились на предложение Литвинова, старался через Кайхосро внушить братьям недоверчивость и подозрение к русскому правительству и достиг того, что Кайхосро не согласился ехать к Литвинову, а просил его переехать через реку Рион и видеться с ним, в присутствии его братьев, в первой деревне, лежащей на берегу реки.

Литвинов согласился; свидание состоялось, и договаривающиеся, помирившись, определили свои отношения и поступки друг с другом. Оставалось только решить вопрос о разделе владений. Кайхосро предлагал, исключив крепости и монастыри с их имениями, разделить все остальное владение поровну между шестью братьями. Братья не согласились на это предложение и просили раздел их сделать по крепостям. Кайхосро принял это предложение братьев, но с тем, чтобы окончательное решение спора предоставить судьям, выбранным из князей мингрельских. Литвинов предложил в посредники имеретинского царя, но спорившие единогласно не только его отвергли, но и не решились даже позволить Соломону присутствовать при разделе, «яко источнику, от которого все их ссоры и междоусобия прежде происходили, и что при сем случае влияние его послужит не к примирению их, но к тайному внушению несогласий и междоусобий, которых они искренно желают избавиться»[557].

Глава 23

Принятие в подданство России ханств Карабагского и Шекинского. Переговоры по этому вопросу и условия, на которых ханы вступили в подданство. Выгоды, сопряженные с приобретением этих ханств. Вступление в подданство России Джехан-Гир-хана Шагахского (Шекакийского) и Будаг-султана Шурагельского. Условия, заключенные с ними

Устройство и окончательное приведение в порядок дел Мингрелии и Имеретии отвлекли на время внимание князя Цицианова от вопроса о присоединении к России ханств Карабагского и Шекинского.

Еще в 1804 году, тотчас после взятия Ганжи, князь Цицианов полагал необходимым приобретение этих двух владений, с ханами которых и начаты были тогда переговоры.

Сообщая ханам Карабагскому и Ширванскому о взятии Ганжи, князь Цицианов удивлялся, что они, как ближайшие соседи, не явились к нему с поздравлением и не ищут покровительства России.

«Я надеюсь, – писал главнокомандующий карабагскому хану[558], – что ваше высочество не захотите подражать ему (Джевад-хану Ганжинскому) и будете следовать общему правилу, что слабый сильному покоряется и не мечтает с ним тягаться. Сила российская и кротость ее правления здешнему краю довольно уже известны. И так остается вам выбирать лучшую дорогу… Отворяя вам путь к высокому покровительству великого и Богом вознесенного государя императора нашего, буду ждать от вас доверенную вашу особу или одного из детей ваших, для постановления правил, на коих вы можете быть приняты (в подданство)».

Движение персиян в Карабаг заставило Ибрагим-хана воспользоваться предложением князя Цицианова и просить о защите его владений русскими войсками. Главнокомандующий отвечал, что хотя, по своему поведению, он не заслуживает того, чтобы удовлетворить его просьбе, но что на этот раз он готов прислать войска, если хан примет присягу на подданство России, будет соблюдать верность, уступит крепость в распоряжение русских, даст в аманаты старшего своего сына и будет вносить ежегодной дани 8000 червонцев, и тогда обещана ему защита и сохранение ханского достоинства[559].

Хан не отвечал на это требование, так как, с уходом персиян из Карабага, обстоятельства переменились, и он предпочитал независимость добровольной покорности. Со своей стороны, князь Цицианов, занятый делами Имеретин и Мингрелии, Эриванскою экспедициею, усмирением волнений в Грузии и на Кавказской линии, по необходимости должен был вопрос о присоединении ханств Карабагского и Шекинского отложить до 1805 года.

Между тем, когда известие о начатых нами переговорах о покорности карабагского хана дошло до владетеля Персии, то он, для удержания Ибрагим-хана от подданства России и боясь лишиться важной области, с давних времен бывшей в зависимости Персии, послал в Карабаг, в начале января 1805 года, значительное войско под начальством Абдул-Фет-аги. Шах прощал теперь хану все прежние его проступки и требовал себе старшего его сына в аманаты. Он просил вместе с тем Ибрагим-хана не вступать с русскими ни в какие переговоры и обещал за то щедрые награды и милость. Восьмидесятилетний старец Ибрагим-хан, наученный опытом в коварстве персидского двора, не согласился на просьбы и требования шаха, тем более что имел перед глазами только что случившийся пример с ханом Шагахским, которому шах дал торжественную клятву в безопасности и умертвил его, когда тот, полагаясь на слово, явился к нему в Тегеран[560]. Поступок этот восстановил против Баба-хана многих владельцев, в том числе и Ибрагим-хана Карабагского.

Не доверяя поэтому льстивым обещаниям мнимого шаха, Ибрагим предпочел сопротивление обещанной награде. С бодростью и мужеством встретил он персидские войска при Дизане, разбил их наголову и захватил многих в плен[561].

Поздравляя хана Карабагского с победою, князь Цицианов, между прочим, писал сыну его, «жаль только, что самого не изловили (то есть Абдул-Фет-агу), ибо, не истребив и не вырвав корня, дерево всегда вырастает; да и оскорбление, причиненное Баба-хану сардарю, не может им быть принято равнодушно, а потому к весне надлежит ожидать от него большего числа войска»[562]. Властитель Персии слишком ясно сознавал всю важность потери Карабагского ханства и выгоды России с его приобретением, а потому не мог ограничиться одною попыткою и к тому же неудавшеюся.

В самом деле, сильная и довольно обширная крепость Шуша, лежавшая только в 80 верстах от совершенно открытой персидской границы, доставляла возможность сосредоточивать в ней силы и средства для действия с одной из самых слабых сторон Персии. Вот почему гордый Баба-хан, забыв об оскорблении, нанесенном ему поражением войск, вторично послал к карабагскому хану двух чиновников с теми же требованиями, которые были предложены в первый раз[563]. Карабагский хан, отказав шаху, просил скорейшей помощи от князя Цицианова и о принятии его в подданство. Майор Лисаневич отправлен в крепость Шушу с приказанием вручить хану проект трактата, не соглашаться ни на какую в нем отмену и требовать от Ибрагим-хана, чтобы он, для подписания условий и присяги, приехал в Елисаветполь, куда обещал приехать и сам князь Цицианов.

Отправляя Лисаневича и сообщая хану Карабагскому, что из письма его видно желание Ибрагима вступить в подданство России, князь Цицианов писал ему, что принимает это желание с должным уважением.

«Входя в ближайшее рассмотрение выгод ваших, яко владельца, ищущего высокого покровительства и подданства моего государя императора, прилагаю у сего проект трактатных пунктов, на каковых можете вступить во всероссийской империи подданство на вечные времена, будучи удостоверенным, что от дня подписки того трактата и от окончания оного дела настанет совершенно ваше и дома вашего благоденствие, которое, по истинному понятию о вещах, полагаю я, что вы, при почтенной вашей старости, потом старший ваш сын и наследственно после него кому следовать будет, будут наслаждаться спокойным ханства владением, не опасаясь ухищрения персидского и Баба-ханова сардаря, ибо, хотя ныне всемогущий Бог помог вашим войскам, без всякой помощи победить персиян и рассеять их как прах, но кто может ручаться, что сие причиненное Бабаханову сардарю оскорбление не захочет он отмстить присылкою больших сил, или ухищрениями, персиянам обычными и мне сделавшимися известными, не посягнет он на какое-нибудь злодеяние против вас, или семейства вашего обманами, или прелестями.

Да утвердит вас всемогущий Бог в вашей мысли о вступлении в подданство высокославной и Богом вознесенной империи, к собственному и твердо постоянному благоденствию вашего высокостепенства и всей вашей фамилии. Кто меня знает, тот ведает и то, что уста мои не извергают лжи, и слово, мною данное, тверже гранита»[564].

С майором Лисаневичем был отправлен грузинский дворянин Никий Джораев, который еще прежде вел переговоры с карабагским ханом. Лисаневичу поручено было узнать, может ли Ибрагим-хан доставлять продовольствие на 500 человек и вообще ознакомиться с состоянием Шушинской крепости. «Быв в Шушинской крепости, – писал князь Цицианов[565], – не оставьте заметить, с которой бы стороны занять нашим войскам домы так, чтобы они не подверглись опасности от жителей и чтобы войска были вместе, а также и то, что въезд в Шушинскую крепость по каменным скалам удобно ли будет исправить к проезду арбами».

6 февраля Лисаневич прибыл в Шушу, где и был встречен сыном хана Мехти-Кули-агою. Здесь Лисаневич узнал, что сам хан находится на Араксе, для прекращения бунта, возбужденного другим его сыном, Абдул-Фет-агою. Лисаневичу было объявлено, что Ибрагим-хан приказал дать знать тотчас же, как только прибудет русский чиновник, и обещал безотлагательно приехать в Шушу.

14 февраля Ибрагим-хан имел свидание с Лисаневичем, предъявившим ему письмо князя Цицианова и проект трактата.

На следующий день из всех бегов составлен совет, который и продолжался до 21 февраля. Несмотря на то что все беги отклоняли хана от вступления в подданство России, Ибрагим-хан, вечером 21 февраля, пригласил к себе Лисаневича и объявил, что он, «несмотря ни на что, вступает в подданство России и согласен на все предлагаемое ему в проекте трактата»[566].

На требование Лисаневича, чтобы хан приехал в Елисаветполь, Ибрагим отвечал, что не только в Елисаветполь, но и в Тифлис с радостию бы поехал, ежели бы не мешал тому взбунтовавшийся против него сын и некоторые жители, для усмирения которых он должен остаться в своем владении. «Напоследок мы согласили его, – пишет Лисаневич, – выехать к Кураку, куда он вывезет и аманата. Место же сие от Елисаветполя не более 30 верст, и хан, по случаю сему, выезжает завтрашний день из Шуши» [567].

В лагере на речке Курак-чай, на границе Елисаветпольского округа, 14 мая, князь Цицианов принял от карабагского хана присягу на верноподданство русскому императору.

По заключенным условиям:

1) Ибрагим-хан Шушинский и Карабагский отказывался навсегда от всякого вассальства и зависимости от Персии или иной державы и признавал над собою одну только власть русского императора.

2) Хан обязался не иметь никаких сношений с окрестными владельцами. Полученные от них письма: более важные по содержанию отсылать на разрешение главнокомандующего, а менее важные сообщать и советоваться с особою, имеющею пребывать при Ибрагим-хане от лица главноуправляющего в Грузии.

3) Заготовлять провиант для русских войск, назначенных в его владение, по ценам, утвержденным главнокомандующим.

4) Отвести для войск помещение и давать дрова.

5) Дорогу из Елисаветполя в Шушу сделать удобною и проезжею для арб.

6) В залог верности дать в аманаты внука от старшего сына, на всегдашнее пребывание его в Тифлисе.

7) Платить ежегодно дань в 8000 червонцев, внося ее в два срока: 1 февраля и 1 сентября.

Взамен того ему обещано:

1) Сохранение целости его владений; потомственное, по старшинству колена, владение ханством с утверждения русского императора; сохранение во власти хана суда, расправы и доходов с владения.

2) Отправление в Шушинскую крепость 500 человек русского войска с артиллериею, назначаемого для защиты его владений.

3) Даровано знамя с русским гербом, для постоянного хранения в доме владетельной особы. Внуку его, назначенному аманатом, определено по десяти рублей на ежедневное содержание.

Вслед за Ибрагим-ханом явился на Куракчай Селим-хан Шекинский и 21 мая, по примеру своего тестя Ибрагим-хана, подтвердил присягою условия подданства, заключенные еще в феврале месяце 1805 года.

Переговоры о подданстве Текинского ханства были начаты давно, тотчас после взятия Ганжи, но происшествия в Шеке были причиною того, что они до сих пор не были приведены к окончанию. В промежуток этого времени слепой М амед-Хасан-хан Шекинский был свергнут своим младшим братом Селимом. Последний был поставлен на ханстве Текинском графом Зубовым в 1796 году, но, по выходе русских войск из Дагестана, был изгнан из ханства братом своим Мамед-Хасан-ханом. Скитавшийся в чужих владениях, Селим обратился к князю Цицианову с просьбою принять его в подданство России, восстановить на ханстве Нухинском, присягнуть, что он останется навсегда ханом, и тогда обещал приехать в Тифлис для окончательных переговоров. Опасаясь преследования своих врагов, Селим отправил это письмо без подписи.

Князь Цицианов не счел нужным сам отвечать на анонимное письмо и поручил это сделать полковнику Карягину. Последний писал, что в России к неподписанным письмам уважения никакого не имеют, что они имеют точно такую же цену, как лист чистой бумаги, и что, наконец, требование, чтобы главнокомандующий присягнул в безопасности Селима, более чем странно. «Русский начальник, – писал Карягин, – не имеет вовсе надобности следовать персидским обычаям, да и нужно ли ему, чтобы вы были в Нухе ханом, уверен будучи, что он, сделав из ядер и пул музыку, всякого хана заставит плясать по своей дудке»[568].

Карягин писал, что если Селим желает добиться чего-нибудь, то должен безотлагательно и без всяких условий приехать в Тифлис, где оказано будет ему всякое уважение. Селим в Тифлис не ехал, но укорял Мамед-Хасан-хана в недоброжелательстве и двуличном поведении против России. Сообщаемые Селимом сведения не были новостью. Давно известно было, что Мамед, во время Эриванской экспедиции, возмущал лезгин и дагестанцев, советуя им действовать неприязненно против наших войск. Опасаясь приехать в Тифлис и не надеясь получить содействия русских, Селим обратился с просьбою о помощи к Мустафа-хану Ширванскому. Немного нужно было ему усилий, чтобы уговорить Мустафу действовать против Мамед-Хасан-хана, который в 1803 году, соединившись с кубинским и дербентским Шейх-Али-ханом, сильно теснил хана Ширванского.

В начале февраля, по просьбе Селима, ширванцы двинулись к границе Шекинского владения. Слепой Мамед-Хасан-хан со своим ополчением выступил им навстречу, но шекинцы, видя превосходство неприятеля в силах и притом ненавидя хана за его тяжкие налоги, разбежались, оставив своего властителя в виду врагов с самым незначительным числом ему преданных. Несчастный слепец, оставленный своими подданными, должен был покориться судьбе. По азиатскому обычаю, повесив саблю на шею, он приказал вести себя к заклятому своему врагу[569].

Мустафа-хан Ширванский отправил пленного слепца в Шемаху и объявил Селиму, что только тогда возведет его на ханство, когда получит от него аманатами сына и дочь. Селим тотчас исполнил требование, а Мустафа между тем, думая сам завладеть ханством, послал тайно в Нуху своих наибов с приказанием управлять городом и от имени сверженного хана потребовать всю его казну. Узнав об этом, Селим, видя себя обманутым, успел дать знать брату своему Фет-Али-аге, также слепцу, о цели поездки наибов. Нухинские жители выгнали наибов, посланных Мустафою, а Фет-Али-агу объявили временно своим ханом. Мустафа, в отмщение Селиму, утвердил выбор нухинцев и сам удалился в Шемаху. Селим явился в Нуху и был признан текинским ханом как своим братом, так и всем народом[570].

Признание текинским ханом Селима, помимо воли ширванского владетеля, неминуемо должно было повлечь за собою неприязненные действия между ними, и потому Селим и спешил отдаться в подданство и защиту России. Действительно, скоро получено было известие о движении Мустафы к текинской границе. По приказанию главнокомандующего, из Елисаветполя был отправлен в помощь Селиму отряд из 300 человек с двумя орудиями, под начальством майора Якимова. Соединившись с текинцами при селении Дегно, Якимов пошел навстречу Мустафе и разбил 6-тысячный его отряд на Шекинском поле. Мустафа отступил и расположился при канаве Чайарл[571].

Ободренный успехом, Селим-хан просил князя Цицианова позволить ему продолжать наступление и овладеть Шемахою. Главнокомандующий ограничился, однако же, тем, что послал к Мустафе майора Тарасова с объявлением, что Селим подданный России, и потому если Мустафа будет продолжать вражду, то «навлечет на себя наказание России».

Владетель Ширванский помирился с Селимом; обязался присягою сохранять с ним дружбу; возвратить захваченных им жителей, скот и прислал князю Цицианову письменное уверение в том, что он вовсе не имел желания противиться воле русского императора. Майор Тарасов, кроме поручения уговорить Мустафу к примирению с Селимом, имел другое – склонить его на подданство, в чем и успел, показав Мустафе письмо шамхала Тарковского к князю Цицианову, из которого можно было видеть о враждебных замыслах, готовившихся против Мустафы в Дагестане.

Подписанный Селимом Шекинским трактат был одинакового содержания с трактатом карабагского владетеля, с тем только изменением, что шекинский хан обязался платить ежегодной дани по 7 тысяч червонцев, а в аманаты отдать не старшего сына, которому было не более 4 месяцев от роду, но детей пяти знатнейших бегов из народа шекинского. К последней мере побудили князя Цицианова изменчивый нрав шекинцев и их неверность даже и своим владетелям[572]. По прошествии же одного или двух лет Селим-хан обязался отдать в аманаты сына своего, на всегдашнее пребывание в Тифлисе[573].

С приобретением ханства Шекинского и с занятием его, на основании трактата, 500 человеками войска, джаро-белоканцы стеснялись между двух русских отрядов: одного, расположенного на реке Алазани, и другого, находящегося в текинском владении. Подданство же карабагского владетеля давало России возможность обеспечить Грузию не только со стороны Персии, но и со стороны Дагестана. Приобретение Карабагского ханства сближало нас и с Бакою, которая, по общему плану, долженствовала быть занятою нашими войсками в непродолжительном времени. С устройством дорог, возможных для прохода купеческих караванов из Грузии, через Елисаветполь, Шушу в Джават, устанавливалась торговая связь с Астраханью, потому что местечко Джават лежало при впадении реки Аракса в Куру, которая с этого места делалась судоходною.

Согласившись на все условия, изложенные в трактате, заключенном с Ибрагим-ханом Карабагским, император Александр грамотою утвердил его потомственно в ханском достоинстве, пожаловал знамя с русским гербом, саблю и произвел его в генерал-лейтенанты, с жалованьем по чину. Сыновья Ибрагим-хана, Мамед-Хасан-ага[574] и Мегти-ага, произведены в генерал-майоры, а Ханлар-ага в полковники. Старшему сыну Мамед-Хасан-аге пожалована сверх того, за его действительную приверженность к России, медаль, осыпанная бриллиантами, с надписью «за усердие» на русском и персидском языках.

Вместе с Ибрагим-ханом явился к князю Цицианову в лагерь на Курак-чай Джехан-Гир-хан, сын Садык-хана Шекакийского, убитого коварным образом владетелем Персии. Джехан-Гир поехал в Елисаветполь за главнокомандующим и там принял присягу на верноподданство, с обязательством, под прикрытием 300 русских воинов, вывести из Шекакийского ханства, на поселение в Елисаветполь, четыре тысячи семейств, которые, по прошествии первых трех льготных лет, должны будут платить казне с семейства по 5 руб. и отбывать повинности наравне с прочими жителями округа[575].

В начале 1805 года эриванский хан зазвал к себе шурагельского Будаг-султана и, задержав его, требовал за освобождение 30 тысяч рублей, угрожая в противном случае переселить всех его подданных в эриванские селения, для чего и отправил уже войско. Почетнейшие обитатели Артика, главного селения в Шурагели, просили[576] князя Цицианова защитить их от эриванцев и принять в подданство России, обещая собраться с семействами и имуществом в Капчак, куда должно было быть выслано им в помощь русское войско. Генерал-майор Несветаев воспользовался таким притеснением Будаг-султану и его детям. Он упросил князя Цицианова оказать ему помощь и принять Шурагельскую провинцию в подданство России.

Получив на это согласие, генерал Несветаев, находившийся в Памбакской дистанции, двинулся с 250 человеками из Кара-Килиса в Шурагель, занял Артик (30 марта), поставил султаном сына прежнего владетеля, Хамо-бека, привел народ к присяге на верноподданство русскому императору и для защиты провинции оставил в ней гарнизон из шести рот пехоты Саратовского мушкетерского полка.

Три тысячи эриванского войска шло между тем к селению Талыни, пограничному с Шурагелью, для выполнения ханского приказа, опустошать владения Будаг-султана и перевести жителей в Эривань. Генерал Несветаев встретил их в Талыни, вытеснил оттуда, сжег это и еще некоторые эриванские селения и гнал войско Мамед-хана до Эчмиадзинского монастыря[577]. Капитан Матушевич, бывший в авангарде отряда, достиг даже до предместий Эривани, везде разгоняя пред собою толпы татар и куртинцев[578]. Прибыв в Эчмиадзинский монастырь, врасплох для жителей, Несветаев, по настоятельной просьбе духовенства, забрал все бывшие там драгоценные иконы, церковную утварь и мощи святых и все в целости препроводил в Тифлис, где уже хранилась часть сокровищ первопрестольного армянского монастыря, вывезенных князем Цициановым, по возвращении его из Эривани.

Таким образом, богатства эчмиадзинские были спасены от грабительства персиян и рук лжепатриарха Давида, приготовившего их для отправления в Персию и частью уже расхитившего достояние монастыря для своего возвышения[579].

Из Эчмиадзина Несветаев возвратился обратно в Памбаки. Впоследствии, когда Будаг-султан Шурагельский освободился из плена (25 октября 1805 года), то подтвердил подданство своего народа собственною присягою на верность России и заключил с князем Цициановым трактат, одинакового почти содержания с трактатом на присоединение Карабага, с ничтожными лишь изменениями, необходимыми по местным обстоятельствам. Шурагельский владелец обязался платить ежегодной дани по 200 руб. и выдал на всегдашнее пребывание в Тифлисе аманатом второго сына своего Кара-Мамеда, которому и назначено ежегодное содержание 600 руб. в год[580].

«Долгом считаю всеподданнейше донести, – писал князь Ци-цианов, – что приобретение сей богатейшей хлебом провинции есть дело, во всем пространстве смысла, генерал-майора и шефа Саратовского мушкетерского полка Несветаева, который умел вовремя воспользоваться притеснением, деланным детям Будаг-султана, содержавшегося в заточении у эриванского хана, предложил мне оное приобретение – и тогда, когда в конце зимы у него не более 400 человек было под ружьем, представил мне во всей ясности возможность занять Артик (столицу провинции сей) и детей султанских взять под защиту»[581].

Таким образом начало 1805 года, подобно началу 1804 года, ознаменовалось поступлением в подданство России многих закавказских владений, и князь Цицианов в это время приобрел к себе такое доверие, что даже многие ханы за Араксом, как, например, тавризский и карадагский, предлагали ему свои услуги. Народ айсорский[582], христианского исповедания, желал также переселиться в Грузию и просил о высылке 300 человек войска к Хою, чтобы под его прикрытием переселиться, в числе 4000 семейств, со всем своим имуществом и скотом.

Князь Цицианов писал к епископу Иоанну, начальствующему этими переселенцами, и айсорскому патриарху Петру, что как остальные 16 000 народа могут подвергнуться гонениям и мукам, то приглашал их всех к переселению, тем более что, соединившись вместе, им легче будет отразить преследование мусульман.

Без сомнения, политическое неустройство Персии, усиливающееся самовластие Баба-хана, безумно свергавшего многих ханов силою, было причиною искательств их у князя Цицианова. Но не менее того и поведение главноуправляющего Грузнею, дознанная верность его слова, умеренность требований и защита от самовластия владетеля Персии побуждали их предпочесть подданство России рабству властителям азиятским. Следствием этой доверенности было приобретение путем одних только переговоров двух богатейших ханств и Шурагельской провинции, обильной хлебом. Предвиделись успехи в переговорах и с другими владетелями, но приготовление Персии к новой войне с Россиею заставило князя Цицианова отложить на время переговоры и взяться за оружие.

Глава 24

Война с Персиею 1805 года. Причины ее. Фирманы Баба-хана и грузинского царевича Александра. Движение персидских войск к Араксу. Меры, принятые князем Цициановым к отражению персиян. Расположение наших войск. Действия Лисаневича. Сражение при Жибраильских садах. Действия полковника Карягина у Аскарани. Отступление его сначала к Шах-Булаху и потом к Мухрату. Движение князя Цицианова против неприятеля. Нападение персиян на наш транспорт. Отступление неприятеля. Окончание кампании. Переселение армян в Грузию

Присоединение владений, входивших прежде в состав Персии и зависевших от нее, было причиною постоянных враждебных отношений, существовавших между двумя державами. Добиваясь шахского достоинства, Баба-хан сознавал, что не будет признан в этом звании подвластным ему народом до тех пор, пока тот в торжественный день коронации не увидит подле своего властителя представителей владений, отторгнутых от Персии, и царя грузинского с мечом в руках.

Надеясь на возможность возвращения потерянного, Баба-хан, еще в конце 1804 года, по совету царевича Александра, разослал фирманы к знатнейшим лицам Грузии, писал кабардинцам, тагаурцам, чеченцам и прочим дагестанским горцам[583], прося их соединиться с ним для совокупного действия против России. Фирманы эти имели целью отвлечь войска наши на усмирение волновавшихся, и тем дать возможность Баба-хану произвести с меньшими затруднениями вторжение со стороны реки Аракса.

Властитель Персии думал возбудить повсеместное восстание и заставить русских покинуть Закавказский край и очистить Грузию. Для большего в том успеха и расположения к себе народов Баба-хан освободил десять человек осетин, попавшихся в плен под Эриванью, и, подарив каждому из них по лошади и по 100 руб. сер., как бы в награду за усердие их единоземцев, бунтовавших на Арагве, он послал с ними повеления осетинским старшинам продолжать похвальную непокорность и сопротивление русским. Фирманы эти были частию перехвачены, а частик) представлены князю Цицианову теми, которым поручено было доставить их из Персии по принадлежности. В посланиях, писанных на имя арагвских жителей, царевича Парнаоза, князя Константина Мухранского и князя Томаса Орбелиани, Баба-хан хвалился тем, что страшно наказал русских под Эриванью; что он побил, побрал их в плен, и только наступление холодного времени помешало совершенному их истреблению; что после навруза (магометанского Нового года) он отправит до ста тысяч своего войска с двумястами орудий довершить уничтожение притеснителей Грузии, а тем временем побуждал всех действовать против ненавистного врага, обещая усердным богатые награды. «В нынешний год, – писал он[584], – прибыли мы с досягающими до небес знаменами под Эривань, для искоренения неверных русских, и наши храбрые воины, поражая и низвергая их на землю, попирали яко листья, падающие с дерев».

Далее благодарил всех за усердное сопротивление России; поощрял к дальнейшему действию, обещая за то награды и объявлял, что к Наврузу придет «с несметною силою, и глас воинских труб его» услышат в Грузии, в Кизляре, Астрахани и других местностях[585].

Так писал Баба-хан, у которого пехота, не имея замков у ружей, стреляла из них фитилями; кавалерия была в плохом состоянии и все вообще войска не имели провианта[586].

Князья, выбежавшие из персидского плена, объявили князю Цицианову, что в Тегеран прибыли посланные от кабардинских владельцев с письмами к Баба-хану.

Властитель Персии принял ласково посланных, говорил, что хочет послать сына своего напасть на Ганжу (Елисаветполь) и что сам в августе месяце непременно будет в Тифлисе. Он спрашивал прибывших к нему, довольны ли грузины русским правлением? И, получив от них отрицательный ответ, обещал освободить их от власти России. Царевич Александр, с своей стороны, просил посланных, чтобы они, проезжая мимо горских народов, уговаривали их сопротивляться всеми силами, за что и обещал им, именем Баба-хана, большое награждение. Он уверял, что Шейх-Али-хан Дербентский и Мустафа-хан Шемахинский будут также вместе с Баба-ханом действовать против России[587].

Узнавши об отправлении кабардинцами депутатов в Персию, главнокомандующий приказал немедленно расставить секретные караулы, для поимки посланцев на возвратном их пути. Шамхал Тарковский предупредил желание князя Цицианова и захватил кабардинского узденя Окова, его слугу У руша, грузинского дворянина Ивана Антонова и Андреевской деревни узденя Юсуфа с 36 возмутительными письмами от Баба-хана, сына его, царевича Александра и разных персидских чиновников, к князьям и народам Кавказской линии. Шамхал отослал письма, а потом и людей к кизлярскому коменданту, откуда они были препровождены сначала в Георгиевск, а потом в крепость Св. Димитрия [588].

С обнаружением переписки кабардинцев с персидским правительством князь Цицианов понял истинную причину беспрерывных беспокойств и набегов народов кавказских на линию, что до тех пор он относил к злоупотреблениям чиновников и слабости тамошних войск. Из захваченных писем видно было, что Баба-хан сильно хлопотал о том, чтобы вооружить против русских все народы от Черного до Каспийского моря. Он писал кабардинским владельцам, что намерен избавить от притеснений русских не только Ганжу (Елисаветполь) и Тифлис, но надеется добраться до Кизляра и Астрахани. Он просил их собраться со своими войсками на то место, которое будет им назначено.

«Я, шах персидский, – писал он, – объявляю вам, что Россия заняла Грузию насильственным образом. Сей проклятый русский народ наделал нашим правоверным много разорения и обид. Теперь я своего сына Аббас-Мирзу с 50 000 исправных войск послал в Грузию, а за ним со 100 000 войск и 400 пушек я и сам туда же отправляюсь, и всех россиян из Грузии выгоню, вырежу и истреблю до последнего, а вам, как правоверным, указом сим повелеваю, когда вы услышите о моем приходе с войсками в Грузию, старайтесь, соединясь всеми силами своими, нападать на русских, истреблять и разорять до основания».

Воззвания властителя Персии не достигали до своего назначения и, вследствие принятых мер, не могли произвести желанного действия. Шамхал Тарковский, получа фирман шаха, именем веры возбуждающий к содействию Персии против русских, представил его Цицианову. Селим-хан Шекинский то же сделал с письмом Шейх-Али-хана Кубинского и Дербентского, подстрекающим его вооружиться на изгнание русских из Закавказья; наконец, Ибрагим-хан Карабагский, в то время, когда полчища персидские приближались к его владениям, отверг последний фирман шаха, в котором он, убеждая хана покориться своей силе, доказывал ничтожество русских.

«Ты разумный, – писал Баба-хан, – и опытный человек, знаешь, что вступление неверных русских в Персию уподобляется тому, как рисовать на воде. Хотя бы сам русский государь вступил в Персию и тогда не мог бы ничего получить кроме убытка, а тем более малые русские, торгующие рыбою[589], в состоянии ли завладеть хотя одним из персидских владений? Причина же пребывания несколько лет русских в Грузии первая то, что царь Георгий Грузинский, по глупости и бессилию своему, привел русских в Грузию; вторая же, что тогда мы находились в Хоросани, для наказания обширной Хоросанской земли, и по сей-то причине неверные русские могли остаться в Грузии. Теперь намерены мы прогнать их, наказать и завладеть Грузиею и перебить там малое число войска неверных русских, что и будет очень легко. Божиею милостию, за каждое зерно хлеба, кое съели они, сожжется каждое владение из их земель, от огня жестокости нашего монаршества и кровь оных неверных будет рекою в земле их»[590].

Баба-хан писал, что если в прошлом году, будучи вовсе не приготовлен к военным действиям, он жестоко наказал русских под Эриванью, то теперь, лишь только его многочисленное войско, подойдя к реке Араксу, расположится там лагерем, он не сомневается, что князь Цицианов «уедет в мерзкую землю свою».

Еще в начале апреля главноуправляющий достоверно узнал, что в Тавризе собирается многочисленное персидское войско, а потому передвинул два батальона Тифлисского полка из Сомхетии в Елисаветполь[591]. Батальоны эти назначались как для усиления тамошнего гарнизона, так и для занятия самой крепости в том случае, если бы 17-й егерский полк, там находившийся, пришлось разделить на гарнизоны для занятия двух вновь приобретенных ханств.

Политические обстоятельства Европы были причиною того, что князь Цицианов не мог получить никакого подкрепления из России, а боевые силы, которыми он сам располагал, были весьма незначительны и не превышали 6810 человек пехоты и 1400 человек кавалерии. В мае 1805 г. в войсках, находящихся в Грузии, состояло:

(См. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, 1803–1806, № 9.)

Со столь ограниченным числом войск приходилось сохранять внутреннее спокойствие во вновь приобретенных провинциях и в то же время оберегать те же провинции от вторжений персиян. Для защиты края еще могло быть достаточно войск, находившихся в Закавказье, в том случае, если б полки были комплектны, но с мая до самого сентября полноводие Терека прерывало всякое сообщение и было причиною того, что в полках (кроме Белевского) образовался недостаток в 2554 человека, не считая 667 больных, бывших по разным госпиталям.

Главная причина значительной убыли и болезненности в войсках Кавказского корпуса была в расквартировании. Вся почти Грузия жила в небольших землянках, с отверстием вверху, под которым в холодное время разводился и поддерживался беспрерывный огонь. Ночью он обыкновенно потухал, и оттого наши люди, не привыкшие спать, как грузины, в одежде, простуживались, получали горячки, лихорадки и поносы. Лечить больных в землянках было весьма трудно, а лазаретов и казарм построить не было возможности, по бедности обывателей.

Из этого видно, что положение главнокомандующего было далеко не блестящее. Рекруты, и то малая часть, были приведены только в июне месяце; испорченную артиллерию чинить было негде, и лошадей у нее почти не было, а те, которые и были присланы, «то полумертвые».

«Со времени моего прибытия к начальствованию в здешний край, – доносил князь Цицианов, – три года я артиллерии не имею ни в ее виде, ни в ее действии, и наконец, прошлого года осенью прибыла вся назначенная сюда с батальоном, но зачем? Затем, чтоб чинить ее, чтоб к весенней кампании не поспеть, и единственно от недостатка в мастеровых, ибо по старому штату положенных седельников, в роте в большом количестве находящихся, велено переименовать плотниками; шорами у всех лошадей шеи стерты и в упряжь после ста верст не годятся, хомутов нет. Какая это организация? и буде по теории хороша, то смело дерзаю сказать, что по практике вредна для службы вашего императорского величества, и не могу утаить о том по долгу звания моего. Лошадей нет, или всегда в нечистоте, ремонты приводятся весьма молодые; а здесь недостаток в ячмене, и произвесть его невозможно по неспокойствию Грузии; следовательно, нужны сносные лошади, кои бы на подножном корму ходили и в глубокую осень, производящую прекрасную отаву в полуденном крае Грузии.

