Николай Дубровин

История войны и владычества русских на Кавказе. Новые главнокомандующие на Кавказе после смерти князя Цицианова. Приготовления Персии и Турции к открытым военным действиям. Том 5

Оформление художника Е.Ю. Шурлаповой

Глава 1

Положение дел после смерти князя Цицианова. Состояние войск. Происшествия в Имеретии и Грузии. Назначение графа Гудовича главнокомандующим. Краткий обзор края и боевых средств, на которые мог рассчитывать главнокомандующий. Число войск. Предположения правительства о предстоящих действиях. Мнение по этому вопросу графа Гудовича. Прибытие главнокомандующего в Георгиевск. Переговоры его с кабардинцами и чеченцами

Происшествие под Баку, так печально окончившееся изменническим убийством князя Цицианова, поставило отряд, блокировавший эту крепость, в самое невыгодное положение. За несколько минут перед тем занятие крепости казалось несомненным; теперь же все невзгоды обрушились на недавних победителей. С тех самых стен, на которых должен был развеваться русский флаг, открыт был по нашим войскам сильный огонь, заставивший их отступить и расположиться неподалеку от города.

Генерал-майор Завалишин, как старший, принял начальство; положение его, как начальника, было далеко не завидное.

Простояв более месяца под крепостью и продовольствуясь половинною долей, отряд был без лошадей, переполнен больными, стоял в снегу, без хлеба, без дров, без одежды и амуниции. По неимению достаточного количества лазаретных вещей, больные лежали на земле под покрышкой одних шинелей, в большинстве изодранных; у многих солдат не было белья. Жестокие вьюги, начавшиеся с 4 февраля и продолжавшиеся непременно то с дождем, то со снегом и морозом, развили болезни; много было обмороженных[1]. В отряде было здоровых не более тысячи человек, из которых только треть в состоянии была владеть оружием; остальные были до такой степени слабы, что не могли быть употреблены на службу. Вода, годная для приготовления пищи, была под выстрелами крепости, так что войска принуждены были добывать ее из снега и в таком виде употреблять в пищу и питье. С 5 февраля, за неимением дров, люди, в течение нескольких дней, оставались без варки, и генерал-майор Завалишин принужден был употребить на дрова две казенные фуры. Он отодвинулся на шесть верст от Баку и перешел ближе к берегу моря, к тому месту, где несколько недель тому назад сошел с судов.

Постоянный холод и метели все более и более изнуряли солдат, утомленных походом из Грузии, походом, при котором они должны были везти на себе большую часть тяжестей. Теперь все чины отряда были поставлены еще в худшее положение и принуждены драться за каждое полено, посылать отдельные отряды в соседние селения за дровами и нефтью. «Я собрал, – доносил Завалишин, – до 400 четвертей сухарей, кои уже истощаются. Судов – только транспортов десять и три военных, из коих один галиот. Отряд же, теперь под моим начальством состоящий, остается на пустом берегу, без дров и лошадей. Из сих последних, от бескормицы и худобы, многие ежедневно падают, и самая флотилия в неминуемой гибели. Нет другого средства спасти отряд, как сесть на суда… Если удастся достать нефти и напечь скоро хлеба, также на сем бесплодном берегу налиться, без помешательства от ветров и пересесть на суда, то что-либо спасено быть может. Одним словом, всемилостивейший государь, мы заведены в такую западню, из которой разве единая только десница Божия вывесть нас может»[2].

Оставаться на одном месте без всякой деятельности было бы более чем неблагоразумно, и Завалишин 11 февраля 1806 года собрал военный совет из наличных командиров частей и штаб-офицеров. Два-три голоса было подано в пользу штурма, но большинство членов совета было противного мнения и о дальнейших действиях выражалось крайне неопределенно, предоставляя усмотрению самого Завалишина штурмовать или нет Баку.

Последний предпочел сесть на суда и отплыть на остров Сару. Отправив на удачу курьера в Георгиевск, генерал Завалишин просил командовавшего войсками на линии, генерал-лейтенанта Глазенапа, прислать ему на остров Сару какой-нибудь шкоут с сухарями и заготовить их в Сладкоеричной пристани, куда думал отплыть с острова Сары и пробраться потом к Кизляру.

На острове Саре положение отряда немного улучшилось. Глазенап не успел сделать необходимых заготовлений, и войска ощущали большой недостаток в продовольствии. Завалишин принужден был торопиться отплытием с острова, и ровно через месяц отряд прибыл в Кизляр, где десантное войско было распущено по своим местам, полки, бывшие в Грузии, оставлены на линии, а в Закавказье высочайше повелено отправить всех рекрут, следующих на пополнение тамошних войск, и Троицкий мушкетерский полк, совершенно укомплектованный и исправный[3].

Со смертью князя Цицианова явилось три начальника на Кавказе: на линии – генерал-лейтенант Глазенап, а в Закавказье – генерал-майоры Портнягин и Несветаев. Первый был уполномочен еще князем Цициановым, который, выступая в поход под Баку, назначил Портнягина командующим остальными войсками в Закавказье, а генерал-майор Несветаев признавал за собой это право по старшинству в чине. Приехав из Памбак в Тифлис, Несветаев написал приказ о своем вступлении в командование войсками и 8 марта собрал совет для решения вопроса о предстоявших действиях, как относительно обеспечения границ, так и внутреннего управления краем[4]. Совет этот не имел серьезного значения и не мог постановить никакого определенного решения; никто из присутствовавших не имел сведения ни о состоянии края, ни о расположении войск. Генерал Портнягин в совете не принимал никакого участия, а канцелярии главнокомандующего не было в Тифлисе, и потому собравшиеся на совещание не знали предначертаний правительства.

Совет постановил заняться исключительно обеспечением границ и продовольствием войск. Тогда Портнягин отправил Глазенапу копию с предписания, данного ему покойным князем Павлом Дмитриевичем, по которому он назначался начальником всех войск, облегающих Грузию или, иначе сказать, расположенных в Закавказье. Руководясь правилами старшинства, Глазенап признал, однако же, генерала Несветаева временно командующим, но оставил за собой право давать ему приказания из Георгиевска. Портнягин не согласился с авторитетом Глазенапа и не хотел отказаться от власти. Как он, так и Несветаев требовали, чтобы начальники частей относились к ним по делам службы; каждый отдавал свои приказания, делал распоряжения и требовал их исполнения.

Дела в Закавказье с каждым днем все более и более запутывались, и двойственность власти вела только к беспорядкам. «В рассуждении сего, – доносил полковник Карягин, – испрашиваю с обеих сторон согласного, одного предписания, к кому именно относиться, ибо в службе его императорского величества должен быть один главный начальник отделенным войскам. А как я служу его величеству и любезному отечеству, как сын оного, притом желаю общественной пользы, посему за нужное считаю известить ваше превосходительство, что по теперешним смутным обстоятельствам и по причине смерти князя П.Д. Цицианова нужно единое согласие и исполнение всех его благих намерений и заведений. А как уже неприятельские партии появляются в границах наших и буде узнают расстройство в начальстве нашем, то, конечно, причтут совершенно слабостям нашим и потщатся с большим усилием делать грабежи и опустошения»[5].

Чтобы прекратить раздоры, император назначил генерала Глазенапа временно командующим всеми войсками, впредь до назначения главного начальника всего края.

Отсутствие единства и строгой последовательности в действиях могло иметь самые гибельные последствия, в особенности в крае, населенном горскими племенами, признававшими власть в лице одного человека и привыкшими считать все предприятия зависящими единственно от того лица, которое приводит их в исполнение.

Все покорившиеся нам ханы больших и малых владений, собственно говоря, не признавали над собой власти русского правительства и не понимали этого слова. Они покорились русскому иншпектору князю Цицианову, как называли они князя Павла Дмитриевича[6]. Перед ним они ползали, унижались, льстили и его одного боялись. Неизменное слово его было для всех законом, и сам князь Цицианов в глазах тех же ханов был именно то, что они называли Россией. Такой узкий взгляд был причиной изменнического поступка бакинского хана, человека, по-тамошнему, умного и близко знакомого князю Цицианову. Если бы Хусейн-хан сознавал, что со смертью иншпектора он не избавится от покорности России и что явится другой точно такой же главнокомандующий, то, конечно, не решился бы на столь коварный поступок. Хусейн посягнул на жизнь князя Цицианова в полном убеждении, что с его смертью прекратится и всякая зависимость хана от России.

Точно таких же убеждений были все прочие ханы, и вот причина, почему происшествие под Баку с быстротой молнии разнеслось по всему Закавказью и во многих местах было ознаменовано торжественным празднеством.

«Сие происшествие, – сказано в записке, приложенной к всеподданнейшему докладу, – долженствовало необходимо произвесть чувствительное влияние на умы азиатских народов, привыкших к необузданности, которые взирают с завистью на утверждающуюся между ними власть российскую и которые с отвращением, рождаемым разностью нравов и религий, повинуются чужестранной власти, или боятся подпасть под оную, будучи к тому побуждаемы с одной стороны силой оружия, с другой – собственными их неустройствами и междоусобными враждами»[7].

Пользуясь временным замешательством в администрации края, все владельцы встрепенулись и готовы были уклониться от зависимости, наложенной на них нашим правительством. В числе первых лиц, явно выказавших свое недоброжелательство к России, был имеретинский царь Соломон.

Присоединив Имеретию против желания Соломона, мы приобрели в лице его тайного врага, готового на все хитрости, козни и коварства, лишь бы только восстановить свою прежнюю самостоятельность. Склонность имеретин ко всякого рода переменам была причиной, что и от самого народа непоколебимой верности ожидать было невозможно. В Имеретин не было того, что мы привыкли подразумевать под словом народное единство; каждый шел врозь и заботился о собственном благосостоянии. От этого происходило, что тот, кто был предан нам сегодня, мог быть заклятым врагом завтра. В князьях всего царства мы встретили, по словам современника, «предателей и изменников, готовых себя оказать таковыми при первом удобном случае»; в народе – людей привыкших к грабительству и присвоению чужой собственности, людей забитых, угнетенных и не имевших достаточной твердости, чтобы заявить желание о перемене к лучшему своей участи.

Зная характер народа и предательство князей, генерал-майор Рыкгоф, находившийся в то время в Имеретин, тотчас по получении известия о смерти князя Цицианова и о неудаче его под Баку занял одним батальоном Белевского полка Кутаис, столицу Имеретин, и местечко Марани, где находился наш провиантский магазин[8].

Предположения Рыкгофа скоро оправдались. Смерть князя Павла Дмитриевича и сомнительное положение дел наших относительно Порты подавали большие надежды Соломону на возможность восстановить свою независимость и отделиться от России. В Имеретин дела запутывались. Генерал Рыкгоф, по своим преклонным летам, был мало способен «как духом, так и телом к военным действиям» и энергическим мерам. Соломон и его приближенные видели это и пользовались случаем. Царь прекратил сношение с русскими, не отвечал на письма начальствующих лиц, не думал назначать депутатов к высочайшему двору, а говорил, что пошлет в Петербург одного из своих доверенных, и не иначе как в качестве посланника. Не ограничиваясь этим и не скрывая уже своего недоброжелательства к России, имеретинский царь портил дороги, заваливал их засеками, прервал сообщение с Мингрелией и намерен был атаковать Кутаис.

Он успел заставить многих князей присягнуть ему и дать обещание вооружить своих людей для нападения на столицу Имеретин. От грузинского царевича Александра явился посланный, который, склоняя Соломона к восстанию, говорил, что если царь будет действовать против русских, то ахалцихский паша пришлет ему в помощь лезгин. Соломон собирал ополчение и подготовлял запасы продовольствия; его агенты разъезжали по селениям, волновали имеретин и в особенности жителей Лечгума. Посланные царя уверяли последних, что Соломон заставит русские войска оставить Имеретию и тогда разорит всех ему противящихся.

Вся Имеретия волновалась, и положение русских войск становилось весьма затруднительным. Запас продовольствия в Белевском полку приходил к концу, а подвоз провианта из Тифлиса сопряжен был с большими трудностями; на доставку же его морем через Поти также рассчитывать было нечего: комендант потийской крепости просил 500 голландских червонцев за то только, чтобы дозволить выгрузить наш хлеб, привезенный в Поти[9]. Оставалось одно средство: покупать хлеб на месте, но и этот источник скоро иссяк, так как царь запретил привозить его в город и продавать нашим войскам. Генерал Рыкгоф требовал, чтобы Соломон, на основании заключенного трактата, доставил положенное количество провианта, но царь отказался это исполнить.

– Выведите войска из Кутаиса, – говорил он, – и поставьте их в другое место, тогда доставлю все необходимое.

Но как было возможно оставить столицу Имеретин, когда батальон Белевского полка, шедший из Хопи в Кутаис, имел уже перестрелку с войсками Соломона, перестрелку, вследствие которой двинуты были к границам Имеретин войска из Карталинии[10].

Поступки Соломона, по необходимости, должны были, до времени, оставаться безнаказанными, ввиду тех волнений, которые происходили почти повсеместно. Прилежавшие к Карталинии осетины волновались и отказывались от повиновения; ахалцихский паша покровительствовал хищническим набегам лезгин, давал им убежище, и границы Грузии были в постоянной опасности. Со стороны Персии собирались значительные толпы вооруженных и заметны были еще большие приготовления. Дагестанцы, владения которых прилегали к Кахетии, имея постоянные сношения с Баба-ханом, готовились через Нуху вторгнуться в пределы Грузии и хвалились тем, что завладеют всей Ганжей.

– Пусть жители Ганжи (Елисаветполя), – говорили они нашему посланному, – готовятся быть нашими рабами.

Ни увещания, ни угрозы не действовали на джаро-белоканцев. Видя ничтожность русских сил в Закавказье и кичась помощью, полученной от Сурхай-хана Казикумухского, они рассчитывали на многое и продолжали грабить жителей окрестных селений. Разбросанное положение наших войск и обширность границы, проходившей по хребтам гор, изрытых множеством глубоких ущелий, покрытых лесом, дозволяли партиям хищников вторгаться безнаказанно в наши владения. Местность, способствовавшая к совершенному отрезанию постов, требовала с нашей стороны, в обеспечение от прорыва хищников, или составления самостоятельных отрядов, или образования особых резервов, могущих подать помощь тем сторожевым постам, которые будут в том нуждаться. Закавказскому начальству не представлялось возможным сделать ни того ни другого.

Большая часть полков была некомплектна и неподвижна за неимением обоза и лошадей, убыль которых была так значительна, что во многих казачьих полках половина людей была спешена. К тому же самое расположение войск в Закавказье находилось в полной зависимости от продовольствия, закупаемого, почти исключительно, в Карском пашалыке. В начале 1806 года войска ощущали недостаток в продовольствии, потому что в Турции распространилась заразная болезнь, затруднявшая сношения между жителями и почти прекратившая возможность приобретать хлеб. В обеспечение от прорыва заразы в наши пределы, местное начальство принуждено было устроить карантины и учредить новые посты, а следовательно, усилить сторожевую службу войск, и без того обремененных и изнуренных. Хотя в Грузию и отправлен был с линии Троицкий мушкетерский полк[11], но, считая прибавку одного полка слишком недостаточной для защиты края, Глазенап просил разрешения командировать туда еще один пехотный и два донских казачьих полка.

Между тем политические события в Европе отвлекали внимание правительства в иную сторону, так что деятельность наша в Азии и у подошвы Кавказских гор становилась второстепенной. Участие, которое принимала Россия в делах Европы, привлекало все наше внимание к западной границе, вблизи которой, в короткое время, произошли весьма крупные события. В то время часть русских войск находилась уже в Германии, а вслед за тем последовала война между Францией и Австрией. Несчастия, постигшие Австрию, в продолжение с небольшим двух месяцев, потеря всей австрийской армии и занятие столицы неприятелем произвели совершенное расстройство во всех частях государственного управления.

Храбрость русских войск не могла спасти Австрии, стоявшей на краю гибели. Претерпевая во всем недостаток и перенося все трудности, наши войска хотя и боролись с успехом, но, вынужденные сразиться со всей французскою армией, успевшей соединиться между Брюном и Ольмюцем, близ Аустерлица, должны были уступить превосходной силе неприятеля, имевшего на своей стороне все выгоды позиции. Будучи личным свидетелем подвигов русской армии и видя причины, заставившие ее уступить многочисленному врагу, австрийский император пришел к убеждению в необходимости прекратить военные действия.

Между Австрией и Францией заключено было перемирие на 24 часа, которое потом, после свидания австрийского императора с Наполеоном, было продолжено, с условием, чтобы русские и французские войска одновременно выступили из австрийских владений. По своему обыкновению, Бонапарте нарушил данные обязательства и заставил Австрию подписать мирные условия, по которым она лишилась Тироля и всех венецианских областей. Истрия и Далмация присоединены к королевству Итальянскому, и, таким образом, владения Наполеона становились пограничными с Портой.

Не было никакого сомнения, что Франция воспользуется всеми выгодами такого соседства. Можно было предвидеть, что Порта, устрашенная угрозами Наполеона или обольщенная обещанием возвратить ей области, потерянные во время войн с Россией, перейдет на сторону Франции и, несмотря на все наши старания сохранить с турецким правительством доброе согласие, оно посягнет на поднятие против нас оружия. В этом последнем случае положение главнокомандующего на Кавказе могло быть весьма затруднительным. Ввиду продолжающейся войны с Персией, ему пришлось бы бороться одновременно с двумя неприятелями: персиянами и турками.

Предвидя возможность подобных обстоятельств, петербургский кабинет предлагал еще князю Цицианову привести к скорейшему окончанию внутренние дела края и если представится возможность, то заключить мир с Баба-ханом и даже стараться привлечь его на свою сторону, для действия против турок[12]. Скорое осуществление подобного желания было не в силах главнокомандующего. По тогдашнему положению края, не связанного прочно с Россией, по состоянию политических дел и боевых средств нельзя было не видеть, что Баба-хан не согласится на заключение выгодных для нас условий мира до тех пор, пока вновь не испытает сильного поражения, нанесенного ему нашими войсками. Напротив, по всем получаемым сведениям известно было, что властитель Персии собирает значительные войска, с намерением вторгнуться в наши границы, защищенные небольшими отрядами русских войск.

Протянув свои войска от Баку вдоль по Куре и Араксу до Эриванской области, Баба-хан намерен был сам с несколькими отрядами вступить в Елисаветпольский округ, Карабахское и Нухинское (Шекинское) ханства, а сына своего Аббас-Мирзу, вместе с царевичем Александром, отправить в Памбаки и Шурагель. Призванные к оружию лезгины должны были в то же время атаковать русские войска, расположенные вдоль реки Алазани.

В апреле значительное число персидских войск собралось в Талыни, с намерением напасть на Шурагельскую провинцию. Не решаясь действовать открыто, они ограничивались разбойничьим нападением на отдельные селения шурагельских жителей. Тогда находившийся вблизи этого сборища полковник Симонович, с тремястами человек пехоты, сотней казаков и с некоторым числом татарской конницы, выступил ночью, 19 апреля, пошел форсированным маршем в Талынь, куда и прибыл на рассвете. Персияне, узнавшие о его движении, не решились принять боя и бежали в Эривани. Вслед за тем 29 апреля отряд персиян в числе семисот человек показался в виду разоренного селения Сухан-Верды и угнал гумринский скот. Посланный под начальством Кавказского гренадерского полка майора Шмидта отряд догнал неприятеля, взял девять человек в плен, отбил весь скот, 120 лошадей и много разных военных доспехов.

Сосредоточение в нескольких пунктах вблизи наших границ персидских войск и появление одновременно в нескольких местах, среди магометанского населения, фирманов Баба-хана, призывавших к единодушному соединению против русских, показывали, что властитель Персии имел в виду не одни только внешние военные действия, но намерен был восстановить врагов и в недрах Грузии, среди ее многочисленных поклонников Магомета. При тогдашнем безначалии в Закавказье и отсутствии единства власти, внутренние враги приобретали гораздо большее значение, чем внешние ополчения.

Временно командовавший войсками генерал Несветаев просил о присылке новых сил и доносил, что в самой Грузии начались волнения от распространения ложных слухов.

В Тифлис приехал поручик лейб-гвардии гусарского полка князь Роман Багратион, родной брат князя Петра Ивановича Багратиона, бывшего впоследствии, в 1809 году, главнокомандующим на Дунае и умершего от раны, полученной в 1812 году в Бородинском сражении. Рассказывая всем, будто приехал по поручению императора Александра, для улучшения быта грузинского народа, князь Багратион стал дурно отзываться о начальствовавших лицах, говорил, что князь Цицианов действовал произвольно и вопреки желаниям императора.

Рассказы молодого князя, только что приехавшего из столицы, взволновали грузин, съехавшихся в Тифлис для новых дворянских выборов. Многие поверили на слово юному гусару, и между собравшимися начались сходки, тайные совещания и подписки. В короткое время образовались две враждебные партии, и ссора между ними дошла до драки, едва не кончившейся смертоубийством. Некоторые более благоразумные князья обращались к правителю Грузии, прося разъяснения причины тайных совещаний и сборищ. Князья эти заявили, что довольны русским правлением, что не желают ни о чем просить государя императора и что будут «довольны всем, что он своей благостью и неизреченным правосудием указать изволит»[13].

Народ, не знавший, о чем спорят князья и дворяне, выводил свои заключения, часто нелепые, и начал волноваться. Генерал Несветаев признал необходимым выслать князя Багратиона из Грузии, но, при отъезде своем, юноша успел, однако же, взять с собою прошение некоторых грузинских князей и дворян на имя князя Петра Ивановича Багратиона. В прошении этом подписавшиеся просили:

1) Производить суд в Грузии но обычаям страны, поелику, говорили они, «не ведаем мы ни языка российского, ниже грамоты».

2) Уничтожить капитан-исправников, а казенные селения передать в управление грузинских князей, наименовав их, по-прежнему, моуравами, с тем чтобы моуравствами владела одна фамилия, по праву наследства.

3) Права и преимущества грузинских князей и дворян сравнять с русскими князьями и дворянами.

4) Назначить пенсии, и в том же размере, тем князьям, которые получали их при грузинских царях, а остальным, всем без исключения, определить также содержание по достоинству каждого.

5) Благородных отличить каким-либо знаком, «дабы солдаты признавали за благородного и не могли причинять обиды».

6) Освободить арестованных по разным случаям.

7) Не судить уголовными законами воров, а судить по законам царя Вахтанга.

8) Давать провиант грузинским войскам наравне с русскими.

9) Поспешить назначением главнокомандующего, «ибо неприятели уже пробрались внутрь границ»[14].

Молва о присылке князя Багратиона, так сказать, для проверки действий кавказского начальства, быстро распространилась по всей Грузии и даже зашла за ее пределы. Многие из подвластных ей горских племен, надеясь на льготы и новые милости, также заявляли свои претензии и волновались. В числе первых были хевсуры. Недовольные своим моуравом, они выгнали его из своих владений и сделали двукратное нападение на пост Тионетский, состоявший из двух рот, при одном орудии. Нападение это, оставленное без наказания, по причине проходов и местоположений, их защищающих, ободрило хевсур. Заявив, что не желают иметь при себе ни моурава, ни пристава, они делали набеги, соединяясь с другими бунтующими и соседними им народами.

В ограждение от подобным нападений, по всем входам и выходам из ущелий были поставлены наши войска, и хевсуры очутились запертыми в своих бесплодных горах и в своей дикой местности. Они пришли в крайнюю бедность, претерпевали недостаток в хлебе и соли, получаемых ими из Грузии[15]. Выгоняя прежде скот свой для пастьбы в зимнее время в Грузию, хевсуры принуждены были теперь оставлять его в своих горах. От холода и сильной стужи скот падал, но туземцы, несмотря на то что терпели недостаток почти во всем самом необходимом, не просили прощения. Страх наказания и боязнь иметь начальника не по своему избранию останавливали всякое побуждение их к покорности. После нападения хевсур 6 апреля на Тионетский пост, где они были разбиты, правитель Грузии вошел с ними в переговоры. Предложение выбрать самим себе моурава было принято хевсурами с радостью. Отправив тотчас же своих старшин в Тифлис, они просили назначить им моуравом князя Ивана Челокаева[16]; разрешить свободный проезд в Грузию и возвратить им виноградный сад в Кахетии, который был передан в их собственность грузинскими царями, а потом отобран в казну и приносил 160 руб. ежегодного дохода.

Император Александр приказал удовлетворить все просьбы хевсур и утвердить князя Челокаева моуравом[17].

Все эти происшествия требовали скорейшего назначения на Кавказ главного начальника, который бы единолично управлял делами края. Вместе с тем необходимо было укомплектовать войска, находившиеся на линии и в Закавказье, так как, по мнению министра иностранных дел, «ни в каком случае, а наипаче при теперешних сомнительных расположениях Порты Оттоманской, не должно помышлять об оставлении приобретенных в Персии и Грузии завоеваний»[18].