Батальон имеет 48 орудий, две роты батарейные и две роты легкие. Когда же здесь восемь полков, когда каждый полк должен иметь шесть орудий, то не все ли сорок восемь орудий будут в расходе; где же по новой теоретической организации батарейные орудия и роты, чем наглого неприятеля бить? в какой армии одни батальонные орудия составляют силу армии? Артиллерия, как вашему императорскому величеству небезызвестно, была вымышлена для спасения рода человеческого и чтоб рукопашным боем менее его терять».

Ощущая недостаток в артиллерии, князь Цицианов писал несколько раз о том инспектору всей артиллерии, графу Аракчееву и частному инспектору кавказской артиллерии генерал-лейтенанту Капцевичу, но «письменных обещаний было много от обоих, а лошади стали подходить тогда, когда мосты были уже сорваны, несмотря на то что это случилось гораздо позже, чем в прежние годы, и именно в половине мая».

Все эти неустройства дозволяли князю Цицианову собрать отряд только в 1200 человек с 9 орудиями, причем главнокомандующий сознавал, что с такою горстью людей он должен выступить против сорокатысячной персидской армии, состоявшей по преимуществу из кавалерии[592]. Конечно, князю Цицианову трудно было надеяться на успех, и он, утешая себя мыслию, что Баба-хан не решится действовать наступательно, предполагал, что вооружение персиян происходит главнейшим образом от осторожности на случай неприязненных действий со стороны России. Но если бы персияне действительно подошли к границам с намерением вторгнуться в наши пределы, тогда главнокомандующий намерен был направить каспийскую флотилию к персидским берегам и сделать десант в Энзели или Реште, с целью отвлечь внимание и силы Баба-хана на защиту приморских своих провинций. Различные обстоятельства помешали нашей флотилии вовремя выйти в море, и вследствие позднего выступления она не выполнила главнейшего своего предназначения – отвлечь внимание и силы Баба-хана от Аракса. До ее появления в Энзелях персияне уже выступили из Тегерана двумя сильными отрядами. Один, под личным начальством Баба-хана, приближался к Тавризу; другой, под командою сына его Аббас-Мирзы, двинулся к Карабагу и остановился у Карадага. Отсюда он отделил также два отряда: один, под начальством Пир-Кули-хана, был отправлен по дороге к Худо-Аферинскому мосту[593], на реке Араксе, а другой послан в Эривань, где доверчивый Мамед-хан, дозволивший персиянам занять крепость, был свергнут с ханства и со всем семейством отправлен в лагерь Баба-хана.

Появление неприятеля вблизи наших границ делало очевидным, что персияне намерены сами действовать наступательно и что враждебное столкновение между двумя державами было неизбежно. Несмотря на то что князь Цицианов имел повеление императора Александра уклоняться от военных действий с персиянами, главнокомандующий не мог избежать этого. Начавши в 1804 году поневоле войну с персиянами, мы могли прекратить ее только двумя способами: или путем мирных переговоров, или рядом поражений, могущих довести противника до изнеможения и до невозможности продолжать военные действия. При тогдашних средствах князь Цицианов не мог достигнуть ни того ни другого. Он не имел возможности не только довести неприятеля до изнеможения, но и действовать наступательно: рассчитывать же на возможность мирных переговоров было более чем сомнительно. Баба-хан, добиваясь шахского достоинства, не мог согласиться, чтобы в сношениях с ним и в мирном трактате называли его сардаром или ханом, а наше правительство не имело причины усиливать его приданием шахского титула. Князю Цицианову не оставалось ничего более, как принимать меры против наступающего противника и выжидать случая, когда он будет в состоянии сам нанести ему поражение.

Судя по направлению движения персиян, можно было безошибочно предположить, что первый удар их будет на Карабаг, служивший для нас воротами в Адербейджан, и что потому Баба-хан будет стараться силою или хитростию возвратить потерянное им Карабагское ханство. Поэтому, решаясь действовать оборонительно, князь Цицианов стянул небольшие силы, которыми мог располагать, в Елисаветполь и Памбаки и отправил для занятия Шушинской крепости шесть рот 17-го егерского полка[594], с тремя орудиями и 30 казаками, под начальством майора Лисаневича.

Добровольная сдача Шушинской крепости русским войскам, численность которых, впрочем, не превышала 300 человек, не нравилась ни персиянам, ни царевичу Александру. Последний удивлялся и недоумевал, каким образом Ибрагим, пользовавшийся уважением и милостями шаха, добровольно покорился русским, от которых, по мнению царевича, «ничего ожидать не можно, кроме убытка и стыда».

«По какой причине, – спрашивал царевич карабагского хана, – выдаете вы владение и усиливаете их (русских), ибо поныне никто от соединения с ними не получил никакой пользы». Александр просил Ибрагима выгнать русских из крепости, что, по его словам, было легко сделать, но на деле карабагский хан находил это несколько затруднительным.

Отправляя майора Лисаневича в Шушинскую крепость, князь Цицианов поручил ему охранять Карабагское ханство от врагов внутренних и внешних. Во время пребывания своего в Карабаге Лисаневич должен был следить за поведением хана, устранять его от сношений с ханами, нам непокорными, и от всякой переписки с Баба-ханом, поддерживать согласие между ханом и его братьями и уговорить Ибрагима провести дорогу от Шушинской крепости до Елисаветполя, удобную для проезда арб. Продовольствие для отряда Лисаневича должно быть заготовлено карабагским ханом и не менее как на три месяца. Главнокомандующий приказал принимать его в зерне, а не мукою, потому что «неблагонамеренные татары, – писал он, – могут ко вреду солдатского здоровья молоть муку с семенами хлопчатой бумаги, как то было с войсками покойного Фет-Али-хана кубинского, от шемахинских и ширванских жителей». В случае приближения неприятеля к границам Карабага Лисаневичу предписано стараться разбить его, рассеять и устроить нападение таким образом, чтобы нанести персиянам чувствительный урон и заставить их не приближаться к Араксу.

«В подобных случаях, – писал князь Цицианов, – ничто так не действительно, как сюрпризы: например, посадя пехоту на карабагскую конницу, ночью сделать большой переход, после, спешив, действовать».

Переходить Араке Лисаневичу было запрещено и допускалось только при полной уверенности в том, что он может нанести значительный вред неприятелю. С получением известия о появлении отряда Пир-Кули-хана близ Худо-аферинского моста главнокомандующий, для поддержания майора Лисаневича, отправил полковника Карягина с батальоном егерей, численность которого не превышала 400 человек, при двух орудиях. В случае же опасности князь Цицианов, для подкрепления этих отрядов, готов был и сам выступить с двумя некомплектными батальонами Тифлисского полка, оставя третий батальон для защиты Елисаветполя. Оба отряда, Лисаневича и Карягина, имели не более 700 штыков, да у генерала Несветаева в Памбаках были Саратовский полк и один батальон Кавказского гренадерского полка, также некомплектные. Вот все, что Цицианов мог противопоставить многочисленным полчищам персидского владетеля.

Худо-аферинский мост, устроенный на 14 арках, имел одну изломанную, так что для безопасной по нем переправы необходимо было ее исправить. Поэтому князь Цицианов полагал, что Лисаневич, стоявший не далее четырех часов хода от места расположения Пир-Кули-хана, затруднит ему починку моста и переправу через реку; но Пир-Кули-хан, с отрядом из 10 000 персиян переправившись через Араке в разных местах вброд, миновал Худо-аферинский мост, у которого стоял майор Лисаневич.

По следам Пир-Кули-хана двинулся и Аббас-Мирза со своими войсками.

В ночь с 10 на 11 июля персияне потянулись по средней дороге, ведущей к нижним жибраильским садам. Получив сведение от карабагских караулов, расположенных по Араксу, о движении неприятеля, Лисаневич тотчас двинулся ему навстречу.

Пройдя версты три, отряд наш открыл неприятеля, следовавшего семью отдельными отрядами. Заметив приближение русских войск, персияне быстро свернули с дороги и с криком бросились на наши каре. Атака их была столь стремительна, что в запальчивости они выдержали артиллерийский огонь, но, подойдя на ружейный выстрел, смешались и начали отступать. Лисаневич тотчас же перешел в наступление. Персияне отступали до близлежащих высот, утвердившись на которых пытались снова атаковать Лисаневича, но, отбитые, подверглись преследованию казаков и шушинской конницы, состоявшей не более как из ста человек, под начальством сына Ибрагим-хана Карабагского[595].

12 июня Лисаневич узнал, что разбитый неприятель переправился назад за Араке и что он получил новое подкрепление.

Не имея в своем распоряжении никакой кавалерии, кроме небольшого числа казаков и карабахской конницы, слишком недостаточной для того, чтобы воспрепятствовать новой переправе персиян, Лисаневич оставил Жибраил и отступил в Шушинскую крепость. К этому отступлению его еще более понудило и то, что карабагский хан просил как можно скорее занять крепость русскими войсками, для удержания от побега жителей, испуганных слухами о нашествии персиян и возбуждаемых к бунту против хана сыном и двоюродным его братом[596]. «В самой Шуше, – доносил Лисаневич, – исключая хана и его дома, все привержены к персиянам и их удерживает только открыто пристать к персиянам нахождение там вверенного мне отряда[597].

Еще прежде, когда получено было первое известие о том, что персидские войска, под начальством Аббас-Мирзы, прибыли в Карадаг, карабагский хан просил князя Цицианова прислать в помощь несколько войск. Главноуправляющий в ответ на это требовал, чтобы хан прислал своего внука в аманаты, «без чего, сколько я ни уверен в вашей верности, – писал князь Цицианов[598], – вижу ясно, что многие в вашем владении преданы Баба-хану, а вы или не знаете, или не хотите знать, как видно, желая двум угодить, не надеясь на нашу силу». Хан медлил отправкою аманата, но просил по-прежнему помощи. Он ссылался на то, что внук его уже выехал было к князю Цицианову, но должен был возвратиться потому, что все дороги пересечены персидскими войсками. Князь Цицианов просил его позаботиться выполнением данного слова и не употреблять персидских отговорок.

То же или почти то же было и с шекинским ханом. Приближение персиян навело на него безотчетный страх. Он просил о помощи, считал недостаточным того числа русских войск, которые находились в его ханстве, просил прислать новых, но провианта и продовольствия не доставлял даже и тем, которые у него были. Имея весьма незначительное число войск, князь Цицианов не мог отделить от себя нового отряда в Шекинское ханство, а просил хана увериться в непобедимости войск, бывших у него, в их достаточности и позаботиться только о заготовлении провианта и казарм. Селим-хан искал тогда поддержки у лезгин и вверил им охранение своей особы. С начальником русского отряда он сделался холоден и на все его требования отвечал отказом. Князь Цицианов грозил хану выводом русских войск из Шекинского ханства, и предоставлением его Мустафе-хану Ширванскому, который держал у себя слепого его брата собственно только для того, чтобы волновать шекинцев и при первом удобном случае свергнуть своего непримиримого врага Селима.

Последний стал двуличничать; он клялся в верности России, но не соглашался впустить русские войска в свою резиденцию, город Нуху, и в то же время принимал очень ласково персиян, присланных с фирманами повелителя Персии. Боязнь, чтобы русские не овладели Нухою, чтобы не восстал против него народ и, наконец, страх от нашествия персиян – все это вместе делало поведение Селима лихорадочным, переменчивым.

В текинском владении появились посланные Баба-хана и Аббас-Мирзы, беспрепятственно возмущавшие народ. Селим не только не задерживал их, но если хану заявлялось с нашей стороны требование о выдаче посланных, то он сам содействовал побегу их к лезгинам. Главнокомандующий, упрекая хана в измене, обещал донести о поступках его русскому императору и требовал выдачи всех посланных от Аббас-мирзы, царевича Александра и от других лиц.

Пока князь Цицианов переписывался с карабагским и шекинским ханами, персияне, ворвавшись в Карабаг, жгли поля, засеянные хлебом, и истребляли селения, превращая плодоносную провинцию в пустыню. Слух о том, что сам Баба-хан со всеми своими войсками идет по следам сына, еще более увеличивал страх жителей. Князь Цицианов послал повеление к майору Лисаневичу идти к крепости Аскарани, где неприятель расположился лагерем, и там, соединившись с выступившим из Елисаветполя полковником Карягиным, препятствовать дальнейшему стремлению Пир-Кули-хана[599], угрожавшего теперь вторжением в Елисаветпольский округ.

Главнокомандующий предлагал также и карабагскому хану оставить в Шушинской крепости только 100 человек нашего войска, а со всеми остальными войсками отряда Лисаневича и карабагскою конницею двинуться на соединение с отрядом полковника Карягина. Хан не исполнил этого и даже не приготовил провианта для отряда Карягина. Отговариваясь тем, что не мог идти с отрядом Лисаневича, потому что боялся оставить крепость, опасаясь возмущения армян и татар, Ибрагим ограничивался только тем, что снова просил о помощи.

«Как же вы хотите, – писал князь Цицианов[600], – чтобы я сам шел с войсками и дрался бы с персиянами за вас, когда вы ни малейше с своей стороны не содействуете российским войскам… Я же, послав войска для защищения владения вашего, никогда не воображал, чтобы по уходе оных ваши воины сделались женоподобными и чтобы ваше высокостепенство, сидя спокойно, ни в чем для собственной вашей пользы не содействовали».

«Неужели вы, карабагские армяне, – писал князь Цицианов в прокламации к жителям[601], – доселе славившиеся своею храбростью, переменились, когда владетельный ваш хан карабагский вступил в вечное подданство Российской империи. Вы ныне храбрее долженствовали бы быть, надеясь на могущество императорских сил; но вы сделались женоподобными и похожими на других армян, занимающихся только торговыми промыслами».

Князь Цицианов хвалил прежнюю храбрость армян и призывал их, соединившись с нашими войсками, действовать против персиян, посягающих на разорение карабагского владения и на похищение имущества каждого из жителей.

«Опомнитесь! – говорил главнокомандующий. – Воспримите прежнюю свою храбрость, будьте готовы к победам и покажите, что вы и теперь те же храбрые карабагские армяне, как были прежде страхом для персидской конницы».

21 июня полковник Карягин выступил к Аскарани с отрядом из 400 человек 16-го егерского полка, при двух орудиях. Едва он достиг речки Шах-Булага, как 24 июня показались неприятельские разъезды, а потом толпа персиян, простиравшаяся до 3000 человек. Атакованный неприятелем, Карягин в течение шести часов мужественно пробивался вперед, и, пройдя четырнадцать верст под сильным огнем персиян, он только вечером прибыл к речке Аскарани, где и расположился лагерем на татарском кладбище, бывшем на кургане при урочище Кара-агач-баба.

В 4 верстах от него, при речке Ханачине, стоял Пир-Кули-хан с 10 000 войска[602]. Знойный день и беспрерывный бой утомили малочисленный отряд Карягина, но едва только солдаты успели разбить палатки на берегу реки Аскарани, как в шесть часов вечера Пир-Кули-хан стремительно атаковал Карягина всею своею силою. Каре мужественно встретило атаку и отбросило неприятеля. В продолжение трех часов персияне беспрестанно делали отчаянные напоры то пехотою, то конницею, но русские стояли непоколебимо, и только наступившие сумерки прекратили настойчивые удары неприятеля.

Расположась на месте сражения, Пир-Кули-хан всю ночь устраивал батареи с весьма сильными прикрытиями и, нанося ими значительный вред отряду Карягина, отнял воду, которую нашим солдатам приходилось добывать с величайшим затруднением. Со своей стороны Карягин также не оставался праздным зрителем. Он обнес свой лагерь четырехфасным вагенбургом, успел вырыть довольно глубокий ров, насыпать вал и занять стрелками находившуюся в заднем фасе мечеть.

«Пренебрегая многочисленностью персиян, – доносил Карягин князю Цицианову, – и блокадою их, проложил бы я штыками путь к Шуше и соединился бы с майором Лисаневичем, но великое число раненых людей, коих, по множеству убитых лошадей, поднять нет средства, делает сие невозможным, как равно и движение куда-либо в сего места».

Действительно, половина отряда уничтожилась – 33 человека было убито и 164 ранено, а лошадей осталось едва достаточно для поднятия одной только артиллерии. Сам Карягин получил две контузии, одну в голову, другую в грудь, рану пулею в спину. Майор Котляревский, знаменитый впоследствии герой Кавказа, был также ранен в ногу, пулею навылет [603].

У крепясь сколь возможно в этом пункте и не имея средств ринуться вперед, Карягин отправил, 24-го числа, предписание майору Лисаневичу, чтобы он старался как можно скорее соединиться с ним, а карабагского хана просил прислать ему конницу. Ибрагим не отвечал и не присылал конницы, а по слухам известно было, что большая часть провинции ему изменила и с сыном его Абдул-Фет-агою сражалась, против русских, в войсках Пир-Кули-хана.

Волнение в Шуше и расположение ее жителей к восстанию удерживали Лисаневича. Он видел, что одно лишь присутствие русских войск в крепости заставляло шушинцев оставаться в повиновении и спокойствии. Опасаясь поголовного восстания, Лисаневич не решался оставить Шушу и идти на соединение с Карягиным, который в борьбе с неприятелем предоставлен был собственным силам. Сознавая, что первый успех персиян значительно ободрил их, что уничтожение отряда Карягина может иметь весьма невыгодные для нас последствия и гораздо худшие, чем временное уклонение карабагского владения от подданства России, князь Цицианов не одобрял поведения майора Лисаневича.

«Не удивляюсь я тому, – писал главнокомандующий Лисаневичу, – что Ибрагим-хан карабагский не дает содействия своею конницею, но весьма странно мне, что вы остаетесь, как прикованный к крепости, в то время, когда полковник Карягин находится в опасности»[604].

Предоставленный собственным силам, Карягин четверо суток храбро защищался против полчищ персиян, но жажда, голод и палящий зной значительно ослабляли отряд, потерявший уже много убитыми и ранеными[605].

Горсть храбрых воинов, одушевляемая геройством таких начальников, какими были полковник Карягин и майор Котляревский, с беспримерным мужеством выдерживала нападения неприятеля и делала частые и удачные вылазки. В ночь на 27-е число июня, когда Пир-Кули-хан усилил батареи по речке Аскарани, сто егерей бросились на укрепления, и пять из них достались во власть русских.

Взятые в плен два человека персиян объявили, что Аббас-Мирза с своими войсками присоединился к Пир-Кули-хану и приказал поставить на устроенные им батареи лучшие свои войска и что наследник персидского престола, по прибытии к нему артиллерии, предполагает атаковать русских.

Перехваченное письмо от Баба-хана убеждало в справедливости слухов. Аббас-Мирза просил у отца присылки еще войска, а главное – артиллерии. Отправив то и другое, Баба-хан писал сыну, что его намерение было взять все войска государства, идти на русских и разорять гнездо их. «Но, получа ваше ко мне донесение, что вы русских крайне притеснили и ослабили их силы, теперь вам повелеваю, чтобы сегодня непременно жребий русских вы решили. Атакуйте место защиты русских и разорите их в прах моими храбрыми войсками и пушками. Вы пишете, что для того не нападали на русских, что жалели тратить мое государственное войско, но я вам скажу, что кто желает верно служить своему государю и отечеству, тот должен не щадить своей души и крови. Для пользы нашего государства и целого света никогда такого полезного и удобного случая, может, не будет, как теперь…»[606]

Не имея у себя достаточно людей для того, чтобы защищать отнятые батареи, Карягин приказал тотчас же разрушить их и приготовился к встрече неприятеля.

С рассветом следующего дня Аббас-Мирза атаковал укрепленный лагерь Карягина, но отраженный велел производить с окружных батарей сильную канонаду, наносившую, однако же, больше вреда нашим лошадям и обозу, чем людям.

В продолжение целого дня персияне пытались овладеть лагерем, но напрасно: русские гибли, но мужественно защищали окоп. В четыре часа пополудни находившийся в мечети – на самом важном посту, где только наши могли вредить неприятелю, будучи сами защищены отовсюду, – поручик Лисенко, с тремя унтер-офицерами и 83 егерями, передался неприятелю [607].

Персияне, узнав от дезертиров о малочисленности отряда Карягина, сделали новое отчаянное нападение, но и на этот раз пятнадцатитысячное их войско отступило, с значительным уроном, от горсти русских защитников укрепления.

В ночь после сражения бежало еще 20 человек к персиянам. Совершенная безнадежность на помощь, истощение сил от четырехдневного беспрерывного боя, причем более половины было раненых и убитых, малое число оставшихся патронов и зарядов, уныние от побегов – все грозило отряду неминуемою гибелью. Открытое положение аскаранского лагеря делало дальнейшее пребывание в нем невозможным. Среди такого безвыходного положения, «истощив, – как доносил полковник Карягин, – все усилия храбрости и мужества, россиянам единым свойственные», горсть храбрых решилась на отчаянный подвиг. Майор Котляревский предложил в ту же ночь тайно или напролом пройти сквозь персидские войска в Шах-Булах, взять приступом лежащий там укрепленный замок, укрепиться в нем и держаться до последней крайности. Предложение это было принято единодушно. Карягин собрал тяжелораненых, зарядил орудия картечью, и отряд, состоявший теперь только из 150 человек здоровых и нераненых, выступил в поход. Солдаты повезли на себе орудия; на оставшихся трех лошадях ехали раненые: Карягин, Котляревский и один офицер; прочих раненых несли на руках[608].

Зарыв в землю захваченные неприятельские орудия и бросив на месте обоз, «не сжигая его для того, чтобы тем занять жадного к грабежу неприятеля на безопасность отступления», Карягин, ночью на 28 июня, отступил к крепостце Шах-Булаху. Неприятель бросился грабить обоз, и только малая часть его преследовала отступающих.

По большой дороге от Елисаветполя в Шушу, при подошве каменистого пригорка, стоит и по сие время замок, обнесенный кругом высокою каменною стеною, с шестью круглыми башнями. Близ замка находится ключ чистой, но не совсем здоровой воды; ключ этот называется Шах-Булах (шахский родник), а от него и замок носит то же название. Замок построен из нетесаных камней, и в нескольких шагах от него находится дубовый лес. Предание говорит, что замок построен шахом Надиром, по завоевании им Карабага; впоследствии в нем жили карабахские ханы.

Крепостца Шах-Булах была занята 150 персиянами, а прилегающий к ней лес и сады многочисленными их партиями, но, несмотря на сильный огонь неприятеля из леса и крепости, Карягин потребовал сдачи крепости. Персияне отвергли это предложение, и русские решились взять ее штурмом. Удачный выстрел ядром отворил ворота замка. Оробевший неприятель бросился со стен, и 28 персиян с двумя ханами пали под штыками штурмовавших [609]. Замок был взят, и русские заперлись в нем.

С 24 по 28 июня из 400 человек, составлявших отряд, 90 человек было убито, 54 бежавших и 167 раненых. Карягин получил две контузии и рану в спину, майор Котляревский две раны, пулею в ногу и картечью в руку.

Отступление отряда Карягина и взятие Шах-Булахской крепостцы не изменило участи отряда, но лишь только переменило место поприща его геройских действий. Аббас-Мирза шел по следам Карягина и, окружив укрепление, намеревался засевших в нем принудить к сдаче голодом. Отряд наш терпел величайший недостаток в продовольствии, ибо, по взятии замка, в нем найдено было весьма немного съестных припасов, и солдаты принуждены были питаться мясом лошадей, найденных в крепости. «Бедственное положение гарнизона, – рассказывал потом мелик Вани Арютин, бывший проводником при отряде[610], – возбудило во мне решимость идти в селение Касанет, отстоящее от Шах-Булаха верстах в 20, где находился мой дом и где я надеялся найти хлеба. Ночью, вышедши из Шах-Булаха, я благополучно прошел сквозь персидские войска и достиг своего жилища. В селении жителей не было, кроме моего отца и брата. Сего последнего я послал в Елисаветполь, дать знать князю Цицианову о положении нашего отряда, а сам принялся с отцом молоть пшеницу и к ночи напек 40 больших хлебов, набрал чесноку и других овощей и к рассвету все это принес в Шах-Булах. Карягин и Котляревский разделили этот скудный запас между солдатами, взяв для себя порцию, равную с ними. Удачный опыт в доставке мною провианта побудил начальника послать со мною в следующую ночь одного офицера и 50 человек солдат с двумя лошадьми, дабы запастись большим количеством провианта. Мы вышли из крепости ночью, прокрались мимо осаждающих, не будучи ими примечены, но уже в некотором отдалении от лагеря персидского встретили неприятельский объезд, который весь истребили, и к рассвету благополучно достигли селения Касанет, где отец мой мелик Арютин уже смолол остальную муку, из которой напекли хлебов, накормили солдат, а остальное количество, положив в мешки, отправили в крепость Джирмун, в которой скрывались ханские армяне. В Джирмуне я купил у армян, за 60 червонцев, 12 штук рогатого скота и в окрестных селениях отыскал несколько вина, фруктов, кислого молока, овощей и два котла; все это навьючив на быков, прибыл ночью с отрядом в крепость. Персияне не прежде нас приметили, как тогда, когда мы были уже у ворот Шах-Булаха».

Продовольствия этого было весьма недостаточно, отряд терпел по-прежнему значительную нужду и недостаток в хлебе.

Окруженный со всех сторон неприятелем, Карягин не мог рассчитывать на помощь, потому что посланные с донесениями были захватываемы персиянами. Одного из них персияне подвезли к крепости и предлагали освободить, если Карягин выдаст тела двух убитых ханов.

– Они будут выданы, – отвечал Карягин, – только тогда, когда будет доставлен ко мне поручик Лисенко и все дезертировавшие с ним нижние чины.

Видя упрямство Карягина и не надеясь овладеть штурмом Шах-Булахом, Аббас-Мирза хотел вступить в переговоры. Он прислал Карягину письмо и посланного, которому поручил спросить: по какой причине русские занимают его земли?

– Я должен спросить об этом главнокомандующего, – отвечал Карягин, – и только тогда могу дать ответ, когда получу повеление. Так как мое донесение может быть перехвачено персиянами, то если Аббас-Мирза желает скорого ответа, то пусть сделает распоряжение, чтобы мой нарочный не был задерживаем на персидских постах.

5 июля Аббас-Мирза снова прислал своего чиновника и фирман, повелевающий не задерживать русского посланного[611]. Карягин воспользовался этим разрешением и, отправляя князю Цицианову письмо наследника персидского престола, передал нарочному особую записку главнокомандующему, писанную на небольшом клочке серой бумаги. Она была следующего содержания:

«Смею доложить вашему сиятельству – поспешайте сюда. Баба-хан непременно будет в Аскаран в понедельник и намерен, оставя для атаки Лисаневича и моего отряда войско, с тридцатью тысячами идти к Елисаветполю, что верно известно из фирмана его к сыну. Мой отряд от провианта в крайности совершенной; четыре дня употребляли траву, а теперь, когда у селений, по лесу и везде персидские пикеты, едят лошадей.

Аббас-мирза с войсками расположен недалеко от крепости и почитает отряд мой своим, надеясь и полагая верно, что скоро сдамся. Я же стараюсь не допустить его до формальной осады тем только, что тогда на все могу ему отвечать, когда получу от вас повеление. И если ваше сиятельство не поспешите, то отряд может погибнуть, не от сдачи, к коей не приступлю до последней капли крови, но от крайности в провианте, о котором сколько ни писал Лисаневичу и к Ибраим-хану, но ничего не получил.

Еще доношу, что ганжинцы каждый день пишут к Аббас-Мирзе, что у вас войск не более 600 человек и что вы с ними выступить никуда не смеете. Аббас-Мирза отделил 3 т. персиян к Елисаветполю.

Все сие достоверно, и Ростом, оказывающий, от всего сердца, верность, да и интересы его того требуют, в сем уверяет. Мне отсюда ни шагу сделать нельзя, потому что несколько лошадей израненых издохло, а некоторые уже употреблены в пищу; люди же все ослабевши, и, словом, я неподвижен. И пишу сие для того так, что если хотя перехватят персияне, то не будут знать содержания оного».

Это донесение Карягина крайне встревожило князя Цицианова. «В отчаянии неслыханном, – писал ему в ответ главнокомандующий, – прошу вас подкреплять солдат, а Бога прошу подкрепить вас. Если чудесами Божиими как-нибудь вы получите облегчение от участи вашей, для меня страшной, то постарайтесь меня успокоить, для того, что мое прискорбие превышает всякое воображение. Жаль, что вы с собою не могли с прежнего вашего вагенбурга взять больше хлеба, а то с ним теперь, по местоположению вашему, и сто Баба-ханов ничего бы не сделали».

После 13-дневной осады Аббас-Мирза прислал предложение русским вступить в его службу, обещая им значительные награды. Предложение это было отвергнуто, но заключено перемирие на четыре дня.

В это время, как бы для большего к себе расположения, Аббас-Мирза прислал Карягину разной провизии и дичи, застреленной его руками, а на третий день перемирия сообщил, что Ганжа (Елисаветполь) взята персиянами и что русским не остается ничего другого делать, как сдаться. Карягин отвечал, что требование Шах-Заде будет завтра исполнено.

Прошел и следующий день, а Карягин не сдавался; Аббас-Мирза со всею своею силою готовился атаковать отряд, изнеможенный голодом и отчаянными битвами. К довершению опасности, 7 июля полковник Карягин получил вернейшее сведение, что Баба-хан непременно и не позже 9-го числа придет к Шах-Булаху с намерением атаковать русских, отнять у них воду и если они не согласятся сдаться, то уморить их с голоду. Такое неутешительное известие получено было в то время, когда отряд семь дней уже питался травой и лошадиным мясом, когда Карягин несколько раз просил майора Лисаневича и Ибрагим-хана прислать провианту, но не получил никакого ответа, и когда, наконец, посланная в армянскую деревню команда для покупки провианта возвратилась обратно, не найдя его. «Следовательно, атака Баба-хана привела бы отряд в совершенную гибель».

Сознавая всю опасность оставаться в Шах-Булахе и выжидать там прибытия новых сил неприятеля, Карягин решился, для спасения отряда от конечной гибели, оставить крепость Шах-Булах и, несмотря на то что был окружен со всех сторон сильными неприятельскими караулами, пробиться в горы, к крепости Мухрату. «Почему, – писал он, – призвав Бога в помощь и собрав все силы, выступил оного же числа в десять часов вечера».

Оставив тридцать человек в Шах-Булахе с тем, чтобы они делали по временам оклики и тем скрыли от неприятеля отступление остального отряда, Карягин приказал потихоньку вывезти орудия и раненых и, когда они несколько отдалились, выступил сам, а вслед за тем, по данному знаку, и оставленные тридцать человек вышли из крепости и скоро присоединились к отряду. На пути встретилась канава, через которую невозможно было перевезти орудий, и не было леса, из чего бы можно было сделать мост. Храбрые сподвижники Карягина не хотели оставлять орудий и видеть их в руках неприятеля; четыре солдата добровольно согласились лечь в канаву, и через них перевезли орудия; двое умерли, а двое остались живы[612].

К счастью отступавших, неприятель был настолько беспечен, что заметил наше движение слишком поздно, так что отряд успел пройти верст двадцать, никем не встреченный и никем не преследованный. Не доходя верст пяти до Мухрата, Карягин отправил вперед команду занять крепость. Следуя сам за этою командою, он верстах в трех от крепости был догнан персидскими войсками, в числе до 1500 человек, производившими беспрерывные, но безуспешные атаки. Дорога, по которой следовал отряд, пролегая между утесистыми горами и лесом, не дозволяла персиянам употребить все свои силы и они были легко отражаемы нашими фланкерами[613]. Видя это и желая предупредить Карягина, Аббас-Мирза, располагавший значительным числом кавалерии, отрядил часть своих войск окольною дорогою для скорейшего овладения Мухратом, но там уже был Котляревский, отправленный вперед с ранеными.

Сам Котляревский и нижние чины, с ним бывшие, забыв о своих ранах, мужественно отразили персиян, и Карягин в 12 часов дня вошел в крепость Мухрат. «Теперь я от атаки Баба-хана совершенно безопасен, – доносил Карягин, – по причине, что здешнее местоположение не позволяет ему быть с многочисленным войском. Команду послал в армянскую деревню для сыскания провианта, а если же и не сыщут, то можно отыскать скота». Аббас-Мирза с приходом русских в крепость Мухрат скрылся и более не показывался; в отряде явилось изобилие, и остатки героев были спасены.

Действия отряда Карягина не были бесплодны. Задержав Пир-Кули-хана и Аббас-Мирзу при Аскарани и Шах-Булахе, он спас страну от дальнейшего опустошения варваров и от соединения их с соседними народами, враждебными России, чрез что защита края была бы еще затруднительнее. По особенному счастью Цицианова, Карягин задержал неприятеля до тех пор, пока сам главнокомандующий успел собрать столько войска, что мог двинуться против персиян.

Князь Цицианов хотя и получал донесения Карягина о бедственном его положении, но, не дождавшись из Карталинии и Тифлиса прихода шести рот 9-го егерского и одного батальона Севастопольского полков, не мог идти против неприятеля с двумя малосильными батальонами. Рекруты, присланные ему на укомплектование войск, не только не владели еще оружием, но даже были не одеты. «Я бы, конечно, – писал он Карягину, – по первым известиям о вашей опасности полетел бы на выручку вас, но, не дождавшись из Тифлиса, с чем идти? – вы знаете, а потому подвергнусь с таким же, как ваш, отрядом, тому же жребию, какому и вы подвержены от торопливого майора Лисаневича, который, в угодность Ибрагим-хана, требовал помощи. Ожидаемые же войска из Тифлиса опять бы подверглись равной участи и тем раздельно все бы пострадали»[614].

Главнокомандующий несколько раз писал о присылке к нему войск форсированным маршем[615], «но едва в субботу будут, – писал он Карягину[616], – а в воскресенье, несмотря, что у меня сильная лихорадка, выступлю, что давно бы сделал, ежели б ранее прибыли оные».

В июле сам князь Цицианов из Елисаветполя ринулся против 40 000 армии Баба-хана. Отряд его состоял из гренадерского батальона Тифлисского мушкетерского полка; двух батальонов Севастопольского полка; шести рот 9-го егерского полка; 10 орудий артиллерии и 109 человек казаков. Всего в отряде было 2371 человек[617]. Отряд двигался медленно, по причине нестерпимых жаров.

Несмотря на то что во время переходов приказано было снимать галстухи, тесаки и патронташи подпоясывать по рубашке, всякий день занемогало по пяти и шести человек единственно от жаров [618].

В четверо суток отряд прошел не более 62 верст, до реки Тертеры, где на противоположном берегу показался неприятель. Казаки ударили на толпы персиян, прогнали их и тем обеспечили отряду переправу чрез реку. Поутру 16-го числа в лагерь при разоренном селении Мардашти явился к князю Цицианову полковник Карягин с остатком своего отряда.

– Это соединение, – говорил один из сражавшихся под начальством Карягина, – было для нас днем светлого праздника.

Снабдивши прибывших с полковником Карягиным всем необходимым и вьючными волами для больных, князь Цицианов отправил его в тот же день, при небольшом из своего отряда прикрытии, в Елисаветполь, причем приказал им следовать по горам безопасною дорогою[619].

Сообщая о сем Лисаневичу, главнокомандующий просил не говорить о том карабагскому хану, окруженному изменниками, которые не преминули бы сообщить неприятелю и помешать Карягину в дороге.

Отправив отряд последнего, сам князь Цицианов думал 18-го числа двинуться к Аскарани. Для этого движения необходимо было, чтобы Ибрагим-хан заготовил достаточное количество провианта, так как доставлять его из Елисаветполя не было никакой возможности. Не говоря уже о препятствиях, происходящих от характера самой местности, затруднение в доставке продовольствия увеличивалось еще и потому, что позади отряда прошла неприятельская партия, числом до 3000 человек, и, переночевав на реке Тертере, двинулась к Елисаветполю, для разорения окружных селений и перехвачения провианта. Это последнее обстоятельство заставило главнокомандующего требовать, чтобы карабагский хан заготовил хотя половину обещанного провианта и скота для мясных порций[620], но Ибрагим-хан, взамен доставки провианта, сообщал разные сведения, ходившие по базару, относительно действий и движения персиян.

В последнее время из лагеря Баба-хана было послано в Карабаг множество лиц, с целью распускать разные ложные слухи относительно русских войск и намерений главнокомандующего. Шатаясь по базарам, они рассказывали жителям о многочисленности персидских войск, о мнимых их движениях, действиях и успехах; говорили о том, что князь Цицианов идет не на помощь хану, а с целью забрать всех жителей и переселить их в другие места. Известиям о действиях и движениях персиян верил сначала и Лисаневич и, считая их достоверными, торопился сообщить о том князю Цицианову.

«Получа рапорт ваш, – писал главнокомандующий в одном из предписаний Лисаневичу[621], – не знаю как счесть, в русской ли вы службе или в Ибрагим-хановой, ибо вы мне сообщаете ведомости базарные в угодность его мерзкого высокостепенства, а о деле не рапортуете…»

«Письмо вашего высостепенства, – писал он в то же время хану карабагскому[622], – с приложенным к вам таковым же от Абдул-Фет-аги, я вчера получил и, вам его возвращая, вопрошаю: зачем вы его ко мне прислали? Ибо от этого мерзавца и изменника мне переписки не нужны. Оно им прислано и не для вас, а для того, что он знает, что всякие письма, вами полученные, будут на базаре публикованы и тем возмутят неверных ваших подданных. И для того в последний раз требую от вас, чтобы всякое письмо, с неприятельской стороны вами полученное, не распечатывая, отдавали бы, для доставления ко мне, майору Лисаневичу, а посланного, не давая ему по базару ходить, тотчас же ему под стражу отдавали. Мудрено ли то, что неприятель рассевает в пользу свою неприятные для нас слухи, которых верность прилична только легковерным азиятцам…

При первом начале вашего подданства вы твердили во всяком письме, чтобы я требовал ваших услуг, а провиант отказываете. Неужели вы думаете, что услуги состоят в известиях пустых, лживых и вздорных, так как третьего дня вы писали, что Шах-Заде соединился с Баба-ханом, а теперь – что Шах-Заде пошел в Елисаветполь. Я бы мог иметь известия верные от армянина или татарина за 600 руб. в год, а вам бы следовало, если вы не желаете и России и Баба-хану служить вместе, получа известие от мерзкого вашего сына, послать одного тотчас в самый Баба-ханов лагерь, узнать, Шах-Заде с ним ли, а другого в Елисаветполь, верно ли то, что он туда прошел; тогда бы вы показали прямое усердие к России».

Не обращая внимания на все рассказы и слухи, главнокомандующий с двумя тысячами пехоты и кавалерии смело шел остановить сорокатысячную армию Баба-хана. Молва о приближении князя Цицианова так устрашила владетеля Персии, что он, не допустив его к себе за 15 часов, поспешно отступил за Араке. 20 июля отряд остановился лагерем в Аскарани, на месте, где пред тем стоял Аббас-Мирза, но неприятеля нигде уже не было видно. 24 июля Цицианов следовал далее к Араксу, но здесь, получив известие, что Баба-хан ушел в Мишкин, в 24 милях от Аракса отстоящий, возвратился в Аскарань и оттуда поехал осматривать Шушинскую крепость. Здесь главнокомандующий получил сведение, что двоюродный брат Ибрагим-хана, Мирза-Али-бек, и зять его, Фасим-бек, приглашали Аббас-Мирзу в Шушинскую крепость, обещая отворить ему ворота. Взяв сыновей этих лиц в аманаты, князь Цицианов обещал, в случае каких-либо волнений, вывести весь гарнизон и предоставить собственной своей защите Шушинскую крепость.

Между тем как персияне бежали пред Цициановым, а Карягин шел по направлению к прежней Ганже, Аббас-Мирза с 25 000-й армиею, воспользовавшись отсутствием князя Цицианова и движением его в Карабаг, обложил 17 июля крепость Елисаветпольскую, отвел от нее воду и бомбардированием города стал тревожить осажденных. Взбунтовавшиеся шашмадильцы, предварительно выкравшие из Тифлиса своих аманатов, присоединились тут к персиянам. Шамшадильский моурав князь Луарсаб Орбелиани просил прислать ему батальон пехоты для усмирения бунтующихся.

«Требуете батальона по грузинским обычаям, – отвечал на это князь Цицианов, – как будто батальонов много для тех, кои порят то, что я шью». Главнокомандующий обратился к шамшадыльцам с прокламациею, в которой просил опомниться и, возвратившись в свои домы, взяться за хозяйство. «Если же не хотите, то кто не хочет, пускай переселится к персиянам за Араке, а по сю сторону Аракса места не будет, и я не дам жить»[623].

«Думал ли я когда-нибудь, – писал князь Цицианов шамшадильскому старшине Насиб-беку[624], – чтобы и ты за все мои милости к тебе, за медаль, за уважение тебя и за мое справедливое, но кроткое обхождение с тобою, и ты, говорю я, изменил? <…> Опомнитесь, особливо ты и кинь все дурачество; пребудь верен, как было доселе, и в доказательство твоей верности приезжай ко мне скорей, чтоб положить с тобою на мере, как удержать зло при его начале, а я все еще не верю, чтобы ты неверен мог быть». Несмотря, однако же, на то, Насиб-бек с некоторыми агаларами остались на стороне персиян.

Аббас-Мирза и царевич Александр три раза писали к казахцам, хвастая победами над Карягиным, уничтожением Цицианова и взятием Елисаветполя; говорили, что идут в Тифлис, и требовали, чтобы казахцы к ним присоединились. Но этот всегда непостоянный, изменчивый народ остался на этот раз верным своему долгу, представил генералу Портнягину письма и фирманы Аббас-Мирзы и просил помощи русских.

Майор Кочиев, комендант Елисаветпольской крепости, видя, что персияне пришли для захвата жителей в плен, сделал вылазку и, выгнав неприятелей из предместий, отбил у него несколько десятков семей; остальные увлечены были отступившими хищниками, но большею частию впоследствии от них бежали.

22 июля полковник Карягин привел свой отряд в Елисаветполь, и хотя храбрый ветеран изнемогал от претерпенных им бедствий, раны, полученной под Шах-Булахом, и ушиба лошадью в ногу, так что она у него была несколько дней совершенно без движения, но, узнав, что Пир-Кули-хан в соединении с Аббас-Мирзою и грузинскими царевичами Александром и Теймуразом находятся у Шамхорского минарета, с целью идти на Тифлис, забыв свои страдания, поспешил с отрядом из 570 человек к Шамхору для воспрепятствования их намерению. Тем временем следовал из Тифлиса в Елисаветполь провиантский транспорт с 1100 четвертями муки под прикрытием двух орудий и 300 человек пехоты. Не доходя 5 верст до речки Загамы и 47 верст до Елисаветполя, транспорт был атакован (23 июля) тридцатитысячною армиею Аббас-Мирзы. Командовавший прикрытием транспорта подпоручик Донцов был убит, заступивший его место прапорщик Платковский послал в Елисаветполь двух драгун с извещением о своем положении. Неприятель на пол ружейного выстрела от фаса вагенбурга устроил батареи и громил осажденных; прикрытие транспорта четверо суток защищалось с отчаянием, умирало от жажды, почти не имело уже патронов, но на предложение персиян сдаться отвечало, что будет защищаться до последней капли крови[625].

Не получая ответа и помощи, а потому предполагая, что драгуны попались в плен, Платковский, не найдя никого, кто бы отважился пробраться чрез неприятеля в Елисаветполь, решился отправиться лично и был захвачен неприятелем. Драгуны между тем достигли крепости. Карягин, получив уведомление Платковского, 25 июля выступил из Шамхора на выручку транспорта и ночью 27-го был встречен у реки Загамы неприятелем, препятствовавшим его переправе, «но сильно отраженным и преследованным более трех верст». С рассветом, по приближении отряда к транспорту, персияне вторично атаковали Карягина, но он отбросил их до укреплений, облегавших русский вагенбург, штыками вытеснил неприятеля из окопов и стремительно погнал все силы Аббас-Мирзы. Тридцатитысячная армия персидская отступила, оставив нам в добычу лагерь, разного рода экипажи, множество хлеба и награбленных вещей.

В числе раненых был грузинский царевич Теймураз[626]. Персияне направили бегство к Эривани, чрез Делижанское ущелье, но казахцы засели в его излучинах и сильным огнем поражали бегущих[627]. Карягин с спасенным им транспортом, 30 июля, возвратился в Елисаветполь, а 3 августа прибыл туда и князь Ци-цианов.

6 августа главнокомандующий выступил со своим отрядом из Елисаветполя и остановился в Шамхоре, с тем что если известие об уходе Шах-Заде неверно, то, узнав о месте его пребывания, идти его преследовать и выгнать из Елисаветпольского округа[628]. Персиян, однако же, там не было: они ушли в свои владения. В Эривани остался только один царевич Александр, брошенный на произвол судьбы своими союзниками, без всякого призрения и надежды. Человек ветреный, изменчивого характера и образа мыслей, Александр готов был покориться, если бы только главнокомандующий обещал его принять, и хотел даже приехать со слепым Келб-Али-ханом Нахичеванским к генерал-майору Несветаеву[629]. Это искательство не помешало Александру отправить в то же время посланного к Баба-хану с просьбою о помощи и вести переговоры с карским пашою, относительно возможности приютить свою особу в Турции. Результатом таких тройных переговоров было удаление царевича Александра в глубь Персии[630], где впоследствии Баба-хан сделал его начальником над беглыми грузинами[631].

Так кончилась персидская кампания 1805 года, ознаменованная примерами редкого мужества и геройского самоотвержения наших войск. Удачное отражение неприятеля и поверхность, одержанная всюду русскими войсками, принесла значительную пользу тамошнему краю. Уверенные в силе и могуществе России, многие туземцы искали ее покровительства, а армяне Эриванской области просили князя Цицианова избавить их от власти персидского правительства и дозволить переселиться в Памбаки. Князь Цицианов призывал их на переселение в Елисаветполь, обещая дать каждой семье готовый дом, сад и пашню, но с тем только, чтобы переселенцы «были не монастырские, ни меликовы, ни юзбашей, а свободные деревенские жители»[632]. Так переселенцам обещано освобождение от податей в течение трех лет, но с условием, чтобы они непременно занялись хлебопашеством и вообще обработкою земли.

Более 200 семейств (230) воспользовались этим приглашением и под начальством юзбаши Габриеля и мелика Априама переселились в Кара-Килис. Они просили о выводе остальных их соотечественников и говорили, что те не могут переселиться без помощи русских войск. Князь Цицианов, видя, что и переселившиеся не занимаются хлебопашеством, требовал от них немедленного обрабатывания полей.

«Непостоянные армяне с персидскими душами, – писал он им[633], – теперь вы перешли на наш хлеб в надежде, может быть, покупать оный, но я предупреждало вас, что ежели выведенные вами семьи на нынешней же осени не запашут земли столько, чтобы на будущий год и с избытком продать хлеба, то знайте, что будущею же весною прогоню их отсель не только в Эривань, но и в самую Персию, ибо Грузия не обязана кормить тунеядцев. А что вы просите моей защиты оставшимся в Эривани армянам, погибающим от неверных, то вопрошаю: заслуживают ли изменники покровительства? Пусть их гибнут как собаки; они достойны сей участи, ибо в прошлом году, когда я с непобедимыми русскими войсками окружил Эриванскую крепость, сии, недостойные ни малейшего сожаления, занимали Нарын-Кале, и могши мне оный сдать не сделали того.

А ты юзбаши Габриель, с ними же находившийся, и будучи первым советником коварного Эриванского Мамед-хана, поддерживал его в обманах и вероломствах ко мне. Теперь видишь ли, колико Бог наказал вас за измену милосерднейшему государю императору. Неужто думаете, я генерал такой, как другие, и не знаю, что армянин и татарин готов пожертвовать тысячами людей для пользы своей, готов лгать и предоставлять все удобности ко взятию Эривани, как вы уверяете вас незнающего генерал-майора Несветаева. И так, после всего того могу ли я послать войска на защиту их и притом туда, где нет хлеба, могу ли словам твоим, юзбаша, дать хотя малейшую веру, а еще больше положиться на персидские уверения, что жители Эриванские с приближением российских войск все покорятся, что уверения сии не такие же, как были в прошлом году; или не думаете ли вы, что 300 семейств ваших трусливых армян могут что-либо сделать против 3000 персидской пехоты, или, может быть, мнитесь столь ложными доводами убедить меня дать веру новому Эриванскому хану и наиковарнейшему Келб-Али-хану, будто они секретно с вами поговаривали о покорности своей к России, чтобы с войсками туда выступил.

Но не ждите сего; хитрости персидские мне известны, и я сам знаю, как и когда взять Эриванскую крепость, а вы живите покойно, заводите дома и пашите поля».

Глава 25

Действия каспийской флотилии у Гиляни. Цель ее действий. Появление флотилии у энзелинских берегов. Неудачные действия у Регита и Баку. Возвращение ее к берегам острова Соры, для переселения Джехан-Гир-хана Шагахского в Грузию. Движение генерал-майора Несветаева, для переселения в Грузию хана Хойского со всем его народом

В одно время с действиями русских войск на суше каспийская флотилия и десантные войска действовали у Гиляни. Флотилия, явившаяся в дизели слишком поздно, не только не отвлекла сил Баба-хана от Аракса, как предполагалось, но своими действиями далеко не оправдала ожиданий князя Цицианова.

Для начальствования над экспедициею был избран главнокомандующим шеф астраханского гарнизонного полка генерал-майор Завалишин, «сколько по отменной его деятельности и заботливости, столько и по осмотрительности, мною в нем открытых». В помощь Завалишину князь Цицианов назначил 16-го егерского полка подполковника Асеева, «поседевшего в службе, опытного в военном ремесле и не раз оказавшего храбрость и мужество в военных действиях»[634].

В состав десантного отряда было назначено шесть рот Казанского мушкетерского полка и две роты 16-го егерского, в числе 1345 человек, при четырех полевых орудиях[635]. Собравшись у Сладкоеричной пристани, они должны были сесть на суда с обозом, но без лошадей, и только на каждое орудие приказано было, если окажется возможным, взять по две лошади[636].

Генералу Завалишину предписывалось остановиться при Пери-Базаре, завладеть им, достать лошадей или волов под тяжести и пушки; взять с жителей контрибуцию и защитить их от грабежа наших войск, «ибо необходимо нужно, – писал князь Цицианов в наставлении Завалишину, – новых чужеземцев и иноверных привязать к себе, а не озлобить и сделать им российское правление приятным». Овладевши Пери-Базаром, Завалишин должен был послать в Решт, находившийся в восьми верстах, требование о сдаче города, об уплате контрибуции и доставке лошадей под орудия.

Занятие городов Решта и Баку предполагалось сделать для двух различных целей. Решт занимался только для устрашения Баба-хана, тогда как Баку должен был поступить во всегдашнее подданство России, где предполагалось устроить порт, могущий «служить убежищем нашим купцам, доколе устроится при устье реки Куры, на удобнейшем месте, укрепление для покровительства торговли».

По занятии Решта силою или добровольною сдачею, Завалишин должен был отправить письмо главнокомандующего к персидскому владетелю Баба-хану с требованием: выдать нам царевичей Александра и Теймураза с племянником их Леваном; возвратить всех пленных и пушки, взятые Ага-Магомет-ханом при разорении Тифлиса, и, наконец, за убытки прошлой кампании заплатить миллион рублей, считая его русскою монетою.

«Тогда, – писал князь Цицианов Баба-хану[637], – персидские берега останутся в спокойствии и тишине, а ваше высокостепенство, не касаясь до владений, по сю сторону рек Аракса и Куры лежащих, останетесь в покое, и Тегеран не будет обращен в пепел. Если же захотите сверх сего своего счастия и вящего благоденствия, то будете искать во мне покровительства моего у престола великого всесильного всемилостивейшего моего государя, государей императора, который как солнце согревает всех, кто от него не скрывается, а войска его как буйный вихрь, выворачивающий столетние дубы, не хотевшие преклониться перед ним, оставляют безвредно камыш, нагибающийся до лица земли при его приходе. Таков мой всемилостивейший государь император, таковы и его войска, моему начальству вверенные, с коими не останавливаясь пройду и в Индию, буде единое слово изречь соизволит. Вот мои требования и вот советы доброго соседа, каковым я вам быть хочу; впрочем, воля ваша».

В случае если на предложения эти последует отказ Баба-хана, то Завалишину приказано было склонить Решт отложиться от него, поставить наместника, обложить данью, взять в аманаты сына новопоставленного наместника и оставить одно судно для покровительства нашей торговли. Если же успех увенчает предприятие, и Баба-хан исполнит требования, то условиться о всегдашнем пребывании в Реште русского консула с командою и военного судна у берегов, для покровительства торговле. Оттуда флотилии идти под Баку, блокировать крепость и требовать безусловной сдачи, в наказание бакинского Хусейн-хана за отречение его от подданства России, которого он сам искал. По взятии города силою или по добровольной сдаче, занять крепкие места десантным войском, а флотилии возвратиться в Астрахань, за исключением одного судна, долженствующего остаться в Бакинской бухте.

Собравшись у Сладкоеричной пристани, десантный отряд 10 июня сел на суда. По невозможности грузить весь обоз, были взяты только патронные и палаточные ящики; провиантские же фуры и лазаретные кареты оставлены в Кизляре[638].

23 июня флотилия явилась в виду Энзелинского порта. В тот же день прибыли к Завалишину посланные от правителей Гилянской области и Энзелей с приветствием о прибытии русских войск к их владениям. Завалишин объявил, что имеет повеление занять Энзели, к чему и будет приступлено на следующий день, если жители не согласятся сдать город добровольно[639].

Энзели расположены на южном берегу Каспийского моря, ближе к западному углу и на совершенно низменной местности. Около самого города протекает река Пери-Базар, довольно глубокая для того, чтобы пароходы могли останавливаться у самого берега.

Энзели приморский порт Решта, главного города Гилянской провинции. Через Энзели пролегает прямой путь от берегов Каспийского моря к Тегерану. Гилянская провинция отличается «необыкновенною трусостью своих жителей, так что оттуда не берут вовсе рекрут для храброй персидской армии»[640].

Персияне были предуведомлены об угрожавшей им, с этой стороны, опасности, и русские нашли берег покрытым вооруженным народом и батареями, устроенными в узком проливе при входе в гавань.

Несмотря на то, командир эскадры, капитан-лейтенант Веселаго, отрядил три галиота для овладения портом. Первый из них, под начальством лейтенанта Певцова, прошел узкий пролив под огнем неприятеля, другой под начальством лейтенанта Чиляева неожиданно переменившимся ветром и течением прижат был к отмели, в самом узком месте пролива, против неприятельских батарей; третий же галиот, бывший позади второго, видя неудачу Чиляева, возвратился к эскадре.

При входе лейтенанта Певцова в порт устрашенные персияне, без сопротивления бросив батареи, устроенные по сторонам пролива, бежали на мелких судах (киржимах), оставив ему в добычу двухмачтовый шкоут, два палубных судна и восемь фальконетов[641].

Приехавшие на фрегат энзелинские армяне объявили, что Энзели пусты и все персияне из него удалились, и тогда 16-го егерского полка подполковник Асеев с несколькими егерями был отправлен на берег, на котором занял замок и селение.

Окружные деревни были пусты, а жители, захватив лучшее свое имущество, скрылись в горы, оставив свои жилища и скот во власти русских.

Командующий экспедициею генерал-майор Завалишин вытребовал от правителя Гилянской области надежного чиновника, с которым хотя и отослал к Баба-хану письмо князя Цицианова, но военных действий не прекращал.

1 июля 450 егерей, под командою подполковника Асеева, войдя в устье реки Пери-Базар на лодках и миновав камыши, высадились на оба берега и, подкрепляемые 4 вооруженными гребными судами, в продолжение трех часов мужественно выбивали штыками засевшего неприятеля за укреплениями и засеками, на пространстве трех верст, до города Пери-Базара, которым и овладели. Здесь генерал-майор Завалишин узнал, что неприятель собирается у Решта и что дорога, идущая от Пери-Базара к Решту, была укреплена засеками и испорчена поперечными рвами с уничтожением мостов. По сведениям, персияне собирались у Решта с целию одновременного нападения на Пери-Базар и Энзели, чтобы атаковать Завалишина и в то же время отрезать его отряд от судов.

Многочисленность неприятеля, густота леса и знакомство туземцев со всеми его проходами представляли полную возможность персиянам выполнить свои предположения.

Несмотря на то что дорога в Решт была почти непроходима и пролегала по густому лесу, на военном совете, собранном генерал-майором Завалишиным, положено было атаковать персидские войска, собранные у Решта в числе 7000 человек, и если будет возможно, то дойти до самого города, оставив в Пери-Базаре, для прикрытия себя, 150 человек в построенном для сего редуте. Прогнавши неприятеля, совет полагал в тот же день возвратиться в Пери-Базар, а оттуда в Энзели, где, укрепившись, делать поиски и ожидать ответа Баба-хана на письмо к нему князя Цицианова.

Устроив в Пери-Базаре небольшой редут, вооружив его снятыми с судов морскими пушками и оставив в нем гарнизон, Завалишин, 5 июля, с отрядом из 800 человек при трех орудиях, двумя каре двинулся к Решту. Семь тысяч персиян засело на этой дороге, узкой, непроходимой, за огородами, засеками и на деревьях. Русские шли неустрашимо; град пуль неприятельских осыпал их беспрестанно; лошади под орудиями были частью перебиты, а остальные пристали и не могли везти орудий; солдаты потащили пушки на себе, по кочкам и рвам; но вскоре ось под одним из орудий сломалась. Сопротивление персиян делалось с каждым шагом упорнее, отряд дошел до широкой канавы, на которой каменный мост был разрушен. Люди изнемогли, а с восьми часов утра до третьего пополудни отряд прошел только семь верст; до Решта же оставалось такое же расстояние. Войска остановились для отдыха у мечети. Перед ними лежала большая поляна, пересеченная глубоким и широким каналом. Летний зной, утомлявший непривычные к нему войска, заставил генерал-майора Завалишина подумать о дальнейших действиях.

Отряд растянулся и расстроился так, что к мечети пришло при знаменах не более 20 человек. Остальные люди были в разброде: кто тащил орудия, кто шанцевый инструмент, кто сухари, взятые с собою на четыре дня. Все это пробиралось поодиночке по весьма трудной и пересеченной местности. В отряде было до 40 человек убитыми и ранеными; под артиллериею не оставалось ни одной лошади; на людях было не более 25 патронов (из 60). Персияне не выходили на открытую поляну. Ожидая дальнейшего движения отряда, они скрывались по опушке леса и за каналом[642].

Идти далее не было возможности. Завалишин, давши солдатам с полчаса отдыха, велел отступать, а неприятель, ободренный нашим движением назад, произвел стремительную атаку. Картечь остановила стремление персиян и три раза рассеивала их толпы. Отряд возвратился в Пери-Базар, но как этот пункт не представлял никаких выгод, а скорее затруднение от негодной для употребления в пищу воды, то на другой день лагерь перенесен был в Энзели, и тут положено ожидать ответа Баба-хана.

С 14-го числа начались несносные жары, люди истомились в беспрерывных стычках с неприятелем; в отряде оказались болезни, и по 18 июня заболевших было 300 человек, а к 21-му числу более 500 человек. Оставаться долее на берегу значило подвергнуть весь отряд уничтожению, и потому начальник экспедиции перевел его на суда. Ответа от Баба-хана все еще не было, и генерал-майор Завалишин скоро узнал, что властитель Персии, отделив от себя шесть тысяч войск в Гиллянь, сам намерен был отступить от Карабага к Тегерану. Это известие уничтожало надежду на возможность заставить Баба-хана выполнить хотя одно из требований князя Цицианова, а между тем болезни значительно ослабляли отряд. При таких обстоятельствах Завалишин решился оставить Энзели, и 26 июля эскадра снялась с якоря и направила путь свой прежде к Ленкорани, а потом к Баку, куда и прибыли 12 августа[643].

«Баку также меня занимает, – писал князь Цицианов[644], – и весьма нужно, чтобы она наша была без хана, ибо это твари вероломные вообще».

Еще за три недели до прибытия эскадры на рейд бакинцы вывезли в горы имущество и семейства; начали вооружать крепость, ставить пушки, готовить заряды и запасаться всем для отчаянной защиты. Оставшись в стенах опустевшего города, бакинский хан приготовлялся к обороне с твердою решимостью не прежде оставить город, как тогда, когда невозможно будет более в нем защищаться, и в таком случае бежать в горы. Завалив все городские ворота каменьями, он оставил свободными только те, в которые предполагал скрыться.

На другой день по занятии русскими бакинского порта Хусейн-Кули-хан послал своего чиновника к начальнику экспедиции спросить о причине прихода эскадры. Завалишин отвечал, что пришел по высочайшему повелению взять крепость, в наказание за отступничество хана от договора, заключенного Ала-Верды-беком, и в то же время послал офицера к хану с письмом, в котором требовал, чтобы он немедленно сдал город и крепость, а оружие выслал на суда. В ответ на это требование прибывшие два ханских чиновника объявили, что их повелитель и народ бакинский признают себя верноподданными государя и готовы сдать город, но просят прежде защитить их стада, находящиеся на границах Кубинского и Ширванского ханств, которые будут захвачены, как только соседи узнают о сдаче ими крепости. Из этого ясно видна была хитрость Хусейна выиграть только время, а потому для решительного ответа ему дан срок по 15 августа[645].

В тот день, когда срок кончился, Хусейн просил отсрочки еще на два месяца, обещая после того сдать крепость беспрекословно. Завалишин отказал в просьбе хана и требовал сдачи города до захождения солнца, а иначе обещал приступить к его бомбардированию. Солнце давно погрузилось в морские волны, а ответа не было, и блокирующие видели приготовление бакинцев к обороне. В половине 7-го часа 15 августа началось бомбардирование крепости; неприятель отвечал тем же. На следующие дни бомбардирование продолжалось, но вскоре две только бывшие на эскадре мортиры разорвало[646], а оставшиеся четыре 12-фунтовые пушки были малы и недостаточны для пролома трехаршинной городской стены. Убедившись в недостаточности своих артиллерийских снарядов, Завалишин решился сделать десант и блокировать крепость, с целью заставить ее сдаться.

22 августа он сделал высадку на берег двумя отрядами, из коих одним командовал сам, а другой поручил подполковнику Асееву. Атаковавши неприятеля, наши войска вогнали бакинцев в крепость, захватили у них два орудия, три знамени и заняли прибрежные высоты, необходимые для снабжения эскадры водою[647]. Желая прервать сообщение с городом, Завалишин 29 августа двинулся двумя отрядами по окружающим Баку горам, с намерением занять более важные пункты. Оба отряда состояли из 700 человек с тремя орудиями. За неимением лошадей, орудия везли на людях, для чего и было употреблено до 200 человек нижних чинов[648]. Едва отряды поравнялись с крепостью, как неприятель, вышедший из города, начал кучами подъезжать к нашим фланкерам, но повсюду был прогоняем с уроном. Подвигаясь далее, наши войска везде сбили упорно защищавшихся бакинцев и завладели важнейшими высотами, командовавшими крепостью. Стойкость бакинцев поддерживалась надеждою близкого пособия, и действительно, вскоре узнали, что кубинский Шейх-Али-хан идет в Баку на помощь.

Не имея возможности в одно время отражать сильного неприятеля с поля и успешно блокировать крепость, Завалишин 3 сентября, сняв блокаду, возвратился на суда. Вслед за тем ханы Кубинский и Казыкумухский с многочисленным войском явились под Баку и 5 сентября вошли в город.

Потеряв надежду принудить Хусейн-Кули-хана к сдаче крепости и не решаясь штурмовать ее, по малолюдности десанта и силе укреплений, Завалишин созвал, 8 сентября, военный совет, который, приняв в соображение все причины невозможности овладеть Баку, определил оставить бакинский рейд и следовать к острову Capo. Движение это имело целью покровительствовать вооруженною рукою шекакийскому Джехан-Гир-хану к выводу им 4000 татарских семейств по условию, заключенному им в Елисаветполе, при поступлении его в подданство России. «Если сия эмиграция, – писал князь Цицианов Завалишину[649], – возымеет свой успех и будет благополучное выпровождение к Елисаветполю, то оная будет полезнее всех военных действий, в сем крае происходящих, подвозами толико жителей изнуряющих».

С отходом эскадры к острову Capo неудачи продолжали сопровождать генерала Завалишина. Более месяца напрасно ждал он в Ленкорани вести о движении шекакийцев: ни они, ни Джехан-Гир-хан не показывались. Причиною тому было недоброжелательство к России Мир-Мустафы-хана Талышинского, который на уведомление Джехан-Гир-хана, что он придет с народом своим в Талышинское владение, где будет ожидать русских, послал ему сказать, что если хан явится, то он связанного его отправит к персидскому шаху[650].

Получивши известие о неудачных действиях генерал-майора Завалишина, князь Цицианов приказал ему, оправившись на острове Capo, идти снова к Баку, занять выгодное место и, «оседлав какую-либо хорошей воды речку, окопаться и сделать землянки», наблюдая, чтобы сохранено было вернейшее сообщение с островом Наргеном, где находился магазин десантного отряда[651]. Здесь Завалишин должен был дожидаться прибытия князя Цицианова с главным отрядом. Под предлогом осмотра Орешской крепости, находившейся во владении шекинского хана и назначенной под постой батальона, главнокомандующий хотел идти к Баку, как только позволят ему средства.

Несмотря на неудачные действия каспийской флотилии, война персидского владетеля с русскими, обнаруживая совершенное его бессилие, казалось, способствовала Цицианову к скорейшему выполнению предположенного плана. После каждой неудачи Баба-хана кто-нибудь из ханов спешил отдаться в подданство империи. Так, после кампании 1804 года ханы Карабагский и Шекинский поступили в зависимость России, а после кампании 1805 года армяне искали покровительства России и целыми толпами переселялись в наши границы. Хан Хойский просил также о выводе преданных из прежде подвластного ему ханства. Генерал-майор Несветаев отправлен был для этой цели, с отрядом из 500 человек пехоты и 180 казаками при пяти орудиях. Выступив 7 ноября из Артика, чрез Талынь к Араксу, и беспрерывно сражаясь с толпами куртинцев и эриванцев, он переправился чрез Араке и достиг до селения Кер-Оглу. После множества затруднений, причиненных самим ханом Хойским, Несветаев, 18 ноября, вывел из этой крепостцы боязливого хана с 400 семействами хойских армян и татар. Переселенцы не имели ни скота, ни хлеба; время стояло холодное, и выпал глубокий снег. Спасая несчастных, Несветаев приказал уступить лошадей полунагим женщинам, а детей их, окоченевших от холода, солдаты отогревали на своих руках. Так дотащились они до селения Талыни, где и были оставлены на зимовку в совершенной безопасности[652].

Среди столь быстрых успехов нашего оружия на Кавказе, успехов, сделанных с самыми ограниченными средствами и незначительными силами, князь Цицианов был парализован в дальнейшей деятельности, клонившейся к исполнению предначертанного плана распространить наши владения до берегов обоих морей и поставить Куру и Араке границею нашею с Персией.

Политические дела Европы приходили все в большую и большую запутанность. Необходимость сосредоточения войск на других пунктах границы лишала наше правительство возможности не только усиливать войска, находившиеся на Кавказе, новыми полками, но и пополнять те, которые там были. Главнокомандующий был предупрежден, чтобы он не рассчитывал на пополнение, и потому вел бы оборонительную войну, вынуждаемую необходимостью обстоятельств. Ему вменено в обязанность утвердиться прочным образом в тех местах, в которых водворилась уже власть России, постараться привлечь Баба-хана к миру и особенно склонять его к тому, чтобы он отправил своего посла в Петербург с искательством признания его в шахском достоинстве, и обратить особенное внимание на внутреннее устройство приобретенного края.

«Сохранение завоеваний, вами приобретенных, – писал князь Чарторижский[653], – устроение дорог, привлечение ханов персидских к российскому начальству и обеспечение пределов Грузии могут быть достаточными занятиями на сей раз, для неутомимой вашей деятельности…»

Князь Цицианов отвечал на все это, что в обе кампании не он начинал войну. В первый раз, спасая Грузию от театра разорительной войны, встретил нашествие персиян в Эриванском владении; в другой раз защищал Карабагское ханство, как провинцию России: следовательно, в оба раза заботился только об обеспечении границ от покушений Баба-хана, и если, говорил он, продолжать исполнение этих непременных обязанностей, то значит по-прежнему вести с ним войну.