Укомплектование это необходимо было произвести не рекрутами, для обучения которых пришлось бы отделить еще часть действующих сил, а готовыми старыми солдатами, или командированием новых полков, как пехотных, так и казачьих. Император приказал на укомплектование полков, находившихся в Грузии, употребить нижних чинов из гарнизонов кавказской инспекции и из гарнизонных батальонов Саратовского и Симбирского. До тех же пор, пока войска не укомплектуются окончательно или не прибудут свежие, решено было употреблять деньги, которые всегда имели большое действие в Персии[19].

Не меньшая необходимость была и в том, чтобы флотилия на Каспийском море была также приведена в должный вид и могла бы служить как поддержкой для сухопутных войск, так и для наблюдения за господством русского флага и за тем, чтобы на Каспийском море не было ни одного вооруженного персидского судна, даже и в том случае, если бы заключен был мир с этою державою. Относительно последнего решено было, под благовидным предлогом, открыть переговоры с Баба-ханом; согласиться даже на признание его шахом, но с тем, чтобы границей между обеими державами были признаны реки Кура и Араке.

Имея в виду религиозную вражду, существовавшую между персиянами и турками, наше правительство надеялось, при успешном ходе переговоров, убедить тегеранский двор действовать с нами заодно против турок, если бы последние открыли неприязненные действия против России.

Для приведения в исполнение всех предположений правительства было избрано лицо, бывшее на Кавказе и несколько знакомое с положением тамошнего края. Высочайшим приказом, 2 июня, граф Иван Васильевич Гудович назначен главнокомандующим на Кавказской линии и в Грузии.

Положение вновь вверенного ему края было далеко не то, каким он оставил его в конце прошлого столетия. Русское владычество не ограничивалось уже одною Кавказской линией, но распространилось и в Закавказье в довольно значительных размерах. Россия владела в новоприобретенных землях и ханствах, не считая Грузии, населением, доходившим до 120 000 дворов[20]. Население это почти в шесть раз превышало население Грузии, а пространство новоприобретенных земель было в три раза более ее протяжения. Территория всех вообще завоеваний наших, начиная от берегов Черного моря и до Баку, имела около 700 верст длины, а от Дарьяла до карабагских пределов до 350 верст поперечника. Обильная природа этих областей давала полную надежду в будущем на богатую разработку хлебопашества, шелководства, виноделия и ожидала только рук и внутреннего спокойствия населения, весьма разнохарактерного по образу жизни и скорее преданного военному ремеслу, чем мирным сельским занятиям.

По числу населения всегда можно определить приблизительно количество вооруженных людей. В Азии в этом отношении считают на каждый двор одного человека, годного нести оружие. По этому расчету число вооруженных надо было предполагать в 120 000 человек, а включая сюда и Грузию, выходило, что все завоеванные области могли выставить более 140 000 воинов.

Эта, так сказать, земская сила разделялась на три части: 1) на явно противную интересам России, 2) на подозрительную и 3) на бездейственную.

К первой принадлежали осетины, жившие в Грузии, татары, обитавшие в Памбаках и Борчалах, и лезгины Джаро-Белоканского округа, народ необузданный, дикий, привыкший к своевольной жизни. Союзниками их были: Сурхай-хан Казикумухский, дагестанские независимые общества и соседи их, шекинские жители.

Ахмет-хан Аварский вступил в подданство в 1802 году, по смерти отца своего Омар-хана, злейшего неприятеля Грузии. Он был молод и не имел власти в народе, не знавшем повиновения и по произволу своему соединявшемся с неприятелями России. Недостаток военных сил и крепкие места, в которых жили лезгины, его подданные, лишали всякой возможности наказывать их за производимые грабежи, так что к обузданию их не было другого способа, как деньги и терпение.

Уцмий Каракайдакский Абдул-бек и кадий Табасаранский, вступившие также в 1802 году в подданство, мало подавали надежды к выполнению своих новых обязанностей. Вообще подданство горских народов можно было считать только наружным и нимало не действительным. Из знатнейших дагестанских владельцев Сурхай-хан-хамбутай Казикумухский был один не покорившийся русскому оружию. Благоразумие и храбрость его привлекли к нему почтение всех горских народов.

В подозрительную часть населения входили татары казахские, Имеретия, ханства Шемахинское (Ширванское) и Шекинское (Нухинское). Первые два народа по опыту оказались двуличного поведения, а последние, по постоянному их сношению с горцами и недавнему подданству, не могли быть причислены к тем, на которых можно было положиться. Имеретинский царь Соломон, человек недоверчивый, двуличный, несколько раз показывал уже недоброжелательство и России. Главная причина неудовольствий его на наше правительство лежала в давнишней вражде между Имеретией и Мингрелией, из которых последняя заступничеством России была избавлена от притеснений имеретинского царя.

Наконец, в число подозрительных надо отнести и Ших-Алихана Дербентского, человека коварного, честолюбивого, на подданство которого нельзя было рассчитывать до тех пор, пока не будет русского гарнизона в Дербенте. Неприятель его, Мустафа-хан Ширванский (Шемахинский), человек честолюбивый и деятельный, был издавна недоброжелателен России и принужден покориться ей силою оружия. Будучи одним из сильнейших, он пользовался общим уважением соседей, а потому, как человек коварный, обращал на себя особое внимание нашего правительства.

Грузия и Мингрелия в большинстве своем были, конечно, преданы России и составляли часть бездейственную. Опыт прошедших лет показал, однако же, что грузины, несмотря на их усердие, неспособны к содействию регулярным войскам, по свойственному им непослушанию, беспорядку и привычке к своеволию. Наконец, малое население и слабость хана Карабагского (Шушинского) заставляли также и его включить в часть бездейственную. Мегдий-шамхал Тарковский, предки которого издревле находились в российском подданстве, был преданнейшим из горских владельцев. Если бы с силами и выгодами его положения соединены были личные достоинства, которых он не имел, то усердие этого владельца могло бы быть весьма полезно для дел того края; но, при тогдашнем положении шамхала, о нем можно было сказать только то, что он безвреден русскому правительству.

Таким образом, главнокомандующий не мог рассчитывать не только на содействие войскам со стороны местных жителей, но, напротив того, должен был зорко следить за самым населением и, в случае волнений, употреблять на усмирение его те незначительные силы, которые, находясь в его распоряжении, оставались свободными от внешних действий с неприятелем.

Число наших войск, находившихся в Закавказье, состояло тогда из девяти пехотных, одного драгунского, пяти казачьих полков и одного батальона артиллерии в 48 орудий, состоявшего из двух рот батарейных и двух легких[21].

Войска эти должны были охранять границы и внутренние сообщения в Грузии, Имеретин и Мингрелии, защищать Памбаки, Елисаветполь, Маданское ущелье против Дагестана, Александровский редут и другие пункты, лежащие по р. Алазани. Ханства Карабагское, Шекинское и урочище Джават, где Араке сливается с Курой, также не могли быть оставлены без охраны русских войск, присутствие которых там было вполне необходимо для удержания в страхе Персии и Дагестана.

Заняв все эти пункты самым необходимым и ограниченным числом войск, главнокомандующий, в случае надобности, мог составить отдельный отряд, ни в каком случае не превышающий двух или трех тысяч человек. Это последнее число и составляло, можно сказать, всю боевую силу, с которой он должен был отражать неприятельские нападения; остальные войска были заняты гарнизонной и сторожевой службами. Верность такого вывода доказывается всеми экспедициями, при которых были сами главнокомандующие. Так, в Эриванской экспедиции в отряде князя Цицианова было около 3000 человек, в экспедиции его же в 1805 году было только 1200 человек, а в последней экспедиции под Баку находилось 1379 человек.

Это ничтожное число войск составляло защиту весьма обширного театра действий.

За пограничной чертой и за реками Курой и Араксом находились владения ханов: Эриванского, Нахичеванского, Талышенского, Тавризского, Карадагского, Хойского и Шагахского. Мехмед-хан Эриванский известен был нам как человек двуличный и недоброжелательный России. В 1804 году он обещал сдать свою крепость и русским, и персиянам, но ни тех ни других не впустил в Эривань, придерживаясь персидской политики, которая состоит в том, чтобы оправдаться перед тем, кто решительно одолеет своего неприятеля.

По последним сведениям, посланные Баба-ханом войска успели захватить Мехмед-хана в свои руки со всем семейством и отвезли в Тегеран в заключение.

Союзник Мехмед-хана, с которым он находился в искренней дружбе, Киал-балы-хан Нахичеванский, был одним из самых благоразумнейших ханов Персии, хотя также нерасположенный к России.

Мир-Мустафа-хан Талышенский – человек, соединявший с глупостью двуличность. Незначительность его владений делала его ничего не значащим в Персии. Хотя Мир-Мустафа и находился с давних пор под покровительством России, хотя он получал от нас несколько раз помощь и убежище на военном фрегате, стоявшем у Энзелинского залива, но все это не помешало ему, однако же, во время Эриванской экспедиции князя Цицианова дать Баба-хану в помощь свои войска, действовавшие против русских.

Остальные ханы хотя и могли считаться нам преданными, но зато не имели никакого значения в Персии.

Рассмотрев, таким образом, как внутреннее, так и внешнее положение страны, легко заметить, что протяжение границы вновь присоединенных земель было весьма обширно и несоразмерно с числом военных сил, занимавших и охранявших эти владения. Правда, что большинство ханов и владетелей, как покоренных русским оружием, так и находившихся во власти Персии, далеко не было расположено к Баба-хану, а скорее ненавидело его, тем не менее положение войск и главнокомандующего было затруднительно, потому что почти каждый владелец хлопотал о своей независимости и всегда готов был уклониться от подданства и принятых им на себя обязательств. Затруднение увеличивалось еще и тем, что петербургский кабинет, соображаясь с политическим положением России относительно европейских держав, твердо решился не подкреплять вовсе или очень мало войска, находящиеся в Грузии, но вместе с тем желал сохранить то влияние, которое было приобретено в Персии и для поддержания которого необходимо было скрыть от тегеранского двора ничтожность наших боевых средств.

Если бы главнокомандующий спросил теперь, как ему достигнуть этой цели с теми незначительными силами, которые были у него в распоряжении, то подобным вопросом он поставил бы себя в самое неловкое положение. Ему ответили бы: «Действовать соразмерно с военными силами и с местными удобностями, которые заменяют иногда военные силы»[22].

Рассчитывая на способности главнокомандующего, Министерство иностранных дел ожидало, что он будет в состоянии не только сохранить все завоеванные земли, но и приобрести новые, то есть действовать наступательно.

«Сколько бы ни велики были удобности к расширению пределов наших в Персии, – сказано во всеподданнейшем докладе министерства, – кажется, что в настоящем положении дел предстоит более нужда ограничивать их, нежели оным пользоваться, ибо, сверх того числа войска, которое занимает важнейшие пункты грузинских и персидских границ, необходимо нужно иметь некоторое количество запасного войска, для отражения непредвидимых неприятельских действий со стороны Баба-хана. В противном случае развлечение военных сил может удобно разорвать сообщение отдельных пунктов с центром начальства.

Дабы не уронить приобретенного в Персии влияния, а наипаче после смерти князя Цицианова, который, поселив страх, между горскими персидскими пародами, приобрел от них личное уважение, сие запасное войско еще более нужно. Посредством оного производимые движения, оказательства (?) и при случае оборонительные стычки с неприятелем будут держать персиян в страхе и на некоторое время в неизвестности о действительном положении сил и предприятий российских.

Между тем новому главному начальнику, который имеет быть назначен на место князя Цицианова, поручить сделать экспедицию на Баку, не отлагая оную далее, как до настоящего лета, предписав ему, по взятии города, Хусейн-Кули-хана и наследников его лишить навсегда Бакинского ханства в наказание за злодейский его поступок. После чего приступить к учреждению новой линии по Куре, связывая оную военными постами и укреплениями даже до Елисаветполя.

Город Сальян, при устье Куры лежащий, и урочище Джеват, при стечении Куры и Аракса, необходимо нужно будет занять войсками и построить там военные укрепления, дабы открыть свободное плавание по Куре мелким и плоскодонным судам. Сверх того, сии два пункта, по физическому положению своему, имеют быть главными сборными местами новой прожектированной линии и защитой сообщения Баки с Грузией. Польза, могущая произойти от утверждения сих пунктов, столь важна для тамошних дел, что никакие препятствия не долженствуют отвращать от выполнения сего плана, кроме только одного обстоятельства, если бы случилось, что Мустафа-хан Шемахинский (Ширванский) отложился от нового своего подданства, а таковое опасение, основанное на опытах, соделывается вероятным.

До того самого времени, доколе не приняты будут решительные меры к совершению окончательных завоеваний, российское начальство, будучи в необходимости ограничить предприятия соразмерно с военными силами, может употребить сей промежуток бездействия на устроение в новоприобретенных областях крепостей, дорог, на обеспечение грузинских пределов, на внутреннее благоустройство новопокорившихся народов, на привлечение доверенности собственных персидских ханов, Баба-хану неблагоприятствующих. Таким образом, самое бездействие, в пользу употребленное, положит прочнейшее основание будущим предприятиям.

Следовательно, сокращенное будущее предначертание заключается в следующих главнейших статьях:

1) действовать сообразно с силами, значит, на сей раз ограничить, прекратить даже военные действия и воздержаться от новых завоеваний впредь до удобнейшего времени, за исключением занятия Баку, яко лучшей гавани на Каспийском море, и дабы не оставить смертоубийства князя Цицианова ненаказанным. Завоевание сей крепости не может обратиться в тягость Империи или сделаться непрочным, ибо морское сообщение с Астраханью обеспечивает место сие от всех неудобств, которым подвержены другие пункты.

2) Поддерживать власть, приобретенную в Персии, демонстрациями, а между тем стараться открыть с Баба-ханом переговоры, на основании высочайших предписаний, данных покойному князю Цицианову, дабы таким благовидным предлогом можно было прикрыть бездействие и малые силы войск российских.

3) С горскими народами вести войну по-прежнему, сохраняя возможную бдительность для отражения их наглостей, соразмеряя, однако же, наказание с преступлением, поелику война есть обыкновенный их образ жизни. Но Дагестан непременно и надолго нужно еще держать в блокаде, не подаваясь нимало во внутренность гор, хотя бы представилась к тому временная удобность. Ибо между могущей быть пользой и опасностью нет никакой соразмерности. Единственный способ, могущий быть действительным и полезным против горских народов, состоит в том, чтобы, довольствуясь наружными знаками их подданства, стараться удержать их в блокаде.

Военные границы, по рекам Тереку и Алазани существующие, и предполагаемое занятие западного берега Каспийского моря, до устья Куры, обложив Дагестан со всех сторон, весьма способствовать могут к обузданию лезгин, которые, с одной стороны, мало-помалу приобвыкнут покоряться закону необходимости, а с другой – не будут иметь никакого явного предлога к неудовольствию на российское начальство, защищающее собственные свои пределы.

4) Сие время бездействия или, лучше сказать, оборонительной системы употребить на внутреннее устроение новоприобретенных областей, равно как и на привлечение преданности персидских и горских владельцев, дабы тем самым приготовить и облегчить будущие предприятия».

Надобно сознаться, что, прекращая военные действия с Персией и переходя из наступательного в оборонительное положение, мы делали шаг назад, тем не менее правительство не находило возможным усилить войска, находящиеся в Грузии. Вновь назначенному главнокомандующему поручалось, во время этого, так сказать, бездействия, приготовлять все необходимое для выполнения впоследствии общего плана относительно протяжения новой линии по Куре и Араксу, для прочного устройства которой необходимо было приобретение Баку, Эривани и Нахичевани.

«Нет ничего нужнее во всяком предприятии, – сказано в докладе министерства[23], – как знать с достоверностью, с чего полезнее начать прежде и что делать после. Одни местные обстоятельства или точное и подробное об оных сведение могут разрешить во всем пространстве сей важный вопрос. Если взять в рассуждение, что разные цепи Кавказских гор окружают или перерезывают те области, в которых производятся военные действия; что Грузия, будучи совершенно отрезана от Кавказской линии независящими горскими народами, сообщается с оной кавказским ущельем, которого проход, сверх трудности самого пути, подвержен бывает пресечению вовсе от разлития Терека и по причине недоброжелательства горских народов, то из сего явствует, что устроение прочной дороги в кавказском ущелье, несмотря ни на какие трудности и издержки, есть начальный шаг, без коего все прочие не могут иметь надлежащей связи.

Итак, учредить беспечное сообщение Кавказской линии с Грузией есть первый шаг, необходимо нужный. Потом нужно равномерно устроить дороги, ведущие из Тифлиса в Елисаветполь и Шушу, из Тифлиса в Памбаки, яко на сей раз нужные для движения войск и со временем могущие быть полезными для хождения купеческих караванов. В то же самое время, если не встретятся важные препятствия, нужно заняться устроением новой линии по Куре до Елисаветполя, оставляя продолжение линии по Араксу до удобного времени, т. е. до тех пор, пока не откроется случай, добровольно или силой оружия, покорить Эривань и Нахичевань и тем самым округлить новопрожектированную границу. Но если бы, по малости войск или другим обстоятельствам, удержание линий по Куре произвело в силах наших развлечение, то кажется, что должно принять за правило иметь всегда в виду преимущественно устроение кавказского пути, как главнейшее препятствие к военному сообщению, и устремить на оное все способы и неусыпное внимание.

Из сего явствует, что самая естественная постепенность есть следующая:

1) устроить дорогу в Кавказском ущелье;

2) устроить дороги, идущие из Тифлиса в Имеретию, Мингрелию, в Елисаветполь, Шушу и в Баку;

3) за ними или вместе, буде возможность откроется, следует учреждение линии по Куре до Елисаветполя.

Трудно и бесполезно было бы исчислять все прочие постепенности будущих подвигов, когда на исполнение всего вышесказанного нужно употребить в продолжение нескольких лет прилежнейшие старания, сопряженные с большими издержками и с непредвидимыми случаями. По совершении сего важного начала, время и обстоятельства укажут сами дальнейшие распоряжения, которые истекать будут из общего обращения дел государственных».

Масса предположений и обязанностей, возлагаемых министерством на нового главнокомандующего, побудили императора Александра поручить графу Гудовичу изложить свое мнение и представить заключение о предстоящих действиях. 12 июня 1806 года будущий начальник, не видавший еще вверенного ему края, представил свое мнение и план действий, который и был тогда же утвержден императором[24].

Граф Иван Васильевич, с самонадеянностью, свойственной многим, считал возможным покорить всех ханов и владельцев «великой Армении и Дагестана», заставив их платить России хотя незначительную дань, как знак их подданства. Шамхала Тарковского, как человека издавна преданного России, он считал полезным освободить от платежа такой дани. Непокорных и упорствующих нам ханов изгнать из их владений, которые и разделить между соседними ханами, нам преданными, или такими, на которых можно было положиться. Бакинского хана наказать, имеретинского царя Соломона лишить сана, а Дадиана Мингрельского удостоить особым высочайшим покровительством.

По мнению Гудовича, живших в соседстве Кавказской линии горцев легче всего было успокоить и привести в повиновение увещанием и предоставлением некоторых выгод, нежели оружием, – которым, – писал он, – «хотя они поражены и будут, но, имея верное убежище, уйдут в горы, будут всегда питать непримиримое мщение, им сродное, за поражение, а особливо за нанесенный вред их имению».

Граф Гудович считал необходимым прекратить поиски закубанцев и стараться лаской уговорить ушедших за Кубань татар возвратиться в свои жилища близ Бештовых гор. Главнокомандующий так много верил в силу своего слова и убеждения, что надеялся уговорить чеченцев подвинуть свои селения ближе к реке Тереку, с тем обязательством, чтобы они отвечали за всякое злодеяние, сделанное на Кавказской линии в пределах «их дистанции». Он думал достигнуть этого обещанием отпускать им соль и дозволением, по примеру кабардинцев, пасти свой скот на левом берегу Терека. «В случае же упорства их или другого затерского народа, – писал граф Гудович, – надобно соседних уговорить для наживы нападать на них» и через то заставить их или прибегать под покровительство русских войск, или искать их защиты.

Принимая на себя трудную обязанность быть преемником князя Цицианова, граф Гудович замышлял и обещал гораздо более, чем в состоянии был исполнить. Это был человек самонадеянный, тщеславный старик, полагавшийся на свою опытность, кичившийся своими заслугами, но уже отживший и бездеятельный.

– Будучи старшим генералом русской армии, – говорил он горцам, – я недаром сюда прислан.

Полагая, что подвиги его известны всем и даже за пределами России, граф Гудович рассчитывал одним своим именем запугать персиян и турок.

– Шпионы должны, – говорил он, – где им можно будет, искусным образом разгласить, что я (рассказав мое прежнее здесь начальство) прислан с большим прибавлением войск и уже в дороге к Тифлису[25].

Приезду своему в столицу Грузии главнокомандующий придавал большое значение, считая, что одного присутствия его в этом городе будет достаточно, чтобы обеспечить области от неприятельских покушений.

– Личное нахождение мое в здешнем краю, – говорил он Мустафа-хану Ширванскому, – должно вас обеспечить от вторжения неприятеля.

Граф Иван Васильевич отправлялся на Кавказ не в первый раз, а это главнейшим образом и вредило успеху. Гордый и самонадеянный, он не принимал ничьих советов, не уважал постороннего мнения и полагал, что хорошо знает край и тамошнее положение дел. На самом деле он знал только одну Кавказскую линию, войсками на которой командовал в течение нескольких лет прошлого столетия. Положение дел в Закавказье графу Гудовичу было до такой степени мало известно, что он в разрезе с общим мнением решился сказать, что со временем будет много и тех войск, которые там находились; что он найдет средства убавить там войска, «в которых, по жаркому климату, от болезней всегда не малая убыль бывает»[26].

Приехав на место, граф Гудович принужден был отказаться от своего обещания и сознать ошибочность мнения, лелеянного им с прошлого столетия, когда владения России простирались не много далее Георгиевска, в котором он разочаровался при последнем своем приезде.

27 июля новый главнокомандующий был уже в Георгиевске, и первое донесение его императору было сознание в своем разочаровании. «По приезде моем на Кавказскую линию, – доносил он, – при первоначальном взгляде нахожу оную не в том положении, как прежде, отъезжая отсюда, оставил»[27]. В Георгиевске Гудович сразу увидел весь Кавказ в том виде, в каком он мог бы его видеть в Петербурге, если бы прочел внимательно доклад министерства.

В Петербурге он обещал успокоить все и всех, а потом убавить войска; в Георгиевске – Глазенап, командовавший Кавказскою линией, не сделал ему встречи, и все обещанное Гудовичем оказалось трудно исполнимым. Главнокомандующему не нравились казармы и конюшни, казавшиеся обвалившимися; он как будто совершенно неожиданно нашел соседних горских народов непокоренными.

«От генерал-лейтенанта Глазенапа, со времени определения моего, – доносил он, – я не получил никакого уведомления, хотя он уже давно известен о высочайшем вашего императорского величества определении меня главнокомандующим здешними войсками, и к вящему изнурению затасканных солдат и расточению казны, при приезде моем сюда, я нашел, что генерал-лейтенант Глазенап самовластно нарядил, сверх того отряда, о котором он доносил, что пошел с оным будто бы для наказания чеченцев, еще отборные команды, для посажения на суда; нарядил и суда из Астрахани, не назначив ведомства его на то суммы; взял с собой всю казну, вещи для подарков и чины, его распоряжению не принадлежащие; словом, все, не оставивши к приезду моему никакой сдачи.

Оставшемуся по нем генерал-лейтенанту Мусину-Пушкину не оставил он ни дел, ни надобной суммы, ни должного наставления, таким образом, что, приехав сюда, должен все сам отыскивать и писать»[28].

Граф Гудович хотел вызвать Глазенапа из экспедиции, но император Александр приказал «дать ему время и способы окончить начатое», и потом, если нужно будет, потребовать его для личного представления главнокомандующему надлежащих отчетов, за все время управления его на Кавказской линии[29].

Оставаясь в Георгиевске в ожидании возвращения Глазенапа, Гудович, по его словам, приводил в порядок Кавказскую линию и вел переговоры с чеченцами и кабардинцами. Мирным путем и обещанием он надеялся привести их к спокойствию и покорности. Кабардинцы жаловались ему на притеснение русского начальства и на разорение их селений войсками, но сознавались сами, что разорение это произведено при экспедициях, назначенных для наказания за их хищничество.

Желая лично переговорить с представителями народа, Гудович приглашал первейших князей приехать к нему в Георгиевск, но князья отвечали, что, по случаю междоусобной вражды между родами, приехать не могут, а когда все успокоится, то приедут. Жившие за Тереком чеченцы хищничали и уверяли, что хищничают также от притеснения русского начальства. Граф Гудович уговаривал их и обещал всем тем, которые останутся спокойными, отпускать соль в неограниченном размере, за самую ничтожную плату; дозволить перегонять скот для пастьбы в зимнее время на левый берег реки Терека; улучшить положение их аманатов (заложников верности); оградить чеченцев от притеснений и обид и, наконец, сравнять их с русскими подданными.