Князь Цицианов спрашивал: неужели ему для ведения оборонительной войны запереться с гарнизоном в Шуше, когда персияне будут уничтожать карабагские долины? Неужели оставаться спокойным и не препятствовать персиянам, когда они потянутся в Дербент, потому что сопротивление сему намерению будет выходить из системы оборонительной? Или когда Баба-хан войдет в Эриванское владение, с намерением вторгнуться в Грузию, то, вследствие предписываемого образа действий, ждать его у четырех входов в пределы Грузии и тем защиту их сделать слабою и ненадежною? Вот причины, по которым оборонительную войну главнокомандующий считал невозможною.

Что же касается до внушения Баба-хану мысли об искательстве им мира у России, то полагал, что, когда он теряет область за областью, когда владычество наше распространяется до Куры и Аракса и может распространиться и на адербейджанские ханства, по ту сторону этих рек, то в это время невозможно внушениями склонить его к искательству мира; он, конечно, будет стараться силою возвратить потерянное и удержать свое владычество в Адербейджане. Когда же осенью покорен будет Баку, когда ширванский владетель вступит в подданство, когда зимою Эривань падет пред оружием русских, тогда-то можно будет объявить Баба-хану, что Россия дарует ему мир, поставляя рубежом своих завоеваний Куру и Араке[654].

Руководимый такою идеею, князь Цицианов намерен был продолжать военные действия и в предстоящую осень овладеть Бакинским ханством.

Глава 26

Движение к Баку генерал-майора Завалишина. Движение туда же самого главнокомандующего. Принятие в подданство Мустафа-хана Ширванского. Переписка князя Цицианова с бакинским ханом. Хусейн-Кули-хан соглашается сдать крепость на дискрецию. Условия сдачи. Изменническое убийство князя Цицианова

Генерал-майор Завалишин, как мы видели, отступил от Баку, не взявши крепости.

«Скажу вашему превосходительству, – писал ему князь Цицианов[655], – что если бы я не ходил по горнице на костылях, от изнурившей меня болезни, и если б четыреста верст меня не разделяли с вами, – хотя сия и невелика остановка, а самая важная та, что я не имею от вас курьера и не могу знать последней вашей резолюции об отступлении, – то я бы полетел на выручку славы русской и скорей бы лег под стенами Баку, нежели дал кичиться Хусейн-Кули-хану тем, что он отбил русские войска и что они ничего ему не сделали».

Вместе с тем главнокомандующий приказал Завалишину вновь идти с эскадрою от острова Сары к Баку и, высадив там свой отряд, принудить бакинского хана сдаться на условиях.

Завалишин сделал снова высадку в Апшероне, в 40 верстах от Баку[656], и послал к Хусейн-Кули-хану предложение о вступлении его в подданство России и условия трактата, на которых он может сдаться. Хан отвечал, что он с получения присланных генералом бумаг уже считает себя верноподданным российского императора, но удивляется, отчего Завалишин, если имел эти бумаги прежде, не присылал их к нему до начатия бомбардирования города? тогда бы не встретил никакого сопротивления, «а теперь, – писал он, – мы уже не верим, что они присланы от его императорского величества, а полагаем, что они составлены вами».

Бакинский хан ссылался на то, что он и в первый приход Завалишина не хотел противиться русскому оружию и просил два месяца сроку собственно только потому, что многие из купцов бакинских находились в разных персидских городах, и если бы персияне узнали, что бакинский хан сдал город русским, то разграбили бы товары и истребили бы всех купцов[657].

Завалишин доносил, что по всем сведениям Хусейн не думает о сдаче города; что бакинцы крайне недовольны поведением хана, который собрал с народа 150 000 руб. подати для уплаты Шейх-Али-хану Дербентскому; что вывоз соли и нефти, которыми Баку снабжал все персидские владения, с приходом русских также прекратился, и это прекращение вывоза еще более разоряло народ. Все эти соображения заставили Завалишина предполагать, что с приходом самого князя Цицианова под Баку кичливость хана уничтожится и он сдаст город [658].

Изнеможенный тяжкими болезнями, но желая загладить неудачные действия Завалишина, главнокомандующий, с отрядом из 1663 человек пехоты и кавалерии при 10 орудиях, в конце ноября выступил из Елисаветполя в Баку[659]. Ненастное зимнее время и пароксизмы изнурительной лихорадки, повторявшиеся несколько раз в день, ослабляли здоровье князя Цицианова. Во время похода его снимали с лошади, клали на землю, и часто под снегом и дождем выдерживал он сильные припадки болезни и потом догонял отряд на привалах.

В необходимости движения к Баку главнокомандующего убеждали следующие обстоятельства.

1) Поход весною был неудобен по разлитию малых рек и «худобе скота», как перевозочного средства. 2) Выпавший в ноябре 1805 года снег, доходивший в некоторых местах глубиною до сажени, на пространстве от Тавриза до Карадага, отнимал возможность у персиян дать помощь бакинскому хану, и, наконец, 3) завладев Баку и приведя в подданство ширванского хана, можно было гораздо успешнее склонять Баба-хана к миру. «Если же бы удалось, – писал князь Цицианов, – зимнею кампанией) взять и Эривань, тогда бы можно было послать прямо к нему (Баба-хану) с объявлением, что Россия дает ему мир. Сии-то причины, сопряженные, по мнению моему, с достоинством империи, заставили меня предпринять сей поход».

Движение свое к Баку князь Цицианов предпринял через владения Мустафы-хана Ширванского, с целью заставить и этого владетеля вступить в подданство России.

Еще в 1804 году, воспользовавшись падением Ганжи и найдя в числе пленных двух человек хана Ширванского, присланных им к Джевад-хану, князь Цицианов отпустил их в Ширвань, с полным убеждением, что они своими рассказами о силе русских и падении Ганжи облегчат и подготовят путь к переговорам с Мустафа-ханом относительно вступления его в подданство России.

Переговоры эти действительно скоро начались и тянулись в течение всего 1804 года. Мустафа не отказывался от вступления в подданство, но требовал, чтобы ему подчинены были все ханства, над которыми он признавал свою власть, а именно: Текинское, Ширванское, Муганское, Рудбарское, Сальянское и Бакинское. Без этого ширванский хан не вступал в дальнейшие переговоры. Так прошел год. В начале 1805 года, при вступлении в подданство Селим-хана Шекинского, князь Цицианов отправил в Ширвань майора Тарасова, которому поручено указать хану на те выгоды, которые он может приобрести, сделавшись русским подданным; показать письмо шамхала Тарковского, из которого Мустафа должен был видеть, сколько против него враждующих в Дагестане, и обещать утверждения власти его на Сальяны.

После переговоров с Тарасовым хан соглашался вступить в подданство, но отказался от платежа дани и принятия русских войск в свое ханство. Переговоры эти не мешали, однако же, Мустафе, при вторжении персиян в Карабаг, отправить к Баба-хану 500 человек конно-вооруженных, которые, по окончании военных действий, были обобраны персиянами до последней нитки и отпущены в самом бедственном положении.

Видя поражение персиян и их бессилие против русских войск, Мустафа, узнав, что князь Цицианов будет в Шуше, отправил к нему туда своего посланного с письмом. Главнокомандующий, не распечатав, бросил его прибывшему в лицо и объявил, что Мустафа может вступить в подданство России не иначе, как на следующих непременных условиях: 1) отказаться от всякой зависимости Персии; 2) не иметь никакого сношения с окрестными владельцами и не принимать от них послов без предварительного сношения о том с главнокомандующим; 3) отпустить в Карабаг все семейства, захваченные в плен ширванским ханом; 4) возвратить карабагскому хану местечко Джават; 5) дать в аманаты брата своего Измаил-бека и детей четырех знатнейших беков; 6) вносить ежегодно по 10 000 червонцев дани и 7) отвечать за безопасность караванов, следующих через Ширванское ханство, давая для препровождения их чиновника и конвой.

Взамен того Мустафе обещано оставление его по-прежнему ханом, охранение целости его владения, высочайшая грамота об утверждении его в ханском достоинстве, пожалование знамени с русским гербом и оставление Сальян в его владении[660].

Мустафа, соглашаясь на большую часть условий, не соглашался на уступку Джавата, говоря, что местечко это никогда не принадлежало карабагскому хану; он соглашался платить дань, но не более того, сколько платил Селим-хан Шекинский (7000 червонц.), и, наконец, просил оставить у него карабащев, так как они, переселившись в его владения, обзавелись уже домами, садами и вообще всем хозяйством [661].

Точно так же хан не соглашался приехать, по примеру карабагского и шекинского ханов, на речку Курак-чай, для свидания с князем Цициановым и подписки трактата. Как азиятец, Мустафа, вступая в русское подданство и продолжая переговоры об этом, не считал предосудительным принять в подарок от Баба-хана лошадь, «следовательно, – писал ему князь Цицианов, – двум господам разом и по-персидски служить намерены – России зимою, а зайцу Баба-хану – летом». Главнокомандующий звал его на Курак-чай и ручался за его безопасность.

«Я три года здесь, – писал он, – все знают, умею ли я держать свое слово без присяги; верьте мне, буде бы вы осмелились от азиатского вероломства, вам по опытам известного, приехать ко мне на Курак-чай, с двумя человеками служителей, то вы бы были и тогда в такой же безопасности, как в своем гареме. Кого я обманул? скажите мне, и на что тому обман, у кого сила в руках? Итак буде, ваше высокостепенство, не согласитесь на Курак-чай приехать, обще со мною подписать трактат, тогда дело об оном должно прерваться».

Настойчивое требование князя Цицианова вызывалось необходимостью. Он не хотел оказать Мустафе преимущества перед ханами Карабагским и Текинским и, вместе с тем, не желал уступить его прихотливым требованиям, что могло бы иметь влияние на будущие с ним сношения.

– Для достоинства Российской империи, – говорил князь Цицианов, – необходимо, чтобы трактат о подданстве был подписан на ее земле.

Мустафа отказывался и предлагал устроить свидание на реке Тертере.

«Письмо вашего высокостепенства, – отвечал на это князь Цицианов, – о свидании нашем на Тертере я получил, с присовокуплением, чтоб я кроме как о свидании ничего иного не приказывал. Мне же приказывать и нечего, а должен вам и в последний раз сказать, что с миром на Гарничае, а с войною на Фитдаге[662] я с вами видеться могу и буду; по чужой дудке я никогда не плясал, а по вашей еще менее плясать буду».

Не надеясь мирными переговорами достигнуть конца, князь Цицианов решился силою заставить Мустафа-хана подписать трактат. Главнокомандующий приказал карабагскому хану приготовить 1000 человек конницы, для присоединения к отряду, имеющему действовать против ширванского хана. Несколько батальонов подвинуто ближе к его владениям и приказано при Менгечауре приготовить переправу для отряда. Селим-хану Текинскому также послано приказание приготовиться к содействию экспедиции против Мустафы. Шекинский хан явился тогда к князю Цицианову с предложением взять на себя посредничество в переговорах главнокомандующего с ширванским ханом. Прежде заклятый враг ширванского хана и просивший у нас против него защиты, Селим счел теперь более выгодным для себя помириться и даже породниться с Мустафою. Он посватал за своего сына племянницу Мустафы, и свадьба связала узами дружбы прежних врагов. Селим стал уговаривать своего нового родственника принять условия и выехать на свидание с князем Цициановым. Он обещал выдать Мустафе в залог своего сына на то время, пока Мустафа пробудет в русском лагере для окончания переговоров и подписания трактата.

Селим просил князя Цицианова подождать с начатием неприязненных действий. Главнокомандующий согласился, но прошло две недели, а успеха в посредничестве Селима не было видно. Отряд ринулся на переправу; Селим снова просил подождать. Князь Цицианов дал сроку четыре дня, но прошли и назначенные дни, а ответа не было никакого. Тогда, 28 ноября, князь Цицианов сам прибыл к Мингечаурской переправе. Мустафа собрал всех своих людей из деревень и ушел с ними в горы. Князь Цицианов приказал Селиму выставить 500 человек текинской конницы на Гокчай, границу шекинского владения, и объявил, что Мустафа-хан с этих пор неприятель России[663].

30 ноября отряд переправился чрез Куру в Мингечауре, местечке Шекинского ханства, и оттуда семью переходами пришел 11 декабря к водопроводу Барум-арх, в пяти верстах от города Новой Шемахи. На одном из ближайших возвышений показалась толпа ширванцев, но казаки после нескольких выстрелов заставили их удалиться. Цицианов просил Мустафу «не губить напрасно свой народ», но ширванский владетель, хотя и уступал всем требованиям главнокомандующего, но, по недоверчивости, не хотел последовать примеру своих соседей и приехать на границу Елисаветпольского округа для совершения акта подданства. Как тогда, так и теперь он боялся явиться к главнокомандующему, предполагая, что будет схвачен и лишен сана.

Из-под Новой Шемахи отряд перешел на гору Чартму, а выше ее, на Фитдаге, Мустафа-хан со всеми своими войсками заперся в укреплениях. Уверения главнокомандующего в безопасности Мустафы, а более близость русских войск заставили наконец трусливого хана решиться прибыть в стан русский, для принятия присяги на верноподданство, но только с тем, чтобы свидание его с главнокомандующим было в отдалении от лагеря, с известным числом конвоя с обеих сторон и не в палатке, а в открытом поле.

Все было исполнено по желанию хана, и 25 декабря, «в день светлый Рождества Христова», князь Цицианов присоединил к России обширную и богатую провинцию, приобретенную без пролития крови. Мустафа-хан Ширванский со своим народом вступил в подданство России и присягою утвердил свою верность. Условия заключенного трактата разнились от условий, принятых соседними владетелями, только тем, что Мустафа обязался возвратить Ибрагим-хану всех природных карабагских жителей; уступить ему же местечко Джават; отвечать в своем владении за безопасность купеческих караванов; давать рабочих для возведения укреплений при устье Куры и в знак подданства платить России ежегодно по 8000 червонцев[664]. В Ширвани считалось в то время до 25 000 домов населения, о богатстве которого, по словам князя Цицианова [665], можно было судить потому, «что в самых пустых деревнях наши фуражиры находили в простых мужичьих домах английскую фаянсовую посуду и другие вещи, доказывающие о их изобилии и даже роскоши».

С таким успехом совершались те предприятия Цицианова, в которых исполнителем был он сам, и план военных действий на 1805 год, несмотря на неудачу каспийской флотилии, несмотря на все усилия Персии уничтожить замыслы Цицианова, созревал в полном своем объеме и давал именно те результаты, на которые рассчитывал главнокомандующий. Со стороны Каспийского моря оставалось покорить только Баку. Цицианов писал к бакинскому хану из Ширвани:

«Иду под Баку с тем, что буде ваше высокостепенство не сдадите мне крепости Бакинской на те условия, которые прислал вам генерал-майор Завалишин с острова Сары, то или умереть под стенами оной крепости, или взять таким образом, как и Елисаветпольскую, что называлась Ганжою[666].

Приняв твердое намерение оное исполнить, я не скрываю его от вашего высокостепенства, а открываю его во всей наготе, прибавя в тому, что буде допустите вы меня до Баку, тогда уже условие, генерал-майором Завалишиным вам присланное, не может быть в действии, и тогда иной сдачи крепости быть не может, как на воле победителей и сильных или взятие штурмом. Не подумайте, однако ж, что я говорю сие, стращая только по персидскому обычаю; напротив, я надеюсь, что в три года моего здесь пребывания ваше высокостепенство наслышались, что я всегда слово свое исполнял. Так я предсказывал Джевад-хану, что возьму Ганжу, и сделал то; последуйте моему совету, заключите контракт с генерал-майором Завалишиным, впустите русский гарнизон в Баку и вышлите ко мне с известием навстречу, тогда я вас уверяю, что счастие ваше совершенно будет.

Вы узрите, что я знакомых своих не забываю, в противном же случае, уверяю, что Шейх-Али-хан мерзкий вас и ваше семейство вводит в вечную пагубу. Наконец, прошу Бога, чтобы он вас наставил на путь истинный».

Итак, знакомство мое с вами налагает на меня обязанность предупредить вас в пагубе, в которую вы вовлекаете себя, делаясь преслушным священной воле его императорского величества, всемилостивейшего моего и великого государя государей императора; пощадите себя и свое семейство, прошу вас по прежнему знакомству, избегайте жребия Джевад-хана, а после все дело исправиться может, и вы усердием, доказанным на деле, приобретете новые выгоды от милосердого и всемилостивейшего монарха, лишь допустя меня до Баку».

Неисполнение Мустафа-ханом Ширванским условия о немедленном возвращении карабагских семей и позднее доставление им по обязательству провианта для отряда задержало на некоторое время движение к Баку отряда князя Цицианова. Мустафа, не исполняя трактата, давал советы главнокомандующему, как поступить с бакинским ханом. «Не Мустафе-хану меня учить, – писал князь Цицианов хану Ширванскому[667], – что мне нужно делать и чего не нужно; я знаю сам, что я делаю, и то, что вам кажется ненужным, я считаю за необходимое. Учить вы можете своих беков, а не меня».

Чрезвычайно трудный перевал через Шемахинские горы при бескормице, беспрестанных снегах, сменяющихся дождем, замедляли движение, и отряд пришел под Баку 30 января 1806 года, расположившись лагерем при урочище Нахар-Булах. Оттуда Цицианов послал 300 человек на помощь генералу Завалишину, предписав ему укрепиться против Баку [668].

2 февраля Завалишин соединился с отрядом князя Цицианова, имея под ружьем только 486 человек и 4 полевых орудия. Отряд Завалишина стал на левом фланге расположения князя Цицианова, занял высоту, лежащую против Кубинских ворот города. Вьюга и метель встретили русские войска под Баку[669].

Явившись под стенами крепости, главнокомандующий снова призывал Хусейн-Кули-хана к раскаянию и требовал от него безусловной сдачи.

«Письмо вашего высокостепенства я получил и, к сожалению моему, вижу, что переписка наша ни к чему окончательному нас не ведет, для того что ваше высокостепенство на главнейшее содержание моего письма, то есть сдаете ли вы на мою совесть крепость или нет? не отвечаете ни слова, а я призван затем, чтобы взять город. Ничего же не заключающие в себе ваши извинения в письме для меня не нужны, и я в последний раз требую от вашего высокостепенства дать мне решительный ответ на главное мое требование: сдаете ли вы город на совесть мою или нет?

Хотя главнокомандующий и предоставлял хану предложить свои условия, но предупреждал его, что Баку, как портовый город, не может быть без российского гарнизона; что потому же самому невозможно оставить в руках хана тамошний доход и, наконец, что Россия не может терпеть притеснения купечества, и для большей верности хана требует старшего сына в аманаты.

Вот четыре главнейшие пункта, на кои буде вы согласиться не можете, то лучше всего прекратить переписку и положиться на вашу храбрость и ваших поданных при обороне города, а я буду делать, что мне должно, и тогда увидим, как Богу распоряжать угодно будет. Впрочем, воля ваша; с сим письмом отправляю к вашему высокостепенству Нарвского драгунского полка подполковника и первого грузинского князя Элизбара Эристова-Ксанского и жду ответа завтрашний день поутру».

В ответ на это последнее требование Хусейн-Кули-хан написал, что сдает Бакинскую крепость на дискрецию (то есть на совесть или волю главнокомандующего) и повергает себя со всем своим владением и народом в вечное подданство Всероссийской империи. При этом Хусейн изъявлял надежду, что государь, приняв во внимание заслуги, оказанные им в бытность русских войск в Баку 1796 года, не лишит его ханства и оставит при прежних его выгодах[670].

Цицианов отвечал, что государь дарует ему управление Бакинским ханством на следующих условиях. 1) Отправление веры во всем ханстве и для всех остается совершенно свободным. 2) Управление ханством навсегда предоставляется Хусейну и его роду, с тем чтобы кротость, милосердие и человеколюбие были основаниями оного. 3) Суд и расправа предоставляются владетелю, за исключением уголовных преступлений, в суждении которых будет участвовать комендант бакинского гарнизона. 4) Доходы с ханства, за исключением таможенных сборов, предоставляются в пользу хана. 5) Отпуск соли и нефти, в количестве, необходимом собственно только для употребления войск в Закавказском крае, производить безденежно по билетам за подписью главнокомандующих Грузиею. 6) Для бакинского гарнизона отвести в окружных деревнях удобные квартиры. 7) По обычаю азиатскому, сверх присяги в залог верности, хан обязан выдать сына своего в аманаты. 8) Как хан состоит под непосредственным начальством главнокомандующего краем, то безмолвное повиновение приказаниям его, или кому от него поручено будет на письме, «есть безотговорочная должность хана». И наконец: 9) Измена присяги подвергает его неизбежному отрешению от ханства[671].

К этому князь Цицианов присоединил письмо следующего содержания: «Любезный Хусейн-Кули-хан! Написав к вам письмо в лице русского генерала, долгом считаю, по старому знакомству, писать сие как брату и другу. Поелику вы мне предаетесь в мою волю, то уверяю вас Всемогущим Богом, в которого верую, что не токмо не оставлю вас, как вы в письме своем изъяснили, но выгоды собственные ваши и ваших подданных буду наблюдать точно как мои, зная, что милосердие всемилостивейшего государя и ангелоподобного императора беспредельно. Все старое забудем и останемся на вечные времена друзьями, с каковым расположением остаюсь душою и сердцем вам доброжелательным»[672].

Хусейн-Кули-хан отвечал: «Письмо вашего сиятельства, в котором изволили предложить мне для исполнения некоторые пункты, я получил чрез почтенного князя Элизбара Эрнстова, и отправляю к вашему сиятельству почтенного чиновника моего Абдул-Хусейн-бека, который на письмо ваше доложит вашему сиятельству мой ответ и которого слова будут точные мои слова».

Абдул-Хусейн-бек объявил Цицианову, что хан его с покорностью приемлет все милости государя и на другой день передаст ключи крепости чрез почтенных обывателей бакинских.

Князь Цицианов, поутру 8 февраля, в сопровождении караула из 200 человек 16-го егерского полка, под начальством подполковника Асеева, назначенного для занятия Баку, приблизился к колодцу, отстоящему в полуверсте от крепостных стен. Утро было холодное, но ясное. В 10 часов утра главноуправляющий, в сопровождении генералов Завалишина и Гурьева, пошел к колодцу. Бакинские старшины подали ему хлеб-соль и ключи, извиняясь, что ключи не серебряные, которых не успели сделать. Ссылаясь на то, что хан не приготовился к приему, старшины просили отложить свидание до другого дня. Князь Цицианов отклонил эту просьбу.

– Я вышел не для того, чтобы возвращаться, – проговорил он, – а если и сделаю это, то в другой раз приду уже с лестницами.

Для объявления хану последних слов главнокомандующий отправил в город князя Эрнстова[673], который возвратился вместе со старшинами, просившими главнокомандующего лично успокоить их хана в том, что он будет прощен за оказанное им сопротивление. Князь Цицианов согласился видеться с Хусейн-Кули-ханом и возвратил старшинам ключи от крепости с тем, чтобы сам владелец вручил их ему.

В сопровождении нескольких человек своей свиты хан выехал из крепости, встретился с князем Цициановым как старый знакомый и передал ему ключи города. После взаимных объятий Хусейн-Кули-хан предложил главнокомандующему сесть на намед, или войлок. Перед ними стояли два персиянина, а позади Ибрагим-бек, приближенный хана. В знак почета, по азиатскому обычаю, Хусейн передал князю Цицианову кальян, и когда тот взял в рот ней-пичь (конец кальяна), то, по заранее сделанному условию, Ибрагим-бек выстрелил ему в затылок, а вслед за тем другим выстрелом был убит и князь Эристов, сопровождавший главнокомандующего. Отрезавши голову князю Цицианову, Ибрагим-бек ускакал в город, а оттуда отправился к Аббас-Мирзе в Тавриз, за что и получил от наследника персидского престола звание хана. В день приезда Ибрагим-бека Тавриз был иллюминован.

Вслед за убийством князя Цицианова с крепостных стен был открыт огонь по нашему отряду, стоявшему у колодца. Войска отступили, не успевши выручить тело своего главнокомандующего. Оно было зарыто у ворот крепости, где долгое время виднелась могила грозного русского инспектора[674].

Впоследствии армяне скрыли тело в засмоленном гробе, и оно оставалось до 1808 года непогребенным в церкви Аствадц-Задзна.

Только через шесть лет после смерти князя Павла Дмитриевича главнокомандующий на Кавказе маркиз Паулуччи перенес тело его в Тифлис и положил в Сионском соборе, где и был воздвигнут памятник с надписью на русском и грузинском языках:

«Здесь покоится князь Павел Дмитриевич Цицианов, глав-нокомандовавший Российскою армиею в Грузии, которого неприятели, будучи слабы победить, изменнически умертвили в ту самую минуту, когда он, принудив к сдаче Бакинскую крепость, приближался к стенам оной для принятия ключей, и коего тело доселе хранилось в Баке непогребенным!

Исполнитель же священной воли его величества императора Александра I, маркиз Филипп Осипович Паулуччи, главнокомандующий в Грузии, под сим монументом сокрыл тленные останки сего генерала, коего слава переживет прах его. Декабря 1811 года» [675].

Глава 27

Деятельность князя Цицианова по внутреннему управлению краем. Народное образование грузин. Предположение об учреждении в Тифлисе гимназии и о сформировании конного грузинского полка. Грузинская типография, устроенная царем Ираклием II. Устройство быта духовенства и сельского населения. Карантинные и таможенные заставы. Уничтожение внутренних пошлин. Предположение князя Цицианова о заведении в Грузии суконных и кожевенных фабрик. Замена подати сырыми произведениями денежною и хлебною. Устройство сухопутных и водяных сообщений в Закавказье. Предположение о колонизации в Мингрелии. Привоз соли из России. Запрещение вывоза хлеба за границу. Заботы князя Цицианова о развитии промышленности и хлебопашества. Проект аптеки и ботанического сада в Тифлисе. Предположение об устройстве подвижного магазина. Перемена в составе грузинского правительства. Виды князя Цицианова и его мнение о способах управления страною

Преждевременная кончина князя Цицианова возбудила сожаление всех тех, кто желал блага своему отечеству. Говорить ли о том, какую утрату понесло с его кончиною русское владычество в Закавказье? Описание деятельности князя Павла Дмитриевича красноречивее всех слов свидетельствует о том, что край потерял в нем деятельного и полезного администратора.

Генерал Кнорринг передал князю Цицианову Грузию в бедственном положении, колеблющуюся в зависимости к России; передал народ, недовольный русским правительством. Хищные соседи, пользуясь волнениями в этом царстве, отовсюду грозили вторжением и расхищением достояния Грузии. Князь Цици-анов, при весьма ограниченных боевых средствах, уничтожил мятежи и волнения в стране, примирил недовольных правительством и приобрел доверие своих соотечественников. Он, можно сказать, начал перевоспитывать народ, приученный к обманам и пронырству коварною системою правления азиятских властителей. Во время управления князя Цицианова краем Персия слепо верила в могущество России, непобедимость ее войск и с изумлением смотрела на прямоту всех действий главнокомандующего и твердое исполнение данного им слова.

В три года своей деятельности князь Цицианов устроил и успокоил Грузию, покорил Джаро-Белоканскую область и Ганжинское ханство, переговорами присоединил к России Имеретию, Мингрелию, султанство Шурагельское, ханства: Карабагское, Шекинское, Ширванское и, наконец, под Баку своею смертью закончил длинную цепь начатых приобретений России. В три года он создал великое тело от Черного до Каспийского моря, от хребта Кавказских гор до рек Куры и Аракса и, конечно, дал бы ему единую душу. Недоставало материальных средств и способов к осуществлению всех планов князя Цицианова, а не предприимчивости ума, соображений и энергии.

Нет сомнения, что если бы смерть не пресекла его кипучей деятельности, то с тем сильным нравственным влиянием, которое он имел на туземцев, с тою неограниченною и сильною волею, которая была в его характере, можно было надеяться, что князь Цицианов устроил бы край окончательно и тем избавил бы Россию от многих кровавых жертв, принесенных впоследствии для утверждения благосостояния в Закавказском крае.

Всматриваясь в характер деятельности князя Павла Дмитриевича, не трудно отличить три главные цели, которые были им преследуемы во все время управления краем: 1) создать закавказские владения России в том объеме, в котором они находятся почти в настоящее время; 2) сколько возможно более населить край хотя бы и выходцами из Персии и Турции, но христианского исповедания и 3) развить промышленность, торговлю, а главное – просвещение в крае.

При самом поступлении Грузии в подданство России страна эта находилась на весьма низкой степени умственного развития. Просвещение грузин в то время не простиралось далее знания чтения и письма на своем природном языке. Впрочем, и этого рода знания были достоянием лишь немногих. Именные печати, скрепляя все акты, вместо подписи, способствовали, если можно так выразиться, всеобщему невежеству. Словесное судопроизводство, почти без письменности, в большей части случаев делало то, что грамотность не была необходимостью и для первейших сановников государства. Большая часть князей не умела даже читать на своем природном грузинском языке[676]. В Имеретин и Мингрелии было еще того хуже. Царь Соломон извинялся невозможностью отвечать на письмо Цицианова потому, что его писарь отправился в Тифлис, для свидания с родственниками, а из приближенных его никого не было грамотного.

Во время царствования в Грузии Ираклия и Георгия, хотя многие из тамошних дворян, князей и царевичей служили в русской службе, приобретали просвещение, но, возвратясь в отечество, редко передавали приобретенные познания своим детям. Генерал Кнорринг, за неимением никого другого, принужден был взять к себе в переводчики полкового священника Алексея Петриева, который впоследствии, по необходимости, удержан был в этой должности и князем Цициановым.

Последний, понимая всю важность народного образования и сознавая, что оно скорее всего может связать Грузию с Россиею, принял ряд мер к тому, чтобы вывести своих соотечественников из того невежественного состояния, в котором они находились.

Зная недостаток в Грузии медицинских чинов и недоверие местных жителей к русским медикам, князь Цицианов просил позволения выбрать из армян, а также, если найдется, из бедных грузинских дворян несколько лиц (12 челов.) и, с их согласия, отправить в Московский университет, для занятий в медицинском факультете на казенный счет[677].

Получив на это разрешение[678], главнокомандующий стал думать о приведении в исполнение плана, касающегося до распространения общего образования в занятой стране и об устройстве училищ в самой Грузии.

По донесению бывшего правителя Грузии Коваленского[679], в Тифлисе было открыто училище еще 22 сентября 1802 года, и в нем оказалось желающих учиться 45 мальчиков. Коваленский написал «правила для учащих и учащихся» и разделил их на 26 пунктов. Широкая русская натура высказалась в этих правилах. Грубых и необразованных мальчиков хотели сразу сделать не только грамотными, но и знающими геометрию, географию, историю и другие предметы. Вместе с азбукой и параллельно с нею читались и эти предметы; от этого на бумаге выходило громко и гладко, а на деле ничего.

Все ученики были приходящими, а учителями назначены канцелярские служители. Коваленский думал, что одним почерком пера можно всю Грузию сделать образованною. В правилах своих он расписал, как каждый учитель должен следить за учениками и преподавать, а ученикам, жившим в своих домах у родителей и родственников, в тех же правилах назначил, когда вставать, как мыться, чесаться и Богу молиться и как идти в класс; доказывал, что ученику, идущему в класс, необходима книга и перо, и доказательство свое очень неудачно подкреплял тем, что ученик без книги и пера все равно что солдат без ружья[680].

Не довольствуясь малым, но основательным, хотели одновременно достигнуть весьма многого; не довольствуясь на первый случай одною грамотностью, стали головы мальчиков набивать геометрическими фигурами и теоремами. Они перестали ходить; перестали ходить и их учителя, канцелярские служители, силою призванные к педагогической деятельности. Училище само собою уничтожилось, и дом, в котором оно помещалось, отдан был под военный постой. Князь Цицианов, основываясь на донесении Коваленского Кноррингу об открытии училища, полагал, что оно существует, но когда приехал в Тифлис, то не нашел ни учителей, ни учеников, ни самого помещения.

Признавая, однако же, необходимым положить начало действительному просвещению грузинского народа, князь Цицианов находил необходимым начать образование с дворянства, и с этою целью просил министра народного просвещения прислать ему двух учителей русского языка, доставить книги, издаваемые министерством и разрешить отправлять в Московский университетский пансион по восьми человек грузин.

«Необходимая нужда в российском языке, – доносил он[681], – в той земле, где на оном отправляется судопроизводство; недостаток в переводчиках и крайнее невежество здешнего дворянства, даже до того, что большая часть оного не знает природного своего языка по правилам, побудили меня приступить деятельным образом к преподанию способов относительно введения в Грузию первых лучей просвещения, буде не вообще народного, то хотя здешнего дворянства, дабы, по крайней мере, поколение, в отроческих летах ныне пребывающее, вкусило блаженство, российским правительством для оного уготовляемое».

Не ожидая разрешения из Петербурга, князь Цицианов приступил к осуществлению своей мысли и назначил на расходы по устройству училища часть той суммы, которую предполагалось выручить от продажи шелка, наложенного в виде дани на жителей Джаро-Белоканского округа.

Указом 8 августа 1803 года предположение об открытии училища было одобрено[682], и 21 мая 1804 г. оно было открыто.

Вновь устроенному училищу отдана была, по распоряжению главноуправляющего, находившаяся в Тифлисе типография, заведенная попечением царя Ираклия II.

Царь Ираклий, желая иметь в Тифлисе типографию, выписал из Константинополя мастера, который привез с собою некоторые необходимые для типографии инструменты. В Тифлисе, на царский счет, построен был для типографии дом и куплены доски, свинец и бумага. Сверх того, отданы были в типографию некоторые инструменты, оставшиеся еще со времен царей: Вахтанга, Теймураза, а также сделанные при Ираклии. В типографии этой напечатано было несколько книг. Мастер, устраивавший типографию, вскоре после открытия ее был отпущен, и типография осталась в ведении священника Христофора, который начал печатать в ней разные книги. Но как царь Ираклий не находил прибыли от типографии, стоившей ему до 20 000 рублей, то остановил ее работы и отправил один станок в Эчмиадзин в подарок армянскому патриарху. При разорении Тифлиса Ага-Магомет-ханом типография была сожжена и большая часть форм увезена в Ганжу. Впоследствии, по возвращении своем в Тифлис, царь Ираклий приказал нанять работников и, разрыв место, где была типография, привезти ему все вещи, которые будут найдены.