Чеченцы остались очень довольны обещанием главнокомандующего, благодарили его, дали слово жить тихо и мирно, но в ту же ночь отогнали скот и увели в плен нескольких мужчин и женщин.

Глава 2

Враждебные действия против наших войск ханов Казикумухского, Шекинского и Карабагского. Измена и смерть Ибрагим-хана Карабагского. Вторжение персиян в наши пределы. Действия генерал-майора Небольсина против персиян. Бой в Ханатинском ущелье. Соединенное действие наших отрядов против цесаревича Александра. Удаление персиян из Карабага. Назначение и утверждение Мехти-Кули-аги ханом Карабагским. Происшествия в Шекинском ханстве

Желание наказать хана Бакинского за изменническое убийство князя Цицианова не было оставлено, но, прежде чем предпринять экспедицию в Баку, необходимо было привести к окончанию дела в находившихся на пути следования ханствах Карабагском (Шушинском) и Шекинском (Нухинском) и покорить Сурхай-хана Казикумухского.

Едва только получено было сведение о смерти князя Цицианова, как вступившие в подданство России ханы Карабахский, Шекинский, Шемахинский и Сурхай-хан Казикумухский, соединившись вместе, решили не признавать над собой власти России и истребить русские войска, находившиеся в их владениях. Открытые действия против нас принял на себя Сурхай-хан, как человек более решительный и энергичный. Для успеха в деле союзники положили своими демонстрациями заставить русских придвинуть войска из Елисаветполя к Нухе, а от Алазани к Джарам, и тогда пересечь им сообщения и дороги к отступлению, истребить плоты, паромы и занять все переправы. Для достижения этой цели решено было уговорить джаро-белоканских лезгин открыть неприязненные действия, двинуться со стороны Алазани, распустить слух, что будто бы Сурхай-хан намерен низвергнуть Селим-хана Шекинского и только с этой целью идет в Нуху с своими войсками.

Условившись таким образом, союзники стали готовиться к действиям.

Сурхай-хан Казикумухский увеличивал свои силы вновь прибывающими из Дагестана лезгинами. Селим-хан, почти всегда содержавший на жалованье до семи сот человек лезгин, из которых сто человек постоянно находились в воротах крепости и составляли крепостной караул, вдруг отпустил их, а караул себе составил из армян[30]. Подобным поступком и частым отправлением писем к начальникам войск Селим думал замаскировать свои поступки и показаться человеком, преданным России.

17 марта небольшая лезгинская партия, переправившись через Алазань, верстах в тридцати ниже нашего лагеря, расположенного при урочище Пейкаро, угнала 200 баранов, пасшихся неподалеку от места переправы[31]. Вскоре получено было сведение, что джаро-белоканцы, решившись отложиться от России, отправили старшин для переговоров по этому делу к Сурхай-хану, у которого было в сборе до 12 000 глуходар.

В марте Сурхай с двумя сыновьями и войском прибыл в местечко Алмало, лежащее на реке Алазани, в пятидесяти верстах ниже урочища Пейкаро, с намерением напасть на стоявший там отряд князя Орбелиани, численность которого не превышала 770 человек[32]. На обязанности князя Орбелиани была защита госпиталей и цейхгаузов, находившихся в селениях Бодбисхеви и Мачханах, а также подание, в случае надобности, помощи Александровскому редуту. Последний находился на той же реке Алазани, в семи верстах от расположения Орбелиани, и был отделен непроходимым лесом, тянувшимся верст на пять. Если бы лезгины заняли этот лес, то подать помощь Александровскому редуту было бы не только затруднительно, но почти невозможно. К тому же, чтобы достигнуть до редута, необходимо было перейти через реку Алазань по мосту, который лезгины начали было ломать, но были прогнаны.

Согласившись с аварским ханом, обещавшим также прийти к нему на помощь с своими войсками, Сурхай намерен был открыть военные действия захватом поста на реке Куре и движением к Елисаветполю, в то время когда дербентский Ших-Али-хан и Мустафа-хан Шемахинский (Ширванский) придут с своими войсками в Нуху, для соединения и совокупного действия с нухинским (шекинским) ханом. К этому же времени Аббас-Мирза с царевичем Александром и персидскими войсками обещал подойти также к Елисаветполю. Все дело останавливалось теперь только на том, чтобы отвлечь наши силы от реки Алазани и из Елисаветполя к Нухе и тем ослабить эти пункты.

В конце марта, согласно заключенному условию, Сурхай явился в Джарах и отправил к Селим-хану нарочного с уведомлением, что переправляется через реку Куру и следует на соединение с ним. Верный данному обещанию, Селим тотчас же обратился к стоявшему в Елисаветполе полковнику Карягину с просьбою о помощи против мнимых замыслов Сурхая на его владение, и при этом ссылался на трактат, по которому в Шекинском ханстве должно было постоянно находиться не менее пятисот человек русской пехоты[33]. Не подозревая измены, полковник Карягин находил просьбу Селима справедливой, спрашивал генерала Несветаева, как поступить в данном случае, и признавал необходимым назначить особый отряд для наказания бунтующих лезгин[34].

Волнения, происходившие внутри Грузии и у хевсур, вторжения эриванских войск в Шурагельскую и Памбакскую провинции, не дозволяли тронуть войск с занятых ими постов, так что для составления такого отряда пришлось бы взять войска, находившиеся в крепостях Елисаветпольской, Шушинской, и часть отряда, стоявшего на реке Алазани. Оставить эти посты незанятыми также не представлялось никакой возможности, потому что, при быстроте передвижения лезгин, нельзя было определить точно направления их действий и, следовательно, приходилось быть готовым к отражению одновременно в нескольких пунктах.

Предполагая, что действия Сурхай-хана направлены исключительно в тому, чтобы отвлечь от границ наши силы и дать возможность Аббас-Мирзе и царевичу Александру вторгнуться в наши пределы, Несветаев не решился собирать отряд для наказания лезгин и отложил это до прибытия новых подкреплений. Напротив, узнав о появлении Сурхая в Джарах, он отправил на усиление отряда князя Орбелиани две роты Кабардинского полка и просил полковника Карягина уверить Шекинского хана, что, немедленно по прибытии в Грузию Троицкого-мушкетерского и Донского казачьего полков, будет послан сильный отряд в его владения[35], а до того времени он считает достаточным для отражения неприятеля отряда майора Ребиндера, стоявшего на нашем берегу реки Куры, близ шекинских владений.

Между тем Селим, имея в виду точное исполнение задуманного плана, снова просил помощи против мнимого нашествия Сурхай-хана.

«По обстоятельствам здешнего края, – писал он Карягину, – послал я к вам почтенного Аслан-бека, с тем чтобы, в нужном случае, мог я взять войско, находящееся в Ореше, для защиты владения моего против неприятеля. Вы в ответ изволили писать мне, что оное объявите начальнику, находящемуся в Тифлисе, и, по повелению его, будете исполнять. Таковые слова другие мысли вселяют в мое сердце, ибо я вошел под покровительство и в подданство его императорского величества (с тем), чтобы, в случае прибытия неприятеля в мои владения, без спросу генералов, полковников и майоров, взяв оное войско против неприятелей, мог наказать их; да и его императорское величество, в милостивой грамоте своей, пожаловал меня в чин генерал-лейтенанта и представил мне волю распоряжаться здесь находящимися войсками, с тем чтобы в случае неприятельского покушения на мое владение взял я оное войско и отражал неприятеля, а не то чтобы на мое требование у майора, когда неприятель стоит в четырех агачах (милях) от моего владения, тот уведомлял елисаветпольского начальника, а тот тифлисского»[36].

Селим жаловался на медленность в исполнении его желаний; говорил, что получение разрешения из Тифлиса требует много времени; что от его владений два дня езды до Елисаветполя, а оттуда до Тифлиса три дня, что пройдет десять или двенадцать дней, пока он получит помощь. Если так поступают, писал Селим-хан, то «на что мне быть подданным его императорского величества и давать войскам 700 тагов провианту и 7000 голландских червонцев в подать? Кроме сего упрекают меня мои соседи, что я, отойдя от татар, служу Государю. А как я, по обыкновению российскому, имею чин генерал-лейтенанта и старее по чину других генералов, то надлежит, в таком нужном случае, чтобы здесь находящееся войско было бы в распоряжении моем, а не объявлял бы я другому».

Находя, что при таких условиях чин генерал-лейтенанта для него бесполезен, и опираясь на трактат, Селим-хан настаивал, чтобы ему дана была помощь русскими войсками, а в противном случае требовал от Карягина подписки, что он не в состоянии защищать его владений, и тогда, говорил он, пусть русские войска выйдут из Шекинского ханства. Для лучшего замаскирования своих действий Селим заявил, что Сурхай удостоверяет его в безопасности, если он отправит к нему своего сына в аманаты; что Пир-Кули-хан и другие персидские начальники уговаривают его, отступившись от русских, присоединиться к ним, но что он, в ожидании помощи, не дал им никакого ответа.

Простой и в высшей степени честный человек, каким был Карягин, не мог не поддаться двуличию Селима. Карягину было как-то странно не оказать помощи человеку, просящему ее, хану, вступившему в подданство России; ему странно было видеть, что хищники разоряют и грабят союзника в виду русских войск, и Карягин решился взять на себя исполнение просьбы Шекинского хана. Он приказал майору Ребиндеру двинуться во владение Селим-хана, а вместо него, на переправу к реке Куре, отправил из Елисаветполя 100 человек Тифлисского и 50 человек Кавказского гренадерского полков, с одним орудием[37].

Селим благодарил Карягина за такой поступок, тотчас же выехал из Нухинской крепости с небольшим числом войск и расположился лагерем вблизи нашего отряда, стоявшего на Арватанском поле. Через два дня он приехал к майору Ребиндеру и был принят с почестями.

Соединение Селима с нашими войсками было сделано с единственной целью заявить о своей мнимой преданности и тем ввести нас еще в больший обман. Он привел с собой не более 3000 человек, плохо вооруженных, тогда как, в случае действительной опасности его владению, мог собрать до 15 000 человек[38].

При свидании с Ребиндером хан склонил его на скорейшее, по возможности, наступательное действие против Сурхай-хана Казикумухского[39], но тот не принял совета хитрого Селима, так как в это время получено было сведение, что к текинскому (нухинскому) хану прибыл посланный из Тегерана, которого он выдавал, однако, за своего родственника. На самом же деле это был бежавший из Елисаветполя Касим-бек, привезший фирманы Аббас-Мирзы к Селиму и Сурхай-хану Казикумухскому. Полковник Карягин требовал выдачи посланного и приказал находившемуся в Арватане отряду, из 107 чел. пехоты[40], 10 казаков и двух орудий, перейти к Мингечаурской переправе, под предлогом недостатка провианта, от поставки которого для наших войск хан отказался. На требование Карягина Селим отвечал, что Касим-бек хотя и приезжал к границам его владения, но что хан послал сказать, что если он едет с какими-либо приказаниями от Аббас-Мирзы, то будет выдан русским войскам. Касим-бек, по словам Селима, отправился к Сурхай-хану.

Последний, переправившись через р. Куру, подошел к Нухе. В подкрепление находившихся там войск полковник Карягин отправил майора Котляревского с отрядом, собранным из разных полков. В состав его вошло: 55 человек Тифлисского мушкетерского и 62 человека 17-го егерского полков и 16 казаков Сидорова полка. Переправившись у Мингечаура и присоединив к себе тамошний пост, Котляревский должен был идти форсированными маршами на соединение с нухинским отрядом майора Ребиндера, при котором находился и Селим-хан с своею толпой. Сурхай бежал в Дагестан, прежде чем Котляревский успел соединиться, а шекинский хан распускал слух, что он один причиной бегства Сурхая.

11 мая Селим сообщил майору Ребиндеру, что караул его, бывший у селения Белачин, разбит Сурхаем и бежит к селению Кейнюк, а потому он, хан, лично один со своей конницей идет спасать остатки караула от окончательного истребления. Вслед за тем Селим уведомил Ребиндера, что разбил наголову Сурхая, убил у него 1000 лезгин, 700 человек ранил, и за такой подвиг просил себе награды. Эта громкая победа была одной выдумкой нухинского (текинского) хана. Сурхай ушел, потому что нечем было продовольствовать войска, которые разбежались наполовину, а с остальными идти он не решался, боясь встречи с русскими[41]. Котляревский хотел было идти по следам Сурхая, в Джары, но лезгины просили пощады, обещали выдать аманатов и уплатить дань в течение двадцати дней[42]. Приказав им отправить своих депутатов к генерал-майору князю Орбелиани, Котляревский, по приказанию Карягина, 24 мая возвратился обратно в Елисаветполь.

Таким образом, предполагаемое соединение союзников не состоялось, и им не удалось уничтожить русских. Ханы Карабагский (Шушинский) и Шемахинский (Ширванский) ограничились одними обещаниями и не пришли на помощь Селиму с Сурхаем. Видя несостоятельность своих действий открытой силой, они решились действовать разными побочными средствами, и прежде всего затруднением в отпуске нашим войскам провианта, который они обязаны были доставлять на основании заключенных с ними трактатов о подданстве.

Еще при жизни князя Цицианова Селим-хан отказывался доставлять провиант нашим войскам, не соглашался посылать курьеров и давать конвой для сопровождения транспортов, говоря, что подданные его не почтари.

Князь Цицианов писал хану, что письмо его, вместе с отговорками, в оригинале представил государю императору, из которого он усмотрит, «какой вы подданный России и что не стоите вы ханства, управлению вашему вверенного. А буде ваше превосходительство халвары, которых, по силе заключенного с вами трактата, вы обязаны ежегодно для продовольствия войск поставлять 529, считая каждый халвар в 10 код, не хотите дать, в том ваша воля. Буде не хотите довольствовать 500 человек, и трактат подписали в том только расположении, чтобы по оному не исполнять, то и в том воля ваша. Знайте, однако же, что по возвращении моем из похода я покажу вам, как должно соблюдать трактат; я научу вас, что вам должно делать»[43].

Получив это письмо, Селим стал предупредительнее и несколько аккуратнее в доставлении продовольствия, но с кончиной князя Цицианова принялся за прежние проделки. Все вообще войска наши, расположенные по границам закавказских владений, продовольствовались преимущественно хлебом, покупаемым в Карском пашалыке. Сначала, как мы видели, заразительная болезнь, а потом натянутые отношения с Турцией были причиной того, что карский паша, в апреле 1806 года, вовсе отказался продавать нам хлеб. Ему отправлены были в подарок золотые часы, получив которые паша хотя и обещал поставлять хлеб по-прежнему, но поставка эта шла медленно и неаккуратно, отчего войска наши крайне нуждались в продовольствии. Зная сомнительную преданность к нам ханов Карабагского, Нухинского и Ширванского, Глазенап не находил возможным вывести войска из их владений и приказал покупать провиант на месте, хотя бы это стоило больших денег. Вместе с тем, чтобы сколько-нибудь уменьшить расходы казны, Глазенап поручил начальникам отрядов, каждому в своем районе, требовать от ханов поставки провианта, следуемого по заключенным с ними трактатам подданства[44].

Селим-хан Шекинский доставлял продовольствие изредка и притом в самом ограниченном количестве, а Ибрагим-хан Карабагский совершенно отказался от продовольствия русских войск, расположенных в его владениях. Он отговаривался тем, что все поля выжжены персиянами и сами жители не имеют хлеба. Такой отказ Ибрагима побудил стоявших в Карабаге с отрядами майоров Лисаневича и Джораева неоднократно обращаться к хану с просьбой быть более внимательным к выполнению Трактата, причем они принуждены были несколько раз повторить в подробности те условия и обязательства, которые были даны ханом при вступлении его в подданство России.

Привыкший к самовластью и неограниченному деспотизму и будучи стар годами, Ибрагим нелегко переносил подобное вмешательство в дела его ханства. Неискренняя же преданность и отсутствие честных убеждений заставляли его подчиняться той стороне, которая была лично выгоднее для хана, – и вот причина, почему Ибрагим задумал освободиться из-под власти русского правительства и вновь войти в сношение с Баба-ханом.

Частая посылка людей и секретные переговоры с властителем Персии, письма Ибрагима к наследнику персидского престола Аббас-Мирзе были известны нашему правительству, не принимавшему, впрочем, никаких видимых мер против интриг карабагского хана до тех пор, пока тайное отправление в Персию карабагского жителя Нук-Магомета не разоблачило окончательно его поведения[45].

Ибрагим просил шаха простить его за то, что вступил в русское подданство, и обещал выгнать русских из своего ханства, если ему дана будет помощь персидскими войсками. Для лучшего успеха и слития, так сказать, своих интересов с интересами тегеранского двора Ибрагим обещал двух своих дочерей выдать в замужество за двух сыновей властителя Персии.

Искание Ибрагима было неожиданно приятным происшествием для Баба-хана. Торжественно прощая карабагского хана, он обещал прислать ему в помощь свои войска, 120 000 руб. по расчету тегеранской монетой и отдать Карадаг в управление сына его Абулфетха. Обещания Баба-хана, со своей стороны, также сильно подействовали и на Ибрагима. Получив столь удовлетворительный ответ из Персии, он, под предлогом того, что, по вмешательству Лисаневича во внутренние дела его ханства, не может оставаться в Шушинской крепости, приказал разбить себе палатку вне города, куда и переселился с женой, тремя сыновьями и двумя дочерями, обещанными в замужество за сыновей Баба-хана.

Заодно с ним действовал и Селим-хан Шекинский, также женатый на дочери Ибрагим-хана. Съехавшись вместе, они сговорились поступать во всем согласно и передаться на сторону персиян[46].

В мае, по всем имевшимся у нас сведениям, главные силы персидских войск находились в Ардевиле, но некоторая часть их, переправившись через Араке у Нахичевани, растянулась вплоть до Эривани. Сборный пункт этому отряду назначен был на р. Гарничае. Предполагая действовать одновременно со стороны Карабага и Эривани[47], персияне надеялись свободно проникнуть в наши границы, так как в виду их русских войск тогда не было.

Река Араке от своего устья до местечка Чувандура имеет плоский и большею частью ровный берег. Когда в Араксе нет полой воды, то река представляет повсюду места, удобные для переправы, но за то в полноводье переправы почти нигде не бывает. От начала весны и до половины июня бродов на Араксе не было, а следовательно, при отсутствии мостов, за исключением одного Худо-Аферинского, нам не было необходимости содержать охранительных отрядов, а достаточно было одних наблюдательных постов.

Переправы персиян через Араке производились всегда у Худо-Аферинского моста и на Шугани на лодках. Ага-Магомет-хан, при последнем вторжении в Грузию, прошел через Аскаранское ущелье. Заняв эти проходы и переправы, мы могли быть обеспечены от неприятельского вторжения. Проход у Аскарани, по близости и удобству для персиян, обращал на себя особенное внимание. Два находившиеся там замка необходимо было занять отрядом по крайней мере в 1000 человек, прислав их в конце мая с месячным провиантом. Ранее этого срока нечего было ожидать вторжения персиян, потому что они не имеют обыкновения заготовлять провиант для своих войск и при всех своих действиях надеются на хлеб, стоящий на корню. На этом основании зимой и ранней весной, а также осенью, по уборке хлеба, персияне неспособны к действию большими массами и ограничиваются грабежами в разных направлениях и небольшими партиями.

Заняв замки в Аскарани и присоединив к этому отряду часть войск, находившихся в Шуше, можно было быть уверенным, что отряд этот не допустит персиян не только вторгнуться и разорить Карабаг, но и не дозволит им переправиться через реку Араке. Составление этого отряда было необходимо даже для одного ободрения туземного населения, страшившегося за свои посевы, которые неприятель всегда старался выжигать[48]. Многие из жителей Карабага уже страдали от прошлогоднего нашествия персиян и в течение более полугода питались зеленью и кореньями.

Считая себя до некоторой степени обеспеченным со стороны Карабага, Несветаев хлопотал о своевременной защите селений правого фланга театра действий и с этой целью назначил для отправления из Елисаветполя в Демурчасалы батальон Севастопольского полка, но генерал-майор Небольсин удержал его в Елисаветполе и тем открыл Шамшадыльскую и Борчалинскую провинции для вторжения неприятеля, стоявшего у Эривани и озера Гокча. Время это было самое неудобное для исправления ошибки Небольсина, и командовавший войсками в Закавказье не имел никакой возможности усилить демурчасальский отряд, так как персияне уже вторглись в наши границы.

1 июня авангард персидских войск, из отряда Аббас-Мирзы, имевшего в своем распоряжении до 20 000 человек, подошел к Шуше и, остановись в шести агачах[49] от нее, расположился лагерем. Ибрагим-хан выехал из своих садов, где жил, версты четыре за крепость и, собрав от 400 до 500 человек вооруженных, стал укрепляться. Лисаневич требовал, чтобы хан возвратился в Шушу, но он отвечал, что намерен служить шаху и чтобы Лисаневич с своими войсками выходил из его владений.

– Я не признаю над собой никакой другой власти, – говорил Ибрагим, – кроме власти персидского шаха.

Известие о приближении персиян заставило многих жителей искать спасения в крепости – обыкновенном месте их убежища при всяком вторжении неприятеля; но Ибрагим убеждал их быть спокойными и оставаться в своих селениях, говоря, что персияне идут для его и их защиты, – и чтобы они ничего не боялись». Кочующие в Карабаге татары получили приказание хана следовать в горы, неподалеку от Шуши лежавшие, куда должны были прибыть персияне на соединение с татарами.

Измена становилась слишком очевидной; медлить было нечего. Желая употребить все средства к возвращению Ибрагим-хана, Лисаневич отправил к нему сначала его внука Джафар-Кули-бека[50], а потом и сына Мехти-агу, с поручением уговорить хана разорвать всякую связь с персиянами и возвратиться со всем семейством в крепость. Первый из отправленных был человек искренно преданный России, а второй старался казаться таковым, но на самом деле был скрытен, хитер и чрезвычайно властолюбив.

Пробыв у Ибрагима целый день, оба посланные возвратились обратно и объявили Лисаневичу, что на все уговариванье их хан отвечал только бранью русских; что он просил своего внука Джафара каким-нибудь образом зазвать к себе Лисаневича, схватить его и передать деду и, если можно, выкрасть из Елисаветполя брата Ибрагима, находившегося там аманатом. Джафар не согласился на это, и тогда Ибрагим, не стесняясь, объявил, что в предстоящую ночь или сам уйдет к персиянам, или персияне соединятся с ним под стенами крепости.

Мехти-ага и Джафар-Кули-хан пытались было еще отговорить карабагского хана не изменять русским.

– Это не дело изменять, – говорили они, – не делай этого, служи государю верно.

Но Ибрагим не слушал и настаивал на своем[51].

В Шушинской крепости находился весьма незначительный русский гарнизон, и притом не обеспеченный продовольствием. Осадив Шушу, персияне поставили бы его в весьма затруднительное положение, тем более что могли получить подкрепление от Аббас-Мирзы, переправившегося уже через Араке и имевшего возможность в два перехода появиться у стен Шушинской крепости.

Не имея надежды привести Ибрагима к раскаянию и покорности, Лисаневич решился в ту же ночь арестовать хана. Назначив сто человек егерей, Лисаневич сам отправился с ними, но приказал людям отнюдь не стрелять до тех пор, пока не откроют огня приверженцы Ибрагима.

Старый хан был настороже. Начиная от крепости и до его палатки были расставлены часовые, не подозревавшие, впрочем, обходного движения Лисаневича. Ибрагим-хан и его приближенные заметили наш отряд только тогда, когда он подошел к палатке менее чем на ружейный выстрел. В ханском помещении поднялись шум и суета. Конвой Ибрагима начал стрелять по нашим солдатам и не слушал ни увещаний, ни просьбы прекратить огонь. Тогда Лисаневич приказал егерям броситься в штыки, «и вмиг изменники были сбиты с крепкого их места».

Ибрагим-хан был убит пулей; сын его и дочь найдены также убитыми недалеко от палатки в кустах, куда они бежали вместе с толпой и в ночной темноте не могли быть узнаны нашими солдатами.

В ту же ночь явился к Лисаневичу один из жителей с объявлением, что в самом непродолжительном времени должны прибыть к Шуше 2000 персиян, за которыми послал Ибрагим-хан. Лисаневич тотчас же возвратился в крепость и на рассвете узнал, что неприятель действительно появился в двух верстах от крепости. Взяв 150 человек егерей и несколько карабагской конницы, он двинулся навстречу неприятелю, но не нашел его на указанном месте. Бежавшие приверженцы Ибрагима, встретившись с персиянами, сообщили им об участи, постигшей хана, и вместе с ними скрылись в горах, так что Лисаневич успел только возвратить в селения несколько татарских семей, также ушедших в горы, по приказанию Ибрагима.