Последовавшая вскоре за тем кончина царя Ираклия была причиною того, что типография была окончательно устроена при преемнике и сыне его Георгии XII, когда священник Христофор, собрав большую часть вещей, принадлежавших типографии, взялся восстановить ее, на что и получил необходимые деньги как от царя, так и от царевича Давыда. Устроенная таким образом типография и была передана князем Цициановым в ведение училища[683].

В то время при мингрельском владетеле находился венгерский уроженец профессор Самуил Мартини. Цицианов пригласил его в учрежденное в Тифлисе училище на должность учителя латинского и немецкого языков, и Мартини 31 мая 1805 года занял свою кафедру, имея 18 учеников. Ноября 28-го дня 1805 г. князь Цицианов представлял графу Завадовскому[684] об открытии при Тифлисском училище классов для изучения полного гимназического курса, потому что родители воспитанников ни под каким видом не соглашались на отправление детей своих в Россию в университеты.

Вместе с тем главноуправляющий обратил внимание на приготовление грузинского дворянства к поступлению в военную службу. Эта мера признана была нашим правительством необходимою еще раньше назначения князя Цицианова главнокомандующим в Грузию.

При самом вступлении в Тифлис полка генерала Лазарева император Павел I для той же цели приказал принять в полк портупей-юнкерами и портупей-прапорщиками 10 юношей из дворянских грузинских фамилий и одного подпоручиком. Распоряжение это не принесло, однако же, тех результатов, которых ожидали; грузины неохотно шли в ряды нашей армии, и, быть может, оттого, что Лазарев взял тогда молодых людей не из первых фамилий. Князь Цицианов снова просил позволения принимать в полки молодых людей первейших фамилий и, в случае несогласия родителей, действовать на них принудительным образом.

«Подобный набор юношей, – писал он, – обратит все здешнее дворянство в военную службу, по склонности их к оной, отвлечет их от праздности, источника пороков, и нечувствительно введет в просвещение и научит предпочитать славу добыче»[685]. Вслед за этим представлением главнокомандующий исполнил эту меру, принудив князей Амилахварова и Цицианова определить своих детей в военную службу[686].

Марта 21-го дня 1805 года высочайше даровано грузинскому дворянству право помещать детей своих в кадетские корпуса, а высочайшим рескриптом от 26 сентября 1802 года поставлялось князю Цицианову в обязанность позаботиться о сформировании народного ополчения вроде милиции. Главнокомандующий, вступив в управление краем и вникнув в бедственное положение разоренного народа, доносил государю, что милиции собрать невозможно, по бедности обывателей Грузии и «неблагоприятному расположению духа, озлобленных бесчинствами предшествовавшего тому правления». Он находил, впрочем, возможным, по окончании народной переписи, набрать с каждых двадцати домов по одному человеку, снарядить их всем казенным и таким образом составить один конный полк.

До окончания той же народной переписи был оставлен и вопрос о преобразовании грузинского духовенства. Бедность церквей в Грузии побудила наше правительство сделать распоряжение, чтобы продажа свеч, бывшая до того в руках купцов, была передана в распоряжение церквей, с тем, однако же, чтобы доходы поступали не исключительно в пользу духовенства, но шли также на улучшение и украшение храмов. Такой раздел был необходим и ввиду того, что в Грузии было множество епархий, и притом таких, в которых число священников превышало число прихожан. От этого духовенство нуждалось в необходимом пропитании и жило чуть не подаянием. Так, Никозская епархия имела всего 120 руб. ежегодного дохода, из которого получало содержание значительное число духовенства, но сколько состояло духовных лиц при каждой епархии, в Грузии никто не знал.

На требование князя Цицианова католикос не мог доставить ему сведения ни о числе духовенства и церквей, ни о числе церковных имений, так что главнокомандующий принужден был поручить капитан-исправникам заняться переписью духовенства. Едва только грузины узнали об этом распоряжении, как число духовных стало быстро возрастать, так что князь Цицианов принужден был запретить пострижение новых лиц в духовное звание впредь до составления особых правил и вместе с тем должен был принять меры к уменьшению числа епархий. Соединением нескольких епархий в одну князь Цицианов успел упразднить три епархии в Карталинии, а оставшиеся затем три он предполагал со временем также упразднить и образовать во всей Карталинии одну епархию[687].

Попечением князя Цицианова был переделан Сионский собор в Тифлисе и построено несколько храмов иноверческих исповеданий. Так, в Тифлисе и Гори были отведены места для католического духовенства и отпущена заимообразно сумма для постройки церквей и домов.

В 1630 году двое из католических монахов представили царю Теймуразу I мощи матери его царицы Кетеваны, мученически скончавшейся за веру в персидском городе Техасе, и за это приношение получили от него места в Тифлисе и Гори для постройки церквей и домов, которыми и владели до 1755 года. В это время, по подозрению, что грузинский патриарх Антоний принял католическую веру, монахи лишены были своих имуществ, церквей, домов и принуждены были отправлять богослужение в наемных домах. При посредстве князя Цицианова храмы католиков снова воздвигались. Восстановление католических церквей и подержание католического духовенства князь Ци-цианов находил даже необходимым, ввиду того, что ксендзы с большим успехом будут проповедовать христианскую религию между магометанами и идолопоклонниками, нежели русские и грузинские проповедники, «к подвигу сему неприлежные и у горских народов доселе немного успевшие»[688].

К тому же многие из армян были уже католического исповедания и в войсках кавказского корпуса было до 1000 человек католиков. Поэтому и предполагалось католическое духовенство в Грузии сделать независимым от Рима и подчинить его управляющему Римско-католическою церковью в России. На постройку католического храма отпущено князем Цициановым 6000 рублей.

Магометанское духовенство также подверглось преобразованию.

С присоединением Ганжинского ханства, переименованного в Елисаветпольский округ, управление, а вместе с тем суд и расправа поручены были окружному начальнику. Магометанское духовенство, имевшее до сих пор судопроизводство в своих руках и от того важные выгоды, лишалось способов существования. По представлению Цицианова, высочайше утверждены были: штат и правила для магометанского духовенства; первый обеспечивал их существование выдачею ежегодного жалованья, а второй указывал им новые их обязанности, которые заключались в наблюдении за исполнением догматов веры, во внушении народу верности к государю и повиновения властям. Во главе поставлен ахун, как первенствующее лицо, которому подчинено было все магометанское духовенство. Последнему предоставлено право разбирать дела семейные и заведовать разделом имений между наследниками по существующим обычаям. В случае добровольного обращения тяжущихся духовенству разрешено посредничество во всех делах, за исключением уголовных, но без всякого за то возмездия, которое не допускалось и при совершении духовных треб. На поддержание мечетей назначено взимать с каждого дома по 50 коп.[689] В Георгиевске и Константиногорске устроены мечети, на заведение которых отпущено 15 000 рублей.

Заботясь об улучшении быта духовенства, князь Цицианов не забывал и сельского населения. Находя невыгодным для казны и крайне затруднительным для казенных крестьян сбор с них подати натурою, главноуправляющий предписал исправникам пригласить к себе всех поступивших в казенное ведомство старшин и объявить им, что для собственной их выгоды и облегчения подать, собираемая с них: вином, баранами, медом и проч., кроме хлеба, по высочайшей воле отменяется, обращаясь в подать денежную или хлебную, по самым умеренным ценам и именно по тем, коими они сами себя обложить пожелают. Предписано было при этом наблюдать, чтобы раскладку сбора делали по селениям, а не по дворам и чтобы каждое селение знало, какую подать будет платить деньгами или хлебом и сколько именно[690].

В то же время все исправники получили приказание оказывать содействие князьям грузинским при сборе ими повинностей с подвластных им крестьян и, в случае упорства сих последних, назначать военные экзекуции[691].

Руководствуясь местным положением, с целью обеспечить те стороны грузинских пределов, которые были наиболее подвержены прилипчивым и заносным болезням, а притом не желая упустить интересов казны, князь Цицианов пришел к убеждению о необходимости учреждения таможенных и карантинных застав на дорогах, имеющих торговые сообщения с побережьями Черного моря или внутренними персидскими городами. Предлагаемые им меры к улучшению промышленности Грузии были столь очевидны, что правительство спешило привести их в скорейшее исполнение. Указом сенату от 23 октября 1803 года повелено было на первое время учредить таможни в четырех местах. Первую в Сураме, на границе с Имеретиею; вторую – в Цалке, старой, разоренной крепости, со стороны Ахалциха и Джевахетии; третью – в Памбакской провинции, в селении Кара-Килис, против пределов Барской и Эриванской областей, и, наконец, четвертую – в Шамшадыльской провинции со стороны Ганжинского ханства[692]. Моздокские же таможенные и карантинные заставы упразднены, во-первых, как внутренние и потому бесполезные, а во-вторых, и с тою целью, чтобы предоставить горцам беспошлинную внутреннюю торговлю. Торговля эта, развивая в туземцах охоту к промышленности, с течением времени могла сделаться лучшим средством к обузданию их дикости и смягчению нравов. Для прекращения же тайного провоза товаров из Анапы на Кавказскую линию учреждена карантинная и таможенная заставы в Прочно-Окопской крепости.

С учреждением пограничных таможенных застав являлась необходимость уничтожить внутренние пошлины, до того времени существовавшие в Грузии. Эта главнейшая отрасль грузинских доходов, заключавшая в себе 15 различного рода откупных статей, давала ежегодную цифру дохода около 45 019 руб. Откупные монополии не могли быть полезны для страны. Препятствуя расширению торговли и составляя единственный источник доходов, они были слишком отяготительны для народа. Так как многие из этих статей отданы были уже на откуп по 1 января 1804 года, то открытие таможенных пограничных застав и уничтожение внутренних пошлин не могло иметь места прежде окончания 1803 года.

На этом основании рескриптом императора Александра I от 4 марта 1804 года повелено было князю Цицианову уничтожить внутренние пошлины, а взамен их таможенный сбор в течение первых пяти лет предоставлен в пользу грузинских доходов.

Судя по производившейся в то время в Тифлисе торговле, а тем более при предполагаемых улучшениях в пользу внутренней промышленности, улучшениях, долженствовавших неминуемо привлекать в Грузию азиатское купечество и увеличивать число переселенцев, можно было ожидать, что количество теряемого казною внутреннего пошлинного дохода вознаградится с лихвою пошлинами, собираемыми на пограничных таможнях, и другими источниками, открывающимися вместе с вольною торговлею.

Не имея ни фабрик, ни заводов, Грузия получала извне все продукты и материалы, так что наше правительство принуждено было все необходимое для войск отправлять из России. Расходы на доставку с Кавказской линии предметов довольствия для войск, перевозка которых в Грузию, по отсутствию удобной дороги через Кавказские горы, была чрезвычайно затруднительна, заставили князя Цицианова искать средств к устранению этих неудобств. Считая устройство хорошей дороги предприятием, требующим слишком продолжительного времени, он пришел к заключению о необходимости устроить в Тифлисе фабрики: суконную и кожевенную на счет сумм комиссариатского ведомства.

Фабрики предполагалось устроить всего на три стана мастеровых; станки сделать в Грузии, кроме берд и других частей, которые должны быть присланы из России, откуда предполагалось доставить прядильные машины и мастеров для начала работ. Князь Цицианов надеялся, что к этим мастерам дворянство грузинское даст учеников, которые со временем могли бы заменить их.

С усовершенствованием фабрик и с размножением их, при дешевизне шерсти в Грузии, ценность которой доходила до 8 коп. за фунт, представлялась бы возможность снабжать сукнами этих фабрик войска, расположенные не только в Грузии, но и на Кавказской линии, что значительно сохранило бы расходы на перевозку сукон, доставляемых из Москвы.

Кожевенные фабрики главноуправляющий полагал возможным устроить еще удобнее и легче, чем суконные, так как скотоводство составляло одно из главнейших производств и богатств страны. Что же касается рубашечного холста, то хотя на пробу и приказано было раздать всем нижним чинам по одной рубашке из тамошней так называемой бязи (бумажного холста), но князь Цицианов сомневался в том, чтобы этот холст мог быть введен в употребление, потому что солдат, непривычный к бумажному холсту, должен был чувствовать в нем большую разницу с льняным, и особенно потому, что при употреблении этого холста испарение тела бывает гораздо сильнее. Притом же, получив сведение, будто в Грузии есть самородный лен, князь

Цицианов, полагая поощрять жителей к его обрабатыванию, рассчитывал, в случае успеха этого производства, получать из России одно только фламское полотно[693].

Предположение главноуправляющего об устройстве фабрик не было приведено в исполнение, вследствие высочайшего повеления, чтобы операцию эту отложить до времени. Тогда князь Цицианов принужден был заняться изысканием средств для улучшения сообщения Грузии с Кавказскою линиею.

Устройство дороги было необходимо не только в экономическом, но и в политическом отношении. Путь, обеспеченный войсками, пресекал пленнопродавство, уничтожая возможность чеченцам, кумыкам и другим горским народам водить своих пленных на продажу в город Анапу, бывшую в то время главным торговым рынком во всем северо-восточном углу Черного моря. С другой стороны, с улучшением пути уменьшались расходы казны по различного рода перевозкам и обеспечивались транспорты от расхищения и грабежа. Несмотря на столь очевидную необходимость в проведении дороги через Кавказские горы, правительство, за недостатком средств, принуждено было на этот раз отказать князю Цицианову. Запутанные дела наши со Швециею заставляли сохранять суммы на чрезвычайные издержки в случае военных действий, и потому проведение дороги через горы было отложено до 1805 года.

Если правительство не могло тотчас же прийти на помощь для осуществления благих намерений главнокомандующего, то сам князь Цицианов употреблял все усилия к тому, чтобы местными средствами улучшить существовавшие пути сообщения. Мера эта была необходима как для удешевления платы за перевозку товаров, так и для безопасности караванов. Последние не могли иначе проходить с линии в Закавказье, как в известные сроки и под прикрытием значительного конвоя, снабженного артиллериею. Для следования таких караванов было назначено два срока, весною 1 и 15 мая и осенью 15 сентября и 1 октября.

Такое стеснение в сообщении, конечно, представляло многие неудобства, об устранении которых и заботился князь Цицианов, но при помощи одних местных средств, трудами войск и местного населения он мог только несколько улучшить старые пути и не мечтать о проложении новых.

Он успел настоять, что селение Ларе, лежащее в самом узком месте Дарьяльского ущелья и притом в самом важном его пункте, было уступлено нашему правительству его владельцем тагаурским старшиною Мамедом Дударовым. Последний просил, взамен этого селения, дать ему на Кавказской линии столько земли, сколько необходимо будет для переселяемых из Ларса его поданных, и чтобы производить ему ежегодный пенсион по 350 руб. Император Александр, за эту важную уступку, сверх испрашиваемого наградил Дударова чином капитана[694] и в то же время поручил князю Цицианову составить общий план дорог в Закавказье, как тех, которые следовало исправить, так и тех, которые необходимо было проложить вновь. Такой план необходим был для правильного развития и направления торговли.

Получивши такое разрешение, князь Цицианов немедленно приступил к разработке дороги с Кавказской линии в Грузию и из Тифлиса в Елисаветполь. Он испросил высочайшее повеление отпускать ему на устройство путей сообщения, из сумм государственного казначейства, в продолжение пяти лет по 6000 руб., с тем чтобы сумма эта была возвращена в казначейство с увеличением грузинских доходов.

После присоединения к империи княжества Мингрельского и царства Имеретинского предположено было провести военную дорогу, через леса и болота этих областей, от Сурама до Кутаиса. Вместе с тем правительство желало устроить водяное сообщение от укрепления Хорги (впоследствии Редут-Кале), где была складочная пристань, по реке Риону, судоходной до самого Кутаиса. Но как устье Риона при крепости Поти было еще во власти турок, то предполагалось эту реку соединить каналом с рекою Диви, впадающею в Хопи, при устье которой находилось укрепление Хорги. По осмотре инженерами местности хотя и признано исполнение этого плана удобовозможным, но канал приходилось вести на большое пространство, что потребовало бы огромных издержек; почему проект соединения Хопи с Рионом оставлен без исполнения.

С улучшением путей сообщения и с развитием торговли, для успешного ее хода необходимо было устроить между торговыми пунктами правильное почтовое сообщение, чего не было в Грузии. Доходы Грузии не дозволяли отделить денег на устройство и содержание почт, поэтому решено устроить на счет русского казначейства пока одну тифлисскую почтовую контору, на что и отпущено 16 100 руб.[695]

Реки Имеретин и Мингрелии изобиловали рыбою, но жители не занимались рыбным промыслом. Цицианов писал к астраханскому губернатору и просил его предложить тамошним промышленникам взять на откуп рыбные промыслы на черноморских водах этих владений. Ответа на предложение при жизни Цицианова не последовало. Точно так же не состоялся проект о поселении на мингрельских берегах черноморских казаков для разных промыслов.

«Черноморские казаки, – писал князь Чарторижский[696], – живущие на берегах одного моря, искусные в рыбном промысле, к войне способные и приобыкшие уже к полуденному климату, при первом взгляде обращают на себя внимание. Утвердительно сказать можно, что один полк черноморских казаков, прежде командированный сюда на службу и потом оставленный для поселения, доставил бы тому краю двоякую пользу: воинское обеспечение и нужное движение первым земледельческим трудам, которые со временем могут оставить важную для России отрасль полуденной торговли».

По обзору местности оказалось, что в местах, обильных рыбою, и там, где должна была производиться рыбная ловля, не было земли удобной для хлебопашества и поселения. Однако же хотя и не с этою целью, но признавалось все-таки весьма полезным водворить колонию казаков на берегах Ингура, на абхазской границе, где было изобилие в плодородной земле, остававшейся пустопорожнею от постоянных набегов и разорений жителей абхазцами. Воинская колония служила бы оплотом от вторжения горских хищников[697]. Проект этот не был приведен в исполнение единственно по возникшему сомнению, не будут ли новые поселенцы, по своей наклонности, сами способствовать торговле пленными, и тогда зло увеличилось бы еще более[698].

Имеретинцы и мингрельцы выменивали туркам хлеб на соль, соленую рыбу и железо. Это побуждало последних дорожить крепостями, находящимися в их власти по берегу Черного моря. Чтобы отнять у Порты эту выгоду, пресечь торговлю пленными, сделать бесполезными ее пристани и побудить оставить их, а вместе с тем обеспечить продовольствием расположенные в сих владениях русские войска, князь Цицианов запретил в Мингрелии и Имеретин продажу за границу всякого хлеба. Но чтобы не лишить жителей необходимых для них продуктов, получаемых прежде от турок, испросил у императора Александра повеление на отпуск из Крымских озер бесплатно 50 000 пудов соли и распоряжение о привозе русскими промышленниками железа[699]. Относительно последнего предполагалось: «склонить торгующих в Таганроге изведать сию отрасль торговли на мингрельских берегах, где чаятельно могут открыться и другие источники промышленности доселе неизвестные»[700].

В августе месяце 1805 года в Редут-Кале прибыл первый транспорт с солью. По распоряжению князя Цицианова, в Имеретин и Мингрелии принимали хлеб, в местах расположения рот, по квитанциям ротных командиров; взамен его отпускалась соль из магазинов, устроенных в Редут-Кале. Запрещение продажи хлеба за границу распространялось и на всю Грузию, и кроме того объявлено было всем жителям татарских дистанций, чтобы они сколько возможно усилили посевы пшеницы для продажи избытков на продовольствие войск.

Князь Цицианов старался дать сбыту местных произведений сколько можно лучшее направление, могущее способствовать к расширению промышленности туземцев и вместе с тем доставить выгоды России. Он думал устроить в Грузии фабрику бумажных изделий или, по крайней мере, бумагопрядильную машину, и приготовленные на ней нитки высылать по Черному морю, чрез Мингрелию и Таганрог, в Москву. Для этой цели он послал образчики хлопчатой бумаги к директору императорских фабрик тайному советнику Тейльсу (1 февраля 1804 года), прося его советов и содействия к осуществлению этого предприятия. Дальнейших результатов по этому предмету в бумагах того времени не видно.

Заботливость главнокомандующего к доставлению обитателям Грузии выгод от употребления с пользою тех продуктов, которые дает им богатая природа, простиралась до того, что он, накануне выступления из Елисаветполя в поход против персиян, писал к правителю Грузии о возбуждении одной из важных отраслей промышленности края, могущей принести важные выгоды.

«Жители Грузии, засевая лен, – писал князь Цицианов[701], – срывают только верхушки оного для выделки масла, а стебли оставляют без употребления, одеваясь сами полотном из хлопчатой бумаги и чужеземной, то дабы оные напрасно не терялись и казна со временем, посредством попечения и заботы здешнего правительства, при размножении сей промышленности, могла покупать холст для войск, в Грузии находящихся, не теряя на провоз оного больших сумм, предписываю вашему высокородию от моего имени опубликовать чрез комендантов и капитан-исправников, чтобы обыватели, имеющие в сем году на корню лен, объявили каждый из них о количестве посеянного ими льна, городские жители комендантам, а сельские капитан-исправникам; сии же требовали бы от полков, в уездах их расположенных, людей, знающих обрабатывание льна». В подтверждение этого он, 12 августа, предписал: «с получения сего, чтобы капитан-исправники взяли казаков или солдат, умеющих обрабатывать лен, поехали с ними в те казенные селения, где он поспел, и заставили бы их в присутствии поселян обрабатывать оный, принудя грузин и армян учиться оному».

Заметив, что земледелие в Грузии производится самым неудовлетворительным образом, князь Цицианов приказал купить на свой счет в Георгиевском уезде плуг и отправить с ним в Грузию одного крестьянина, хорошо знающего его употребление. Посланному крестьянину, со дня его отправления, назначена плата и через два месяца, при возвращении домой, обещана награда[702].

Смерть князя Цицианова пресекла многие благие его начинания, и в том числе проект об устройстве на речке Пушкаре, при разоренном заводе Дашкесане, чугунного завода для отливания артиллерийских снарядов, с большим затруднением и огромными издержками привозимых из России[703]. Цицианов послал адмиралу де-Траверзе 10 медных листов, приготовленных на грузинских заводах, для испытания годности их в обшивке кораблей черноморского флота. По отзыву де-Траверзе, медь оказалась годною и по цене выгодною для казны, но уведомление это получено 6 апреля, два месяца спустя после смерти князя Цицианова.

По представлению Цицианова о неудобстве перевозить из России лекарства и о возможности завести в Тифлисе ботанический сад, в котором по климату могут быть разведены лекарственные растения южных стран, император Александр повелел отпустить 10 000 руб. сер. на устройство в Тифлисе казенной аптеки и ботанического сада, употребив для этой цели сад, принадлежавший прежде царице Марии и находившийся в Тифлисе за Цавкисскими воротами.

Стараниями главнокомандующего и местного начальника между многими кочующими народами введено оспопрививание. По предложению князя Цицианова, открыта грузинская врачебная управа и в 30 верстах от Константиногорской крепости, подле источника кислых вод, устроено укрепление, для защиты приезжавших больных от набегов кабардинцев[704].

С приобретением ханств Карабагского и Ширванского главнокомандующий предполагал устроить укрепление на Сальянском полуострове, при устье Куры, которое, владея входом в эту реку, защищало бы русские суда, следующие из Астрахани в Джават. Этим путем предполагалось перевозить все тяжести для войск, находящихся в Грузии, и доставить взаимный сбыт товаров и продуктов России и Закавказья.

Россия давно пользовалась исключительным правом плавания по Каспийскому морю, и когда в 1803 году появились три больших судна: ханов Бакинского и Талышинского, то князь Цицианов настоятельно потребовал их уничтожения. По существующим трактатам, на Каспийском море мог господствовать только один русский флаг. Окружные ханы не имели никакого права держать свои суда на Каспийском море. По снисхождению, русское правительство допускало плавание киржимов (мелких судов) исключительно для береговой перевозки хлеба, но когда появились три судна, имевшие конструкцию морских судов, то император Александр приказал князю Цицианову настоять на том, чтобы суда эти не плавали по морю, и изыскать способы, не может ли перевозка хлеба по пристаням производиться при помощи одних только русских судов [705].

Князь Цицианов находил полезным оставить до времени свободное плавание киржимов и именно до тех пор, пока не будет занята нами Баку и пока собственные наши купеческие суда не умножатся до такого числа, при котором в персидских киржимах не будет более потребности. Об уничтожении же трех больших судов он сообщил их владельцам и требовал прекращения их плавания по Каспийскому морю[706].

Уничтожения плавания персидских судов легко было достигнуть мирным путем: персияне покупали якоря только на наших судах, поэтому, воспретив нашим судовщикам продавать с своих судов малые якоря, мы лишали персиян возможности плавать по Каспийскому морю[707].

К этой мере и прибегнул князь Цицианов, предполагая давать позволение на покупку якорей тем из ханов, которые окажутся наиболее преданными России[708].

То же самое господство на море было причиною того, что русское правительство согласилось на принятие под свое покровительство туркменского народа абдальского поколения, обитавшего на восточном берегу Каспийского моря. Поколение это занимало пространство мест Огри, Менгли-Хиджа, Курбан и Дали. Народ этот занимался преимущественно торговлею и хлебопашеством, обитал около берега моря, был добродушен, верен и потому надежен в сношениях. В 1803 году посланные от туркмен прибыли в Санкт-Петербург с просьбою: 1) принять их в подданство России; 2) построить для защиты их от киргиз-кайсаков крепость при Мангишляке, в обеспечение их караванов; и 3) предоставить им некоторые льготы в ловле тюленей. Петербургский кабинет с большим участием принял желание туркмен, надеясь при посредстве их расширить торговлю с Бухарою и Хивою. Просьба их была передана на усмотрение князя Цицианова с поручением удовлетворить, по возможности, желание туркменского народа. Впоследствии оказалось, что главнейшие представители этого народа вовсе не желали такого тесного сближения с Россиею, что послы, бывшие в Петербурге, были в неуважении у своего народа и что туркмены не оказывали им ни малейших знаков почтения. Отправленный князем Цициановым поручик Лошкарев, для обзора восточного берега Каспийского моря и приискания места для постройки укрепления, встречал повсюду затруднения. Несогласие туркмен допустить его до осмотра берегов было причиною того, что он решился приступить к этому не прежде, как в его руках было четыре человека аманатов. Осмотрев берег, Лошкарев нашел, что местом, удобным для построения крепости, был не Мангишляк, а урочище Гедик, выдавшееся версты на две в море и положением своим образовавшее залив, называемый Тюк-Караганским.

Идея построения здесь крепости была отложена до времени, пока туркмены сами не будут ходатайствовать об этом, а до того времени правительство решилось поддерживать только сношения с народом, могущим быть нам полезным при неприязненных действиях против персиян, которых туркмены ненавидели[709].

Астраханская торговля с ханствами, лежащими по берегам Каспийского моря, подвергалась большим опасностям от множества отмелей, породных камней и неискусства штурманов. Суда, брошенные на мель, были всегда ограбляемы прибрежными жителями. Для отвращения этого зла, по представлению князя Цицианова, высочайше утверждено было в Астрахани штурманское училище, имевшее целью выпускать штурманов на купеческие суда.

Так, среди беспрерывных войн, князь Павел Дмитриевич старался употребить все средства к тому, чтобы развить в вверенном ему крае промышленность, обеспечить и дать новое направление торговли.

Приискивая способы к развитию народной промышленности и благосостояния, он старался увеличить класс производителей и облегчить их в повинностях. Кроме поселения в Грузии нескольких тысяч выходцев из соседних владений, он обратил внимание на городские сословия, увеличившиеся безмерно от накопления в городах множества поселян и землевладельцев.

До вступления в Грузию русских земледельцы укрывались от лезгин в города и, будучи удалены от земледелия, не имея у себя никакой собственности, принимались за мелочную торговлю, до такой степени незначительную, что у большей части из них не было товара и на пять рублей[710]. Чтобы обратить этих тунеядцев к хлебопашеству, усиление которого необходимо было для продовольствия беспрерывно прибывавших в Грузию войск, чтобы обеспечить продовольствие городов и наконец привести их в устройство, князь Цицианов приказал комендантам объявить жившим в городах крестьянам, чтобы они в продолжение двух месяцев непременно переселились в те деревни, из которых вышли. Капитан-исправники должны были переписать всех торгующих в городах, за исключением крестьян, с показанием, кто на какую сумму торгует, и объявить помещикам, чтобы они взяли из городов своих крестьян в продолжение того же срока. Во всех городах назначить два раза в неделю торговые дни для привоза съестных припасов и товаров. Наблюдать, чтоб не было перекупщиков, и комендантам без личного осмотра не позволять исправлять ветхие и возводить новые строения, «а стараться прямить и расширять улицы».

Заботясь об усилении и развитии в народе хлебопашества, как единственного средства продовольствовать войска, потому что привоз из других мест был крайне затруднителен, князь Цицианов недостаток в провианте считал опаснее нашествия неприятельского. До его вступления в звание главноуправляющего опасались ввести в Грузию более трех полков, собственно по затруднительности продовольствия войск. Князь Цицианов, вступив в управление краем, различными мерами успел обеспечить местным хлебом продовольствие восьми полков, что составляло ежегодного расхода 66 000 четвертей разного хлеба. Несмотря, однако же, на то, все-таки необходимо было перевозить муку из Карталинии в Елисаветполь, Тифлис и Памбаки. Для этого приходилось ежегодно употреблять значительное количество арб, которым хотя и платились прогоны по 4 коп. за версту, но поселяне с ропотом исполняли эту повинность. Притом от этого происходило то важное зло, что тысячи рук и рабочий скот отрывались от земледелия, когда оно составляло такую важность и было особым попечением главнокомандующего. Князь Цицианов, изыскивая способы и средства к избавлению поселян от столь тягостной для них подводной повинности и казны от больших расходов, представил проект об устройстве подвижного магазина на следующем основании.

Казахские татары обязаны были ставить для перевозки по 1000 волов, а прочих дистанций: Борчалинской, Демурчасальской и Памбакской – по 600, что составляло 400 арб для подъема 2000 четвертей муки. Полагали предложить этим же татарам (на что они уже и были согласны) раз навсегда отдать в казну означенное число скота с прибавкою ежегодно в ремонт одной десятой части. Затем построить 400 арб, и таким образом мог составиться подвижной магазин без чувствительных издержек для казны. При этом встречалось только затруднение в отыскании 400 погонщиков, которых ни под каким видом нельзя было набрать из туземцев, во-первых, потому, что при таком наборе слишком много людей отрывалось от сохи и сельских занятий, а во-вторых, и потому, что татары не умели управлять волами, перевозили все на вьюках, доставляли медленно, беспорядочно и, наконец, будучи неспособны к точному исполнению приказаний, весьма часто ослушивались[711].

Князь Цицианов полагал выслать погонщиков из Малороссии и даже находил весьма полезным переселить их в Грузию вместе с семействами, чтобы они хозяйством своим и гораздо искуснейшим хлебопашеством подали грузинам благой пример и могли служить основателями сельского благосостояния края.

«К сим пользам надо прибавить и ту, – писал главнокомандующий, – что вьючный бык менее четверти муки везет, и то не во всякое время года, следовательно, четыре быка или вола и 4 четвертей не могут везти. Те же четыре вола в арбу запряженные и приученные, могут везти пять четвертей муки во всякое время года, следовательно, подвоз провианта выигрывает более 400 четвертей во всякую поездку». Таким образом, с принятием этой меры, выигрывала казна, обыватели и обеспечивалось продовольствие войск. Предположение это, однако же, не осуществилось, и доставка провианта была оставлена на прежнем основании.

С присоединением Мингрелии князь Цицианов принял решительные меры к уничтожению там постыдного изменничества вере, для удовлетворения гнусного корыстолюбия. Он предписал тотчас отобрать в пользу Левана все имения тех мингрельских дворян, которые, отпав от христианства, переселились в Поти, дабы удобнее красть людей, и, пользуясь тем, что оставались владельцами имений, под видом сбора доходов, приезжали в Мингрелию с целью заниматься не имениями, а покупкою людей. Главноуправляющий приказал их задерживать и отсылать в Белевский полк для суждения, как изменников против веры и законного своего владетеля, «ибо, – писал он, – пользуясь имением в Мингрелии, они суть и подданные сей земли, а не Турции».

Вообще же, для прекращения пленнопродавства, зла, существовавшего повсеместно в том крае, было объявлено, что изобличенный в торговле людьми, несмотря на его звание, род и достоинство, по жестоком телесном наказании, будет сослан в Сибирь в каторжную работу.

Бедственное положение царевен, живших в Тифлисе и оставленных своими мужьями, заставило князя Цицианова просить императора Александра[712] о назначении им ежегодно определенного содержания, без которого, по словам главнокомандующего, «они должны или с голода умереть, или подаянием жить, влача постыдную для сана их жизнь, закидывая меня письмами своими и отдавая все то моему якобы в их фамилии недоброжелательству» [713].

В сентябре (28) 1804 года последовало высочайшее повеление, по которому все уделы грузинского царского дома причислены навсегда к казенным имениям, и получаемые с них доходы обращены в общий состав грузинских доходов. Мера эта распространена и на все имения царевичей, бежавших из Грузии; царевнам же, оставленным мужьями, повелено производить каждой по 1200 р. Государственный совет, основываясь на таком повелении и признавая существенно неудобным, чтобы кто-либо из царского дома оставался в Грузии, находил необходимым устроить таким образом их участь, чтобы царевичи и царевны уничтожили раз навсегда свои замыслы и знали, что они не возвратятся в Грузию никогда. Для этого необходимо было укоренить, или, так сказать, привязать и сроднить их с интересами России, что, по мнению совета, достигалось приобретением им недвижимых имений внутри государства. Сравнивая доходы с уделов царской фамилии в Грузии с тем содержанием и пенсионами, которые царицы, царевичи и царевны получали в России, оказалось, что Россия переплачивает ежегодно собственных денег 59 692 руб. Государственный совет полагал, что каждому из членов царского дома необходимо назначить имение, «соразмерно не только количеству доходов, кои в Грузии они с уделов получали, но и настоящему положению их издержек, достоинству державы, коей они покорились, и, наконец, будущим их выгодам и возможности основывать дома их в России»[714].