Между тем известие о появлении персиян в разных пунктах и вблизи наших границ заставило тифлисское начальство изменить расположение войск. Два батальона Троицкого мушкетерского полка, под начальством генерал-майора Небольсина, отправлены сначала на реку Курак-Чай, с тем чтобы, расположившись там лагерем, были готовы, по первому приказанию, двинуться в Карабаг. Две роты третьего батальона того же полка посланы на усиление отряда полковника Симоновича, расположенного в Памбаках и Шурагели. Имея в своем распоряжении Саратовский мушкетерский полк и батальон Кавказского гренадерского полка, Симонович должен был охранять эти две провинции от вторжения неприятеля. Он начал свою деятельность с того, что перевел всех пограничных жителей Шурагели из слабых мест в более крепкие и защищенные природой, каковыми были: селения Артик, Караул-Тепь и Кавчаго. Расположив в каждом из селений по две роты[52], Симонович принял над ними личное начальство. Заняв селение Гумры двумя ротами Кавказского гренадерского полка с двумя орудиями, а селение Гамамли ротой Саратовского полка, Симонович обеспечивал все важнейшие места Шурагельской провинции[53].

Для защиты Казахской и Шамшадыльской дистанций и главнейшим образом для обеспечения сообщения Тифлиса с Елисаветполем были отправлены в Демурчасалы остальные две роты Троицкого мушкетерского полка, к которым впоследствии, по усмирении хевсур, были присоединены из Тионет две роты Кабардинского полка с тремя орудиями.

Два батальона Троицкого полка, расположенные на р. Курак-Чай, не долго оставались на месте. Как только Несветаев узнал об измене Ибрагим-хана, он тотчас же приказал генерал-майору Небольсину присоединить к себе полковника Карягина с частью 17-го егерского полка и следовать в Карабаг для защиты жителей от разорений неприятеля. Имея в строю 1092 человека пехоты, ИЗ человек казаков и восемь орудий[54], Небольсин 5 июня выступил из лагеря и за три перехода от Шуши узнал, что часть персиян, под начальством Угурлу-аги, сына ганжинского Джавад-хана, появилась на р. Тертере, близ Елисаветполя. Не отвлекаясь посторонними действиями и предоставляя Угурлу-аге писать громкие воззвания к жителям[55], Небольсин следовал далее, и 8 июня, на пути между Шах-Булагом и Аскаранью, был атакован передовой конницей Аббас-Мирзы в числе 4000 человек. Прокладывая себе дорогу штыками на расстоянии 16 верст, Небольсин, хотя и с большим затруднением, достиг, однако же, до Аскарана, где и присоединил к себе 109 человек строевых чинов, пришедших туда с майором Лисаневичем.

Считая себя достаточно сильным, чтобы с успехом бороться с неприятелем, Небольсин решился атаковать персиян. Оставив обоз и тяжести в Аскаране под прикрытием одного орудия и части пехоты, он, 10 июня, двинулся к Карапапету, где были расположены главные силы Аббас-Мирзы, но, не застав там неприятеля, пошел к речке Ханатин. В час пополуночи 13 июня русский отряд, пройдя не более семи верст от лагеря, был встречен персидской конницей, позади которой, в Ханатинском ущелье, была расположена пехота. Аббас-Мирза успел сосредоточить на этом пункте 4000 пехоты и около 16 000 кавалерии[56]. Он притянул к себе все мелкие отряды и даже тот, который имел стычку с Небольсиным между Шахбулагом и Аскаранью.

С рассветом вся масса неприятеля атаковала русский отряд. Атака персиян не отличалась ни стройностью, ни порядком – это был наезд толпы, старавшейся окружить нас со всех сторон. Для отражения такой атаки каре и штыки были лучшими тактическими действиями, а наступление на лагерь или на вагенбург – лучшими стратегическими соображениями. Потеря лагеря или вьюков были особенно страшны для персиян, потому что они, лишившись средств к существованию и рассыпавшись в разные стороны, принуждены бывали путем грабежа местных жителей искать средств к продовольствию.

В данном случае генерал-майор Небольсин поступил точно так же. Не останавливая своего движения и построив войска в каре, он подавался вперед, штыками выгнал персиян из ущелий и заставил их вместе с Аббас-Мирзой отступить к Араксу. Неприятель потерял много убитыми, ранеными и два фальконета; с нашей же стороны убито восемь, ранено: обер-офицеров четыре и нижних чинов 52 человека. Затем майор Лисаневич, пройдя форсированными маршами в верховья реки Мигри, 20 июня разбил и прогнал встреченную там партию персиян[57].

Одновременно с появлением персиян в Карабаге, царевич Александр, с 7000 человек персидских войск, прибыл на реку Балахлу, в расстоянии одного дня езды от Казахской провинции. Отсюда он отправил к казахам своего посланного с требованием, чтобы они прислали ему, в знак верности, четырех старшин. Оставив их у себя в качестве аманатов и обещая избавить Грузию от власти русских, царевич 12 июня потянулся к Шамшадыльской провинции. Цель его движения состояла в том, чтобы поднять против нас одновременно казахов и шамшадыльцев и затем, соединясь с Аббас-Мирзой, двинуться к Тифлису. Остановившись близ озера Гокча, персияне разделились на две части: одна, под начальством царевича Александра, расположилась у Торчал, а другая, под командой Хусейн-Кули-хана Урумийского, перешла в вершины Дзагами, в 80 верстах от Елисаветполя.

Не предпринимая никаких решительных действий, оба отряда ожидали соединения с главными силами Аббас-Мирзы, который намеревался, через Карабаг и Елисаветполь, следовать к Тифлису. Среди весьма продолжительного ожидания как царевич Александр, так и Хусейн-Кули-хан старались привлечь на свою сторону подвластных России жителей. Хусейн отправил казахам и шамшадыльцам воззвание и требовал от всех агаларов, чтобы они соединились с персиянами для действия против русских, которых обещал истребить всех до единого.

«По повелению всемилостивейшего и великого Шах-заде (Аббас-Мирзы), – писал он в одной из прокламаций, – я отправлен для управления и распоряжения делами тифлисской стороны и, при милости Божией, прибуду туда с бесчисленными войсками через короткое время. Объявляю вам, как народам и соседям вашим, что всегда желаем иметь к вам почтение, и вы должны быть удостоверены, что получите такую милость, которой не ожидали. Будьте рачительны к службе без всякого опасения и страха, дабы по прибытии Шах-заде была оказана ваша служба».

Царевич Александр писал также, что прибыл с значительным войском в Шарур и что агалары должны встретить его с «повиновением». Царевич уверял, что на этот раз пришел недаром, но или погибнет со всем своим войском, или выгонит «мерзкого неприятеля» и истребит его мечом непобедимых войск своих. «Вам известно, – писал он, – что предмет толиких походов и беспокойствия войск государевых (Баба-хана) есть избавление ваше и спокойствие. Карабагское дело почти сделано, высочайший же и милостивейший Шах-заде, переправясь через Худо-Аферинский мост, поставит войска для блокады Ганжи (Елисаветполя), а сам изволит отправиться на Тифлис. Кто выедет навстречу, тот получит милость, а кто воспротивится, наказан будет сильным мечом»[58].

Угрозы не действовали; агалары не ехали ни к царевичу, ни к Хусейн-Кули-хану. Александр снова писал им, чтобы они не боялись действовать открыто и ехали к нему смело. Если же думают, что персидские войска, не удержавшись в Грузии, возвратятся назад, а они останутся в руках русских, то пусть пришлют к нему нескольких почтенных лиц удостовериться, с каким числом войск идет он на Грузию. «Но когда вы увидите, – писал царевич, – что от сего войска никакого следствия не может быть, то сидите на месте. Богом клянусь вам, что такого приготовления никогда не было, как ныне, и весьма стараются на сей раз истребить русских и дело привести в совершенство».

Посланные вместе с письмами, при самом их вступлении в Казахи, были схвачены и отправлены в Тифлис. Казахскому моураву, надворному советнику князю Бебутову, поручено вести переговоры с царевичем Александром и предложить ему приехать в Тифлис, не ожидая победы, а с покорностью и с просьбою о прощении. Как ни велики были, по словам царевича, силы персиян, но он предпочел отвечать Бебутову, что готов покориться, если выдано будет ему письменное ручательство в его безопасности; если примут с почестью, как его, так и всех при нем находящихся, и, наконец, если дозволено будет по прибытии в Тифлис написать прошение императору Александру[59].

Несветаев обещал принять Александра с почестью и предоставить ему выгоды и преимущества, «которыми, – писал он, – обильно пользуются светлейшие ваши братья и все члены грузинского царственного дома»[60].

Гудович же не одобрил поступка Несветаева и, не желая показать, что русское правительство придает большое значение возвращению царевича, приказал сообщить ему, что отличных почестей себе он требовать не может, а будет принят «так, как и братья его царевичи принимаются, партикулярно[61]; приближенным же его будет исходатайствовано прощение». Относительно последних Несветаеву было поручено, в случае успеха в переговорах с царевичем, стараться впускать с ним в Грузию как можно меньше свиты, дабы наплыв беглых грузин, явившихся в страну под видом раскаяния, не имел в действительности вредного влияния на жителей.

Личные обещания Несветаева не удовлетворили царевича Александра, считавшего их недостаточными для своего благосостояния. В ответе своем он писал, что готов ехать в Тифлис, но с тем непременным и единственным условием, что будет оставлен в Грузии, а не отослан в Россию.

«Будьте уверены, – писал он генералу Несветаеву, – что если я буду на моей родной земле, то это составит мое успокоение, благоденствие и великую государеву милость; а если не буду в моей отчизне, то не успокоюсь. Если вы меня оставите на моей родине – куда как хорошо; если же вызовете в Россию, то сколько бы сокровищ ни посулили – зачем они мне?»

Царевич говорил, что останется верен или русскому императору, или шаху, смотря по тому, кто даст ему средства жить в родной стране, и если сделает это русский император, то Александр обещал ему служить так, как служили Христу святые мученики, пролившие за него кровь свою. На обещание прощения прежних поступков царевич писал Несветаеву, что не знает за собой вины, и в этом случае поступал не чистосердечно; он хорошо знал, что кругом виноват перед русским правительством.

«Ты пишешь мне, – говорил Александр в письме своем князю Иосифу Бебутову, – изволь-де прибыть и довериться русским, и Государь-де милосерд и много окажет милостей. Но по этому слову как можно мне так скоро прибыть и помириться, если 10 и 12 подобных дел не пройдет и я не буду весьма обнадежен? Вот теперь я тебе пишу: иди и помирись с персиянами, пред которыми ты не провинился и которые никакой вражды за тобой не знают; разве сейчас же пойдешь и доверишься им, пока они пять и шесть раз тебя не обнадежат? Подумай-ка, рассмотри и обсуди, можно ли мне так скоро предаться им (русским)? Ведь сколько раз я с ними воевал, сколько русских побито чрез меня, как же мне зря взять да и прийти? Да хотя бы меня и обнадежили твердо и неизменно, все-таки сперва я и ты должны видеться между собой, поговорить в одном просторном месте, обменяться лицом к лицу своими мыслями и затем уже, когда мое сердце уверится и я буду обнадежен, статься может, что и передамся»[62].

Свидания этого не последовало, так как обстоятельства заставили царевича Александра удалиться от границ Грузии.

Неудачная попытка Аббас-Мирзы в Карабаге и бегство его за реку Араке разрушили все планы царевича и поставили его в опасное положение человека, рискующего быть окруженным со всех сторон и попасться в руки неприятеля. Действительно, удаление Аббас-Мирзы дозволяло нам открыть действия против Александра одновременно с разных сторон, и Несветаев не преминул этим воспользоваться. Он приказал находившемуся в Елисаветполе майору Просвиркину взять 200 человек пехоты, два орудия и 300 человек обывательской конницы, с которыми и действовать против Хусейн-Кули-хана, стоявшего у вершины Дзегамского ущелья. Другой отряд, под начальством Кабардинского мушкетерского полка подполковника князя Эрнстова, получил приказание двинуться Делижанским ущельем к озеру Гокча и тем заставить царевича Александра удалиться от шамшадыльских границ. Чтобы еще более развлечь неприятеля, подполковнику Эрнстову приказано было отделить из своего отряда 40 человек, которых и отправить в Шам-шадыль с майором Новицким. Приняв начальство над тамошними войсками и присоединив к себе возможно большее число шамшадыльской конницы, майор Новицкий должен был следовать ближайшей дорогой на отряд царевича, разобщить его с отрядом Хусейн-Кули-хана, своими действиями привлечь на себя внимание Александра и занять его до тех пор, пока Эрнстов не зайдет ему в тыл.

Чтобы персияне от Гарни-Чая или Эривани не могли подать помощи Хусейн-Кули-хану, признано полезным сделать диверсию из Памбак к Эривани по абаранской дороге. Полковник Симонович с 350 человеками пехоты, при трех орудиях и с некоторым числом татарской конницы, получил приказание сделать вперед два перехода от Караван-сарая и потом послать партию к озеру Гокча. Наконец, со стороны Караклиса двинут был майор Загорельский со 150 человеками гренадер.

Всем начальникам отрядов при приближении к назначенным местам вменено в обязанность снестись между собой и действовать совокупными силами[63]. План, хорошо задуманный, не был так же хорошо исполнен, и совершенное истребление неприятеля не состоялось. Трудные переходы по весьма гористой местности задержали многие отряды, и они опоздали занять назначенные им пункты. Персияне, проведавшие о движении русских отрядов с разных сторон, опасаясь быть окруженными, бежали в одиночку через горы такими дорогами, по которым сомкнутыми частями следовать было невозможно. Царевич Александр счел лучшим также уйти, но, отступая, наткнулся на отряд подполковника князя Эрнстова, потерпел поражение и бежал в Эривань. С удалением его Елисаветпольская, Казахская, Шамшадыльская и Памбакская провинции были совершенно успокоены. Большая часть жителей Карабага, скрывавшаяся от неприятельского разорения в разных неприступных местах, возвращалась теперь в свои селения. Смерть Ибрагим-хана не произвела между ними никакого замешательства, и большинство жителей не только не сожалело о кончине хана, но, напротив, было даже радо такому происшествию. «Будьте известны, – писал карабагский чиновник Мамед-ага дочери покойного Ибрагим-хана, – что намерение всего народа есть то, чтобы весь род покойного Ибрагим-хана был уничтожен. Мы точно и твердо знаем, что из ханского роду здесь мой Мехти-Кули-хан, а там вы, а прочие никто не желают осчастливиться сему дому»[64].

В трактате, заключенном с карабагским ханом, было сказано, что новый хан должен быть избираем потомственно по старшинству колена. Таким образом, после смерти Ибрагима Карабагское ханство должно было перейти к старшему его сыну, Мамед-Хасан-аге, а так как он умер еще при жизни отца, то к сыну его Джафар-Кули-аге, восемнадцатилетнему юноше. Мехти-Кули-ага, второй сын Ибрагима, также явился претендентом на ханское достоинство. При помощи обещаний и отчасти угроз он заставил 65 человек разного звания людей подписать просьбу о том, что Карабаг желает его иметь своим ханом. Заручившись этой просьбой, Мехти отправился в Тифлис, куда поехал также и Джафар-ага, считавший себя законным наследником Карабагского ханства.

Оба претендента хлопотали об одном и том же ханском достоинстве и имели каждый партии себе преданных, причем партия Мехти была сильнее и многочисленнее партии Джафара. Первый своим ловким поведением успел обмануть многих, привлечь на свою сторону более уважаемых беков и вообще повести дела так, что, по-видимому, пользовался большим уважением и преданностью народа. Оба искателя ханского достоинства казались расположенными к России, с той только разницей, что, как открылось впоследствии, Джафар был человек чистосердечно нам преданный, тогда как Мехти делал это из расчета: оба они не только не принимали никакого участия в восстании, но, напротив, своими действиями способствовали к усмирению волнений и к изгнанию неприятеля из Карабага. Мехти хлопотал потом об уборке хлеба жителями и о доставлении продовольствия русским войскам, а Джафар о возвращении жителей, уведенных персиянами[65].

Сознавая, однако же, что племянник его Джафар имеет больше прав на управление Карабагом, Мехти не пренебрегал ничем, чтобы достигнуть предположенной цели. Узнав, что в Тифлисе жил бывший хойский Джафар-Кули-хан, человек, уважаемый нашим правительством за оказанные им услуги России во время управления краем князя Цицианова, Мехти стал действовать через него. Однажды ночью, пробравшись в дом Джафара, Мехти просил его, чтобы он уговорил графа Гудовича утвердить его ханом. Джафар долго не соглашался вмешиваться в посторонние для него дела и уступил просьбе Мехти только тогда, когда тот обещал, в знак благодарности, отдать в жены Джафару сестру свою Геоухер, известную красавицу во всем Закавказье.

Шестидесятилетний старец Джафар прельстился этим обещанием и отправился к графу Гудовичу просить за Мехти-Кули – агу. Он говорил главнокомандующему, что хотя его тезка Джафар и имеет больше прав на владение Карабагским ханством, но он гораздо менее любим народом, чем Мехти-Кули-ага; что последний более щедр, а это в глазах мусульман имеет огромное значение; и, наконец, что Мехти-Кули-ага принесет гораздо более пользы России, чем Джафар, который еще молод и неопытен[66]. Под предлогом того, что Джафар имеет только 18 лет от роду и не может управлять ханством[67], граф Гудович назначил Мехти-Кули-агу управляющим Карабагом впредь до утверждения его в ханском достоинстве императором Александром[68].

В сентябре 1806 года такое утверждение последовало, и император, подтверждая от слова до слова все условия, заключенные с Ибрагим-ханом, поручал новому владетелю управлять народом с кротостью и правосудием. Ему предоставлено владеть ханством под верховным покровительством русского императора и с признанием над собою его единственной власти[69].

Граф Гудович пригласил Мехти-Кули-хана к себе в Тифлис, дал в честь его бал и вручил высочайшую грамоту на ханство, обещая при этом в непродолжительном времени доставить ему саблю и знамя[70]. Главнокомандующий был настолько убежден в чистосердечном расположении к нам нового владетеля, что запретил находившемуся в Карабаге с отрядом подполковнику Котляревскому вмешиваться во внутреннее управление ханства.

Получив утверждение, Мехти-Кули-хан тотчас же потребовал от своего племянника Джафара письменное обязательство в том, что будет признавать его власть над собой. Джафар отвечал, что будет покорным и верным Мехти до тех пор, пока последний сам сохранит должное повиновение русскому императору. Это выражение послужило впоследствии поводом к гонению Джафара, во многих случаях препятствовавшего дурным замыслам карабагского хана[71].

Добиваясь ханского достоинства, Мехти-Кули-хан не оставлял подпольных интриг, втайне сочувствовал поведению отца и не прекращал сношений с своим родственником Селим-ханом Шекинским. Смерть Ибрагим-хана еще более восстановила последнего против русских. Верный обычаям страны и сын своего века, Селим считал себя обязанным отмстить за кровь своего тестя. Подговоры приверженцев умершего хана еще более убеждали шекинского хана в необходимости такого мщения.

«Вы известны о том, – писал Селим-хану тот же карабагский чиновник Мамед-ага, – какое намерение имел Ибрагим и какая была наша мысль. Средство и можно было найти; если бы человек сделал дело с терпением и умышленностью, то он мог бы получить желаемое, но от некоторых людей здесь находящихся, которые без помышления дураки, изменники, корыстолюбивы и упорны, сие дело дошло до сего. Теперь какая польза? дело прошло и нельзя возвратить, а ныне, если вы любите Бога и себя, сделайте такое дело с терпением, чтобы на свете оставить про себя славу и чтобы вы там, а здесь мой господин (Мехти-Кули-хан) не могли бы понести убытка и сделали бы дело. Первый совет сего дела есть тот, чтобы вы от Мехти-Кули-хана сердечно не удалились, а по наружности, как бы то ни было, все можно обойтиться; второй есть тот, чтобы каким-нибудь образом с русскими заводить сношение и дружбу, и третий тот, чтобы отсель персияне отдалились, потому что чем они далее будут, тем русские будут в безопасности и без осторожности, и доколе персияне будут близко, дотоле они будут стараться таким же образом. Русские во всяком деле осторожны, и никто не может ничего выиграть у них»[72].

Писавший хвастался Селиму, что наружной преданностью и жалобой Мехти-Кули-хан успел удалить Лисаневича и Джораева из Карабага. Мехти ложно обвинял Лисаневича, что он взял себе большую часть богатства Ибрагима, его вещи, деньги, убор и палатки; что он не платил денег за доставленный провиант и проч.[73] Хотя тифлисское начальство и не давало веры взводимым на Лисаневича обвинениям, но, для скорейшего успокоения Карабага, признало нужным отозвать как его, так и майора Джараева. Не довольствуясь этим, Мехти и его приверженцы тотчас подкупили и отправили в Тифлис мирзу Алибека, чтобы тот от своего имени жаловался на Лисаневича и Джораева и обвинил их настолько, чтобы они погибли. Посланный не достиг цели своего приезда в Тифлис, точно так же, как и сам Мехти, получил отказ в просьбе вывести русские войска из Карабага. Вывод этих войск необходим был по общему плану действий прежних союзников, плану, до сих пор поддерживаемому Селим-ханом Шекинским.

Последний не последовал осторожному совету Мамед-аги и торопливостью в действиях окончательно разоблачил свое поведение и неприязнь к России. Не соразмерив своих сил и средств, он решился мстить за убийство Ибрагима и избавиться от присутствия русских войск в его владениях. В глазах Селима цель оправдывала средства, и он не думал о последствиях.

В то время в шекинском владении находился отряд, под начальством 17-го егерского полка майора Парфенова, который и был расположен лагерем в 20 верстах от нухинской крепости, постоянного местопребывания Селим-хана. В отряде состояло 284 человека Тифлисского мушкетерского полка и 2 орудия[74].

Как только Селим-хан узнал о смерти Ибрагим-хана, он тотчас же отправил посланного к майору Парфенову, прося его как можно скорее приехать к нему. Посланный объявил, что хан желает скорейшего свидания с ним потому, что, получив верные известия, будто персияне идут на его владение, намерен с общего совета соединить свои войска с русскими и ринуться вместе к границам, для отражения неприятеля. Не подозревая измены, Парфенов согласился исполнить просьбу хана. Взяв с собою адъютанта и пятнадцать человек конвойных казаков, он рано утром выехал из лагеря. Не доезжая верст семь до Нухи, Парфенов увидел стоящее лагерем войско Селим-хана, доходившее числом до 3000 человек. Эта неожиданная встреча еще более убедила Парфенова в справедливости слухов о близком вторжении персиян, и потому он с полным доверием подъехал к лагерю.

– Что делает хан? И скоро ли я могу надеяться его видеть? – спросил Парфенов ханского чиновника Мирзу-бека, через которого обыкновенно все докладывалось хану.

Не отвечая прямо на вопрос, Мирза подошел к Парфенову и проговорил с ним с четверть часа о совершенно посторонних предметах.

– Отчего хан с войском так скоро вышел в лагерь и не известил предварительно меня? – спросил опять Парфенов.

– Он поторопился это сделать единственно потому, что персидские войска очень близко, – отвечал Мирза-бек.

Вслед за тем Мирза пригласил Парфенова и его адъютанта в свою палатку и, под предлогом необходимости повидаться с ханом, ушел, оставив их одних. Спустя час времени Парфенов увидел, что до ста человек вооруженных шекинцев бросились на его казаков, которых частью перерезали, а частью обезоружили. Оборвав одежду и оставив казаков в одних рубахах, шекинцы завязали им назад руки и отобрали лошадей.

Почти одновременно с этим в палатку, в которой находился Парфенов, ворвалось шесть человек с обнаженными саблями. Повалив его на землю, они зажали ему рот, отобрали все ценные вещи и деньги и, связав назад руки, отправили в таком виде пешком в Нухинскую крепость под сильным конвоем. Удары плетью и прикладами сыпались на бедных путников, принужденных идти почти бегом. Парфенов помещен был в подземелье вместе с адъютантом. Там их раздели, связали назад руки, набили им на ноги колодки, весом пуда в два каждая, и бросили в углу. В таком положении узники пробыли часа два, окруженные конвоем до 25 человек.

Отсюда повели их обратно в лагерь, где Мирза-бек укорял Парфенова в том, что русские изменнически убили Ибрагим-хана.

– Лисаневич сделал это по повелению государя? – спрашивал Мирза.

– Я ничего не знаю, – отвечал Парфенов.

– За смерть Ибрагим-хана Селим хочет истребить тебя вместе с отрядом.

– Верноподданнный моего государя, – отвечал Парфенов, – я готов пролить мою кровь на службе и с спокойным духом готов сейчас умереть.

Мирза переменил свой зверский вид на ласковый.

– Не хотите ли мне приказать что-нибудь доложить хану – я все исполню, – сказал он.

– Последняя моя просьба та, – отвечал Парфенов, – чтобы по совершении надо мной и всеми со мной находящимися смертной казни отряд русских войск, который был до сего под моим начальством, был выведен Селим-ханом из границ его владений, не причиняя ему никакого вреда.