Ввиду последнего предположения, Государственный совет положил объявить царевичам о невозможности им возвратиться в Грузию, пожаловать им имения в России и положить правилом, чтобы они устроили их «прочным образом», для чего и продолжить на пять лет получаемые царевичами пенсионы, оставляемые им собственно для устройства вновь пожалованных имений[715]. Император Александр утвердил мнение Государственного совета, но с тем только условием, чтобы царевичи сами себе купили имения, как частные лица, «поелику государь не намерен от своего имени жаловать их деревнями [716].

Манифестом 12 сентября 1801 года грузинское дворянство сравнено в преимуществах с русским. Тогда же были составлены и высочайше утверждены правила для дворянских выборов и обязанностей предводителей, на основании существовавших русских постановлений, с весьма малыми изменениями, сообразными с обычаями и духом народа[717]. Князь Цицианов, долго вникая в склонность народа и степень восприимчивости им образа русского законодательства, убедился, что грузины, привыкшие к деспотической власти, нескоро оставят те свойства, которые рождает в характере народа воля единоначальная и безграничная, не обузданная ни справедливостью, ни добродетелями.

«Вникая в нравы грузинского народа, – писал князь Цицианов[718], – усматриваю я из частных опытов, что всякое образованное правление до времени останется в Грузии без действия. Природа, определившая азиатские народы к неограниченной единоначальной власти, оставила здесь неизгладимую печать свою. Против необузданности и упорства нужны способы сильные и решительные. Кротость российского правления почитают они слабостью и, разными пронырствами укрываясь от гонения законов, хвастают ненаказанностью порока. Сколько препон в судопроизводстве гражданском! Сколько странных распрей между князьями грузинскими и капитан-исправниками единственно оттого, что они привыкли размерять важность начальства по важности лица, ими повелевающего; что слово закон не имеет для них никакого смысла и что они стыдятся повиноваться капитан-исправнику, родом и чином незнатному.

Для них все ново, для нас все странно; недостаток переводчиков усугубляет затруднение; судья и проситель не понимают друг друга, и оба остаются недовольными».

Главнокомандующий убедился, что к обузданию народа грубого мгновенный переход власти от мер решительных и жестоких к кротким законам производил противное действие, какое бы он имел на образованное государство. Судопроизводство со всею формальностью русского законоположения и его медленностью было дико для грузинского народа, не вселяло к себе никакой его доверенности, и все обитатели искали суда и расправы у одного только главноуправляющего, то есть у верховного лица, сообразно прежнему обычаю. Закоренелые предрассудки заставляли жителей со всех мест Грузии стекаться в Тифлис, и хотя главноуправляющий, резолюциею на прошении, отсылал просителя в суд, но тот, вовсе не являясь туда, вторично обращался к главноуправляющему с тою же просьбою и довольствовался его решением, даже и тогда, если бы оно заключалось в двух словах: прав он или виновен?

Цицианов, приняв все это в соображение, представил на утверждение императора краткую записку о переменах в составе грузинского правительства, «за необходимо нужными мною почитаемых, для доставления жителям скорейшего производства дел, отъемля от них те благотворные препоны, которые в европейском законоположении составляют целость держав и охранение собственности, а для них представляются загадками, коих медленное разрешение выводит их из терпения и вместо благодарности производит единый ропот. Сколь ни справедливо и то уважение, что нужно когда-либо сблизить нравы с российскими узаконениями, но дабы совершенно успеть в сем предположении, я думаю, что законы долженствуют изгибаться по нравам, ибо сии последние едиными веками, а не насильственными способами преломляются». Для возвышения и приведения в уважение уездного начальства князь Цицианов предложил над властями уезда, остающимися при прежних правах и обязанностях, поставить главного начальника под названием окружного, в чине 6-го или 7-го класса. Власть окружных начальников в уезде должна была простираться на земскую и городскую полиции, как равно и на судопроизводство уездного и нижнего земского судов, в которых он должен был быть председателем. Уездные места должны выполнять безотлагательно все предложения окружного начальника, но имеют право, в случае его противозаконных действий, входить с представлениями в верховное правительство, к правителю Грузии или главноуправляющему. Также и коменданты городов, в случаях, требующих скорого разрешения и особой важности, могут относиться прямо к правителю Грузии или главноуправляющему. Апелляции на решения окружного правления, по части уголовной и судной, поступают в экспедицию суда и расправы, по земской и городской полиции, в исполнительную, а по сборам доходов – в казенную экспедиции. Экспедиции уголовная и гражданская, по представлению князя Цицианова, соединены в одну, под названием суда и расправы. К моуравам при иноплеменных народах, вместо помощников, определено по одному переводчику. Вместо полицеймейстеров или нацвалов в городах, назначаемых по выбору дворянства, на основании штата о Грузии, предоставлено главноуправляющему избирать их по его благоусмотрению. Для облегчения просителей, не знающих русского судопроизводства и часто ошибками и неведением форм теряющих свое право, дозволено подавать прошения во все присутственные места не по форме, а на своем природном языке. Сбор за гербовую или, вместо ее, за простую бумагу отменен; наконец, суд по форме, как слишком затруднительный для обывателей Грузии, не знающих ни языка, ни законов русских, подающий поводы к злоупотреблениям, до времени также оставлен[719].

Далее князь Цицианов во всеподданнейшем представлении изъясняет:

«Предмет предлагаемой мною перемены состоит в том, чтобы стеснить все члены правления и приблизить их к средоточию власти таким образом, что по наружности правление останется в том же виде, а в самом существе получит более деятельности. Окружные начальники, имея над уездами своими, так сказать, власть полномощную, постепенно станут внушать дворянству и обывателям к себе уважение, и когда дела потекут обыкновенным порядком, тогда удобно будет положить им известные пределы или вовсе их уничтожить. А между тем расширение власти, основанной на правосудии, должно произвести самые благотворные для грузинского народа действия, приучая оный в порядку и повиновению и чтоб невинный и преступник не укрывались от гнева сильных чрез постыдные коварства и подаяния.

Хотя сии частные перемены отвратят некоторые недостатки по правительству грузинскому, придав течению дел надлежащую деятельность, толико с нравами азиатскими сообразную, но утверждение оных недостаточно будет удовлетворять в полной мере желаемой цели, доколе не распространится также и власть главноуправляющего Грузиею, который, будучи обременен управлением трех пограничных губерний и нередко воинскими движениями, может и должен делать нужные по всем частям распоряжения. Он никогда не успеет в отправлении требуемого обыкновенным порядком письмоводства; а тем паче в Грузии, где случай, обстоятельства и дела представляются в новом виде и требуют неотлагательного решения.

Вследствие чего я полагаю мнением моим увеличить власть главноуправляющего Грузиею, на таком основании, чтобы, в соотношении с ним, все присутственные места были на тех же правилах, на каковых поставлена, высочайшим утверждением о губерниях, власть губернаторов относительно губернского правления, то есть всякое повеление выполнять немедленно, а буде оное противно законам, то присутственное место о мнении своем доносит министру внутренних дел».

В заключение князь Цицианов просил государя о назначении в окружные начальники людей, службою своею и бескорыстием известных, «дабы расширение власти, в пользу поспешнейшего течения дел, могло тем действительнее достигнуть предначертанной цели».

Высочайшим указом Правительствующему сенату от 13 мая 1805 года представление князя Цицианова о реформе правительства грузинского утверждено, с прибавлением в казенную экспедицию еще одного члена по экономической части[720], и того, что сроки по судопроизводству остаются сообразно установленному порядку в русских законоположениях[721].

По представлению же князя Цицианова высочайше повелено: преступников, приговоренных сентенциями верховного грузинского правительства к наказанию кнутом и ссылке в Сибирь, наказывать шпицрутенами и отсылать на грузинские рудные заводы[722].

Еще в начале 1803 года сделано было высочайшее распоряжение, чтобы чиновники, поступающие на службу в Грузию, были избираемы сколь можно лучшие, с поручительством их главных начальников в хороших способностях и добром поведении. В случае же, если они впоследствии не оправдывали данных им аттестатов, то высылались на прежнее место на счет аттестовавших их лиц.

Для привлечения хороших чиновников на службу в Грузию и вознаграждения за жизнь, лишенную всех удобств, по ходатайству князя Цицианова были дарованы служащим в Грузии следующие преимущества: 1) при вступлении в службу награждать следующим чином; 2) получившие чины должны по крайней мере прослужить один год с прибытия на место; 3) в противном случае остаются в прежнем чине; 4) кто прослужит четыре года и пожелает выйти в отставку, то, сверх узаконенного производства в течение сего времени за отличие и по выслуге, давать следующий чин; 5) кто, прослужа четыре года, остается на месте, то считать время его будущей службы в половину положенного к производству; 6) указ 1801 года о неопределении лиц к должностям выше или ниже одного чина на Грузию не распространялся. Все сии преимущества простирались только до чина статского советника.

Еще более важное преобразование в правительстве Грузии произвел князь Цицианов представлением своим государю от 28 февраля 1805 года, которым всеподданнейше изъяснил, что до приезда своего в Грузию сам ходатайствовал о соединении в особе правителя Грузии гражданской и военной власти, но теперь, временем и опытом убедившись, что устройство царства, введение новых постановлений и судопроизводства, вместе с затруднительным изучением обычаев народа, привыкшего повиноваться не закону, а власти одной особы, требуют неусыпного занятия гражданскими делами без отвлечения к другим, он находил необходимым иметь в Грузии особого правителя по гражданской части.

Таким образом, князь Цицианов старался постепенно исправлять управление краем, более приноравливая его к обстоятельствам, характеру и духу народа. К сожалению, он, так хорошо знавший дух и характер азиятцев, не оставил мнения о полной системе управления, какое бы должно ввести между сими народами, подобно тому, какое изложил для управления Кабардою. Кажется, основная мысль его в этом случае была та, чтобы оставлять владетелей при мнимом их владении, в совершенном подданстве России и на выгодных для нее условиях, избавляя тем империю от издержек, потребных для введения русского управления. Этой системе он следовал при всех присоединениях ханств и княжеств, трактатами поступивших в подданство России[723].

Рассмотрим основания этой системы с той точки зрения, с какой смотрел князь Цицианов, глубоко изучивший свойства прежнего правления, нравы и понятия туземцев. Он оставлял владетелей в прежнем их отношении к поданным, но самих подчинял присмотру начальников русских гарнизонов, находившихся в каждом владении, будто бы для защиты земли от соседей.

Он старался внушить владетелям, что несоблюдение условий трактатов неминуемо повлечет отрешение их от управления ханствами, и для того, чтобы они не могли отговариваться незнанием русских законов, сделал из них выписку о наказаниях изменников. В Грузии же с этою целью было сделано распоряжение, чтобы священники в своих церквах каждое воскресенье и праздник, а в мечетях ахуны и муллы при молитвах читали своим прихожанам уголовные законы, с тем чтобы никто из жителей неведением их не мог отговариваться. Для лучшего же ознакомления народа с русскими законами приказано было читать их: моуравам – в своих моуравствах, капитан-исправникам – в деревнях и комендантам – в городах. От дворян и грамотных отбирались подписки в знании ими законов[724].

Сделав подобные же выписки и для мусульманских провинций и приспособив их слог к понятию азиятцев, князь Цициа-нов препроводил эти выписки к министру иностранных дел, с тем что если признаются в цели своей полезными, то чтобы управляющий министерством послал каждому из владетелей по одному экземпляру таких выписок.

Впоследствии, по кончине князя Цицианова, извлечения эти были препровождены к преемнику его графу Гудовичу, но оставлены им без употребления.

Оставляя владетелям право производить суд и расправу по обычаям страны, князь Цицианов сделал это потому, что русское правление не могло быть тотчас привито к народу дикому, но должно быть вводимо с благоразумием постепенно, в продолжение нескольких десятков лет.

«Сближение новопокоряющихся народов с нравами российскими, – писал он князю Чарторижскому[725], – не может совершиться от позволения ежегодно возить дань в Санкт-Петербург [726], потому что нравы и обычаи так легко не приобретаются и не переменяются, и шестимесячное пребывание персиянина в Санкт-Петербурге недостаточно переменить в нем склонность к неправильному стяжанию имения; не может поселить в него любви к ближнему и истребить в нем самолюбия, коему он приносит в жертву не токмо пользу общественную или пользу ближнего, но нередко и самую жизнь сего последнего, буде он его слабее, ни о чем так не заботясь, как о собственной своей пользе и прибытке. Разность веры много препятствует магометанину подражать нашему обычаю и нраву; и, будучи воспитан в правилах своей веры, он приучается от младых ногтей презирать все то, что идет от христиан, почитая нас врагами своей религии, а у врага непросвещенный человек никогда перенимать не станет. Если же татары края сего влекомы больше собственными побуждениями к нам, нежели к персидским владельцам, то не от чего иного, как оттого, что собственность их и личность обеспечена, глаза его, нос и уши могут оставаться до смерти его при нем.

К тому же и силу российских войск видели, и сие последнее есть та единственная пружина, которою можно как содержать их в должных границах благопристойности и благоустройства, так и быть уверену, что здешний житель ищет и искать всегда будет сильного себе в покровители. Доказательством сему послужит следующее: когда предместник мой, приехав в город Сигнах, послал к белоканцам с предложением, чтобы они нам покорились, тогда они отвечали: покажи нам свою силу, тогда и покоримся. Ответ известный во всей Грузии. В азиятце ничто так не действует, как страх, яко естественное последствие силы.

Итак, по мнению моему, ожидая при помощи Божией перемены нравов и обычаев азиатских, с переменою целых и нескольких поколений, хоть на 30 лет, страх, строгость, справедливость и бескорыстие должны быть свойствами или правилами здешнего народоправления. В течение сего времени стараться вводить кротчайшие нравы и любовь к ближнему, а потому и к общему благу, но не иными какими способами, как щедрыми наградами тех, кои что-нибудь сделают к общей пользе. Чиновники магометанской религии, как ни жадны к деньгам, но и честолюбивы, а потому их можно награждать серебряным или золотым пером в шапку с надписью по приличию: важные же их услуги награждать можно освобождением от телесного наказания, но первоначально надлежит обвестить с позволения хана и через него те статьи, кои правление желает ввести в большое употребление; например, кто сколько сделает шелку или снимет пшеницы, тому назначить оное награждение».

Оставляя владения, вступавшие в зависимость России, в положении, мало различествовавшем от прежних их учреждений, князь Цицианов действительно устранял от империи не только огромные издержки на содержание своего правления, но и отклонял те важные неудобства, которые должны были родиться от недостатка чиновников, обоюдного незнания языков, неимения переводчиков, а всего более от применения образованной администрации к духу и характеру дикого азиатского народа.

Дани, наложенные на владения, не могли бы покрыть издержек, сопряженных с учреждением в них русского правления. Они и налагались не с целью иметь из того выгоды, но для выражения тем, по азиятскому обычаю, знака зависимости. Выгоды приобретались из других последствий подданства. Кроме целей военной и политической, расширять пределы, опирая их на безопасные естественные границы: Кавказский хребет, моря Черное и Каспийское и реки Куру и Араке, еще представлялись виды торговые, с учреждением между портами двух морей, совершенно безопасного сообщения караванами.

Относительно даней император Александр выразил свое желание, чтобы они налагались единственно в залог подданства и убедили край, что Россия не нуждается в них, как источниках своего обогащения, а налагает их единственно для того, чтобы употребить на пользу самих жителей. Петербургский кабинет находил необходимым, за удовлетворением ханов и владельцев жалованьем, остальные доходы употреблять на нужды тех жителей, с которых они собирались. Преследуя ту единственную цель, по которой все вновь приобретенные, разнохарактерные владения должны составить одно неразрывное целое с Русскою империею, министерство желало, чтобы доходы были обращены на устройство таких заведений, польза от которых могла бы распространяться не только в одном месте, но и на окрестности; чтобы она могла быть ощутительна для всего края, как, например, устройство дорог, дающих средство к свободному сообщению между разными ханствами и владениями[727].

Имея в виду разнообразие промышленности и источников доходов и не желая обременять покоренного населения, наше правительство предполагало собирать с жителей подать деньгами, изделиями или естественными произведениями, сообразно тому, чем богата каждая провинция и какими произведениями она наиболее славилась[728]. С Карабага, например, брали дань лошадьми, а с Шеки шелком. «Нет в Азии владельца, – писал князь Цицианов, – который бы мыслил, что Российская империя имеет при взимании дани в виду столь малые способы для приращения своих доходов и тем паче что вообще и единогласно все обитатели края сего, не переставая дивиться богатству России, говорят, что русские в Грузию золото возят арбами и вьюками, а потому насчет сего с их стороны заключения, они, видя повсюду изобилие и щедрость, никогда и помыслить того не могут».

В отношении количества взимания дани изделиями или естественными произведениями главноуправляющий сделал замечание: что по быстрой изменчивости благосостояния персидских ханств невозможно принимать положения их в прежние года за основание к определению богатства настоящего времени. После смерти шаха Надира преемники его воцарились на самое короткое время, потому что богатство каждого хана, давая ему возможность содержать более или менее войска, давало тем поверхность над другими, и шахское достоинство переходило из рук в руки, всегда к сильнейшему.

Россия не могла отделять большего числа войск для постоянного ограждения Кавказской линии, и потому выгоды ее требовали поддерживать беспрестанные домогательства ханов шахского достоинства и таким образом не давать усиливаться одному лицу, могущему сделаться опасным для русских границ, слабо защищенных с той стороны. Этой системой Россия руководствовалась в делах Персии до императрицы Екатерины Великой. По причине беспрерывных смут и войн ханства не остаются в одинаковом положении относительно своего богатства, изделий и естественных произведений, уменьшающихся часто от угона неприятелем большей части народонаселения, часто от опустошения целого края. Так, например, богатство Карабага составляла некогда отличная порода лошадей, славившаяся во всем свете и исчезнувшая вместе с губительным нашествием на Карабаг Аги-Магомет-хана. Шекинское ханство хотя и тогда обильно было шелком и можно бы, вместо денег, обложить его этим продуктом, но в исполнении этого возникло другое затруднение: «Кто может исчислить, – говорит князь Цицианов, – персидские обманы, бесстыдство, коварство и самую измену, с грудным молоком в ханов здешних вливаемые! Требуя шелком приношение от Селим-хана, можно наверное ежегодно ожидать и слышать от него предлогами невзноса оного неурожай, дождливое лето, вредное для червей, стужу, повредившую тутовые деревья, и прочее. Какое же из сего обмана истекает затруднительное последствие? С одной стороны, исследование и изобличение хана, несовместное с достоинством империи; наказание же хотя выговором еще меньше прилично; с другой – он в обмане укореняется и кичится персидскою хитростью; они сим называют обман, почитая, что могут всегда обмануть европейца этою неизученною хитростью персидской. Почему я мнением полагаю, что устранение всякого повода, к обману служить могущего, есть самое полезнейшее дело и с правилами проницательности нашего министерства согласное. Джарская провинция обложена естественным той земли произведением и изделием, то есть шелком; несмотря на сие, по году в недоимке бывает и не платит иначе, как посредством понуждения штыками. Я же, потеряв генерала Гулякова, смею сказать, что не имею на кого бы мог с такою уверенностью положиться в деле понуждения. Сим же летом я отвлечен Баба-ханом, а зимою необходимым образованием Грузии, беден будучи в гражданских помощниках. Относительно же количества налога, всем известно здесь, что и они сами (джарцы) ту дань не иначе считают, как залогом только подданства, хотя всегда отговариваются невозможностью платить ее по бедности. Убавить же налога не можно потому, что я, зная умоначертание сего народа, могу удостоверить в том, что они от убавки никогда единого фунта платить не будут и выйдут совсем из повиновения и послушания».

Таковы были мысли князя Цицианова о русском правлении закавказскими владениями; таково было его мнение о духе и характере народов, их населяющих.

Примечания

1

Царь Георгий XII был женат на княжне Цициановой Марии.

2

Жизнь князя Цицианова. Москва, 1823 г. Подвиги русск. воин, в странах Кавказских, Зубова. Формулярный список князя Цицианова. Записки Тучкова (рукопись). Воен. учен. арх. Главн. штаба.

3

Записки Л.Н. Энгельгардта, изд. 1867 г., с. 164.

4

«Отдавая справедливость, – писала императрица 18 мая 1794 г. князю Н.В. Репнину, – с одной стороны благоразумным распоряжениям генерала-майора князя Цицианова, который не только отвратил изменнический умысл врагов и сохранил безвредно часть войск ему порученную; но и прочим деташементам в Литве бывшим преподал способ соединиться с ним, и потом наказал город Гродно контрибуциею, а с другой, храбрым и мужественным поступкам Нарвского пехотного полку премиер-майора Раутенштерна и артиллерии капитана Тучкова, спасших из Вильны, при бывшем там мятеже, две тысячи триста тринадцать человек нашего войска и восемь орудий полевой, да пять полковой артиллерии, а потом в целости их доведших под начальство помянутого генерала-майора князя Цицианова, пожаловали мы первому большой крест ордена нашего святого Владимира второй степени, а последних двух кавалерами военного ордена св. Георгия четвертого класса, коего знаки для доставления им при особых к ним грамотах препровождаем к вам. А сверх того повелеваем: первое, из числа взятой в Гродне контрибуции дать генералу-майору князю Цицианову шесть тысяч рублей в награждение ему от нас пожалованные. Второе, из той же суммы удовлетворить все роты, которые при внезапном на них злодейском нападении, как в Варшаве, так и в Вильне потеряли артельные повозки и деньги, истребовав о числе оных верные сведения. И наконец, третье, по таковом же собрании достовернейших уведомлений о потере, какую понесли штаб и обер-офицеры при войсках наших, в тех же местах бывших, и которая должна заменена быть насчет самих изменников, выдать всем тем штаб и обер-офицерам на заведение потерянных ими экипажей, по собственному вашему усмотрению, соразмерно убытку каждым понесенному, некоторое число денег, донеся нам в свое время об оном. Остальную же затем сумму из гроденской контрибуции взять в ваше распоряжение».

5

Рескрипт императора князю Цицианову и письмо ему же графа Кочубея от 1 февраля 1803 г.

6

Рескрипт императора князю Цицианову от 30 января 1803 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 10.

7

Впоследствии князь и наместник Кавказа.

8

От 11 октября 1803 г. Арх. Мин. иностр. дел. II, 23, 1803, № 2.

9

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 2086.

10

От 8 сентября 1802 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1.

11

В рескриптах от 3 октября 1802 г., за № 16 и 17. Арх. Мин. внутр. дел, департ. общих дел, ч. VII.

12

Письма графа Кочубея царевичам от 3 октября 1802 г. Арх. Мин. внутр. дел, департ. общих дел, ч. VII.

13

Рескрипт князю Цицианову от 26 сентября 1802 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 5.

14

В рескрипте от 26 сентября 1802 г.

15

Всепод. рапорт князя Цицианова 8 января 1803 г.

16

Высоч. повеление князю Цицианову 13 февраля 1803 г.

17

В письме канцлеру, от 12 ноября 1802 г., № 558. Арх. Мин. иностр. дел. II, И, 1802, № 1.

18

Зайсанг – родовой, наследный старшина калмыцкий и монгольский.

19

Высочайшая грамота калмыкскому народу 14 октября 1800 г.

20

Письмо канцлеру пристава при калмыкском народе Страхова 12 ноября 1802 г., № 558. Арх. Мин. иностр. дел. II, 1802. № 1.

21

О многочисленных затруднениях этих см. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1984 и 1986.

22

В рапорте от 29 ноября 1802 г., № 641.

23

Князю Цицианову 5 апреля 1805 г., № 39.

24

Предписание князя Цицианова кавказскому губернатору, 9 мая 1805 г., № 309.

25

От 8 января 1803 г. Арх. Мин. внутр. дел. Дела Грузии, ч. VIII, 15.

26

Князь Цицианов графу Кочубею 8 декабря 1802 г. Арх. Мин. внутр. дел.

27

В рескрипте от 24 декабря 1801 г. Арх. Мин. иностр. дел.

28

Из рапорта консула Скибиневского генералу Кноррингу 14 октября 1802 г.

29

Сюда прибыли чиновники: от каракайдакского уцмия Ростом-хана – Ахмет-ага, от владельца этой области Равия – Озней-бек и от табасаранского кадия Рустома – Мухамед-бек. Сверх того, получено было известие о прибытии в Кизляр, на пути в Георгиевск, чиновников: от шамхала Тарковского Уразай-бека и от владельцев Табасаранских: Сограб-бека Маасума – Нур-Магомет-бека и от Махмута – Мумсы-Загир. Бакинский хан думал прислать тогда, когда пойдет судно из Баку в Астрахань, так как сухопутно он не решался поехать, боясь хана Шемахинского. От хана Талышинского ожидался чиновник из Астрахани. От Ших-Али-хана Дербентского никто не прибыл к сроку, а прибыл гораздо позже.

30

От 21 декабря 1802 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 10, 1801–1803, № 2.

31

Князь Цицианов графу Воронцову 28 декабря 1802 г., № 242. Арх. Мин. иностр. дел.

32

Донося о сем, князь Цицианов писал, что кадий Табасаранский принял уже присягу на подданство, «и поэтому не худо ему приметить, так же как и прочим владельцам, состоящим в подданстве его величества, что подданный не может посылать к своему государю посланцев, а должен входить только с письменными прошениями». Отношение князя Цицианова канцлеру 28 декабря 1802 г., № 229. Арх. Мин. иностр. дел, 1–6, 1801–1813, № 7.

33

Донесение князя Цицианова Г. И. 8 января 1803 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1-10, 1803–1806, № 2.

34

Канцлеру от 11 апреля 1803 г.

35

«Долгом поставляю донести, – писал при этом князь Цицианов, – что под словами: «на прежних правах» заключается, по разумению посланца, и смертная казнь. Но, как упорство его устрашало меня несостоянием сего постановления, и как 1-я и 2-я статьи, повергающие город и хана бакинского в совершенное подданство, дают неоспоримое право не терпеть смертной казни, то я решился оставить сей пункт…» См. Всеподдан. pan. 31 марта 1803 г. Арх. Мин. иностр. дел. 1 – 10, 1803–1806, № 2.

36

В рапорте Г. И. от 8 января 1803 г. Арх. Мин. иностр. дел. 1 – 10, 1803–1806 гг., № 2.

37

Из записки графа В. Зубова, поданной императору. Арх. Мин. иностр. дел, 1-10. 1803–1806, № 2.

38

Высочайший рескрипт князю Цицианову 19 марта 1803 г.

39

Высочайший рескрипт от 20 марта 1803 г.

40

Письма князя Кочубея князю Цицианову 26 апреля 1803 г. Арх. Мин. внутр. дел по департаменту общих дел. Дела Грузии, ч. II.

41

От 26 марта 1803 г. Т. А. К. Н.

42

Рапорт князя Цицианова Г. И. 19 июля 1803 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1-10, 1803–1806, № 2.

43

Депеша канцлера князю Цицианову от 23 сентября 1803 г. Арх. Мин. иностр. дел.

44

Журн. Госуд. совета 1 сентября 1802 г. Арх. Мин. внутр. дел по департ. общих дел. Дела Грузии, ч. II.

45

Письмо царицы Дарьи от 30 августа 1802 г. Арх. Мин. внутр. дел. Дела Грузии, ч. VII.

46

Письмо ее же князю Куракину от 22 августа 1802 г. Арх. Мин. иностр. дел, II – 7, 1801, № 2.

47

Обе императрицы также писали, что им будет весьма приятно видеть царицу Дарью в Санкт-Петербурге. См. Арх. Мин. внутр. дел. Дела Грузии, ч. VII.

48

Отношение графа Кочубея князю Цицианову от 21 декабря 1802 г. Арх. Мин. внутр. дел.

49

Письмо князя Цицианова царице Дарье 27 декабря 1802 г. Арх. Мин. внутр. дел по департ. общ. дел, ч. VII, 81.

50

Рапорт князя Цицианова Г. И. 28 декабря 1802 г.

51

Письмо Коваленского к князю Цицианову 2 января 1803 г., № 6. Арх. Мин. внутр. дел, ч. VII, 68.

52

Письмо царицы Дарьи князю Цицианову 2 января 1803 г. Арх. Мин. внутр. дел, ч. VII, 67.

53

От 2 января 1803 г. Арх. Мин. внутр. дел.

54

Рапорт князя Цицианова Г. И. 10 января 1803 г. Арх. Мин. внутр. дел. Дела Грузии, ч. VII, 58.

55

См. А. К. К., т. II, № 593 и 594.

56

Там же, № 14.

57

От 27 февраля 1803 г. Арх. Мин. внутр. дел, ч. VIII, 30.

58

Всепод. рапорт князя Цицианова 27 апреля 1803 г. Арх. Мин. внутр. дел, ч. VIII, 47.

59

Указ князю Цицианову 31 марта 1803 г. Там же, 33.

60

Отнош. графа Кочубея герольдмейстеру Грушецкому 3 июля 1803 г., № ЗОЮ. Там же, 68.

61

Рапорт князя Цицианова Г. И. 10 февраля 1803 г. Арх. Мин. внутр. дел. Дела Грузии, ч. VII, 89.

62

Письмо Татулы князю Цицианову 20 апреля 1803 г. Арх. Мин. внутр. дел. Дела Грузии, ч. II, 304.

63

Надпись царицы от 22 апреля 1803 г. Там же.

64

В мнимом письме этом царица Дарья говорила, что, узнав о понуждении ее князем Цициановым выехать в Россию, получила сильный припадок болезни, «повергнувшей меня в лишение чувств. О чем услышав, вы (Коваленский добавляет своею рукою: «по приглашению католикоса») приехали меня навестить и нашли меня пришедшею несколько в себя, но говорить с трудом я могла, сказала, однако ж, вам, что в таком болезненном состоянии, когда не могу передвинуться, хотят силою меня везти. Вы, видевши меня в совершенном расслаблении, подавали утешение в сих словах: успокойтесь и не огорчайтесь, я не думаю, что в сей тяжкой болезни употребили бы над вами силу. По христианской совести уверяю всех, что более сего ничего вы не говорили. Что же касается до рукописания в превратном виде слов сих, которое к князю было представлено, а от него ко мне прислано, то клянусь по истине, что подписала я оное из единого страха против воли моей (письмо это помечено 23 апреля. См. Арх. Мин. внутр. дел, дела Грузии, ч. II, 317).

65

Князю Цицианову 28 апреля 1803 г. Там же, 309.

66

Рапорты князя Цицианова от 10 января и 19 февраля 1803 г. Воен. учен. арх.

67

Рескрипты императора князю Цицианову 30 января и 7 марта 1803 г.

68

Письмо князя Цицианова к Кочубею 28 декабря 1802 г. Арх. Мин. внутр. дел, ч. VII, с. 79.

69

Письмо царевича Александра князю Чавчавадзе 5 декабря 1802 г. Акты Кавк. арх. комиссии, т. II, с. 151.

70

Письмо царевича Давида князю Цицианову 11 февраля 1803 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 173, № 328.

71

Письмо Лазарева князю Цицианову 23 февраля 1803 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 70, № 114.

72

Рапорт князя Цицианова Г. И. 23 февраля 1803 г.

73

«Восемнадцатого числа февраля на девятнадцатое, – писала она, – в самую полночь, наехал с воинскою командою на спящих царевичей и, захватив их силою войска, как бы хищных разбойников, отправил в дорогу, не дав времени ни одеться, ни обуться и не вняв гласу молений их приостановить до рассвету, для распрощания со мною, матерью их. На собственную же просьбу мою об оставлении их на самое кратчайшее время получила от него грубый и угрозительный ответ, что и меня отправит в таком же виде, как и сих царевичей» (письмо от 27 февраля 1803 г. Арх. Мин. внутр. дел, ч. VII).

74

Письмо князя Цицианова графу Кочубею 11 апреля 1803 г. Арх. Мин. внутр. дел, ч. VII, 164.

75

Предписание князя Цицианова 19 февраля 1803 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 112.

76

Рапорт князя Цицианова Г. И. 26 февраля 1803 г.

77

Обвещение 26 февраля 1803 г.

78

Предписан, князя Цицианова начальникам отрядов от 26 февраля 1803 г., № 349–352.

79

Письмо царевича Юлона князю Цицианову 16 февраля 1803 г., Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 124, № 208.

80

От 26 февраля 1803 г.

81

Кажется, намек на закрытый экипаж, в котором их отправили в Россию. Прим, редак. Актов Кавк. археогр. комиссии.

82

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 210.

83

Письма князя Цицианова царевичу Юлону от 20 и 22 марта 1803 г., № 12 и 13. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 127.

84

От 22 марта 1803 г.

85

Допросы участникам. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 116, № 201.

86

См. черновой рапорт князя Цицианова Г. И. Арх. Мин. внутр. дел, ч. II, с. 318.

87

Князь Цицианов графу Кочубею 27 апреля 1803 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 115, № 199.

88

Письмо князя Цицианова Тучкову 19 апреля 1803 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, ст. 111, № 188.

89

Предписание Тучкову 19 апреля 1803 г., № 747, и полковнику Протопопову, № 749. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 111.

90

Рапорт Душетск. капит. – исправ. князю Цицианову 4 мая 1803 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 200.

91

«Государь император, – писал министр внутренних дел гр. Румянцев, – во внимание к добродетельному подвигу и примерной сыновней привязанности грузинского царевича Михаила, убедительно просившего о прощении родительницы его царицы Марии, и полагая, что восьмилетнее пребывание ее в Белогородском женском монастыре довело для принесения Господу Богу покаяния в заглаживание преступления, в коем она была обвиняема, высочайше даровал ей свободу, изъявив, согласно убедительным просьбам и усердному ходатайству сына ее царевича Михаила, высокомонаршее соизволение свое на то, чтобы царице Марии с находящимся при ней семейством иметь пребывание в Москве (отношение министра внутренних дел от 25 июня 1811 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1–7, 1803, № 6).

92

Предписание князя Цицианова генералу Лазареву 14 декабря 1802 г., № 111.

93

Рапорт Лазарева князю Цицианову 9 января 1803 г., № 13 и 10 января, № 15.

94

Рапорт Гулякова князю Цицианову 16 и 17 февраля, № 33 и 34.

95

Предписания Гулякову 4 и 9 февраля, № 228 и 233. Всеподдан. pan. князя Цицианова 9 февраля.

96

Предпис. Гулякову 21 февраля, № 304.

97

Рапорт Гулякова князю Цицианову 2 марта 1803 г., № 66.

98

Всего было: пехоты 1482 челов., 8 орудий, 210 казаков, 113 нестроевых, 500 челов. грузинской конницы и 4000 грузинской пехоты (см. журнал полковника Дренякина). В деталях отряд этот состоял: Кабардинского мушкетерского полка 2 батальона, штаб-офицеров 4, обер-офицеров 27, унтер-офиц. 57, рядовых 798, нестроевых 36; Тифлисского мушкетерского полка гренадерский батальон: ген. 1, штаб-офиц. 1, обер. – офиц. 12, унт. – офиц. 20, рядов. 333; 9-го артиллерийского батальона: штаб-офиц. 1, обер-офиц. 4, фейерверкеров 11, рядов. 17, готлангеров 25; донских полков: Ефремова – штаб-офиц. 3, обер-офиц. 1, урядников 2, казаков 100; Тарасова – штаб-офиц. 2, обер-офиц. 2, урядников 2, казаков 59; Щедрова – штаб. – офиц. 2, обер-офиц. 1, казаков 20 (рапорт князя Цицианова Г. И. 8 марта).

99

Во время перестрелки ранено 6 челов. Из грузин убит 1 и ранено 5 челов. Рапорт Гулякова князю Цицианову 5 марта, № 65.

100

При взятии укреплений и селения с нашей стороны убито 7, ранено 33; у лезгин отбито 6 знамен, убито 500 челов. и взято в плен: 2 грузинских князя и лезгин 44 мужчины и 92 женщины.

101

Генералу Гулякову от 12 марта 1803 г., № 422.

102

От 21 марта 1803 г.

103

Письмо Гулякова князю Цицианову 24 марта 1803 г.

104

Предписание Гулякову от 25 марта 1803 г.

105

Ему же от 12 марта 1803 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1–3, 1803–1807 гг. № 6.

106

Рапорт князя Цицианова Г. И. 15 апреля 1803 г. Арх. Мин. Иностр. дел, 1–3, 1803–1807 гг. № 6.

107

«Наложенная, – писал князь Цицианов императору Александру, – на Джарские вольные общества ежегодная дань шелком тысяча и сто литр на тифлисский вес, составляющих 220 пуд. российских, расчислена мною в два срока, для удобнейшего доставления, и, заключая по обширному шелководству, главнейшей отрасли их промышленности, полагаю, что не может быть для них отяготительною, ибо, по собственному показанию поверенных, утвердивших сие постановление, население Джарской провинции простирается до 80 т. домов, состоящим в 29 селениях, из коих шесть знатнейших, а другие к ним приписанные и от них зависящие».

108

Во всеподданнейшем рапорте от 15 апреля 1803 г.

109

Обвещение грузинскому народу 5 мая. Т. А. К. Н.

110

Рапорт князя Цицианова Г. И. 5 мая 1803 г. Моек. Арх. инспек. департ.

111

Высоч. рескрипт князю Цицианову 23 мая 1803 г. Арх. Мин. иностр. дел. 1-13, 1803-7, № 6.

112

Он был сын Кация II и владел Мингрелиею с 1789 по 1804 г. См. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. I, № 113.

113

Письмо имеретинского царя Соломона графу Гудовичу в феврале 1795 г. Геогр. воен. арх., всеподдан. журнал донесений.

114

От 16 апреля 1803 г.

115

См. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 897, с. 452 и № 899, с. 453.

116

От 6 июня 1803 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 902.

117

Граф Воронцов князю Цицианову 5 августа 1803 г.

118

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, 688 и 903.

119

В рескрипте от 23 мая 1803 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, 1803–1806, № 9.

120

От 26 июня 1803 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II.

121

От 21 августа 1803 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 908.

122

Всеподдан. рапорт от 27 октября. Арх. Мин. иностр. дел, 1–7, 1803–1807, № 57.

123

Рапорт полковника Майнова 4 января 1804 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 913.

124

Высочайший рескрипт от 20 марта 1804 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1–7, 1803–1807, № 5.

125

Чарторыйский князю Цицианову 20 марта 1804 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1–7, 1803–1807, № 5.

126

Письмо канцлера царице 6 декабря 1802 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1-10, 1802–1814, № 2.

127

Прошение царицы 23 января 1803 г. Там же.

128

Рескрипт князю Цицианову 23 февраля 1803 г. Там же.

129

Рапорт князя Цицианова государю императору 9 апреля 1803 г. Арх. Мин. внутр. дел. Грузинские дела, ч. II.

130

Предписание Броневскому 30 апреля 1803 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 699.

131

Всепод. рапорт князя Цицианова 27 июня 1803 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1—10, 1802–1814, № 2.

132

На покупку вещей для одеяния царевича, именно:

За кусок коленкору 13 руб., за два куска персидского шарбату 26 руб., за кусок китаи с цветками 8 руб., за три куска китаи без цветов 18 руб., за синюю шаль на кушак 40 руб., за три куска дараи 27 руб., за саблю 150 р., за сукно на три кафтана 52 руб. 94 к., за кусок парчи 40 рублей.

Итого 173 червонц. 2291 руб. 60 коп.

Подарена царевичу лошадь сивая с турецким серебряным убором и таким же серебром набранным чепраком, присланная мне (то есть князю Цицианову) в подарок от карсского паши, счисляющаяся по приходной о подарках книге казенною (см. pan. князя Цицианова Г. И. 27 июня 1803 г., № 23).

133

Рескрипт 2 августа 1808 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1—10, 1802–1814, № 2.

134

Письмо Соломона Г. И. 22 мая 1803 г. Отношение князя Цицианова графу Воронцову 12 июня 1803 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 347.

135

Рапорт князя Цицианова Г. И. 12 июня 1803 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1-10, 1802–1814, № 2.

136

От 9 августа 1803 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1—10, 1802–1810 гг., № 3.

137

Письмо Дадиана князю Цицианову от 21 августа.

138

От 31 августа 1803 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 10, 1803–1811, № 4.

139

См. с. 89.

140

Отношение князя Цицианова канцлеру 31 июля 1803 г., № 584. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 10, 1803–1811, № 4.

141

Рапорт князя Цицианова государю императору 31 августа. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 10, 1803–1811, № 4.

142

Из письма Дадиана князю Цицианову 21 августа.

143

От 3 августа 1803 г.

144

Письмо это писано по первому известию, а потому и приведенные факты не совсем верны.

145

Письмо Соломона князю Цицианову 1 октября 1803 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 717.

146

Отношение графа Воронцова князю Цицианову 15 сентября 1803 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 716.

147

Князю Цицианову 23 декабря 1803 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, 1803–1806, № 9. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 726.

148

Конфиденциальная записка от 18 января 1804 г. Арх. Главн. шт. в Санкт-Петербурге.

149

Проект ноты от государственного канцлера к имеретинскому послу 24 декабря 1803 г. Арх. Мин. иностр. дел.

150

В рескрипте от 26 октября 1803 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 10, 1803–1811, № 4.

151

Рапорт князя Цицианова Г. И. 12 сентября 1803 г. Т. А. К. Н.

152

В собственноручн. письме от 19 мая 1803 г. Арх. Мин. внутр. дел. Дела Грузии, ч. II, 419.

153

То же от 6 мая 1803 г. Там же, ч. II, 185.

154

От 6 мая. Арх. Мин. внутр. дел. Дела Грузии, ч. II, 185.

155

Там же, ч. II, 419.

156

Рапорт князя Цицианова Г. И. от 27 октября 1803 г.

157

Арх. Мин. внутр. дел. Дела Грузии, ч. II, 125.

158

Письмо царевича Александра Г. И. 1 июля 1803 г. из Тавриза. Арх. Мин. внутр. дел, ч. VII, 265. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 157.

159

Письмо царевича Александра князю Цицианову 10 июля 1803 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 158, № 285.

160

Рассказывают, что невозможность исполнения духовных христианских обязанностей была особенно тягостна для царевича Александра, и он несколько раз готов был покориться и ехать в Россию. Нам рассказывали очевидцы, что после последней персидской кампании царевич получил от нашего правительства новое приглашение отправиться в Россию. Ему обещано прощение, 10 000 руб. ежегодной пенсии и казенная квартира. Переговоры по этому делу шли успешно до тех пор, пока Александру не сказали, что ему дана будет казенная квартира. Едва только царевич услыхал об этом, как наотрез отказался ехать в Петербург. «Я знаю, – сказал он, – что значит у вас казенная квартира. Это тюрьма, в которой содержат преступников». И переговоры были прерваны (из рассказов Ширмазана Вартанова, лично знавшего царевича).

161

От 31 августа 1803 г.

162

От 5 июня Хроникона 491 (1803 г.). Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 161.

163

Письмо князя Цицианова царице Дарье 10 сентября 1803 г.

164

Письмо 5 октября 1803 г. Арх. Мин. внутр. дел, ч. VII, 261.

165

Перевод письма царицы Дарьи князю Цицианову 11 сентября 1803 г.

166

Письмо князя Цицианова царице Дарье 15 сентября 1803 г.

167

Предписание от 16 октября 1803 г., № 1795.

168

Рапорт князя Цицианова Г. И. 27 октября 1803 г., № 98. Рапорт ген.-м. князя Орбелиани князю Цицианову 25 октября 1803 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 102.

169

Рапорт князя Цицианова Г. И. 3 ноября 1803 г.

170

Рапорт генерал-майора Лазарева князю Цицианову 25 октября 1802 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 590.

171

Джевад-хану от 25 февраля 1803 г.

172

Всепод. рапорт князя Цицианова 16 мая 1803 г.

173

Предписание князя Цицианова моуравам от 30 июня 1803 г.

174

Рапорты князя Цицианова Г. И. 23 и 26 июня. Московский арх. инспекторского департамента.

175

Которые по неукомплектованию этого полка состояли только из 300 чел. рядовых. Рапорт князя Цицианова государю императору от 18 июля 1803 г. Московский арх. инспекторского департамента.

176

Воззвание 23 июня 1803 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1392.

177

Рапорт князя Цицианова государю императору 18 июля 1808 г. Московский арх. инспекторского департамента.

178

Народный обычай, употребляемый при клятвах.

179

Рапорт князя Цицианова государю императору 30 октября, № 441. Московский арх. инспекторского департамента. См. также: Славянин, 1827, т. I, кн. 6.

180

Рапорт князя Цицианова государю императору 3 ноября 1803 г. Московский арх. инспекторского департамента. В награду за это дело князь Цицианов испрашивал георгиевские трубы храброму Кабардинскому полку, по месяцу не раздевавшемуся.

181

Из письма кн. Андроникова к князю Цицианову 29 июля 1803 г.

182

Перевод фирмана от 29 сентября 1803 г.

183

Из рапорта князя Цицианова Г. И. 17 ноября. Московский арх. инспекторского департамента.

184

Письмо князя Цицианова государств, канцлеру от 17 ноября 1803 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, 1806 г., № 9.

185

Из письма князя Цицианова к ген. В. (Вязмитинову) от 9 декабря 1803 г. См.: Славянин, 1827, т. I, кн. 6. Рапорт князя Цицианова Г. И. от 9 декабря 1803 г. Воен. учен, арх., д. № 2416.

186

От 29 ноября 1803 г.

187

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1173.

188

В письме от 9 декабря. Славянин, 1827, т. I, кн. 6, с. 104.

189

От 11 декабря 1803 г.

190

В письме от 28 декабря 1803 г.

191

См. «Взятие Ганжи» Муханова. Московский телеграф, 1825, т. V.

192

Шефского и майора Лисаневича.

193

Сев верхом на самую большую пушку из находившихся в крепости, Джевад-хан с саблею в руках защищался до тех пор, пока не был изрублен. См. Зубова: «Подвиги русских в странах кавказск.», ч. I, с. 50.

194

См. «Взятие Ганжи» Муханова. Москов. телеграф, 1825 г., т. V.

195

Рапорт князя Цицианова государю императору 3 и 10 января 1804 г. Кавказ, 1851 г., № 61, Тифлисск. ведомости, 1829 г.

196

Из частного письма князя Цицианова от 4 января 1804 г.

197

По свидетельству Зубова, число убитых простиралось до 1750 человек. «Подвиги русских в странах кавказских», ч. I, с. 51.

198

Рапорт князя Цицианова государю императору 10 января 1804 г. Воен. учен, арх., д. № 2416. Также см. Московский телеграф, 1825 г., ч. V.

199

Письмо Мамед-Хасан-хана князю Цицианову 8 января 1804 г. Воен. учен, арх., д. № 2416 (А).

200

Собственноручным письмом от 9 января 1804 г. Там же.

201

Подчеркнуто в подлиннике самим князем Цициановым.

202

Письмо это, помещенное на с. 636 Актов Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1277, несколько отличается от подлинника, которого мы держались с буквальною точностью.

203

См.: Славянин, 1827 г., т. I, кн. XII, с. 217.

204

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 50, № 71.

205

Предложение князя Цицианова исполнительной экспедиции 3 марта 1804 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1194.

206

Московск. телеграф, 1825 г., ч. V, с. 249.

207

Рапорт князя Цицианова государю императору 10 января.

208

Высочайшее повеление 4 февраля 1804 г. и рескрипт от 9 февраля.

209

Высоч. рескрипт от 5 февраля. Санкт-Петербург. Арх. Мин. иностр. дел, 1-13, 1803–1804, № 4.

210

Рапорт князя Цицианова государю императору 10 марта. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, 1803–1804, № 4.

211

Князь Цицианов канцлеру графу Воронцову 22 февраля 1804 г., № 112. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 10, 1803–1811, № 4.

212

От 7 февраля 1804 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 367, № 734.

213

Князь Цицианов князю Чарторижскому 10 марта 1804 г. Арх. Мин. иностр. дел.

214

См. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 369.

215

Впоследствии князь и наместник Кавказа.

216

Князь Цицианов князю Чарторижскому 10 марта, № 129.

217

Рапорт князя Цицианова Г. И. 10 марта 1804 г. Арх. Мин. иностр. дел.

218

Рапорт графа Воронцова князю Цицианову 21 марта. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 10, 1803–1811, № 4.

219

Князь Цицианов князю Чарторижскому 23 марта 1804 г.

220

От 30 марта 1804 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, 1803–1812, № 7.

221

Письмо князей Абашидзе и Леонидзе к князю Цицианову от 6 апреля 1804 г. Арх. Мин. иностр. дел.

222

Перевод письма царя Соломона князю Цицианову. Арх. Мин. иностр. дел.

223

Всепод. донесение князя Цицианова от 25 апреля 1804 г. Акты Кавк. археогр. коммиссии, т. II, № 748.

224

Из донесения князя Цицианова графу Воронцову 20 апреля 1804 г. № 50. Арх. Мин. иностр. дел, 1–7, 1803–1807, № 5.

225

Письмо имеретинского царя Соломона князю Цицианову 21 апреля 1804 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, 1803–1812, № 7.

226

Письмо князя Цицианова царю Соломону 22 апреля 1804 г.

227

Письмо князя Цицианова царю Соломону того же числа.

228

В случае, если Соломон умрет бездетным, то наследство престола должно было перейти к царевичу Константину Давидовичу.

229

Из рапорта князя Цицианова Г. И. от 25 апреля 1804 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, 1803–1812, № 7.

230

Князь Цицианов царю Соломону 30 сентября 1804 г., № 393.

231

Князь Цицианов царю Соломону 30 сентября 1804 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 792.

232

От 29 мая 1804 г., № 298. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 540.

233

В собственноручн. письме графу Воронцову 12 июня 1803 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, 1803–1812, № 7.

234

Всепод. донесение от 27 июня 1804 г.

235

В собственноручн. письме от 12 июля 1803 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1-13, 1803–1812, № 7.

236

Отношение графа Воронцова князю Цицианову 8 октября 1803 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 909.

237

От 20 марта 1804 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, 1803–1812, 7.

238

Всепод. рапорт князя Цицианова 29 мая 1804 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, 1803–1812, № 7. Впоследствии было отправлено еще 30 человек на усиление первых. См. рапорт князя Цицианова от 29 июня.

239

Князь Цицианов князю Чарторижскому 25 апреля 1804 г. Там же.

240

Предписание Литвинову 18 мая 1804 г., № 234.

241

Перевод с грузинского записки Соломона.

242

Рапорт князя Цицианова государю императору 29 мая, № 10. Так в высочайших грамотах императрицы Екатерины II владетель Мингрелии назван и владетелем Лечгумским.

243

Литвинов князю Цицианову 27 июня, № 10. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 776.

244

Краткая записка о царице Анне и сыне ее Константине без месяца и числа. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 825.

245

Литвинов князю Цицианову, 11 июля 1804 г., № 33. Т. А. К. Н.

246

В письме от 29 июля 1804 г. Волконский был в то время правителем Грузии.

247

Литвинов князю Цицианову 19 июля 1804 г.

248

Литвинов князю Цицианову 27 июля 1804 г.

249

Перевод грамоты царя Соломона и князя Дадиана Литвинову 20 июля. Арх. Мин. иностр. дел, 1–6, 1802–1810, № 2.

250

Литвинов князю Цицианову 27 июля 1804 г., № 47.

251

Бывшему в то время правителем Грузии.

252

Князь Волконский князю Цицианову 10 сентября, № 246.

253

Литвинов князю Цицианову 14 сентября, № 99.

254

Литвинов князю Цицианову 12 октября 1804 г., № 107. Т. А. К. Н.

255

Князю Цицианову 12 октября 1804 г., № 107.

256

Шифрованное письмо князя Цицианова Литвинову от 23 октября 1804 г.

257

Подразумевая под этим гарнизон имеретинского царя, занимавший крепости.

258

Литвинов князю Цицианову 16 октября 1804 г., № 109.

259

Князь Цицианов к Чарторижскому 29 октября 1804 г. и Литвинову 3 ноября 1804 г., № 467.

260

Князь Цицианов Литвинову 24 ноября 1804 г., № 477.

261

Князь Цицианов государю императору 30 декабря 1804 г. Арх. Мин. иностр. дел.

262

Князю Цицианову 12 ноября, № 118.

263

Литвинов князю Цицианову 12 ноября, № 118.

264

Князь Цицианов Литвинову 22 ноября, № 477.

265

Князь Цицианов Литвинову 14 ноября, № 476.

266

От 25 октября 1804 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 943.

267

Из прошения Николо императору Александру от 30 сентября 1806 г.

268

От 19 октября 1804 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 956.

269

Князю Цицианову 25 октября 1804 г.

270

От 2 ноября 1804 г., № 113.

271

См. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, 967 и 968.

272

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 992.

273

От 12 ноября, № 468.

274

Князь Цицианов государю императору, 13 декабря 1804 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1–7, 1804, № 1.

275

Литвинов князю Цицианову 10 ноября 1804 г. Т. А. К. Н.

276

См. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 422, № 824.

277

Соломону от 17 декабря 1804 г., № 492. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 419.

278

Корабль этот вышел из Севастополя в один день с кораблями «Михаил» и «Исидор», но на третий день по выходе из порта отстал от них.

279

Рапорт государю императору 30 декабря 1804 г., № 25. Воен. учен. Арх. Главн. штаба.

280

Литвинов князю Цицианову, 24 декабря 1804 г.

281

Князь Цицианов князю Чарторижскому от 25 апреля 1804 г., № 194. Арх. Мин. иностр. дел, 1—13, 1803–1812 гг., № 7.

282

Он известен был также под именем Шах-Заде, что вообще означает принца или родственника шаха.

283

Из Эчмиадзина от 27 ноября 1799, Кавказская старина, 1873, с. 95.

284

Письмо Иосифа Даниилу 1 февраля 1800 г., Кавк. старина. Под видом смирения и уступки общему желанию Иосиф говорил, что готов принять патриарший сан, хотя и сознает, что для этого он должен принести в жертву свой покой и безопасность.

285

Подробности относительно избрания Ефрема см. «Кавказскую старину», с. 99.

286

Историческая записка об обстоятельствах армянской церкви. Арх. Мин. иностр. дел, III – № 23.

287

Перевод письма армянских меликов Иосифу от 9 февраля 1800 г.

288

Архиепископу Минасу, 23 февраля 1800 г. Кавказская старина, 103.

289

От 12 апреля 1800 г., Кавказская старина, 1873 г., 148 и 149.

290

Епископ Галуст год тому назад уехал из Эчмиадзина в Турцию для сбора доходов, принадлежащих монастырю.

291

Письмо Иосифу, подписанное девятью лицами, от 31 января 1800 г.

292

В рескрипте от 16 марта 1800 г.

293

Всеподданнейшее донесение Тамары от 16 (28) июня 1800 г.

294

Записка Иосифа 27 сентября 1800 г.

295

Письмо Иосифа тайн, совет. Лошкареву от 27 сентября 1800 г.

296

Письмо Лошкарева Иосифу 2 ноября 1800 г.

297

Рескрипт Иосифу от 30 октября 1800. Арх. Мин. иностр. дел. III, 23. 1780–1801, № 1.

298

В письме от 27 декабря 1800 г.

299

Перевод письма епископов Симеона, Андреаса, Барсега и Тадеоса архиепископу Ефрему 6 апреля 1801 г. Арх. кабинета, св. 217.

300

В письме от 19 марта 1801 г. Архив Министерства иностранных дел.

301

В письме Лошкареву 11 марта 1801 г. Архив Минист. иностр. дел.

302

От 16 марта. Кавказская старина, с. 173.

303

Архив минист. иностр. дел.

304

От 29 марта 1801 г.

305

Всепод. рапорт Кнорринга 27 апреля 1801 г.

306

Надо заметить, что армяне не считают в числе патриархов Иосифа, так как он не был миропомазан.

307

Выписка из доклада о верховном патриархе армянского народа от 22 февраля 1802 г.

308

В письме от 8 мая 1801 г.

309

В письме императору от 20 мая 1801 г.

310

Письмо Тамары Кноррингу 31 мая (12 июня) 1801 г.

311

Письмо Энгеля графу Панину 7 апреля 1801 г., № 73. Арх. Мин. иностр. дел.

312

В рескрипте от 28 апреля 1801 г. Арх. Мин. иностр. дел, III, № 28, 1801 г.

313

Всепод. донесение Тамары от 3 (13) июня 1801 г. Арх. кабин., св. 267.

314

Всепод. донесение Тамары 16 (28) июня 1801 г. Арх. Мин. иностр. дел, III, № 23, 1801.

315

Письмо Тамары Кноррингу 16 (28) июня 1801 г.

316

Во всепод. донесении от 16 (28) августа. Арх. Мин. иностр. дел, III—5, 1801, № 7.

317

Записка вице-канцлеру от О. Лошкарева 17 апреля 1801 г. Арх. Мин. иностр. дел, III, № 23, 1801.

318

В рескрипте от 28 сентября 1801 г.

319

Патриарху Иоанну (Ованесу) всем армянам от 19 сентября 1801 г.

320

В письме Тамаре от 3 февраля 1802 г.

321

Грамотою от 19 мая 1802 г.

322

В грамоте от 13 мая 1802 г.

323

Письмо Григория генералу от кавалерии Обрезкову от 9 сентября 1801 г. Арх. кабинета, св. 267.

324

Ованесом (Иваном), Миною и Иоакимом.

325

В письме от 10 октября 1801 г.

326

Перерыв в подлиннике. Арх. Мин. иностр. дел, III, 23, 1801–1807, № 8.

327

Ованес (Иван) Лазарев действительно скончался 25 октября 1801 г.

328

От 29 ноября 1801 г.

329

Население Эчмиадзина знало о таких поступках Давида и следило за его поверенными. Во время церковной службы, 31 января, было замечено, что один из слуг Давида вынес под платьем какую-то вещь; то был небольшой сундучок, наполненный драгоценностями. Проследив за ним, жители монастыря видели, как сундучок был вложен в мешок, наполненный горохом, и отправлен к брату Давида. Отправившиеся в погоню остановили посланного и отобрали у него мешок, в котором оказались: святое копье, животворящее древо, украшенное камнями, три креста, украшенные бриллиантами, два золотых кадила, двое часов с драгоценными камнями, 22 перстня, 12 жемчужных четок, мешок, наполненный венециянскими червонцами, табакерка с голландскими червонцами, мешок с 2000 турецких золотых, семь фунтов жемчугу, восемь старинных книг, пять кусков атласа, зрительная труба и слиток золота.

330

Письмо Давида императору от 17 января 1802 г… Арх. Мин. иностр. дел, III, 5, 1801, № 7.

331

Письмо Кнорринга Трощинскому 9 февраля 1802 г., № 445.

332

В письме от 7 марта 1802 г. Арх. Мин. иностр. дел, гл. III, 23, 1801–1807, № 8.

333

Архиепископ Ефрем и три брата Лазаревы.

334

Письмо к императору, подписанное 40 епископами, от 2 июня 1802 г. Арх. Мин. иностр. дел.

335

В циркулярном послании к армянам. Кавказская старина, с. 191.

336

От 23 июня 1802 г. Арх. Мин. иностр. дел.

337

Григорий писал князю Соломону Аргутинскому, что «хотя о грамоте у вас будет какой слух, хотя бы и князь Куракин писал, вы не верьте, ибо все сие пустое». «Для чего вы верите письму Ефрема, – писал в другой раз Григорий, – знайте, что я получил вновь по тысяче рублей от его императорского величества и просил, чтобы грамота не на имя Даниила, а на имя Давида была издана».

338

Действительная его фамилия была Магакел, а фамилию Бегтабеков он принял по жене.

339

От 13 июля 1802 г. Ак. Кав. арх. комм., т. I, № 684.

340

На мере положить – принять решение. (Примеч. ред.)

341

Из прошения патриарха Григория императору 2 мая 1803 г.

342

Письмо Тамары министру иностранных дел от 15 ноября 1802 г. Хотя Тамара и не имел на этот случай особой инструкции, но точная воля императора была ему выражена в рескрипте от 28 сентября 1801 г. и в указе коллегии от 19 мая 1802 г.

343

Письмо Иоанна генералу Лазареву 3 декабря 1802 г. Арх. Мин. иностр.

дел.

344

Эриванскому хану от 3 декабря 1802 г. Там же.

345

Письмо князя Орбелиани Лазареву от 11 января 1803 г.

346

В письме от 15 декабря 1802 г. Арх. Мин. иностр. дел.

347

Соколов был послан в Имеретию по делу об освобождении царевича Константина и временно находился тогда в Тифлисе. Арх. Мин. иностр. дел, 1–5, № 1.

348

Письмо Соколова графу Воронцову 17 декабря 1802 г. Арх. Мин. иностр. дел.

349

Призвав в Эривань Даниила, хан имел в виду чрез него добиться восстановления Шериф-паши в Ахалцихе. Мамед обещал Даниилу признать его патриархом, если он испросит у русского правительства согласие на восстановление Шерифа. Даниил отвечал, что не может исполнить желания хана, потому что к письму своему красной патриаршей печати приложить не смеет, а если приложит черную, архиепископскую печать, то русское правительство не признает его письма действительным.

350

От 25 декабря 1802 г. Арх. Мин. внутр. дел. Дела Грузии, ч. II, 118.

351

Донесение Соколова графу Воронцову 4 января 1803 г. Арх. Мин. иностр. дел.

352

В письме от 22 декабря 1802 г., № 1106. Арх. Мин. иностр. дел, III—23, 1801–1807, № 11.

353

Рескрипт князю Цицианову от 26 сентября 1802 г. Акт. Кавк. археогр. ком., т. II, № 5.

354

Предписание Лазареву от 15 декабря 1802 г., № 9. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 534. Всеподдан. рапорт князя Цицианова 19 февраля 1803 г. Арх. Мин. внутр. дел. Дела Грузии, ч. II.

355

Письмо князя Орбелиани Лазареву 11 января 1803 г.

356

Всепод. pan. князя Цицианова 20 февраля 1803 г., № 13. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 537.

357

От 21 октября 1802 г. Арх. Мин. иностр. дел, III, № 23.

358

Письмо это написано было ранее полученного известия о предании Даниила в руки Давида, но, задержанное, оно достигло до назначения слишком поздно.

359

Графу Воронцову, в письме от 12 марта 1803 г., № 445.

360

Всепод. pan. князя Цицианова от 12 марта 1803 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1-13, 1803–1805, № 1.

361

Без числа. Арх. Мин. иностр. дел, III—33, 1801–1807, № 8.

362

Из Константинополя от 5 марта 1808 г. Арх. Мин. иностр. дел, III—23, 1801–1807, № 8.

363

Отправленный из Константинополя патриарх Григорий бежал из Карса в Тифлис и тем избавился от преследований своих противников.

364

От 10 апреля 1803 г. Арх. Мин. иностр. дел.

365

От 25 марта 1803 г.

366

Давиду, из Константинополя, от 18 сентября 1808 г.

367

Эриванскому мелику Априаму и всем жительствующим в Эривани и в окружности оного: армянскому духовенству и народам нации армянской, от 2 апреля 1803 г., № 16.

368

Прошение армянских архиепископов на высочайшее имя от 7 июня 1803 г. Арх. Мин. иностр. дел.

369

Две роты с орудием стояли в Цхинвале, для содержания в повиновении подвластных Грузии осетин и для охранения Карталинии от хищничества; один батальон с двумя орудиями находился в Сураме и его окрестностях; одна рота в Карели, одна рота с орудием в Ховле; одна рота в Аттенском ущелье и рота с орудием при урочище Дзаглис-Цкаро; две роты стояли в резерве в Гори.

370

Баба-хан называл русских купцами, не имеющими никакого понятия о военном деле.

371

Письмо князя Цицианова хану Эриванскому от 16 февраля 1804 г. Тиф. арх. канц. нам.

372

Письмо князя Цицианова послу эриванского хана. Акты Кавказ, арх. ком., т. II, № 1207.

373

Рапорт Монтрезора князю Цицианову из Караклисса 3 апреля 1804 г. Перевод разных писем полковнику Карягину.

374

Подробности об этом переселении см. в газете «Кавказ» 1850 г., № 78 и 79.

375

Перевод писем к полковнику Карягину.

376

Письмо царевичей Александра и Теймураза к князьям Мухранским 29 марта 1804 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 159, № 287.

377

Письмо от 12 мая 1804 г. Тифлис, арх.

378

Письмо князю Томазу Орбелиани 21 мая. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 163.

379

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1096.

380

Рапорт князя Цицианова Г. И. 29 мая 1804 г. Предпис. его генерал-майору князю Орбелиани 12 мая 1804 г.

381

Рапорты полковника Карягина от 12, 14 и 19 апреля 1804 г., за № 81, 82 и 90. Тифл. Арх. Глав, штаба Кавк. армии, дело № 3.

382

Предписание князя Цицианова полковнику Карягину 17 апреля. Там же.

383

Уезды Сигнахский и Ананурский были избавлены от этого наряда, первый потому, что исполнял такой же наряд во время экспедиции в Джаро-Белоканы, а второй нес эту повинность при проходе различных команд и войск из России.

384

Князю Шанше Эрнстову 18 мая 1804 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1225.

385

Хану Нахичеванскому от 5 мая 1804 г.

386

Рапорт Монтрезора князю Цицианову 3 июня 1804 г., № 103.

387

Кн. Цицианову в письме, полученном 23 мая. Акты Кавк. арх. ком., т. II, с. 807, № 1665.

388

От 27 мая 1804 г. Арх. Мин. иностр. дел. 1 – 13, 1801–1810, № 5.

389

Всепод. донес, князя Цицианова 30 мая 1804 г.

390

Из записок генер. – лейтен. Карпенко. Воен. учен, архив, д. № 2416, папка 13.

391

По строевому рапорту в отряде состояло:

392

Письмо князя Цицианова от 12 июня 1804 г. Славянин. 1827 г., ч. II,

393

Записки Тучкова (рукопись). Т. IV.

394

Записки Тучкова (рукопись). Рапорт его же князю Цицианову от 11 июня 1804 г. Славянин. 1827, ч. II, с. 351–352.

395

Письмо князя Цицианова хану Хойскому 13 июня 1804 г.

396

Хану от 14 июня 1804 г.

397

Из записок генерал-лейтенанта Карпенко. Воен. учен, арх., д. № 2416, полка 13.

398

Русский инвалид, 1831 г., № 56.

399

Рапорт князя Цицианова государю императору 26 июня 1804 г. См. приложенный план сражения.

400

В письме от 22 июня. Арх. Мин. иностр. дел. 1 – 13, 1803–1805, № 1.

401

Записки Тучкова (рукопись). Записки генерала Карпенко (рукопись).

402

Рапорт князя Цицианова государю императору 26 июня 1804 г. Воен. учен. арх.

403

Порядок движения был следующий: впереди всех шло каре из двух батальонов 9-го егерского полка, под начальством полковника Цеханскаго; за ним по порядку каре генерал-майора Портнягина из батальона Кавказского гренадерского и батальона Саратовского мушкетерского полков; драгуны, казаки и грузины; каре генерал-майора Тучкова из двух батальонов Кавказского гренадерского полка и, наконец, каре генерал-майора Леонтьева из двух батальонов Тифлисского полка.

404

Записки о военных действиях против персиян (рукоп.). Воен. учен, арх., д. № 2416.

405

Из записок генерала Карпенко. Воен. учен, арх., д. № 2416, папка 13.

406

Записки о военных действиях против персиян. Воен. учен, арх., д. № 2416, книга № 4.

407

Впоследствии князь Мих. Сем. Воронцов и наместник Кавказа.

408

За эту победу полковники Козловский и Майков и поручик граф Воронцов получили орден Св. Георгия IV степ., а майор Карпенко шпагу «за храбрость».

409

В письме князю Цицианову от 3 июля 1804 г.

410

В письме от 26 июня 1804 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1232.

411

Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, 1803–1805, № 1.

412

В письме от 3 июля 1804 г. Акты Кав. арх. ком., т. II, № 1234.

413

Письмо хана от 4 июля. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1235.

414

Рапорт князя Цицианова государю императору 4 июля.

415

См. приложенный план блокады крепости.

416

Экспедиция эриванская. Воен. учен. арх. Дело № 2416, пап. № 4.

417

Из рапорта князя Цицианова государю императору 4 июля 1804 г.

418

Всепод. рапорт князя Цицианова государю императору 16 июля 1804 г. Арх. Мин. иностр. дел. 1—13, 1803–1804, № 1.

419

Рапорт князя Цицианова Г. И. 16 июля 1804 г. Арх. Мин. иностр. дел. 1—13, 1803–1805, № 1.