Мирза отправился к хану, а Парфенов остался с связанными руками и в ожидании новых истязаний.

Через четверть часа явился другой чиновник, с конвертом Парфенова, неделю тому назад отправленным к полковнику Карягину. Посланные с письмом казаки были схвачены ханскими людьми и бумаги представлены к Селиму.

– Что это за бумага и о чем? – спросил посланный.

– О моем собственном деле, – отвечал Парфенов.

Перед вечером Парфенову объявили, что хан отпускает его в свой лагерь, но с тем условием, чтобы тотчас по прибытии туда он вывел отряд из текинского владения. Проводник Селима довел узников до лагеря, в который они и прибыли ночью[75]. Там Парфенов узнал, что одновременно с его арестом Селим-хан отправил вооруженную толпу к нашему лагерю с приказанием произвести нечаянную атаку на наш отряд. Шекинцы наткнулись на табун, пасшийся близ отряда, были тотчас же замечены нашими войсками, но успели, однако же, отогнать лошадей, несмотря на открытый по ним ружейный и артиллерийский огонь[76].

На другой день по возвращении Парфенова в лагерь Селим прислал к нему чиновника, который вручил письмо хана к полковнику Карягину.

«Вам известно, – писал Селим, – что покойный Ибрагим-хан и я, к стыду нашему, отклонясь от единоверного нам государя, вступили в повиновение российскому и отдали наши владения русским. Это сделали мы не для иного чего, как чтоб в нужном случае давали они нам помощь и были бы мы в спокойствии. Первая помощь нам от русских была та, что сильный неприятель пришел на мое владение, и не могли они мне дать никакой помощи; второе, что Ибрагим-хану на место благодарности приключили вы бедствие; майор Лисаневич худым поведением своим притеснял его, и Ибрагим-хан только два месяца имел переговоры с единоверным себе государем. Но за всем тем крепость была еще в руках русских, и он сам оказывал еще им почтение и ласки.

Вот ваше обыкновение каково, что и мою сестру убили и других с ней! После такого вашего вероломства могу ли верить вам и содержать ваше войско? Подданные мои за таковое дело, будучи раздражены, хотели истребить все войско российское и без ведома моего, собравшись вместе, взяли майора, чиновников и некоторых убили и отогнали всех лошадей их. Но я, не соглашаясь на сие, не хотел показать вероломство подобно Хусейн-Кули-хану бакинскому, и как российское войско взято сюда мной, то и не хотел я учинить такого вероломства, какое сделали вы, освободил майора и других и возвратил назад лошадей. Теперь вам должно взять из сего владения ваше войско, а если вы сие не сделаете, вам худо будет, ибо народ мой восстал против оного и нельзя быть оному здесь.

Если в сердце вашем не было вражды и вы были бы искренни, как я, то майор, находящийся в крепости, мог бы успокоить Ибрагим-хана или бы удержал его каким-либо образом в крепости до появления неприятеля, а по наказании оного мог бы он Ибрагим-хана опять удостоверить и успокоить, а не должен бы делать такое постыдное вероломство. После этого кто вам поверит? Я во владении моем не сделаю такого вероломства, и когда выступит войско из моего владения, тогда при Божией милости появится мое доброжелательство или недоброжелательство. Однако же, возьмите отсель войско, после я не буду виноват».

Посланный от имени хана требовал, чтобы Парфенов с отрядом как можно скорее оставил шекинское владение, и предупреждал, чтобы он не отступал по дороге, ведущей к Мингечаурской переправе.

– Это почему? – спросил Парфенов.

– Потому что там разломаны все мосты и стоят войска наши и хана Ширванского.

В то же время, для скорейшего понуждения русских выйти из его владений, Селим выслал свои войска, появившиеся в виду нашего лагеря. Парфенов стал в боевой порядок и объявил чиновнику, что если шекинские войска подойдут близко, то он откроет огонь и будет действовать как против неприятелей. Шекинцы отошли назад, и кавалерия их спешилась. Тогда Парфенов начал отступать и был провожаем шекинскими войсками, шедшими спереди и сзади, до самых границ шекинского владения, откуда и прибыл в Елисаветполь.

Несветаев требовал от Селима объяснений в его поступках, и хан отвечал, что настаивал на выводе войск из опасения, чтобы и его не постигла та же участь, какая постигла Ибрагима. Селим заявлял, что если русские хотят его покорности и верности, то пусть произведут следствие над поступками Лисаневича, «и если, – писал он, – воспоследует надлежащее наказание за кровь мою, чем я буду почтен в своих владениях, то хорошо, а если нет, то будет воля Божия! А я до получения от Государя разрешения не могу верить ни вашей дружбе, ниже буду оказывать вражду к вам».

Отступление Парфенова было крайне неуместно и несообразно со славой русского оружия и с той репутацией, которую составили себе в том крае даже незначительные наши отряды, всегда выходившие победителями в борьбе с многочисленными полчищами персиян. Недостаток стойкости и твердости имел дурные последствия, и сделанная ошибка стоила больших усилий для ее исправления.

Глава 3

Движение генерала Глазенапа в Дагестан. Занятие Дербента. Назначение шамхала Тарковского ханом Дербентским. Вторжение персиян в Ширванское ханство и меры, принятые для изгнания их. Движение Лисаневича к Джавату. Отступление персиян. Экспедиция в Баку. Назначение генерала Булгакова начальником экспедиции. Занятие Баку и устройство там правления. Покорение Кубинского ханства. Действия Булгакова в Казикумухе и присяга Сурхай-хана Казикумухского

Известие о союзе, заключенном между тремя ханами: Казикумухским, Карабагским и Шекинским, побудило генерала Глазенапа сосредоточить отряд в 3000 человек, с десятью орудиями[77], с тем чтобы обеспечить левый фланг Кавказской линии от вторжения Сурхай-хана Казикумухского, если бы он вздумал действовать в этом направлении. Вслед за тем получены были сведения, что Сурхай набирает значительное ополчение из кумык, чеченцев и других горских народов, не с целью вторгнуться на линию, а для того, чтобы, соединившись с своими союзниками и с персиянами, напасть одновременно и с разных сторон на наши закавказские владения, и главнейшим образом на Грузию.

Чтобы предупредить такое намерение и не дать возможности Сурхаю действовать соединенно с персиянами, Глазенап придвинул войска к границам его владений. Сосредоточенный у Кизляра отряд, переправившись, 2 мая, через оба Терека, старый и новый, остановился лагерем у Додручкова поста, где и простоял до июня месяца без всякой деятельности.

«Остановись там, – писал Глазенап, – хочу их (дагестанцев) на некоторое время держать в сомнении, на кого из них будет нашествие, а тем случаем не премину учредить на Кавказской линии, особенно же вдоль по реке Кубани, твердое оборонительное положение, понеже сильные партии тамошних народов, как видно подстрекаемые покровительствующей их державою (Турцией), и забыв полученное ими жестовое наказание, разъезжают пажи вдоль по Кубани, до противоположного берега»[78].

Пока Глазенап занимался устройством обороны правого фланга Кавказской линии, на левом фланге деятельность Сурхая была уже окончена, и он, как мы видели, возвратился в свои владения. Обеспеченный с этой стороны и имея высочайшее повеление наказать Хусейн-Кули-хана Бакинского за изменнический поступок с князем Цициановым, Глазенап решился действовать наступательно со стороны Кавказской линии, тем более что, одновременно с движением на Баку, он мог привести к покорности дербентского хана, колебавшегося в своем расположении к России.

«Ших-Али-хан дербентский, – писал Глазенап, – по свойственной маловерности восточным народам, переменил свои расположения, льстя себя пустыми обещаниями Баба-хана, о утверждении его владельцем всех приморских ханств. Однако же, с приближением моим к его владениям, полагаю, что он паки возвратится к прежним намерениям».

Сладострастный и развратный Ших-Али-хан хлопотал только об удовлетворении собственных прихотей и не заботился о благе своих подданных. Торговля упадала, он умножал налоги, расточая их на красивых невольниц и лучшие вина. Распутство его не имело пределов: он силой похищал лучших красавиц дербентских, отнимал жен от мужей, чтобы потом, после удовлетворения своей страсти, отослать их с поруганием в свои жилища. «Ни слезы добродетельных красавиц, – говорит современник, – ни бешенство мужей, ни просьбы матерей – ничто не смягчало сладострастного деспота; он с злобным смехом смотрел на отчаянные лица жертв своих, хладнокровно внимал крику мятущихся граждан и в часы ярости своей лишал жизни знаменитых беков, против него вопиющих»[79].

Зная, что жители Дербентского ханства тяготятся своим ханом и желают избавиться от его ига, Глазенап торопился воспользоваться таким настроением туземного населения. 2 июня он прибыл в лагерь, принял начальство над собранными там войсками и на другой день выступил в Дагестан. В то же время начальнику каспийской флотилии приказано было снарядить сколь возможно более судов к выступлению в море. Посадив на суда батальон Севастопольского полка и нагрузив несколько орудий и часть провианта, эскадра должна была следовать к Дербенту и далее к Баку, для производства демонстраций и для содействия сухопутным войскам.

На походе Глазенап узнал, что почетные старшины и народ дербентский, будучи озлоблены поступками и развратным поведением Ших-Али-хана и притом опасаясь, чтобы русские войска не уничтожили созревший уже на полях хлеб, решились покориться. Такому решению дербентцев много содействовал своими внушениями Мегдий шамхал Тарковский, жена которого, Чиган-ханум, была прямой наследницею Дербентского ханства. Она была законная дочь бывшего владетеля Фетх-Али-хана, тогда как владевший ханством Ших-Али был рожден от наложницы.

Еще ранее движения Глазенапа шамхал присоединил к нашему отряду свои войска и отправил в Дербент преданных ему лиц, работавших в его пользу. Они разглашали, что значительный отряд русских войск вступил уже в Дагестан и послан для разрушения города, так что единственное спасение для дербентцев есть покорность и предание себя великодушию императора. Последствием таких рассказов было волнение жителей, борьба партий, враждебных друг другу, и ссоры, едва не доходившие до драки.

Пользуясь всеобщим замешательством, Глазенап ускорил свое движение и скоро подошел к Дербенту. Страшась наказания, знатнейшие лица города просили Ших-Али-хана выйти навстречу русскому начальнику и покориться. Хан отверг предложение и намерен был запереть городские ворота, никого не выпускать из крепости и защищаться в ней с небольшой горстью наемных войск, собранных из разных мест Дагестана. Тогда один из главнейших беков, Али-Пенах, собрал себе партию, выгнал Ших-Али-хана из города и 21 июня отправил к Глазенапу тринадцать человек почетных депутатов с объявлением, что город и народ повергает себя во всегдашнее подданство русскому императору.

Прибыв в урочище Куцу, где находился наш лагерь, депутаты просили прислать как можно скорее русские войска в обеспечение жителей от нападения Ших-Али-хана.

Изменнический поступок бакинского хана с князем Цициановым был у всех в памяти, и Глазенап, опасаясь измены, не решался удовлетворить просьбе депутатов; но шеф 16-го егерского полка, генерал-майор Лихачев, уговорил его.

Зная переменчивость характера азиятцев, Лихачев убедил Глазенапа воспользоваться случаем и отправить вперед небольшое число казаков для занятия города. Он говорил, что всякая медленность здесь не у места и что колеблющаяся нерешительность может произвести недоверие к русскому войску. Глазенап предложил Лихачеву самому отправиться в Дербент.

– Честь – мой бог, – сказал он при прощании с окружавшими его, – я умру, если должно, чтобы я умер, заботясь о пользах отечества своего.

Сев на лошадь, он скрылся в ночной темноте с шестью депутатами, шестьюстами казаков и с одним орудием. Ему приказано было прежде всего занять замок Нарын-Кале, где был ханский дом.

Проехав в одну ночь около шестидесяти верст, Лихачев на рассвете явился под стенами Дербента и отправил депутатов в город с объявлением, что русские войска прибыли для его защиты. Жители огромной толпой вышли навстречу русским, и скоро между отрядом и городом образовалась живая улица, среди которой генерал-майор Лихачев проехал в замок Нарын-Кале[80].

На следующий день весь отряд, около одиннадцати часов утра, подошел к Дербенту, где народ встретил его с хлебом и солью, а почетные старшины поднесли Глазенапу ключи крепости[81]. 23 июня, при огромном стечении народа, было совершено благодарственное молебствие, а на следующий день все жители приведены к присяге в главной мечети города.

Ших-Али-хан скрылся в горах, а потом переехал в Кубу, где кутил и пьянствовал. Он просил прощения и отказывался навсегда от ханства Дербентского, с тем чтобы ему даны были средства к существованию. Никто не верил ни чистосердечности его раскаяния, ни обещаниям, неоднократно нарушенным, и для хана не было уже возврата. Мегдий шамхал Тарковский в короткое время приобрел такое влияние в Дербенте, что жители сами просили об утверждении его своим ханом. В этом отношении агенты его действовали весьма ловко[82].

– Русские не имеют постоянства, – говорили они дербентцам, – и сколько раз они ни выступали в поход на Персию, всегда ворочались назад. Хотя вы и выгнали своего хана, но после возвращения русских потерпите от него притеснения. Полезнее всего для вас просить себе правителем шамхала, который защитит вас от всех притязаний бывшего хана.

Представители народа явились к генералу Глазенапу с просьбой утвердить Мегдия шамхала Тарковского ханом Дербентским. Глазенап обещал удовлетворить желание народа, и тем охотнее, что находил такое назначение в интересах России и согласным с видами нашего правительства.

«Будучи ханом, – писал он о шамхале, – все замыслы и предприятия соседственных горцев собственно уже тогда для своей пользы всегда будет открывать, имея на то способы и оные превращать в ничтожество. А Ших-Али-хана, конечно, поймает живого и доставит к нам; ежели не успеет в сем, то постарается, по своему обычаю, его умертвить. Сей есть самой развратной жизни человек»[83].

Император Александр утвердил представление Глазенапа, и в сентябре 1806 года Мегдий шамхал Тарковский, владелец буйнакский и дагестанский, генерал-лейтенант русской службы, возведен, сам и потомственно, в достоинство хана Дербентского, под непосредственным покровительством и защитой России[84]. Мегдию предоставлено право пользоваться доходами с ханства, за исключением доходов с города Дербента, которые должны были поступать в казну. Он получил золотую медаль с бриллиантами, ценой в 5000 рублей; его приближенные и родственники осыпаны чинами, жалованьем и подарками, состоявшими из бархата, атласа, часов, цепочек и проч.[85] Одним словом, щедроты императора были так велики, что шамхал не мог на них не только рассчитывать, но и ожидать. «По особому к вам высочайшему благоволению, – писал впоследствии граф Гудович шамхалу, – имеете счастье пользоваться преимуществами перед всеми прочими ханами тем, что все прочие в знак подданства своего платят дань ежегодно по 8000 червонцев; вместо того, ваше превосходительство, сами от щедрот Его Величества изволите получать жалованья 6000 рублей в год»[86].

Шамхал все-таки не был вполне доволен милостями императора и, как азиятец, был жаден и корыстолюбив до крайности. Благодаря за назначение его ханом Дербентским, Мегдий просил о пожаловании ему, в знак ханского достоинства, знамени; об освобождении дербентских деревень от всякой повинности и вноса податей и, наконец, об увеличении ему содержания, считая поручаемое недостаточным, – поелику, писал он, я имею много издержек относительно приготовления войск моих и других дел»[87].

Главнокомандующий обещал исходатайствовать ему знамя, но отказал в прибавке содержания и в освобождении жителей от платежа податей и повинностей.

Между тем Ших-Али-хан, остававшийся все это время в Кубе, не мог, конечно, быть праздным зрителем совершающихся событий. Он набирал себе партию преданных, искал помощи у соседей, и Глазенап скоро узнал, будто бы в Кубу пришло до 4000 персидских войск с четырьмя орудиями; что Сурхай-хан Казикумухский снова набирает войска и намерен, соединившись с персиянами, идти к Дербенту и атаковать его. Хотя слухи о численности неприятеля и казались слишком преувеличенными, тем не менее за неприбытием десанта и флотилии,

Глазенап, не продолжая своего движения вперед, решился остаться в Дербенте и выждать, пока не выяснятся намерения противников.

Посланный в Кубу наш лазутчик принес известие, что в окрестностях этого города, по деревням, действительно стоят персияне, но число их не более 2000 человек; что они находятся в весьма плохом состоянии и ощущают недостаток в продовольствии, которое берут силой у окрестных жителей. Командированный в Карабаг, вместо майора Лисаневича, подполковник Котляревский доносил также, что Аббас-Мирза переправился было на нашу сторону Аракса, но 21 июля, вечером, перешел обратно и потянулся на Мугань, как слышно, с целью перевести всех тамошних жителей в Ордубат, и по просьбе Касим-бека, брата Мустафы-хана Ширванского (Шемахинского), свергнуть последнего с ханства и возвести Касима[88].

В конце июля прибыл в Ширвань посланный Аббас-Мирзы с объявлением, что шах возложил на своего сына и наследника изгнать талышенцев из Сальян и передать этот магал (волость) в ведение ширванского (шемахинского) хана в том случае, если последний даст свое войско в помощь персиянам и будет действовать с ними против русских[89]. Мустафа, зная, что Касим давно ищет его погибели, не верил льстивым обещаниям персиянина.

Войска я не дам, отвечал он посланному; мое войско не пойдет против русских; я не буду служить шаху и Сальян от принца не хочу.

Опасаясь разорений, Мустафа просил прислать ему в помощь отряд русских войск. Эта просьба, за неимением войск, готовых к движению, не могла быть удовлетворена безотлагательно, а между тем Аббас-Мирза, находившийся с своими войсками близ Джавата, лежавшего при слиянии рек Куры и Аракса, вторгнулся в Ширванское ханство. Передовые его отряды появились близ города Шемахи и увели с собой нескольких жителей, которых Мустафа не успел переселить в горы. Последний скрылся сам на Фит-Даге, укрепленной горе, куда приехал к нему другой посланный от наследника персидского престола, с предложением покориться и с обещанием полного прощения[90]. Отказавшись и на этот раз исполнить требование Аббас-Мирзы, ширванский хан снова просил нашей помощи.

Ближе других к Ширвани стоял тогда генерал-майор Небольсин с своим отрядом, только что возвратившимся из Карабагской экспедиции, и расположенным на реке Курак-Чае. Как только Несветаев получил первую просьбу Мустафа-хана Ширванского и узнал, что Аббас-Мирза переправился через реку Куру, он предписал генерал-майору Небольсину прогнать неприятеля и для того следовать через Аскарань к Джавату. Движение это не могло состояться скоро, за неимением запасного провианта, заготовление которого производилось весьма медленно. Хотя в елисаветпольский магазин, как ближайший к расположению отряда, и было доставлено пшеницы до ста четвертей, но она тотчас же была разобрана полками и командами на текущее продовольствие, а магазин оставался по-прежнему пустым.

Причиной большой медленности в заготовлении продовольствия войскам было, во-первых, затруднение в перевозке хлеба по местности пересеченной и гористой, где доставка производилась большею частью на вьюках, а во-вторых, и то, что хлеб приобретался преимущественно в зерне и помол его производился самими нижними чинами на небольших азиятских мельницах. При самом усиленном наряде солдаты могли в течение дня намолоть такое лишь количество муки, которое было едва достаточно на трехсуточное довольствие. Купить хлеба у местных жителей было невозможно, по неимению его, и, следовательно, обеспечение отряда продовольствием могло быть произведено только доставкой готового хлеба из Грузии. От скорости доставки зависело скорое или медленное выступление отряда Небольсина, не могшего предпринять продолжительного похода без значительных запасов провианта.

Движение к Джавату, по необитаемым и непроходимым местам, представляло немалые затруднения; расстояние это, при тогдашнем состоянии дорог, могло быть пройдено отрядом не менее как в двадцать переходов, и, следовательно, вопрос о продовольствии становился капитальным и самым существенным. Имея в виду, что у Небольсина не было ни провиантских, ни лазаретных фур, ни лошадей, Несветаев приказал выслать из Шамшадыля на Курак-Чай 850 вьючных быков с погонщиками, а из Грузии отправить туда же 60 арб для перевозки больных.

Заготовление запасов было единственной причиной, почему куракчайский отряд не мог двинуться с места ранее половины сентября[91]. Чтобы ускорить движение, Несветаев просил хана Ширванского доставить провиант для войск, посылаемых ему в помощь[92]. Мустафа в ответ на это писал, что заготовить больших запасов провианта теперь невозможно, так как персияне, ворвавшись в его владения, разоряют уже Шиллиан, защищаемый братом его Измаил-беком. Тогда генералу Небольсину приказано было сформировать летучий отряд из тысячи человек с пятью орудиями, который и был отправлен, под командой полковника Карягина, к переправе через реку Куру у местечка Зардоб, лежавшего на границе Ширвана.

Местечко Шиллиан было окружено с трех сторон озером и потому доступно только с одной стороны. Двинувшись со стороны Зардоба, мы запирали неприятелю отступление, и потому, если бы персияне, узнав о движении нашем в этом направлении, не приняли боя и, по одному только слуху о прибытии русских войск, ушли из Ширвана, то отряду полковника Карягина приказано было, переправившись через реку Куру, остановиться у Берды, на реке Тертере[93]. Простояв на этом месте некоторое время, Карягин должен был возвратиться обратно на реку Курак-Чай[94]; в случае же сопротивления персиян гнать их к Араксу.

Дойдя до Зардоба, полковник Карягин захворал и не мог следовать далее. Оставшийся старшим по нем подполковник Лисаневич принял команду над отрядом, взял 250 человек 17-го егерского полка, с двумя орудиями, и выступил с ними, 30 сентября, к Джавату, на соединение с войсками хана Ширванского.

Генерал-майор Небольсин писал Мустафе, что следом за Карягиным выступил бы и сам, но ожидает от хана пособия при переправе через реку Куру, прибытия аманата, проводников и известия об обеспечении его отряда продовольствием в ширванском владении. Не упоминая ни слова о провианте, Мустафа отвечал, что 11 сентября Аббас-Мирза со всем своим отрядом снялся из окрестностей Ак-Су и направился к реке Куре. «Покорнейше прошу, – писал хан, – день и ночь, не делая отдыха и ночлега, спешить сюда на крыльях поспешности; я надеюсь, что дела примут желаемый оборот»[95].

«Вы изволите требовать, – писал Мустафа в другом письме Несветаеву, – для большей доверенности в аманаты одного из детей моих родных, равно и одного верного моего чиновника в проводники, дабы показать удобное место на переправе для сделания живого моста и прочих нужд непобедимого войска. Хотя все сие справедливо, но, по некоторым случаям, прислать аманата невозможно, – первое потому, что сказанные дети очень малолетние, и им нужны кормилицы и слуги; второе потому, что шекинское и персидское войска окружают меня наподобие кольца и, при сем случае, не время тех детей прислать…

Мой же совет есть тот, чтобы по частям не присылать войска, а чтобы со всем войском прибыли б вы вскорости с полной доверенностью; но вы не подумайте, чтобы я был вероломный нарушитель обещания своего, как прочие мухамедане. Благодарение Богу, всем известно, что я, со всем семейством, имуществом и владением своим, предался в том обещании и присяге, которые мной даны князю Цицианову; я разорил владение свое и оказал себя персидскому шаху противным для того только, чтобы не оказаться к службе его императорского величества лживым до пролития крови и нарушителем своего обещания. А потому опытного не следует испытывать, я от вас не отчужден; дело сие, клонящееся к наказанию неприятеля, буде исполнено будет, то с обеих сторон как оказаны будут услуги его императорскому величеству, так и земля его очистится от мерзости неприятельской, следовательно, не хорошо вам медлить, а нужно в скорости прибыть со всем войском»[96].

Переправившись через реку Куру у Менгечаура, Небольсин вступил в шекинское владение в то время, когда персияне, разорив Ширванское ханство и встретив сопротивление со стороны самого хана, перешли обратно через реку Араке и ушли на Муганскую степь. Хотя они отступили весьма удачно, не были отрезаны и избежали встречи с нашими войсками, тем не менее Баба-хан был недоволен действиями своих военачальников. Он упрекал Пир-Кули-хана в том, что тот не дал помощи его сыну Аббас-Мирзе и сидел спокойно в Ахаре. «Такового твоего поступка мы не одобряем, – писал повелитель Персии, – потому что мы ожидали от тебя, в случае какого покушения русских войск на тамошние края, что ты, без повеления нашего и без всякой нужды в войске, можешь наказать их даже с десятью человеками и искоренить все злонамерие их, а не то, чтобы ты, как чужд, сидел в Ахаре»[97]. Баба-хан сообщал Пир-Кули-хану, что он приказал собрать «ловящих львов» еще 10 000 человек, из которых 3000 пеших отправить гилянской стороной, а 7000 кавалерии по Хамсийской дороге; что все эти войска соберутся под начальством сына его Аббас-Мирзы на Мугани и что к ним присоединятся дагестанские народы[98].