420

Русский инвалид, 1836 г., № 104.

421

Всеподданнейший рапорт князя Цицианова 16 июля 1804 г. Арх. Мин. иностр. дел. 1—13, 1803–1805, № 1.

422

Во всеподданнейшем рапорте от 16 июля 1804 г.

423

В отряд этот были назначены: 170 гренадер и 210 мушкетер Саратовского полка, 190 мушкетер Тифлисского полка, 100 драгун Нарвского полка, 30 казаков, 100 грузин и 100 челов. персиян Джафар-Кули-хана Хойского, при личном его начальстве.

424

Рапорт г.-м. Портнягина князю Цицианову 27 июля, № 268. Воен. учен. Арх. Главн. штаба.

425

Рапорт князя Цицианова государю императору 27 июля. Там же.

426

Сообщение грузинского провиантского комиссионера 17 июля, № 131. Рапорт комиссионеров правителю Грузии 24 июля, № 610.

427

Предписание князя Волконского грузинским комиссионерам 25 июля, № 712.

428

Комиссионерам в предписании от 26 июля 1804 г. Тифлис, арх. канц. наместника.

429

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1, 414.

430

Из донесения Волконского князю Цицианову 9 июля 1804 г. Еще раньше того мтиулетинцы жаловались на жестокое обращение с ними ананурского капитан-исправника. «Прибыв он, – писали они, – перед сим в Жамури, поймал осетинцев и, наливши в корыто, в коем кормят собак, молока и побив кошек поклал в него же, да также положил туда кал человеческий и тем их накормил». Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 599.

431

Из краткой истории Грузии кн. Александра Чавчавадзе (рукопись).

432

Рапорт ананурского коменданта от 5 июля 1804 г.

433

Кочубею от 14 сентября 1804 г. Арх. минист. внутр. дел по департ. общих дел. Дела Грузии.

434

Так называли они наши войска, одетые в мундиры.

435

Впадающим в р. Куру.

436

Всепод. рапорт князя Цицианова 29 мая 1804 г., № 133.

437

Предписание князя Цицианова князю Эрнстову от 25 мая 1804 г.

438

Рапорт кн. Эрнстова князю Цицианову 12 июля 1804 г. из Ломиса.

439

Рапорт майора Казбека кн. Волконскому 14 июля 1804 г.

440

Рапорт памбакского моурава 15 июля.

441

Рапорт правителя Грузии князю Цицианову 1 июля.

442

Там же.

443

Из показаний арестованных князя Амереджибова и дворянина Глаха Абелова, находившихся при царевичах в Имеретии.

444

Донесение князя Волконского князю Цицианову 16 июля, № 54.

445

При бежавших царевичах были два сына Юлона: Луарсаб и Леван, из коих первый скоро возвратился обратно в Кутаис. Кроме того, с царевичами было до 55 человек князей и дворян.

446

Показание дворянина Саакадзе 27 июня 1804 г.

447

Показание князя Соломона Амереджибова 27 июня 1804 г.

448

Всепод. рапорт князя Цицианова от 16 июля 1804 г.

449

Графу Кочубею 7 июля 1804 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 220.

450

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 136–141.

451

Рапорт телавской земской полиции 29 сентября 1804 г.

452

Донесение князя Цицианова государю императору 15 августа 1804 г.

453

В нем засело 34 человека русских, пять старшин осетинских и до 60 человек приверженных фамилии Казбека.

454

Кн. Цицианову от 22 июля 1804 г., № 87. Т. А. К. Н.

455

Донесение князю Цицианова государю императору 15 августа 1804 г.

456

Всепод. донесение князю Цицианова 30 сентября 1804 г.

457

Дон. Талызина князю Волконскому 4 августа 1804 г., № 125.

458

Донес, князя Реваза Эрнстова князю Волконскому от 11 августа.

459

«Постыдное ваше отступление, – писал ему князь Цицианов от 19 января 1805 г., – не может остаться без должного наказания… По отобрании их (лафетов) у мтиулетинцев оказалось, что лафеты оставлены целыми только без железа, которое снято; колеса же во всей исправности, что я видел при провозе тех орудий через Ананур». Кн. Цицианов требовал от Меллы подробного объяснения его поступка.

460

От 16 августа 1804 г.

461

Рапорт князя Цицианова государю императору 2 сентября 1804 г. Воен. учен. арх. См. также «Русский инвалид» 1836 г., № 92.

462

Рапорт Стахиева ген.-м. Талызину 7 сентября. Воен. учен. арх.

463

См. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 166, 167.

464

От 23 августа 1804 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 309.

465

Предписание князя Цицианова Фирсову 11 августа № 1, 441. Тифл. арх. главн. штаба кавказск. армий.

466

От 13 августа, за № 1, 443. Тифл. Арх. гл. штаба Кавказ, армий.

467

Предписание Левицкому от 19 августа. Там же.

468

Предписание Майнову 22 августа № 1453. Там же.

469

Письмо князя Цицианова князю Чарторижскому 14 сентября, № 376. Арх. Мин. внутр. дел, 1 – 13, 1803–1805, № 1.

470

Письмо эриванскому хану 25 августа. Архив Министерства иностранных дел. 1 – 13, 1803–1805 гг., № 1.

471

В письме от 4 сентября. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1, 243.

472

Дневная записка происшествий в отряде.

473

Записки Тучкова (рукопись).

474

Обвещение 14 сентября 1804 г.

475

Всепод. рапорт князя Цицианова от 15 сентября.

476

Письмо Чарторижского князю Цицианову 15 ноября 1804 г. Арх. Мин. иностр. дел. 1 – 13, 1803–1805, № 1.

477

В рескрипте от 8 ноября 1804 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1, 247.

478

Письмо хана Хойского к князю Цицианову в сентябре 1804 г.

479

Рапорт князя Цицианова государю императору 30 декабря 1804 г. Арх. Мин. иностр. дел. 1 – 13, 1803–1805, № 1.

480

Рапорт князя Цицианова государю императору 30 декабря 1804 г.

481

Всепод. донесение от 30 сентября 1804 г.

482

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1939 и 1940.

483

Письмо князя Цицианова кабардинцам 4 апреля 1804 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1944.

484

Предписание князя Цицианова Глазенапу 5 апреля 1804 г., № 806. Воен. учен, арх., дело № 3872.

485

Сборный отряд этот был составлен из команд, назначенных от пехотных полков: 16-го егерского, Каванского и Вологодского мушкетерских; драгунских: Нижегородского, Владимирского и Таганрогского; казаков: донских, волгских, моздокских, хоперских и кубанских.

486

Рапорт Глазенапа князю Цицианову 10 мая 1804 г., № 167. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1916.

487

Воен. учен, арх., д. № 3872.

488

От 20 мая 1804 г. Воен. учен, арх., д. № 3872.

489

В Малой Кабарде, как частице весьма небольшой, судьи давно уже были выбраны, но они боялись вступить в отправление своих должностей и смотрели на поступки жителей Большой Кабарды в этом отношении.

490

Рапорты Глазенапа князю Цицианову 2 июля и 1 августа, за № 264 и 308. Воен. учен, арх., д. № 3872. См. также Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 2024.

491

Всепод. рапорт Глазенапа от 30 июня 1804 г. Воен. учен, арх., дело № 2416.

492

Всепод. рапорт Глазенапа, от 8 июля.

493

В рескрипте от 21 июля 1804 г. Воен. учен, арх., д. № 8878.

494

Так, в Вологодском полку недоставало 907 человек.

495

Рапорт Глазенапа князю Цицианову 11 августа 1804 г., № 822. Воен. учен, арх., д. № 3872.

496

Всепод. рапорт от 25 сентября 1804 г. Там же.

497

Рапорт Глазенапа князю Цицианову 18 октября 1804 г., № 412. Воен. учен, арх., № 3872.

498

Рапорт Глазенапа князю Цицианову от 18 октября 1804 г., № 412.

499

Рапорт Несветаева Глазенапу 20 сентября 1804 г., № 6. Воен. учен, арх., дело № 2416, пап. В.

500

Послужный список Матушевича.

501

Донесение князя Цицианова от 31 октября 1804 г., № 56.

502

Рапорт князя Цицианова государю императору 5 апреля, 1805 г., № 18. Отнош. гр. Кочубея князю Цицианову 23 апреля, № 1754. Арх. Мин. внут. дел.

503

От 26 октября 1804 г. Воен. учен, арх., д. № 2416, лит. В.

504

С каждой вьючной лошади и вьюка от 9 до 10 пудов по 2 рубля и с каждого пешего по одному рублю. На всем остальном пути через горы брать с купцов по 30 коп. с пешого и по 70 коп. с конного, а с товаров ничего.

505

Предложение князя Цицианова князьям Мочабели от 2 ноября 1804 г., № 730. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1082.

506

В составе отряда находились: 170 человек Кавказского гренадерского и 306 человек 9-го егерского полков; 87 пеших казаков донского Рышкина полка, 113 человек конных донских и линейных казаков и 8 человек артиллерийской прислуги.

507

Журнал воен. действий и всепод. рапорт князя Цицианова от 13 декабря. Воен. учен, арх., отд. II, д. № 2416, папка 13.

508

После усмирения осетин и поимки царевича Парнаоза было предано суду более 70 человек, обвиняемых в возмущении и подстрекательстве к бунту. Все они судились до 1806 г., когда и были прощены императором Александром, принявшим во внимание доклад правителя Грузии, Литвинова, оправдывавшего их характером народа и прежнею историею Грузии.

«Угнетение грузинского народа, – говорил Литвинов в своем мнении, – соседними владениями и чувствительная слабость даже соединенных сил правление царей учинило нетвердым для них и малонадежным для подданных. Сверх того, власть, постепенно разрушавшаяся раздроблением в разные руки, отвлекла здешних жителей от уважения единства власти. При малейшем неудовольствии присягу и верность меняли без всякого стыда, поставляя сие спасительным средством. Внутри Грузии несогласие царевичей служило сему поводом, и важнейшие преступники скрывались в Персии и имели дерзость для возвращения своего делать условие с своими царями. Любовь к отечеству, столь сильно действующая в сердцах благомыслящих, жителям Грузии неизвестна, даже название отечества на грузинском языке не находится. Единодушие и согласие для них чужды; подвизаемые единою личностью, находили выгоды в беспорядке и расстройстве других.

Из сего положения обстоятельств видно, что самодержавие и безначалие были совокупны в одном правлении, то можно ли иметь надежду, чтобы народ сей, следуя положительным правилам, мог хранить верность к новому государю, когда поставлял за ничто изменить своему природному? Присоединить к сему должно обстоятельства того времени: бунт мтиулетинцев и других горских народов, совершенное прекращение сообщения с Россиею, возмутительные грамоты Баба-хана; не только сомнительное положение, но достоверно разглашенное истребление главнокомандующего и всех войск под Эриванью; наконец, прибытие царевича Парнаоза в Грузию, – достаточны были отклонить сих неутвержденных еще подданных от стороны россиян и заставить их стараться, на будущее время, снискать в царевичах себе и семейству своему подпору. Из сих соображений явствует, что жители Грузии, не только в отношении против российского Государя, но даже противу отечества своего, по одинаковым преступлениям, равному с российскими ответу подлежать не могут; претерпенное же ими несколько лет заключение в крепости довольно уже виновных омыло от преступлений, а невинных усмирило на будущее время».

509

Во всеподданнейшем рапорте от 29 ноября 1804 г.

510

Троицкий полк пришел на линию 28 ноября (рапорт Глазенапа князю Цицианову 2 декабря, № 445. Воен. учен, арх., д. № 3872).

511

Рапорт Лихачева Глазенапу 5 декабря, № 1001. Воен. уч. арх., д. № 3872.

512

Всепод. рапорт 22 января 1805 г.

513

В рескрипте князю Цицианову 31 июля 1804 г.

514

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1936.

515

Предписание князя Цицианова кавказскому губернатору 7 марта 1805 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1921.

516

Всепод. рапорт от 23 марта 1804 г.

517

Высоч. рескрипт 29 мая 1804 г. Отношение князя Чарторижского князю Цицианову 29 мая 1804 г. А. К. К., т. II, с. 955.

518

Для обеспечения дороги в Грузию от нападения чеченцев предполагалось устроить редуты: при устье реки Назрана; на дороге, шедшей из Малой Кабарды к карабулакам; при Казах-Гичу; два на реке Комбулейке; при деревне Темкубии, при Али-Хан-Юрте; при деревне Амир-Хан-Гечу, при деревне Хачкой, на реке Тереке против станицы Червленой и, наконец, в Девлет-Гиреевом ауле. См. Воен. учен арх., д. № 3872.

519

Славянин, 1827, т. I, кн. X, 168.

520

Рапорт генер. – майора Гулякова князю Цицианову 3 января 1804 г. Т. А. Главн. штаба Кавказск. армии, д. № 21.

521

От 14 января 1804 г. Т. А. Гл. Шт. Кавк. армии, исходящий журнал 1804 г.

522

Рапорт князя Цицианова государю императору 1 февраля 1804 г. Воен. учен, арх., д. № 2416. Газ. «Кавказ» 1852 г., № 62.

523

Частное письмо гр. Воронцова князю Цицианову 15 января 1804 г.

524

Императору Александру от 1 февраля 1804 г. Воен. учен. арх.

525

Тело Гулякова похоронено в Сигнахе, под сенью св. Нины. См. Грузия и Армения, изд. 1848 г., с. 135. 13 ноября 1845 г. был поставлен в Закаталах и открыт с церемониею небольшой памятник, свидетель подвигов храброго генерала. См. «Закавказский вестник» 1845 г., № 25.

526

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 774, № 1590.

527

Представленное ими прошение. Т. А. Глав. шт. Кавк. арм., д. № 55.

528

Письмо джарцев Там же.

529

Письмо эллисуйского Али-султана. Т. А. Гл. шт. Кавк. арм, д. № 55.

530

Там же.

531

От 2 апреля 1804 г.

532

Рапорт князя Орбелиани князю Цицианову 17 марта. Т. А. Главн. шт. Кавк. армии, д. № 55.

533

От 2 апреля 1804 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1586.

534

См. с. 200.

535

Отношение князя Цицианова Чарторижскому 28 февраля 1805 г., № 118. Арх. Мин. иностр. дел.

536

От 21 января, № 14.

537

Абхазский владелец Келиш-бек находился во власти Порты.

538

Ген. – майору Рыкгофу. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1054.

539

Письмо Италийского князю Цицианову 3 (15) июня 1805 г. Т. А. К. Н. Константинов, ч. II, 424, рук. Арх. Главн. штаба в Санкт-Петербурге.

540

Князь Цицианов князю Чарторижскому 10 июля 1805 г. Литвинов князю Цицианову 8 и 12 апреля 1805 г.

541

Литвинов князю Цицианову 20 февраля 1805 г.

542

От 26 января 1805 г. Арх. Мин. иностр. дел.

543

Инструкция эта напечатана в Актах Кавк. археогр. ком., т. II, № 997.

544

Рапорт Литвинова князю Цицианову 21 февраля 1805 г.

545

Наставление, данное депутатам влад. княжною Ниною 29 марта 1805 г.

546

Письмо Соломона князю Цицианову 2 февраля 1805 г. Акты Кавк. ком., т. II, № 835.

547

Имеретинские депутаты выехали из Кутаиса только 27 марта 1805 г. и были отправлены в Петербург гораздо позже.

548

На требование князя Цицианова прислать доказательства на право владения Лечгумом Соломон прислал простую записку, им сочиненную, «о праве владения Лечгумом».

549

Рапорт князя Цицианова государю императору 16 апреля 1805 г.

550

Литвинов князю Цицианову 23 октября, № 355.

551

От 12 октября 1805 г., № 51.

552

В письме Соломону от 12 ноября, № 471.

553

Отнятием Гурии он считал то, что Литвинов, по приказанию князя Цицианова, ездил туда для примирения гуриельских владельцев.

554

Письмо Соломона князю Цицианову 30 августа 1805 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 875.

555

Соломону от 8 октября 1805 г., № 734. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 445.

556

Показание Кайхосро и Марины. Показания князей и проч. о праве владения Гуриею 22 августа 1805 г.

557

Рапорт Литвинова князю Цицианову 16 мая 1805 г. Т. А. К. Н.

558

От 8 января 1804 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1416.

559

Письмо князя Цицианова Ибраим-хану 26 мая 1804 г.

560

Из письма Джехан-Гир-хана Шагахского (Шекакийскаго) князю Цицианову без числа.

561

Письмо Мамед-Хасан-аги, сына Ибраим-хана Карабагскаго, полковнику Карягину 7 января 1805 г.

562

Письмо князя Цицианова сыну хана Карабагского 16 января 1805 г., № 39.

563

Рапорт Лисаневича князю Цицианову 20 апреля 1805 г.

564

Письмо князя Цицианова Ибрагим-хану карабагскому 16 января 1805 г., № 37.

565

Лисаневичу, 16 января 1805 г., № 11.

566

Донесение Лисаневича князю Цицианову 2 марта 1805 г.

567

Там же.

568

Письмо Селима князю Цицианову 2 апреля 1804 г. и ответ на него Карягина. См. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 637.

569

Рапорт Карягина князю Цицианову 22 января 1805 г.

570

Донесение князя Цицианова государю императору 28 февраля 1805 г.

571

Донесение князя Цицианова государю императору 28 февраля 1805 г.

572

Карабагскому и текинскому ханам, во время пребывания их в главной квартире, каждому со свитою из 600 человек, отпускалось на содержание в сутки по сто червонцев. Карабагскому хану выдано 1645 червонцев и 557 руб. сер., а текинскому 725 червонцев и 105 руб. сер. Кроме того, разных подарков свите их выдано на 7047 руб. сер. (Отношение князя Цицианова князю Чарторижскому 22 мая 1805 г.).

573

Всепод. рапорт князя Цицианова 22 мая 1805 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1301. Предписание князя Цицианова ген. – майору Портнягину 23 мая, № 805.

574

Мамед-Хасан-ага скончался от чахотки 19 ноября 1805 г.

575

Донесение князя Цицианова государю императору 17 июня 1805 г.

576

Письмом от 15 января 1805 г.

577

Донесение князя Цицианова государю императору от 22 мая 1805 г.

578

Рапорт Матушевича Несветаеву, 7 мая 1805 г.

579

В числе доставленных в Тифлис вещей находились: святое копье, которым прободен был Христос Спаситель наш, и рука Св. Георгия, просветителя армянской нации. «Все сие найдено между рогож и нечистых тряпок для утаения». Рапорт князя Цицианова государю императору 17 июня.

580

Всепод. рапорт князя Цицианова государю императору 29 октября 1805 г. Подлинный трактат см. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1142.

581

Князь Цицианов просил наградить Несветаева орденом Св. Владимира II степени.

582

Вероятно, измененный ассирийский, потомки древних ассириян.

583

Арх. Мин. иностр. дел. 1–3, 1803–1806, № 9.

584

Кабардинским владельцам, муллам и народам: кабардинскому, чеченскому, карталинскому, тагаурскому и жителям Арагвы.

585

Рапорт князя Цицианова государю императору 29 января 1805 г. и семь фирманов Баба-хана.

586

Показание узденя Юсупа, бывшего в лагере Баба-хана. Георгиевский воен. архив.

587

Показания посланных.

588

Рапорт Глазенапа князю Цицианову от 22 июля 1805 г.

589

Русские промышленники с давних времен снимали на откуп рыбные ловли по всем местам Каспийского моря, а потому Баба-хан и называл всех русских рыбаками.

590

Перевод фирмана карабагскому владельцу. Т. А. К. Н.

591

Донесение князя Цицианова государю императору 16 апреля 1805 г.

592

Князь Цицианов князю Чарторижскому 10 июля 1805 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 2036.

593

Худо-Афери в переводе значит: Богом созданный.

594

Впоследствии Эриванский карабинерный полк.

595

Рапорты Лисаневича князю Цицианову 12 июня 1805 г., № 9. Т. А. К. Н. Книга донесений за август, № 283.

596

Донесение князя Цицианова государю императору 18 июня. Рапорт Лисаневича князю Цицианову 15 июня, № 10.

597

Рапорт Лисаневича князю Цицианову 24 июня. Тиф. арх. книга № 237.

598

Письмо князя Цицианова от 13 июня, № 380.

599

Предписание Лисаневичу 19 июня 1805 г., № 424.

600

Письмо князя Цицианова карабагскому хану от 23 июня 1805 г.

601

Прокламация 19 июня 1805 г.

602

Рапорт Карягина князю Цицианову 26 июня 1805 г.

603

Рапорт Карягина князю Цицианову 26 июня 1805 г. Воен. учен, арх., дело № 2416 (А). См. также «Закавказский вести.», 1845 г., № 13.

604

Предписание майору Лисаневичу 26 июня, № 448. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 833.

605

Кавказ, 1852 г., № 62.

606

Перевод письма. Т. А. Шт. отд. Кавк. корп., дело № 261.

607

Донесение Карягина князю Цицианову 27 июня, № 1. Воен. учен, арх., дело № 2416 (А).

608

Рапорт Карягина князю Цицианову 27 июня. Воен. учен, арх., д. № 2416 (А). См. также показание мелика Вани, бывшего проводником при отряде.

609

Рапорт Карягина князю Цицианову от 28 июня 1805 г. См. также «Северн. пчелу» 1845 г. № 99—101.

610

Рассказ мелика Вани, Тифлисск. ведомости. См. также подвиги рус. воинов в стр. кавк. Зубова, ч. III, 122, Кавк. 1852 г., № 62.

611

Рапорт Карягина князю Цицианову 5 июля 1805 г., № 8.

612

Рассказ мелика Вани Арютина.

613

Рапорт Карягина князю Цицианову 9 июля 1805 г.

614

Цицианов Карягину 1 июля 1805 г.

615

Предписание генерал-майору Портнягину 25 и 27 июня.

616

Отношение князя Цицианова Карягину 6 июля 1805 г.

617

Донесение государю императору от 11 июля. Книга донесений за август 1805 г. Моек. арх. инспекторск. департамента.

618

Дневная записка похода.

619

Из отношения князя Цицианова генералу Портнягину 23 июля 1805 г. Воен. учен, арх., д. № 2416 (А).

620

Предписание майору Лисаневичу от 17 июля, № 502.

621

От 18 июля, № 508.

622

Письмо от 20 июля, № 509.

623

Обвещение 19 августа 1805 г.

624

От 1 июля 1805 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1133.

625

Дневная записка князя Цицианова и рапорты полковника Карягина от 1 августа 1805 г.

626

Рапорт полковника Карягина 1 августа 1805 г.

627

Рапорт князя Цицианова государю императору 7 августа 1805 г.

628

Уведомление князя Цицианова г.-м. Портнягину 6 августа 1805 г.

629

Рапорт Несветаева князю Цицианову 14 августа 1805 г., № 815. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 316.

630

См. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 170 и 171.

631

Из письма епископов Григория и Парсеха к Минею Лазареву от 16 августа 1805 г.

632

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1255 и 1256.

633

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1259.

634

Всеподданнейший рапорт князя Цицианова 7 апреля 1805 г. Воен. учен, арх., д. № 2418.

635

По строевому рапорту в войсках этих находилось: 35 штаб– и обер-офицеров, 86 унтер-офицеров, 23 барабанщика, 1046 рядовых, 115 нестроевых и 40 человек артиллерийской прислуги.

636

План операций для каспийской флотилии и десантных войск на летнюю и осеннюю кампанию 1805 г. Воен. учен, арх., д. № 2418.

637

В письме от 29 марта 1805 г.

638

Из донесения Завалишина князю Цицианову.

639

Журнал экспедиции.

640

Русский вестник, 1866 г., август, с. 467.

641

Из рапорта капит. – лейтенанта Веселого князю Цицианову 12 августа 1805 г. Воен. учен, арх., д. № 2416.

642

Жур. действий. Тифлисский арх. штаба отд. Кавк. корпуса. Дело 1806 г., № 33.

643

Рапорт Завалишина князю Цицианову 7 августа 1805 г. Воен. учен, арх., дело № 2416.

644

Предписание Завалишину 5 августа 1805 г., № 526.

645

Рапорт Завалишина князю Цицианову 22 августа 1805 г., № 900. Воен. учен, арх., д. № 2416.

646

Рапорт Завалишина князю Цицианову 22 августа 1805 г.

647

Рапорт капитан-лейтенанта Веселого князю Цицианову 23 августа. Рапорт Завалишина 28 августа 1805 г. Воен. учен, арх., д. № 2416.

648

Рапорт Завалишина 13 сентября 1805 г., № 919. Воен. уч. арх., д. № 2416.

649

Журнал экспедиции генерала Завалишина.

650

Из предписания князя Цицианова Завалишину 8 октября 1805 г.

651

Всепод. рапорт князя Цицианова 19 октября 1805 г. Воен. учен, арх., дело № 2416.

652

Рапорт Несветаева князю Цицианову 30 ноября 1805 г. Воен. учен, арх., дело № 2416.

653

Князю Цицианову 8 сентября 1805 г.

654

Князь Цицианов князю Чарторижскому 19 октября 1805 г.

655

Предписание князя Цицианова Завалишину 24 сентября 1805 г., № 681. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1511.

656

Из донесения князя Цицианова государю императору 27 ноября 1805 г.

657

Перевод письма хана к Завалишину.

658

Рапорт Завалишина князю Цицианову 23 октября 1805 г.

659

Отряд его составляли: два батальона Севастопольского мушкетерского полка, в коих было 779 человек, шесть рот 9-го егерского полка в 290 человек, 128 человек Тифлисского мушкетерского полка, 113 человек донских казаков, 74 человек линейных казаков, 151 человек кизихских татар и 10 орудий с прислугою. Донесение князя Цицианова государю императору 27 ноября 1805 г.

660

Кн. Цицианов Мустафе-хану 15 августа 1805 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1348.

661

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 667.

662

Одна из высоких гор Кавказского хребта – место резиденции хана.

663

Письма князя Цицианова Селим-хану 22, 26 и 28 ноября 1805 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1327–1329.

664

Подлинный трактат см. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 676.

665

Донесение князя Цицианова государю императору 27 декабря 1805 г.

666

Письмо князя Цицианова Хусейн-Кули-хану 23 ноября 1805 г. Акты Кавк. археогр. коммиссии, т. II, № 1516.

667

Письмо хану Ширванскому от 2 января 1806 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1369.

668

Предписание Завалишину 31 января 1806 г.

669

Жур. экспед. Завалишина. Т. А. главн. штаба Кавказской армии, дело 1806 г., № 33.

670

Письмо бакинского хана 4 февраля 1806 г.

671

Сообщение князя Цицианова бакинскому хану 4 февраля 1806 г.

672

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1527. Кавказ 1846 г., № 8.

673

Журнал экспедиц. Завалишина. Т. А. главн. шт. кавк. армии, 1806 г., № 33.

674

Так называли князя Цицианова все жители Закавказья. Отношение полковника Карягина Лисаневичу от 16 февраля. Показание бакинца Амир-Гамирзы 25 ноября 1806 г. Всепод. рапорт Завалишина 15 февраля 1806 г.

675

Впоследствии, в 1836 году, по представлению главнокомандующего в Грузии высочайше повелено было поставить князю Цицианову новый памятник с следующею надписью: «Генералу князю Цицианову, главнокоман-довавшему с 1802 г. российскими войсками в Грузии, умерщвленному изменнически по приказанию владетельного Хусейн-Кули-хана 6-го февраля 1806 г., когда, принудив в сдаче Бакинскую крепость, знаменитый вождь приблизился к воротам для принятия от него ключей». См. Арх. канцелярии воен. минис., по описи 1835 г., д. № 157.

676

Князь Цицианов графу Кочубею, 10 марта 1804 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 873.

677

Рапорт князя Цицианова государю императору 19 февраля 1803 г. Тифлис. Арх. канц. намест.

678

Высочайший указ 14 апреля 1803 г.

679

Рапорт Коваленского Кноррингу 26 сентября 1802 г., № 1338. При этом рапорте приложено было и самое положение об училище, вместе с правилами для учеников.

680

См. Правила для учеников. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. I, № 612.

681

Всепод. донесение от 27 июня 1803 г.

682

См. ПСЗ, т. XXVII. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 198.

683

Из письма участвовавшего в работах по типографии Давыда Карганова князю Цицианову 12 апреля 1803 г.

684

Бывшему министром народного просвещения.

685

Из рапорта князя Цицианова государю императору 28 февраля 1804 г.

686

«По праву яко бы свойства моего с ними, поелику оба они мои внучатные племянники». Рапорт князя Цицианова государю императору 25 апреля 1804 г.

687

Всепод. донесение князя Цицианова 23 марта и 29 мая 1804 г. Письмо его к католикосу Грузии от 23 марта 1804 г.

688

Всепод. pan. князя Цицианова 12 июня 1803 г., № 54. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 549.

689

Предписан, князя Цицианова елисаветпольскому (ганжинскому) ахуну от 14 мая 1805 г.

690

Отношение князя Цицианова ко всем исправникам от 7 марта 1803 г.

691

Предписание исправникам 21 марта.

692

Впоследствии, с покорением Ганжинского ханства, князь Цицианов полагал более выгодным учредить таможенную заставу в самой Елисаветпольской крепости.

693

Рапорт князя Цицианова военному министру 9 февраля 1803 г. Тиф. арх. корп. деж. Главн. шт. Кавк. армии.

694

Рапорт князя Цицианова государю императору 20 января 1804 г. Высоч. рескрипт князю Цицианову 14 декабря 1804 г.

695

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 230–237.

696

Бывший министр иностранных дел к князю Цицианову.

697

Из рапорта Литвинова князю Цицианову 7 мая 1805 г.

698

Арх. Мин. иностр. дел.

699

Донесение князя Цицианова государю императору 19 октября 1805 г.

700

Из отношения товар, мин. иностр. дел к мин. коммерции графу Румянцеву.

701

К правителю Грузии, статскому советнику Тарасову, от 11 июня 1805 г., № 666.

702

См. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 250, № 473.

703

Предписание князя Цицианова обер-штерн-фервальтеру Борсунову 16 мая 1805 г. Т. А. К. Н.

704

См. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 251–254.

705

Рескрипт князю Цицианову 19 декабря 1802 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1622.

706

Всепод. рапорт князя Цицианова 11 января 1803 г., № 6.

707

Скибиневский князю Цицианову 15 февраля 1803 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 1629.

708

Всепод. рапорт князя Цицианова 28 мая 1803 г.

709

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 998—1009.

710

Предписание князя Цицианова исполнительной экспедиции 1 апреля 1804 г., № 285.

711

Из рапорта князя Цицианова государю императору от 28 ноября 1805 г.

712

Всепод. рапорт князя Цицианова 13 февраля 1804 г.

713

Царевны эти были: 1) Мария Давидовна, супруга царевича Вахтанга, 2) Елена Семеновна, супруга царевича Давида, 3) Кетевана Зурабовна, супруга царевича Иоанна, всех трех находившихся в России, и 4) Елена Отаровна, супруга царевича Теймураза, вместе с братом своим Александром скитавшегося в Персии. Первые две царевны были в ссоре с мужьями и потому не могли ожидать от них помощи; третья не хотела оставить Грузию, а последняя имела слишком незначительные доходы для того, чтобы безбедно существовать ими.

714

Протокол Госуд. совета 22 августа 1804 г. Арх. Мин. внутр. дел, ч. V, 239. В подробностях совет полагал устроить судьбу царевичей следующим образом: «1) Царевичу Давиду, яко ближнему к праву бывшего грузинского наследства, купить и пожаловать в собственность имение в 2000 душ.

2) Царевичам Вахтангу, Мириану, Иоанну и Баграту по 1000 душ каждому.

3) Пяти царевичам, детям царицы Марии, старшему Михаилу 1000 душ, а прочим по 600 душ каждому. 4) Царицам: Дарье, коей ныне производится на содержание 27 375 руб., определить вместо того пенсиона до 30 000 руб.; Марии оставить получаемое ею ныне содержание 13 790 руб. 5) Пребывающим в Грузии супругам царевичей Вахтанга, Давида, Иоанна и Теймураза производить из казны, независимо от доходов их мужей, по 1200 руб. на год. 6) Что принадлежит до царевичей, удалившихся за границу, то участь их определится по возвращении их. 7) Затем все уделы царского дома в Грузии причислить в казенное ведомство и доходы их обращать на продовольствие войска и прочие предметы наравне с другими частями казенных доходов».

715

Положение госуд. совета 8 октября 1804 г. Госуд. арх. указ, князю Цицианову 23 сентября 1804 г. Арх. Мин. внутр. дел, ч. V, 241.

716

Из письма Трощинского гр. Кочубею 16 сентября 1804 г. Арх. Мин. внутр. дел, ч. V, 231.

717

Подробные правила эти см. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 187–190. Они утверждены указом князю Цицианову 31 марта 1803 г. Там же, с. 41. Там же, на с. 43, помещен и список лиц, первый раз выбранных на службу по выборам.

718

Императору Александру от 13 февраля 1804 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, № 65.

719

Рескрипт от 28 января 1805 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 52, № 79.

720

Чиновник этот предназначался собственно для личного обзора казенных имений, надзора за ними и других хозяйственных распоряжений.

721

См. Поли, собран, законов.

722

Высоч. указ князю Цицианову 31 марта 1803 г.

723

Эта система подала нашему правительству мысль спросить князя Цицианова, не признается ли возможным устроить в таком же роде правление и в Грузии. Что отвечал и отвечал ли что-нибудь на это князь Цицианов, нам неизвестно.

724

Предпис. князя Цицианова исполнительной экспедиции 7 января 1806 г.

725

От 26 сентября 1805 г.

726

Петербургский кабинет полагал необходимым для большого к себе расположения и сближения с ханами дозволить посланным их привозить дань в Санкт-Петербург. Отношение Чарторижского князю Цицианову 11 июля 1805 г.

727

Рескрипт князю Цицианову 13 февраля 1806 г. Отношение князя Чарторижского князю Цицианову 14 февраля 1806 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. II, с. 63, № 108.

728

Отношение князя Чарторижского князю Цицианову 11 июля 1805 г. Арх. Мин. иностр. дел.

Content

Николай Дубровин
История войны и владычества русских на Кавказе. Деятельность главнокомандующего войсками на Кавказе П.Д. Цицианова. Принятие новых земель в подданство России. Tом 4

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Примечания