Соединения этого, однако же, не последовало. С одной стороны, пребывание русских войск в Дербенте, а с другой – движение отряда генерала Небольсина устрашали хана Казикумухского, и он предпочел оставаться в своих горах, не трогаясь с места. Предположение о нападении на Дербент было оставлено Сурхаем, и генерал Глазенап имел теперь полную возможность привести в исполнение мысль о покорении Баку. Главнокомандующий настаивал, чтобы город покорен был непременно в сентябре и чтобы самостоятельность ханства была уничтожена.

Ханство это, занимая несколько верст в окружности, примыкало с одной стороны к Каспийскому морю, а с прочих сторон – к Дагестану и ханству Шемахинскому или Ширванскому, полное спокойствие в которых могло быть соблюдено только со введением русского управления в Баку. Сверх наказания бакинского хана за изменнический поступок с князем Цициановым, покорение этого ханства признавалось необходимым еще и потому, что Баку был крайний и важнейший пункт при установлении предположенной границы по рекам Куре и Араксу[99].

Предпринимая экспедицию в Баку, Глазенап пригласил шамхала к совокупному действию с русскими войсками и поручил ему употребить все свое старание к убеждению туземцев сдать город добровольно, полагаясь вполне на великодушие русского императора. Для большего устрашения жителей флотилия наша должна была появиться в виду Баку, как только отряд Глазенапа переправится через реку Самур. С этой целью генерал-майору Баркову вторично подтверждено, чтобы он, как только суда прибудут в Сладкоеричную пристань, нагрузил на них 15 орудий, посадил батальон Севастопольского полка и отправил их к Дербенту.

Присоединив к себе донской Нечаева полк, присланный на подкрепление, и дождавшись прибытия флотилии к Дербенту, Глазенап намерен был выступить, но в это время получил предписание графа Гудовича сдать начальство генералу от инфантерии Булгакову. Последний, вследствие неудовольствий, возникших между главнокомандующим и генералом Глазенапом, назначен сначала начальником Кавказской линии, а потом ему предписано было отправиться в отряд Глазенапа, где и принять главное начальство[100].

Булгаков был человек преклонных лет, но храбрый, довольно энергичный, способный более действовать штыком, чем пером, от которого он и пострадал впоследствии. С началом боя он оживал, увлекался и был полон отваги.

26 августа Булгаков прибыл в Дербент, где и принял начальство над войсками, в составе которых находилось 111 штаб-и обер-офицеров и 2927 человек нижних чинов с 10 орудиями[101]. Войска имели провиант только по 1 сентября, но, расходуя собственный экономически, могли продовольствоваться до 5-го числа. Предвидя недостаток в продовольствии, Глазенап, еще до выступления в поход, сделал распоряжение о доставлении его морем из Астрахани в Дербент, но различные обстоятельства, в том числе и неисправность каспийской эскадры, были причиной замедления в доставке. Граф Гудович, со своей стороны, также хлопотал о скорейшей доставке хлеба в Дербент и Баку и торопил Булгакова выступлением.

«Я полагаю, – писал главнокомандующий, – по рапорту от десантной флотилии, которая готова была 27 августа к выходу в море и ожидала ветра, что вы завтра или послезавтра выступите от Дербента к Баку для покорения оной, покоривши прежде Хамбутая (хана Казикумухского) и Кубу. Флотилия должна прежде прибытия вашего туда стать на рейде пред Баку. Я не думаю, чтобы оная (Баку), увидевши с моря(?) ваш корпус, осмелилась держаться»[102].

Булгаков предупредил желание графа Гудовича относительно выступлений из Дербента, но, руководствуясь требованием, чтобы крепость была покорена в сентябре, двинулся прямо к Баку, оставив в стороне Кубу и Сурхай-хана Казикумухского.

Как только 5 сентября прибыла к Дербенту флотилия с десантом и с частью продовольствия[103], Булгаков тотчас же выступил в поход. Не доходя верст девяносто до города, он вечером 28 сентября отправил к бакинцам письмо, в котором писал, что если жители не раскаются и не повергнут себя милосердию русского императора, то он «потрясет непобедимым войском российским основание города». Совершенно неожиданно Булгаков получил ответ от самого Хусейн-Кули-хана и письмо от одного из преданных хану лиц – Сулейман-Бека. Первый раскаивался в поступке своем с князем Цициановым, просил прощения и помилования, а второй довольно хитро и вкрадчиво объяснял, что народ без воли хана ни к чему приступить не может. Прибывшие с письмами в то же время объяснили Булгакову, что если хану не будет обещано прощение, то он будет защищаться до последней капли крови, а затем прибавляли, что в случае неудачи он уйдет из города, для чего и приготовил лодки.

Булгаков обещал прощение хану и с этим ответом отправил своего сына, подполковника Борисоглебского драгунского полка. Подъезжая к городу в десять часов вечера 1 октября, подполковник Булгаков заметил, что весь почти народ выбрался из Баку.

Собственное сознание убеждало Хусейн-Кули-хана в его тяжкой и неискупимой виновности. Не дождавшись приближения русских войск, он скрылся, оставив жителей в большом волнении. Хан бежал в Кубу, где и поселился с другим изгнанником, Ших-Али, бывшим ханом Дербентским. Там оставались они до тех пор, пока снова не были изгнаны русскими войсками и пока Куба не покорилась русскому оружию…

Всю ночь подполковник Булгаков ходил по улицам, объявляя населению, что он сын генерала, командующего войсками, прислан затем, чтобы успокоить жителей и объявить им прощение. Бакинцы мало верили словам посланного, и народ по-прежнему спешил оставить город. Наступило утро 2 октября; большинство населения встретило его за чертой родного города. Подполковник Булгаков должен был и за городом останавливать народ, собравшийся, со всем своим имуществом и семействами, бежать за реку Куру, где Хусейн-Кули-хан обещал им дать новое место для заселения[104]. Только убеждения беков и старшин заставили жителей возвратиться в город и там с покорностью ожидать прихода русских войск.

Отряд между тем подходил к Баку.

Навстречу к Булгакову, за несколько верст от городской черты, вышел самый почтенный из беков, Касим, с 16 эфендиями и старшинами. Поднося знамя города, Касим просил пощады и помилования не от своего только имени, но от лица всего народа, стремившегося навстречу русским войскам. Стрельба с крепостных стен, туземная музыка, сопровождаемая фиглярами, армяне с духовенством, крестами и хоругвями вышли приветствовать русские войска. Преклонив знамена и головы, бакинцы, по азиатскому обычаю, ожидали решения своей участи. Скоро все опасения их рассеялись, и из уст майора Тарасова туземцы узнали о своем прощении.

– Народ бакинский! – сказал он, обращаясь к присутствующим от имени генерала Булгакова. – Государь император Всероссийский, давно страдая об участи вашей и о том угнетении, которому вы бесчеловечным образом подвергались от управляющих вами ханов, имел человеколюбивое намерение избавить вас от оного и в прошлом году для сего присылал к вам войска. Злоковарный Хусейн-хан, предусмотрев вам, бакинскому народу, пользу, а свою пагубу, разными неприязненными хитростями, как изверг человечества, умертвил полного генерала российских войск изменой и тирански у самых стен города и помышлял даже об истреблении победоносного войска его императорского величества.

Такой поступок мог ли остаться ненаказанным? Мог ли город Баку существовать после сего злодейства? Государь император Всероссийский действительно послал меня, с частью победоносных войск своих и сильным флотом, наказать злодейство достойно поступку и, когда город и жители не повергнут себя его милости и покровительству, не оставить в нем камня на камне и истребить злодеев без остатка. Но когда хан, еще умышлявший зло, как изверг, как недостойный человечества правитель, оставил город, опасаясь заслуженного возмездия, когда Бог, милосердовавший о вас, внушил вам благую мысль упасть к милосердному престолу всемогущего монарха, то я именем его императорского величества объявляю вам прощение и помилование, с тем что не будет уже у вас отныне и навсегда хана и вы, отрицаясь от всякого дурного управления, единогласно должны теперь доброхотно все вообще учинить присягу его императорскому величеству государю Всероссийскому.

Ежели же из вас есть кто такой, который не расположен быть верным подданным, тот да отделится от благонамеренных общества, не опасаясь никакого со стороны моей насилия, и пусть всякий таковой ищет, если может сыскать себе, другого владыку, ибо милосердый государь наш Александр Павлович приемлет одних только истинно приверженных и преданных, а не коварных лицемеров, надевших одну личину раскаяния и приверженности; пусть, говорю, всякий противник удалится отсюда, оставив одних, истинно и душевно желающих быть подданными государю императору Всероссийскому, а вы, новые односоименники мои, заключите присягой свое желание и будьте в полном уверении на милосердие, небам ниспосланного вам, нового государя.

После речи Тарасова народ начал тотчас же присягать.

Таким образом, 3 октября 1806 года город Баку был окончательно покорен и занят нашими войсками. В тот же день на бакинский рейд прибыл бомбардирский корабль «Гром» и два купеческих судна с 1000 четвертей муки и 500 четвертей овса[105].

На следующий день, в восемь часов утра, поднят русский флаг на стенах крепости, а в одиннадцать часов назначен парад войскам и отслужено благодарственное молебствие. Генерал-майоры граф Гудович (сын главнокомандующего) и Дехтерев отправлены по деревням для приведения к присяге жителей[106].

Хитрый Ших-Али, бывший хан Дербентский, письмом поздравлял Булгакова с покорением Баку и в то же время дал у себя убежище Хусейн-Кули-хану Бакинскому, бежавшему впоследствии через Сальяны в Персию.

Управление Бакинским ханством возложено на шефа Севастопольского мушкетерского полка генерал-майора Гурьева и трех почетнейших и надежнейших беков.

Под предлогом того, что там, где войска защищают крепость, нет надобности жителям в самозащите, главнокомандующий предписал Гурьеву наблюдать, чтобы в городе никто из жителей не был вооружен, исключая самых почетнейших беков[107]. С этой целью приказано было отобрать у всех оружие и «выдавать им оное, когда кто выезжает куда за город, а при въезде, отбирая оное на форпостах, паки отдавать оное под присмотр».

Для занятия гарнизона в Баку были назначены гренадерский батальон Севастопольского полка, укомплектованный ротой Тифлисского, и 296 человек казаков, а в бакинской гавани оставлена флотилия, состоявшая из бомбардирского корабля «Гром», фрегата № 1, брига «Волга» и 11 купеческих транспортов[108]. Войск этих с обезоружением жителей было совершенно достаточно для внутренней обороны крепости.

«С внешней же стороны, – писал граф Гудович, – нечего, как я думаю, опасаться, ибо на рейде стоит флотилия, на коей людей довольно, и Мустафа-хан ширванский нам привержен»[109].

Со введением русского правления сделано распоряжение о приведении в известность доходов города и изыскивались средства к их увеличению. Главнокомандующий призывал всех жителей к покорности, к верному исполнению присяги, данной русскому императору, и ко внесению податей[110].

«Главное неудобство для Баку, – доносил Гурьев, – недостаток земли, которой в расстоянии от Баку до кубинской границы не более как на 30, а до Ширванской на 40 верст, и то места безводные. Народ, мало имея способов к упражнению, по большей части без дела; ежедневно улицы наполнены праздными и бедными людьми; небольшое пропитание многих зависит от торговли. Куба в соединении с Баку могла бы составить весьма важную провинцию – там лес и множество земли для хлебопашества, здесь нефть, соль и торговля. Дорога от Баку до Кизляра могла бы также быть наилучшая, но все проезжающие, опасаясь Ших-Али хана, удерживаются поездкой. Все курьеры и другие должны ехать на одних лошадях от Баку до Дербента. Известные правила сего человека не подают никакой надежды к лучшему»[111].

Таким образом, благосостояние бакинцев вполне зависело от соседей, а в особенности от жителей Кубы и окружающих ее селений. Пока Куба находилась в руках ветреного Ших-Алихана, до тех пор мы не могли ручаться ни за безопасность дорог, ни за благосостояние жителей и, следовательно, присоединив Баку к составу России, должны были привести к покорности и жителей кубинских селений. Занятие г. Кубы являлось естественным последствием занятия Баку. Поэтому, устроив дела Бакинского ханства, Булгаков двинулся к г. Кубе. В отряде его находилось 98 штаб– и обер-офицеров и 2072 человека нижних чинов, из которых собственно строевых было 1852 человека с 10 орудиями[112].

При приближении отряда к г. Кубе Ших-Али-хан с некоторым числом своих приближенных выехал из города и, остановившись в семи верстах от него, прислал Булгакову просьбу, в которой, раскаиваясь в своих поступках, просил прощения и приведения его к присяге, с тем чтобы присяга эта была дана отдельно от жителей Кубы и чтобы ему дозволено было не являться к Булгакову до получения высочайшего повеления о дальнейшей его участи. Булгаков отправил к Ших-Али-хану генерал-майора Лихачева, в присутствии которого, показывая вид раскаявшегося, бывший хан Дербентский присягнул на верность России. Не веря в чистосердечное раскаяние Ших-Али, граф Гудович приказал Булгакову наблюдать за ним и иметь всегда в своих руках. Его запрещено было впускать в Кубу, приказано устранить от управления владением и поручить как управление, так и сбор доходов выбранным для того бекам.

Булгаков не исполнил в точности приказания главнокомандующего и тем дал средства бывшему хану привести в исполнение свои враждебные замыслы. Тотчас после присяги он собрал и увел народ в горы, оставив г. Кубу совершенно пустым, так что когда русский отряд подошел к городу, то не нашел жителей ни в нем, ни в ближайших к нему деревнях. На другой день после прихода, поутру, Булгаков узнал, что жители с семействами находятся в расстоянии нескольких верст от города и что хан прислал от себя конвой для дальнейшего препровождения их в глубину гор. Для воспрепятствования этому генерал-лейтенант Глазенап отправлен с отрядом вправо, а генерал-майор Лихачев влево от места нахождения жителей. Сильная партия казаков послана еще ранее для того, чтобы отрезать их от гор, одновременно с действием боковых отрядов.

Приближение наших войск с трех сторон заставило конвойных хана скрыться, а жители без всякого затруднения возвратились в город и селения. Приведя кубинцев к присяге, Булгаков объявил бекам и народу, что Ших-Али-хан навсегда устраняется от управления ханством; что тот, кто станет повиноваться ему, будет подвергнут наказанию и что для управления ханством будет поставлен наиб. Взяв в аманаты десять человек детей почетных беков, Булгаков утвердил Хаджи-бека наибом Кубинской провинции и поручил ему заботиться о благосостоянии народа, судить его, «но, – писал он в инструкции, – всякая не только смертная казнь, но и жестокое наказание тебе воспрещаются»[113].

Заняв Кубу русскими войсками, Булгаков, из опасения, что Ших-Али будет производить грабительства, разрешил ему выбрать одну деревню для жительства в кубинском владении. Хаджи-беку поручено давать бывшему хану необходимые жизненные потребности, наблюдать, чтобы он жил на одном месте и не въезжал не только в город, но и в соседние деревни.

Совет беков должен был управлять городом под председательством штаб-офицера, оставленного в Кубе с двумя ротами Казанского полка и одним орудием. На обязанность того же штаб-офицера возложено наблюдение за сохранением кубинцами покорности шамхалу Тарковскому и за тем, чтобы доходы, собранные с города, посылаемы были генерал-майору Гурьеву в Баку.

Избрав себе место жительства, Ших-Али-хан не оставался в нем постоянно, а, напротив, разъезжая по селениям, волновал народ, наказывал тех, которые не хотели сопротивляться русским и не препятствовали их переправе через реку Самур.

Булгаков требовал к себе бывшего хана, но тот не ехал, а захватить его силой не было средств, потому что, скитаясь по горам, он окружал себя постоянным конвоем. К тому же скоро сделалось известным, что бывший хан, собрав преданных себе лиц, ушел с ними в Казыкумух. Это было тогда, когда Булгаков, устроив временное управление в Кубинском ханстве, двинулся для наказания Сурхай-хана Казикумухского.

Перед выступлением своим из Кубы Булгаков отправил письмо к Сурхай-хану, в котором просил назначить место, где он желает присягнуть на верность русскому императору. Вместо ответа, Сурхай собрал до 20 000 человек вооруженных и, пригласив к совокупному действию Ших-Али, согласился с ним атаковать Булгакова с разных сторон. Явившись на помощь Сурхаю с 3000 вооруженных людей, Ших-Али в то же время клялся в своей преданности и говорил, что ушел сам и увел жителей в горы единственно из страха разорения их русскими войсками. Булгаков требовал, чтобы он явился к нему с покорностью и уговорил в тому же Сурхая, для наказания которого перешел в верховья Самура и остановился близ деревни Цейхур. Деревня эта находилась почти в центре владений Казикумухских и в 50 верстах от города Кубы. Отсюда Булгаков отправил в Сурхаю своего адъютанта Кривцова с проектом трактата и требовал, чтобы хан подписал его и со всем своим народом вступил в подданство России. Сурхай отвечал, что хотя предки его никогда и никому не присягали, но он готов «с чистосердечным усердием повергнуть себя с детьми своими и со всем своим владением в вечное подданство русскому скиптру», но просит только избавить его от подписки условий подданства. Под предлогом того, что доходы его едва достаточны для прокормления семейства, Сурхай уверял, что не в состоянии платить ту дань, которая назначена в трактате.

– Живя в горах, – говорил он, – имею неплодородную землю и такое малое количество хлеба, что даже подданные мои покупают его для своего пропитания.

От постройки крепости в его владениях Сурхай просил его избавить, говоря, что со временем, когда осмотрится, привыкнет и ближе узнает русских, то согласится на ее построение.

Граф Гудович настаивал на своем и требовал, чтобы Сурхай подписал трактат, говоря, что назначенная в нем дань невелика и что все будет сделано для блага хана Казикумухского и его подданных. Он писал Сурхаю, что хотя Шека, Ширвань и Карабаг платят точно такую же дань, но для хана Казикумухского он уменьшает ее на 2000 червонных, – зная, что не только сия, но и вся дань не составляет ничего для всероссийского государя императора и взимается единственно для означения зависимости и подданства.

Главнокомандующий уверял Сурхая, что, если он окажет истинную преданность России, тогда не только дань будет обращена в его собственную пользу, но он будет награжден чином, жалованьем и все благосостояние его устроится к лучшему. «Вы сами можете заключить о таковой вашей пользе, – писал Гудович, – судя по теперешнему положению вашего владения, быв окружены со всех сторон ханствами Шекинским, Ширванским, Дербентским и другими, состоящими в подданстве России. Не лучше ли и вам следовать примеру сих ханов, подписав добровольно трактат, вам предложенный? Я оставляю сие на собственный суд ваш»[114].

Сурхай не разделял убеждений представителя русской власти и не соглашался исполнить его требований. Сопротивление казикумухского хана подписать трактат было настолько упорно, а желание графа Гудовича привести его в подданство России настолько непреодолимо, что он не мог скрыть своего нетерпения, подписал трактат ранее хана и решился сбавить дань до 3000 червонцев и уничтожить пункт о построении крепости для русских войск в казикумухском владении, заменив его постановлением, чтобы «по надобностям и обстоятельствам вводить в сии владения русские войска для защищения оного». Не согласившись и на это, Сурхай не подписал трактата. Гудович требовал, чтобы он выдал в аманаты своего сына и прислал его в Елисаветполь, а хан отвечал, что готов дать в аманаты сына, если он будет содержаться при русских войсках в шекинском владении.

Такими уловками и переговорами Сурхай успел затянуть дело. Позднее время года и опасение быть застигнутым зимой в горах заставили Булгакова удовольствоваться одной присягой хана Казикумухского. Обещаясь быть верным русскому правительству, Сурхай, как увидим, скоро нарушил данное обязательство, не считая того для себя предосудительным.

Глава 4

Действия генерал-майора Небольсина в ханстве Шекинском. Занятие Нухи. Устранение Селим-хана от управления ханством и назначение Джафар-Кули ханом Шекинским. Действия князя Орбелиани в Джаро-Белоканах. Условия, заключенные с лезгинами. Покорность хана Аварского и султана Елисуйского

Продолжительные переговоры, веденные главнокомандующим с казикумухским ханом, хотя и не привели ни к каким важным результатам, но, отвлекая все внимание Сурхая, дозволили наказать союзника его, Селим-хана Шекинского, за вероломный поступок с майором Парфеновым. Наступавшая осень до некоторой степени обеспечивала нас от вторжения персиян, и границы наши могли быть охраняемы меньшим числом войск, часть которых, делаясь свободной, была готова действовать по указанию главнокомандующего.

Пользуясь присутствием в Дагестане отряда генерала Булгакова, граф Гудович отправил генерал-майора Небольсина для наказания шекинского хана, а генерал-майора князя Орбелиани в Джаро-Белоканы для приведения к покорности лезгин, не покидавших своих хищнических наездов на Грузию.

Отряд князя Орбелиани был расположен по-прежнему на реке Алазани, при урочище Пейкаро, а генерал-майора Небольсина на реке Курак-Чае, в двадцати верстах от Елисаветполя.

Небольсин и князь Орбелиани в предстоящих действиях должны были взаимно поддерживать друг друга. С этою целью первому приказано было, исполнив поручение, остаться в г. Нухе до дальнейших приказаний, а второму – оказывать содействие Небольсину, если бы потребовалась помощь для низложения Селим-хана Шекинского, «ибо, – писал граф Гудович, – прежде нежели начать дело с лезгинами, нужно наказать Шеку»[115].

В половине октября генерал-майор Небольсин вступил в Шекинское ханство, имея под ружьем 26 офицеров и 886 человек нижних чинов с пятью орудиями[116]. Для поддержания его были оставлены: на Мингечаурской переправе майор Просвирин с 232 человеками Севастопольского полка и двумя орудиями, а в Елисаветполе Тифлисского полка майор Токарев с 875 человеками гарнизона[117].

Остановившись неподалеку от Нухи, в урочище Арватан, Небольсин узнал, что большинство жителей ханства, как татары, так и армяне, были угнаны в горы. Сам Селим думал защищаться и собрал до тысячи человек вооруженных; конные его пикеты разъезжали в виду нашего лагеря, но боялись вступить с нами в перестрелку. Небольсин требовал, чтобы хан выдал аманатов, но получил ответ совершенно неопределенного содержания, в котором об аманатах ничего не упоминалось[118].

Двинувшись из Арватана, Небольсин встретил сопротивление шекинцев, препятствовавших его переправе через реку Ахри и укрепившихся в селении Кишлахе. Выгнав неприятеля из его укреплений, Небольсин продолжал движение, и 22 октября, в двух верстах от г. Нухи, был атакован со всех сторон толпой шекинцев в 8000 человек, в числе которых были и лезгины. С восьми часов утра и до семи вечера длилось сражение, по окончании которого русские войска, прогнав неприятеля, расположились на ночлег в версте от города. На следующий день Небольсин взял Нуху штурмом; Селим бежал в горы. Потеря неприятеля простиралась до 500 человек убитыми; с нашей стороны убито 23 человека нижних чинов и ранено: 4 обер-офицера и 27 нижних чинов[119].

В городе не оказалось никого из жителей кроме гарнизона. Для возвращения обывателей, угнанных в горы, и для того, чтобы Селим не мог их переселить еще далее, послан был отряд под начальством майора Соловьева, с 300 человек и двумя орудиями. Разбежавшиеся скоро возвратились, и Нуха заселилась по-прежнему; порядок восстановился как в городе, так и в окружных селениях, где жители стали даже заниматься уборкой полей.

Приближенные Селима распускали слух, что хан с некоторыми беками бежал за реку Араке в Ардевиль, где жили его родственники, но на самом деле он скрылся у своего родственника Мустафа-хана Ширванского (Шемахинского). Последнему отправлено приказание задержать Селима, но он отвечал, что письмо опоздало, что теперь Селима нет в его владениях, но если бы он находился у него, то непременно был бы представлен русскому начальству.

Узнав, что Селим находится в селении Гюйнюке, Небольсин тотчас же отправил к нему своего адъютанта с требованием, чтобы хан со всем своим семейством прибыл в Нуху. Адъютанту поручено было разузнать как дорогу к этому селению, так и то, нельзя ли захватить Селима в наши руки. Хан отвечал посланному, что в город не поедет, а просил дозволения поселиться в селении Кельдеки, откуда он обещал отправиться в Тифлис к главнокомандующему просить прощения. Переехав в селение Кельдеки, со всем семейством, преданными ему беками и прислужниками, Селим 30-го числа прислал посланного к Небольсину, прося отправить его с письмом в Тифлис[120]. Из опасения, чтобы он не набрал себе шайки и не стал возмущать народ, Небольсин предлагал хану самому отправиться в Тифлис, и обещал дать ему, как генерал-лейтенанту нашей службы, конвой под предлогом безопасного его проезда[121].

Граф Гудович не одобрил поступков Небольсина и предписал ему выгнать хана из селения Кельдеки, не давать ему пристанища нигде в шекинском владении и отнюдь не обещать полного прощения, но отвечать только, что об этом будут ходатайствовать.

«Впрочем, когда уверитесь, – писал граф Гудович, – что он действительно желает ехать в Тифлис для испрошения в вине своей прощения, то вы старайтесь поддержать его в сей решительности, лишь бы в сем не был один обман, и, подав ему все способы к исполнению сего, препроводите ко мне с пристойным конвоем, строжайше приказав надзирать за ним, дабы он не бежал с дороги»[122].

Задержать Селима не было возможности, хотя для полного спокойствия народа удаление его из ханства признавалось необходимым. «Он всегда имеет готовых лошадей к уходу, – писал Небольсин, – жители здешние хотя и обещали поймать его, но того не исполнили; я же надежной конницы к тому не имею».

Самым лучшим средством к успокоению ханства было бы введение в нем русского правления, которого желали и сами жители, но граф Гудович поступил иначе.

С покорением Шекинского ханства Небольсину предписано оставаться там до дальнейших распоряжений и для управления ханством под своим наблюдением избрать почетнейших беков, из числа лиц, противодействовавших бывшему хану. По просьбе жителей, ханство поручено было управлению Фетх-Али-бека и Мегмет-бека.

Последний был изгнан Селимом за верность и преданность России и долгое время жил в Ширвани. Фехт-Али-бек был родной брат Селима и Мехмет-Ассан-хана, находившегося в Персии. Обоих братьев он ненавидел за то, что Селим, будучи ханом, едва давал ему дневное пропитание, а Мехмет выколол глаза.

Граф Гудович признавал необходимым, для лучшего управления ханством, назначить в состав правления еще двух беков, но Небольсин находил это излишним, потому, во-первых, что почти все главные беки были родственники Селима, а во-вторых, и потому, что, по обычаю страны, они, как правители, при своих поездках обременили бы народ поборами на угощение[123].

Хотя оба лица, избранные для управления ханством, были привержены России, и назначением их жители были довольны, но, опасаясь возвращения Селима, они просили об уничтожении ханского звания и об устройстве у них управления, подобного тому, какое устроено в Елисаветполе.

Граф Гудович не сумел воспользоваться таким настроением общества, и вместо того, чтобы сразу уничтожить среди туземного населения идею о сепаратизме и слить вновь покоренные области с Россией, он не согласился удовлетворить желанию шекинцев. Народу было объявлено только, что Селим навсегда лишается ханского достоинства, и вместе с тем сделано распоряжение о приводе жителей к присяге, сначала в городах, а потом в селениях. Шекинцы остались в ожидании решения своей участи, а главнокомандующий присматривался и размышлял, кого бы посадить ему на ханство Шекинское. Выбор пал на жившего в то время в Тифлисе Джафар-Кули, бывшего хана Зойского, и он решился назначить его ханом Шекинским.

Не считая возможным уничтожить вовсе ханское достоинство, граф Гудович плодил новых ханов, и это было с его стороны весьма важной административной ошибкой. Независимо от того, что каждый вновь назначенный хан был лихоимец и точно такой же грабитель своих подвластных, как и его предшественник, он был еще для народа пришлец, навязанный ему силой обстоятельств и чуждый его интересам. То, что жители готовы были сносить от своего природного хана, они не желали терпеть от вновь назначенного. Постоянные жалобы на притеснения, поборы и грабежи ханов были следствием подобных назначений и вели только к беспорядкам, уничтожать которые, как скоро мы увидим, пришлось не только самому графу Гудовичу, но и его преемникам, а между тем вследствие такой системы управления покоренные области в течение десятков лет оставались не только равнодушными к интересам России, но и враждебными ей.

Зная, что писал граф Гудович относительно ханов в своем мнении, поданном императору, трудно сказать, чем руководился главнокомандующий, принимая такую систему действий; но несомненно, что назначением шамхала ханом Дербентским и Кубинским, Мегдий-Кули – ханом Карабагским и, наконец, бывшего хана Хойского Джафара – ханом Шекинским он отдалил умиротворение края. По-видимому, граф Гудович не понимал той важности, которая была сопряжена с уничтожением ханского достоинства и со введением русского управления в покоряемых областях. Он не знал, например, что ему делать в том случае, если бы Джафар-Кули-хан отказался от назначения его ханом Шекинским. «На случай, – писал граф Гудович барону Будбергу, – что Джафар-Кули-хан, о коем я писал, не примет сего ханства, то каким образом с ним (ханством) поступить, поколику там нужен весьма надежный, который бы мог лезгинцев держать в узде, (прошу?) исходатайствовать мне высочайшее разрешение»[124].

Джафар, конечно, не поставил графа Гудовича в затруднительное положение и, имея скудные средства к существованию, с радостью принял предложение сесть на ханство Шекинское (Нухинское). В декабре 1806 г. он произведен в генерал-лейтенанты, награжден алмазным пером и в звании хана Шекинского присягнул на верноподданство России. Подтвердив все пункты трактата, заключенного с Селимом, Джафар, сверх того, обещал держать в повиновении лезгин и отражать их собственными войсками[125]. Этот последний пункт введен ввиду облегчения наших войск, необходимых на других пунктах театра действий, и, вместе с тем, для лучшего обеспечения границ от хищнических вторжений лезгин и тех грабежей, которые производили они постоянно, несмотря на заключенные с ними мирные условия и предоставленные им выгоды и преимущества.

Участие, которое принимали лезгины во всех враждебных нам действиях ханов Казикумухского, Шекинского, паши Ахалцихского и других, убедили наконец графа Гудовича, что единственное средство к их усмирению было наказание силой оружия. Предпринимая действия против шекинского хана и желая лишить его помощи лезгин, главнокомандующий, как мы видели, предписал генерал-майору князю Орбелиани двинуться в Джаро-Белоканы, одновременно со вступлением отряда Небольсина в шекинское владение. Князю Орбелиани приказано щадить мирных лезгин, а бунтовщиков, нарушивших присягу, «отказавшихся от платежа подати и прорывающихся для воровства в Грузию, наказать так, чтобы в другой раз не было уже нужды ими заниматься»[126].

Перед самым выступлением своим в экспедицию генерал-майор князь Орбелиани узнал, что к джарцам прибыли на помощь глуходары, в числе до 4000 конных и до 6000 пеших. Имея в своем распоряжении не более 1339 человек строевых нижних чинов[127], князь Орбелиани просил о прибавке войск. Главнокомандующий и сам хлопотал о том, чтобы дать возможность алазанскому отряду действовать самостоятельно, и с этой целью были присоединены к нему роты 15-го егерского полка, расположенные в селениях Сабде, Гавазе, Гамборах, и половина команд, находившихся в Телаве и Сигнале[128]. Сверх того, сделано распоряжение о назначении в тот же отряд конно-вооруженных грузин: из Горийского уезда 400 чел., Тифлисского 400, Ананурского 200, Телавского 500, Сигнахского 500, а всего 2000 чел., с тем чтобы два последние уезда присоединили своих людей к отряду тотчас же, а остальные через пятнадцать дней[129].

Несвоевременное прибытие конных грузин задержало князя Орбелиани при урочище Пейкаро, так что он только ночью с 7 на 8 ноября переправился через р. Алазань и в восемь часов утра занял селение Катехи, имея под ружьем 1600 человек регулярных войск[130]. Жители селения ушли в Закаталы, оставив в Катехском ущелье до 400 чел. вооруженных, которые и были выбиты нашими войсками.

Простояв два дня в этом селении, князь Орбелиани, через урочище Гогами, двинулся к селению Джарам, где, по достоверным сведениям, собрались в значительном числе аварцы, жители Джаро-Белоканского округа и подданные хана Казикумухского. Приготовляясь к обороне, они укрепляли Джары. Не считая для себя нужным исполнять только что данное обязательство, Сурхай требовал, чтобы князь Орбелиани оставил джарцев и отступил за р. Алазань.

«Известно нам, – писал он, – что российский государь не приказал войну вам вести против джарцев и расположиться в земле их. Джарская провинция не отделена от владения моего, и я за нее не должен щадить ни жизни, ни имущества. Я пришел сюда не с тем, что они Государя подданные; если вы хотите себе спокойствия, то переведите своих солдат по ту сторону реки, а то наша война продлится, и при помощи Божией ваших людей не оставим в спокойствии. Сии мои слова вы уразумеете»[131].

Не обращая внимания на эти угрозы, князь Орбелиани, подходя к селению Джарам, отправил посланного с объявлением, что если жители желают пощады, то прислали бы знатнейших старшин с изъявлением покорности. Подвиги генерал-майора Гулякова были еще у всех в памяти, и джарские депутаты явились с обещанием внести всю дань, на них наложенную.

В Джарах находился аварский султан Ахмет-хан, наследовавший Омар-хану и писавший князю Орбелиани, что, желая вступить с ним в мирные переговоры, он намерен распустить свои войска и выслать их из Джар. Князь пригласил Ахмет-хана к себе в лагерь, куда тот и приехал. При свидании султан заявил, что прибыл в Джары с единственной целью, через посредство графа Гудовича, просить милости и покровительства русского императора, выхлопотать себе прежнее жалованье, удержанное, по его словам, несправедливо князем Цициановым, и, наконец, исходатайствовать дозволение тетке его, находившейся в Карабаге, возвратиться к отцу ее в Дагестан. По совету Орбелиани, Ахмет-хан удалился из Джар с своими войсками, оставив в нашем лагере прошение, которое и было отослано главнокомандующему.

Граф Гудович соглашался удовлетворить желанию аварского хана при том только условии, чтобы он выдал аманатов и дал письменное обязательство в своей верности[132]. Ахмет-хан прислал в аманаты двоюродного брата и двух старшин с обязательством, что будет сохранять верность, усердие и преданность; что запретит своим подданным производить грабежи, не будет удерживать у себя беглых русских подданных и, наконец, с дагестанскими хищниками будет поступать как с собственными врагами и неприятелями. Разрешив Ахмету взять сестру из Карабага, если только это не будет противно обычаям страны, граф Гудович торопился отправить хану жалованье, 2475 рублей, за полгода вперед и просил о производстве его в генерал-майоры. Император Александр изъявил согласие на ходатайство главнокомандующего, и высочайшей грамотой, 16 марта 1807 года, Ахмет-хан был произведен в генерал-майоры[133].

Лишившись одного союзника, джаро-белоканцы окончательно потеряли надежду на успех борьбы с русскими и должны были безусловно покориться. Граф Гудович требовал, чтобы они выдали от каждого рода самого почетного аманата и тотчас же внесли все накопившиеся недоимки[134]. Князь Орбелиани отправил джарцам длинный реестр того, что следовало с них получить за прошлое время, и по поручению главнокомандующего объявил, что они последний раз вносят дань деньгами, а на будущее время обязаны будут платить шелком; что они должны выдать всех беглых и пленных, с письменным обязательством за всякого утаенного заплатить по 1500 рублей и, наконец, за всякий грабеж в наших пределах должны отвечать круговой порукой, даже и в том случае, если бы грабеж этот произведен был их союзниками глуходарами.

По причине крайней бедности джаро-белоканцы не могли тотчас же исполнить требования главнокомандующего, и князь Орбелиани сознавал сам, что оно слишком велико. «Отправил я джарской провинции лезгинам реестр, – доносил он, – что следует с них получить за прошлое время, по коему так много с них требуется, что им в короткое время выплатить трудно»[135]. В течение одиннадцати дней князь Орбелиани не получил дани, хотя ежедневно видел джарских старшин, уверявших его, что она будет внесена скоро. Предполагая, что горцы уклоняются от платежа и намерены, пользуясь временем, укрепиться, Орбелиани двинулся к селению Джарам, жители которого, оставив в домах часть своего имущества, скрылись сами в близлежащих ущельях. Поставленные в безвыходное положение отводом воды и прерванием сообщения с соседними деревнями, джарцы, имея с собою весьма малый запас хлеба, снова выслали своих старшин с просьбой о помиловании и с обещанием внести деньги в разные сроки и не позже 20 апреля 1807 года.

Видя крайнее положение лезгин, князь Орбелиани, из чувства сострадания к несчастным, отошел к селению Али-Абаду, успев взыскать с них 8339 червонцев. «Жители области Джарской, – доносил он, – жизненно хотя и не наказаны по той единственно причине, что не смели подумать поднять вооруженную руку, но имущественно так расстроены, что надобно великого времени к исправлению их, и во весь поход мой не смели даже изъявить негодования, когда, в глазах их, разбирают на продовольствие отряда все оставшееся в домах их заготовление»[136].

Депутаты их, в числе двенадцати человек, были отправлены в Тифлис, где и явились к графу Гудовичу с повешенными на шеях саблями – знаком своего крайнего смирения. Прося пощады и помилования, они обещали исполнить безусловно все требования главнокомандующего и прекратить хищничество[137]. Представители джаро-белоканцев обязались выдать аманатов по выбору князя Орбелиани, вносить в известные сроки и бездоимочно всю дань, половину деньгами, половину шелком; возвратить всех пленных на условиях, предложенных графом Гудовичем, и, наконец, не притесняя живущих у них грузин, предоставить им исповедовать ту религию, которую они захотят[138].

С приведением к покорности лезгин явился в Тифлис и Ахмет, султан Елисуйский, с тринадцатилетним сыном. Он просил принять его в подданство России и, в доказательство своей преданности, оставил сына на воспитание в тифлисском училище. За такой поступок султан произведен был в полковники, с жалованьем по чину и с обещанием защищать его владения от всяких неприятельских покушений.

Глава 5

Предположение о занятии Эривани. Несогласия, возникшие между Россией и Турцией. Интриги Франции в Константинополе. Письмо Наполеона султану и ответ на него императора Александра. Нарушение Турцией трактатов, заключенных с Россией. Вступление русских войск в Молдавию и Валахию. Наставление, данное графу Гудовичу. Переговоры с Персией о мире. Посылка в Тегеран капитана Степанова

Покорность лезгин Джаро-Белоканского округа и большей части владельцев Дагестана, прекращение волнений в ханствах Карабагском (Шушинском), Шекинском (Нухинском) и, наконец, занятие Дербента, Кубы и Баку распространило владычество русских в Закавказье до берегов рек Куры и Аракса. Желание нашего правительства установить эти реки границей между Россией и Персией, казалось, готово было осуществиться, и, для скорейшего достижения цели, главнокомандующему оставалось только овладеть Эриванью и с занятием этого ханства положить естественный рубеж между двумя державами.

Получаемые извне известия были вполне благоприятны и сходились все на том, что Эриванская крепость слаба и защищается ничтожным числом войск, там находящихся. Баба-хан, оставаясь в Султанин, занимался внутренними преобразованиями: усмирением волнующихся и утверждением своей власти. Его стесненные обстоятельства давали нам полную возможность, воспользовавшись случаем, занять все главнейшие пункты по правому берегу р. Аракса. Существовавшие в то время враждебные действия между Персией и Турцией окончательно лишали Баба-хана возможности подать какую-либо помощь ханам Эриванскому и Нахичеванскому.

В июне карсский паша уведомил подполковника Симоновича, что паша, управляющий городами, граничащими с Багдадом, изменил султану и с подвластными ему народами перешел на сторону Баба-хана. Султан требовал выдачи изменника, но Баба-хан, вместо удовлетворения требованию, отправил на помощь паши свои войска. В ответ на это Порта разослала фирманы ко всем пограничным правителям, чтобы они собирали войска и открывали военные действия против персиян[139].

С своей стороны, Баба-хан, зная, что паши Карсский и Ахалцихский неохотно подчиняются требованиям Порты, отправил к ним своего посланного с подарками и просьбой если не соединиться с ним, то оставаться нейтральными.

Привыкший двуличничать и всегда готовый ловить рыбу в мутной воде, карсский паша принял подарки Баба-хана и в то же время предлагал нам свои услуги.

– Карсский паша, – говорил брат его, присланный к Симоновичу, – зная, что Россия находится в войне с Персией, желает, для общей пользы и спокойствия, соединиться с русскими.

Паша предлагал поступить так: присоединить свои войска сначала к персиянам, подвести их в удобное место, неподалеку от селения Артик, и, отрезав им путь к отступлению, при первой атаке русских передаться на нашу сторону. Посланный клялся над Кораном, что все сказанное будет свято исполнено пашой, и обещал, для большей верности, прислать в аманаты своего старшего сына.

Предложение карсского паши было, конечно, отклонено. Россия не имела надобности прибегать к таким уловкам и находила неуместным вмешиваться в ссору двух держав, дошедших уже до открытых военных действий между собой. Юсуф-паша разбил Аббас-Мирзу, и с обеих сторон собирались новые войска для дальнейших неприязненных действий.

В Баязет из Эрзерума прибыло до 700 человек турок, с целью, соединившись с войсками паши Баязетского, действовать против Хусейн-аги Куртинского, бывшего в зависимости эриванского хана. Генерал-майор Несветаев опасался, что турки, в случае успеха над куртинами, овладеют Эриванью и тем предупредят нас. Пользуясь временным затишьем и спокойствием в занятых нами областях, он предлагал быстрым движением вперед занять Эриванскую крепость.

Наступление всего легче было произвести войсками правого фланга, как наиболее обеспеченными продовольствием из Памбакской и Шурагельской провинций. Оставив небольшой отряд для блокады Эривани, мы с остальными войсками правого фланга могли пройти прямо на р. Араке, мимо Эривани и Нахичевани, к Ордубаду и восстановить сообщение с тушинским отрядом. Путь этот был удобнее других, и притом куртины, из опасения нашествия турок, ожидали только прибытия наших войск, чтобы вступить в подданство России. Охваченные тогда с фронта и тыла, крепости Эриванская и Нахичеванская принуждены были бы сдаться[140]. «Жители, – писал Несветаев, – сами сдадут крепость, ибо они чувствуют и ожидают, что ей не уйти от наших рук»[141]. В Эривани находилось тогда не более 1500 человек гарнизона, обремененного множеством больных и неспособных; там свирепствовала горячка, как в войсках, так и между жителями. От бывшего неурожая народ нуждался в хлебе, а между тем выпуск его из соседнего Карсского пашалыка был строго воспрещен. Грабительство эриванского хана и его поборы усиливали бедствия и заставили многих жителей покинуть дома и бежать в Карс, Баязет и другие места[142].

Все это хотя и служило ручательством за успех наступательных действий, тем не менее предложение Несветаева не было принято главнокомандующим, опасавшимся, что, в случае разрыва с Портой, турки будут действовать во фланг нашим войскам или займут наши провинции, оставленные без защиты. Оставаясь все время в Георгиевске и никуда не выезжая из него, граф Гудович получал запоздалые известия из Персии и Турции, не знал современного состояния политических дел, не видел страны, вверенной его попечению, и, наконец, вовсе не был знаком с театром действий. Он опаздывал в своих распоряжениях и видел близкую опасность там, где ее не было.

Взаимные отношения России и Турции были действительно скорее неприязненны, чем дружелюбны, но окончательный разрыв не мог последовать так скоро, и быстрых наступательных действий со стороны турок ожидать было нечего. Ни в Карсе, ни в Баязете значительных сборов турецких войск не было, а в Анадолии происходило волнение, для усмирения которого пришлось употребить силу. Правда, в Ахалцихе был небольшой отряд турецких войск, но он собран был единственно для того, чтобы двинуться сухим путем в Абхазию для наказания тамошнего владельца Келеш-бека за укрывание у себя изменившего султану Таяр-паши Трапезонтского.

В мае 1806 года были отправлены в Черное море три турецких фрегата и восемь гребных судов. На вопрос Италинского, нашего посланника в Константинополе, для какой цели они туда посылаются, Порта отвечала, что они отправлены в Сухум для поимки Таяр-паши, бежавшего в Абхазию. При этом рейс-ефенди в разговоре с Италинским преднамеренно заметил, что начальнику эскадры будет содействовать чильдирский (ахалцихский) паша, вследствие отправленного к нему повеления. Ахалцихский паша мог оказать помощь флотилии только отправлением в Сухум отряда берегом моря, причем, по необходимости, турки должны были пройти через Кемхал, где учрежден был наш военный пост. Порта хорошо понимала, что следование отряда этим единственным, впрочем, путем могло подать повод к разногласию между двумя державами, взаимные отношения которых и без того были скорее враждебны, чем дружелюбны. Руководимая из Парижа, Порта в последнее время дозволяла себе поступки, противные трактатам, правилам благопристойности и должного уважения к России. Смотря равнодушно в течение нескольких лет на наши действия в Закавказье, турецкое правительство вдруг признало обидным для себя занятие русскими Кемхала и требовало, чтобы находящиеся там наши учреждения были уничтожены[143].

25 июля турецкая флотилия прошла мимо укрепления нашего, стоявшего при устье реки Хопи. Начальствовавший эскадрой требовал от Келеш-бека выдачи Таяр-паши и объявил, что тому, кто доставит его голову, будет отпускаться ежегодно по пяти кес[144] золота. Келеш-бек искал нашей защиты и, собрав до 25 000 человек черкесов и абазинцев, имел намерение защищаться в Сухуме.

Получив сведение о появлении турецкой эскадры в виду наших берегов, граф Гудович, под предлогом извещения о вступлении своем в главное начальство краем, отправил посланного к ахалцихскому паше с известительным письмом. Посланному поручено было разузнать как о числе войск, собранных в Ахалцихе, так и о дальнейших намерениях Порты. В случае справедливости слухов и действительного вступления турецких войск в Абхазию главнокомандующий не приказал предпринимать против них ничего неприязненного, а объявить только турецкому начальнику, что такое поведение не соответствует существующей дружбе между двумя империями, и требовать, чтобы он предъявил повеление дивана, приказавшего ему пройти через места, находящиеся во владении России. Если, несмотря на эти внушения, начальник турецкого отряда все-таки вступил бы в пределы Мингрелии для следования в Абхазию, то император Александр приказал графу Гудовичу тотчас же двинуть войска и запереть ему обратный выход.

«Как скоро турки перейдут с левого берега реки Риона на правый, – писал барон Будберг, – без предварительного сношения о сем Порты с двором нашим, таковой поступок не иначе можно почитать как нарушением мирного трактата»[145]. Графу Гудовичу в таком случае предоставлено право действовать по усмотрению и обстоятельствам.

Отказ Келеш-бека выдать Таяр-пашу и готовность его защищаться заставили флотилию возвратиться обратно, и никаких движений сухопутных войск со стороны Ахалциха замечено не было. Тем не менее попытка эта и притязание турецкого правительства ясно указывали, что Порта с каждым днем все более и более запутывалась в сети, расставленные ей Наполеоном. Интриги Франции в Константинополе не предвещали для нас ничего хорошего и клонились исключительно к тому, чтобы нарушить дружественные отношения, существовавшие между Россией и Турцией со времени Ясского мира.

Заключенный 29 декабря 1791 года мир этот положил границей между двумя державами реки Днестр и Кубань и убедил турок в необходимости сохранить самую тесную дружбу с Россией. Уклонившись тогда от долголетнего союза с Францией, Порта сблизилась с Россией настолько, что в 1798 г. был заключен договор, по которому обещана взаимная защита и оборонительный союз против французов, занимавших тогда Египет. Со вступлением на престол императора Александра, Порта несколько раз высказывала желание, и даже ранее срока, продолжить договор 1798 года. Начатые в 1804 году переговоры по этому вопросу окончились 11 сентября 1805 года подписанием трактата, по которому Россия получила право на покровительство христианам, подвластным Турции, и дозволение свободного прохода через Босфор для защиты островов на Средиземном море, находившихся под общим покровительством России и Турции.

Столь тесное сближение Порты Оттоманской с русским правительством и влияние последнего на дела Востока не нравились Наполеону, старавшемуся разорвать существовавшую дружбу и поссорить союзников между собою. Вскоре после Пресбургского мира французский официальный журнал стал доказывать, что с присоединением к Итальянскому королевству венецианской Далмации и Боко-ди-Катаро судьба Турции зависит исключительно от Франции. Король Италии, говорили официальные публицисты и политики, посредством этих приобретений сделался сорубежным с европейской Турцией, и французская армия в самое короткое время может явиться в Турцию для вспомоществования и образца турецким войскам. «Последствия, могущие произойти от нового сего устройства, неисчислимы; можно предсказать, что Турецкая империя вскоре воспримет прежний свой блеск, а войско ее прежнюю свою знаменитость; или же колосс сей, не имеющий более никакой существенной связи, вскоре совершенно исчезнет. То или другое событие зависит от будущих поступков Селима и министерства его против Франции».

Несмотря на такие угрозы, Наполеон долгое время не мог склонить на свою сторону правительство султана. Русский и английский посланники господствовали в Константинополе, то вместе, то порознь, и всеми мерами старались удержать Турцию от союза с Францией. Деятельность французской миссии была безуспешна настолько, что когда Наполеон отправил в Константинополь маршала Брюна с извещением о принятии им титула императора, то султан, следуя примеру России, не признал его императором. Брюн явился в столицу Турции с блестящею свитой, был крайне предупредителен, старался угодить Селиму и предлагал содействие Франции к осуществлению любимой идеи султана об устройстве регулярного войска, но, несмотря на все усилия, не успел исполнить с успехом данного поручения. Недовольный действиями маршала, Наполеон отозвал Брюна из Константинополя и написал султану полное угроз письмо, в котором старался напугать его завоевательными видами России.

«В то время, – писал он, – когда показываю вам всевозможное уважение и почести, зачем отказываетесь вы признать права мои? Зачем переносите вы терпеливо поступки России? Войско ее в Корфу простирается ныне до 15 000 человек. С какой целью находится оно там? Русский флот проходит часто в виду вашей столицы, и Россия не оставляет своего замысла о покорении греков. Сообразно ли с вашими выгодами не обращать на то внимания и действовать против меня? Если бы я не знал настоящей цели России, то не говорил бы с вами откровенно. Ваши министры преданы России. Предупреждаю вас, что если вы будете впредь доверять соблазнительным словам русских и откажете мне в выгодах, какими у вас с давнего времени пользовалась Франция, то должны будете видеть во мне своего неприятеля.

Диван не заботится о происходящем в Каире, Дамаске, Мекке и Медине, и между тем как русские покоряют Персию, – последствия чего падут на вас, – ваши министры даже не упоминают об этом и действуют против меня. При вашем дворе я не имею ни одного приверженного мне человека, и потому решился писать прямо к вам, убеждая вас ввериться Франции, вашей естественной союзнице, без чего вы подвергнетесь опасности, о которой я предупреждал вас. Я знаю, до какой степени простираются пагубные замыслы России против вас. Половина подданных ваших исповедует одну с ней веру и предана ей. На Семи островах у вас нет более подданных. Там на всех купеческих судах русский флаг. Даже ваши министры почитают корфиотов за русских. От вашего благоразумия не могут скрыться такие поступки дивана. Будучи вашей союзницей, Россия заключила отдельный мир. Когда дело идет о его выгодах, петербургский двор не обращает внимания на выгоды Порты и на обязанности, налагаемые на него союзом с вами. Отныне отношения наши зависят от большей или меньшей откровенности ожидаемого мной от вас ответа. Если вы хотите разрыва с Францией, то не буду жалеть о последствиях, которые из этого произойдут. Идите по следам ваших предков, султанов Селима и Мустафы».

Это предательское и полное укоров письмо также не имело желаемого успеха. Как бы в доказательство истинной дружбы и личного доверия, султан приказал сообщить петербургскому кабинету копию с письма, полученного им от представителя Франции. Император Александр благодарил Селима и писал, что старания Наполеона поселить раздор между союзниками доказывают только, что он считает дружбу их сильнейшей преградой своим властолюбивым видам.

«Полагаю даже излишним опровергать клеветы, – писал император Александр султану, – кои он в письме своем делает против России, ибо не сомневаюсь нимало, что ваше величество уверены в искренности моих чувствований, в незыблемости моей дружбы и в том, что самая существенная польза России требует сохранения целости и благоденствия Оттоманской империи. Личная дружба наша, сопряженная с наклонностью нашей сохранить ее навсегда, будучи необходима для самого благоденствия наших империй, налагает на нас взаимную обязанность вяще утвердить ее обоюдной доверенностью и скрепить постановлением, какое, по настоящим обстоятельствам, окажется нужным, для воздержания безмерного властолюбия Бонапарта и положения преград видам его, стремящимся к тому, чтобы повсюду давать законы. Ваше величество не можете не согласиться, что если бы Россия простирала виды на области Оттоманской империи, то она со времени французской революции довольно имела случаев для приведения оных в действо.

Я могу уверить вас, что даже блаженной памяти бабка моя, при конце царствования своего, переменила образ мыслей относительно империи Турецкой и приняла ту самую систему, какой следовал блаженной памяти родитель мой и каковой теперь я следую. Сие должно достаточно уверить ваше величество в откровенности моих чувствований. Хотя на обширных пределах нашей империи, обитаемой разными народами, и могут встретиться иногда от недоразумения или опрометчивости некоторых начальников какие-либо неумышленные происшествия, мы не должны, однако, допускать, чтобы они служили врагам нашим к поколебанию нашей искренней дружбы, но должны поспешить объяснениями исправлять оные. Самая готовность наша к тому будет служить доказательством желания нашего сохранить доброе согласие, чему я дал уже вашему величеству опыт посланными от меня предписаниями главнокомандующему в Грузии, тотчас по получении известия о случившемся против нашей воли и против распоряжений самого начальника[146]. Уверяю вас, что с моей стороны всегда найдете равную готовность к сохранению дружбы нашей»[147].

Письмо Наполеона и ответ на него императора Александра были пространно объясняемы дивану: с одной стороны, французским поверенным в делах, с другой – нашим посланником Италинским и английским министром Эрбутнотом. Совокупные убеждения двух посланников, русского и английского, имели успех уже и потому, что султан не доверял Наполеону, с тех пор как последний, в разговоре с лордом Витвортом, высказал предположение о разделе Турции и при этом заметил, что тогда Египет должен достаться на долю Франции. Такое заявление отдаляло Порту от сближения с Наполеоном, и султан снова уверял императора в неизменности своих чувств и истинном расположении к России. Но на свете нет ничего неизменного, и дела скоро приняли иной оборот.

Небывалые боевые успехи французов озадачили Порту, и она стала колебаться в своих убеждениях. Блистательный поход Наполеона в Австрию, кончившийся Аустерлицким сражением, заставил султана не только перейти на сторону Франции, но и подчиниться влиянию Наполеона. Порта считала невозможным противиться тому, кто победил соединенные силы двух великих держав. Султан признал Бонапарте императором и отправил своего посланника в Париж. Наполеон благодарил султана и назначил генерала Себастиани чрезвычайным послом в Турцию.

В июле 1806 года Себастиани приехал в Константинополь с большими полномочиями и с целой толпой офицеров всех родов оружия, с целью дать наставников и руководителей при устройстве турецких войск по европейскому образцу.

Себастиани поручено было, не пренебрегая ничем, употреблять всевозможные средства к тому, чтобы восстановить турецкое правительство против России, хотя бы и с обещанием помощи французскими войсками. Постоянно пугая Порту завоевательными видами России и обещая широкую помощь Франции, Себастиани успел достичь того, что Турция с недоверчивостью смотрела на все наши действия и, не придавая им прямого значения, старалась объяснить все в дурную сторону. Под влиянием такого взгляда и настояния Франции турецкое правительство стало приводить войска на военное положение, исправлять и вооружать крепости.

Военная свита Себастиани разъехалась в разные стороны и занялась укреплением Босфора, дунайских крепостей, устройством на европейский образец турецкой артиллерии и войск, а посол в то же время интриговал против России и Англии. Константинополь представлял тогда базар дипломатической купли и продажи, где представители трех держав боролись между собой. Себастиани успел вкрасться в доверенность султана, и по его проискам старое министерство заменено новым, преданным интересам Франции. Вступив в управление, новые деятели начали с того, что запретили всем грекам иметь на своих судах русский флаг, издавна ими употребляемый, а вслед за тем Порта объявила, что не будет более пропускать русские военные корабли через Дарданеллы. Такой поступок вызвал продолжительные переговоры, среди которых вспыхнуло восстание в Сербии, давшее случай французской миссии восстановить Турцию еще более против России. Обращая внимание султана на действия сербов, французский посол уверял, что господари Молдавии и Валахии, будучи преданы России, втайне покровительствуют восстанию и что удаление их необходимо. Происки Себастиани удались. Султан сменил князей Ипсиланти и Мурузи и без предварительного сношения с Россией назначил на их место господарями Молдавии и Валахии Суццо и Калимахи[148].

Таким образом, ясский мир, по которому господари, избираясь на семь лет, не могли быть сменены без согласия нашего правительства, был нарушен, и Порта, дозволив себе подобный поступок, становилась явно во враждебные отношения к России. Разрывая давнюю дружбу с последней и становясь в неприязненные отношения к Англии, Турция приобретала только одного союзника в лице Франции, и, следовательно, от ее побуждений должно было зависеть дальнейшее поведение Порты. Изменчивая политика Наполеона не обещала ничего прочного и постоянного, и можно было предвидеть, что, пока Франция будет сохранять свое влияние в Константинополе, до тех пор Россия не может рассчитывать на продолжительность мирных отношений с правительством султана.

Постоянно выжидательное положение и зависимость войны или мира с Портой от прихотей Франции были несообразны с достоинством России, и император Александр положил, действуя твердо и решительно, одним разом уничтожить все сомнения и определить то положение, в котором должна находиться Россия относительно Турции. Он поручил Италийскому испытать еще раз, не представится ли возможным восстановить дружественные отношения с турецким правительством. Изложив все причины, подавшие повод к неудовольствию со стороны нашего двора, Италинский должен был требовать от Порты, чтобы прежние господари, князья Ипсиланти и Мурузи, были тотчас же не только восстановлены, но и несменяемы в течение семи лет, а вновь назначенные князья Суццо и Калимахи отозваны из Молдавии и Валахии; чтобы восстановлено было прежнее право русским судам, как военным, так и купеческим, проходить через Дарданеллы в Средиземное море, чтобы обеспечено было спокойствие Ионической республики обузданием самовластия янинского Али-паши и, наконец, чтобы были подтверждены все права и преимущества, приобретенные княжествами Молдавией и Валахией под покровительством России. В случае неудовлетворительности ответа Порты Италийскому приказано выехать из Константинополя, оставив там поверенного в делах[149].

«По нынешнему положению сношений наших с Портой Оттоманской, – писал император генералу от кавалерии Михельсону[150], – легко прерваться могут существовавшие поныне между обеими империями дружба и доброе согласие. Хотя и зависит еще от турецкого правительства сохранить оные принятием во уважение справедливого нашего требования о восстановлении паки господарей Мурузия и Ипсилантия, однако же, смотря по наклонности, каковую обнаруживает Порта ко внушениям французским, скорее ожидать должно, что она отринет и последнее сие средство, с правотой и умеренностью нашей ей предлагаемое.

Для чего и нахожу нужным предписать вам, чтобы вы, коль скоро получите известие об отъезде посланника Италийского, из Константинополя, со всей вверенной вам армией двинулись вперед, таким образом, чтоб войска, составляющие первую линию оной, приближались, поколико возможно, к Днестру, и были бы в совершенной готовности перейти через сию границу по получении первого повеления, которое о том от нас дано вам будет».

Порта молчала и на требование Италинского не давала никакого ответа. С одной стороны, русский и английский посланники убеждали ее сохранить с Россией мир и доброе согласие; с другой, французский посол своими требованиями вел султана к нарушению трактатов, следовательно, к враждебному действию против России. Султан Селим долгое время не знал, какому влиянию следовать: русскому и английскому или французскому. Озадаченный новыми победами Наполеона над пруссаками, он опасался дать решительный ответ и как будто выжидал указаний Бонапарте, в то время обращавшего на себя всеобщее внимание.

Возгоревшаяся между Францией и Пруссией война навлекла гибельные последствия на последнюю. В двух сражениях, при Ауэрштедте и Пренцлау, Пруссия лишилась почти всей своей армии, и Берлин перешел в руки французов. Города Штеттин и Кюстрин также сдались неприятелю, и Наполеон приближался уже к Висле. Император Александр, принимая живое участие в несчастий, постигшем его союзника, и не менее того помышляя об обеспечении собственных границ, приказал двум армиям, бывшим под начальством генералов Бенигсена и Буксгевдена, вступить в пределы Пруссии и, соединившись с королевскими войсками, действовать общими силами против неприятеля.

Одновременно с этим, чтобы не подать Порте повода к заключению, что Россия слишком озабочена действиями против французов, император приказал генералу Михельсону вступить с вверенными ему войсками в Молдавию и Валахию. Вступление это удивило членов дивана, не допускавших возможности, что Россия была в состоянии бороться одновременно с двумя столь сильными противниками. Хотя Себастиани и старался успокоить султана и убеждал его отвергнуть требование Италинского, но заявление английского посла, что он призовет английский флот к Константинополю, если не будут исполнены желания России относительно Молдавии и Валахии, заставило Порту согласиться на восстановление господарей князей Ипсиланти и Мурузи. Она сознавала, что движение Михельсона в Молдавию и Валахию, делая его владельцем запасов продовольствия, заготовленного для турецкой армии, было гораздо опаснее объявления войны.

Признавая уступку Порты делом нечистосердечным и имея в виду, что занятие нашими войсками Молдавии и Валахии должно было служить только к скорейшему побуждению турецкого министерства согласиться на остальные наши требования, император не отменил повелений, данных Михельсону, но приказал Италийскому повторять свои настояния по прочим статьям данной ему инструкции. Графу Гудовичу приказано было, однако же, до уведомления не начинать военных действий[151], а, напротив, сохраняя дружественные отношения с турецкими пограничными начальниками, склонять их на нашу сторону.

«При первом шаге военных действий, – писал барон Будберг графу Гудовичу, – и даже при сомнении о разрыве нашем с Портою, осторожность требует удостовериться, нет ли каких тайных сношений между Баба-ханом и турецким двором, невзирая на оказательство ныне возгоревшейся неприязни, может быть только наружной. Во всяком случае, настоит нужда не допустить турок соединиться с персиянами, чтобы не иметь против себя в одно время двух неприятелей.

Достижение сей первоначальной цели весьма важно для дальнейших наших действий, военных и политических. Открывшаяся недавно вражда между Портой и Баба-ханом весьма к тому благоприятствует, буде сии слухи справедливы. Как скоро разрыв с турками у нас решительно воспоследует, кажется, не бесполезно было бы отправить к Баба-хану доверенную особу, с обнадеживанием нашей помощи против турок и с изъявлением желания вступить с ним в мирные переговоры. Причем можно внушить ему, что российский двор, будучи издревле в союзе с шахами персидскими, при успешном действии оружия употребит все старания, чтобы возвратить Персии завоеванные от нее турками провинции. Известно, что в числе сих находится Карс, Баязет и Эрзерум, составлявшие прежде часть Курдистана. Объяснения, касающиеся до уступки земель по Куру и Араксу и до признания его в шахском достоинстве, можно отложить до формальных переговоров чрез посредство уполномоченных с обеих сторон, а на сей раз, кажется, достаточно было бы заключить с Баба-ханом перемирие, с тем чтобы вслед за сим от него отправлены были уполномоченные в С.-Петербург.

С другой стороны, не менее нужно стараться приобрести доверенность и добрые расположения пограничных пашей турецких, которые, невзирая на повеления, от Порты получаемые, могут оказать нам важные услуги, пользуясь независимостью, в коей они находятся, и своевольным образом управления тамошними пашалыками»[152].

Приехав в Тифлис, граф Гудович узнал, что карсский паша, казавшийся преданным России и во владениях которого приобреталась большая часть провианта для наших войск, присылал за грузинским лекарем. Главнокомандующий тотчас же отправил ему в подарок соболью шубу в 600 рублей и своего доктора, которому поручил внушить паше, что Россия всегда бывает признательна к тем людям, которые оказываются к ней доброжелательными[153]. Паша принял подарок, благодарил за него Гудовича и уверял, что всегда останется расположенным к русскому правительству[154].

– Хотя бы и случился разрыв России с Портой, – говорил он, – я все-таки останусь преданным России; прошу только, в случае надобности, прислать для моей защиты пятьсот человек русской пехоты с двумя орудиями, ибо я уверен, что Порта отрешит меня от управления пашалыком.

Он сообщил, между прочим, что турки приготовляются к военным действиям и что Юсуф-паша прибыл уже в Эрзерум с войсками. По другим сведениям, турецкие крепости Карс, Баязет и Ахалцих снабжались военными припасами; Анапа исправлялась, и хотя туда прибыло до шестисот человек турецких войск, но говорили, что они присланы только по просьбе самих жителей, искавших защиты от шапсугов.

Имея высочайшее повеление принять меры к обеспечению границ, граф Гудович, при первом известии о сборе турецких войск, сформировал, под начальством генерал-майора Портнягина, особый отряд, которому и приказал расположиться в Шурагеле для занятия постов в Талыне и Мостарахе[155].

Осматривая Талынь и Мостарах, Портнягин нашел их совершенно опустевшими. В обоих селениях не было ни одного человека; сакли все разорены так, что в них ничего не оставалось, кроме каменных стен: все дерево, какое только могло быть в строениях, было увезено жителями. Обширные сады в Талыне были по большей части вырублены, и в окрестностях по сю сторону Арпачая и Аракса леса вовсе не было. «Словом, – доносил Портнягин, – в Мостарахе, кроме одной опустелой церкви, а в Талыне, кроме одного ветхого большего в замке здания и небольшой церкви, нет ни одного строения покрытого». Необходимость заставила изменить расположение шурагельского отряда, и впоследствии войска были расположены близ Артика в селениях Мечетле, Тамардаши и Казанча[156].

Между тем поездка генерал-майора Портнягина встревожила эриванского хана; со дня на день эриванцы ожидали прибытия наших войск и рассказывали, что русский отряд в 15 000 человек с 12 орудиями выступил уже в поход. В крепости было не более тысячи человек гарнизона, не обеспеченного продовольствием. Еще по первым известиям, разнесшимся в сентябре о том, что русские намерены овладеть Эриванью, хан стал укреплять город и просил помощи у Баба-хана, от которого были присланы чиновники разведать действительное положение дел. Посланные нашли ханство в самом печальном положении: свирепствовавшая болезнь опустошала население, голодающее от недостатка хлеба, выпуск которого из карсского пашалыка был вовсе прекращен. Занятый внутренними делами и утверждением своей власти, Баба-хан не мог оказать существенной помощи и решился хотя временно облегчить положение жителей и отдалить нашествие русских. Властитель Персии отправил одновременно двух посланных: одного в Константинополь с просьбой о прекращении существовавшей вражды и о дозволении персиянам покупать хлеб в ближайших турецких провинциях; другого – в Россию с предложением мирных условий.

Посланному в Константинополь вменялось в обязанность, сверх мирного соглашения с турецким правительством, представить Порте дела Персии с Россией в самом блестящем виде. Он должен был говорить, что последний поход Аббас-Мирзы на Мугань увенчался большою победой, после которой русские принуждены были оставить мусульманские провинции и отплыть в Астрахань, но так как Волга покрыта льдом, то они останутся некоторое время в море, прежде чем высадятся в Астрахани; что русские потеряли всю артиллерию и что персидский принц собирает новые войска, чтобы изгнать русских из Ганжи. На вопрос великого визиря о численности персидских войск посланному приказано отвечать, что сам повелитель стоит во главе 100 000 человек; у Аббас-Мирзы – 40 000 человек, у Мухамед-Вели-Мирзы 30 000 человек и, наконец, у Ибрагим-хана-беглербея 20 000 человек войска. Из Константинополя персидский посланный должен был пробраться в Париж, где уверить французское правительство в небывалых победах персиян над русскими, в искреннейшем расположении шаха к Наполеону и постараться выхлопотать помощь Баба-хану.

Поручение, данное отправленному в Россию, не было так запутано и обременительно. Он посылался только с письмом и не от имени властителя Персии, опасавшегося, чтобы почином от своего лица не подать повода к неблагоприятным для него заключениям, а от имени правителя Гилянской области.

Желая вступить в мирные переговоры с Россией и пользуясь назначением нового начальника, тегеранский двор, под предлогом поздравления главнокомандующего, поручил правителю Гилянской области, Мирза-Мусе, войти в сношение с графом Гудовичем и предложить себя в посредники, при переговорах наших с персидским правительством.

В сентябре 1806 года Мирза-Муса, одно из довереннейших лиц Баба-хана, человек, которого персияне считали весьма умным и знающим, прислал через Астрахань чиновника Мирзу-Мамед-Али с письмом к главнокомандующему. Известие о прибытии посланного в наш порт с важным поручением, и именно в то время, когда вопрос о наступательных действиях на Эривань и Нахичевань не был еще оставлен, ввело в заблуждение графа Гудовича. Предполагая, что Персия искренно желает прекратить вражду и опасаясь наступательных действий со стороны Турции, граф Гудович надеялся мирным путем достигнуть того, что генерал Несветаев предлагал взять силой оружия. Мнение о необходимости безотлагательного занятия Эривани было отвергнуто, и присланный персиянин потребован из Астрахани в Георгиевск. Впоследствии граф Гудович должен был жалеть, что не последовал совету Несветаева;

но тогда, смотря на дела из Георгиевска, он считал свои действия безошибочными и полагал, что идет прямо к цели.

Развивая ту мысль, что государи назначают начальников для того, чтобы они делали всем добро и жили мирно с соседями, Мирза-Муса предлагал графу Гудовичу сделать добро и помириться с Персией. По словам правителя Гиляна, тегеранский двор никогда не желал войны с Россией, но был вовлечен в нее своевольством князя Цицианова. Мирза-Муса предлагал графу Гудовичу, через его посредство, войти в сношение с Баба-ханом или отправить своего посланного прямо в Тегеран с предложением мирных условий[157].

– Будучи старшим генералом, – говорил граф Гудович при свидании с Мамед-Али, – я прислан сюда с значительным войском, конечно, не для того, чтобы искать мира. Только одно неизреченное человеколюбие государя может содействовать желаемому персиянами миру, но и то тогда, когда он будет заключен сообразно с достоинством величайшего в свете императора.

В дальнейшем разговоре с персидским посланным главнокомандующий старался выставить все выгоды, которые может приобрести Персия если не от союза, то, по крайней мере, от мирных сношений с нашим правительством.

– Продолжая войну с Россией, – говорил он, – Баба-хан ничего не приобретет, а может потерять многое. Мне кажется, что прежде Баязет, Эрзерум и Карс были персидскими провинциями.

Последнее замечание служило намеком на то, что при содействии России провинции эти могли бы быть опять возвращены Персии. Мамед-Али тотчас же понял мысль главнокомандующего.

– А Россия может нам возвратить их? – спросил он с увлечением.

– Я упомянул об этом только в разговоре, между прочим, – отвечал граф Гудович, – я считаю преждевременным входить с Персией в какие-либо переговоры по этому делу, когда мы в войне с ней. Об этом я не имею никаких повелений от императора[158].

Мамед-Али просил главнокомандующего, чтобы ответ на привезенное им письмо был отправлен прямо в Тегеран с русским курьером.

Не желая показать персидскому правительству, что мы ищем мира или нуждаемся в нем, граф Гудович не согласился на эту просьбу. Под предлогом того, что Мамед-Али не представил никаких полномочий от своего двора, главнокомандующий отвечал ему, что не имеет ни оснований, ни повода входить в сношение с персидским правительством, а будет отвечать гилянскому правителю.

«Письмо ваше я получил, – писал граф Гудович Мирза-Мусе[159], – и, увидев из оного желание Персии спокойствия, доброго согласия и мира, уведомляю вас, что Государь император мой, сколько велик, столько и человеколюбив, жалеет пролития крови не только своих верноподданных, но и неприятельской. Ведая потому сию волю, я не удаляюсь от клонящегося к доброму согласию и миру сношения, с тем, однако же, чтобы мир был сходственный высочайшему достоинству величайшего в свете государя императора. Твердость и постоянство мира зависят наипаче от постановления постоянных, твердых и самою натурой доказуемых границ, как, например, реки Кура и Араке. Ежели доброе и искреннее намерение к миру с вашей стороны есть, и сей первый о вышеписанных границах пункт постановлен будет основанием мира, то я осмелюсь о том донести всеподданнейше его императорскому величеству и надеюсь, что великий государь император мой даст свое высочайшее мне повеление на дальнейшее постановление мирного договора и затем великодушное признание может последовать владеющего ныне персидскими провинциями в настоящем его, по прежним обыкновениям персидским, достоинстве»[160].

Почин гилянского владельца принят был нашим правительством с тем большим удовольствием, что при тогдашнем положении двора нашего с Портой Оттоманской необходимо было употребить все старание к отвлечению персиян от соединения с турками. Не допуская того, чтобы Баба-хан согласился на уступку нам земель по реки Куру и Араке, петербургский кабинет разрешил главнокомандующему, по получении ответа Мирза-Мусы, смотря по степени податливости тегеранского двора, видоизменить условия, но объявить категорически те главные основания, на которых Россия готова приступить к переговорам с уполномоченными Баба-хана[161].

«Усматривая из донесения вашего, от 17 сентября сего года, – писал император графу Гудовичу, – что письмо, присланное к вам от гилянского правителя Мирзы-Мусы, заключает в себе наклонность Баба-хана к миру с Россией, я почитаю нужным предписать вам предварительно основания, на коих Вы имеете вступить в переговоры с уполномоченными от Баба-хана.

Сходно с ответом, вами учиненным, Кура и Араке долженствуют быть непременной чертой, определяющей границы между Российской империей и Персией. Но как при стечении настоящих обстоятельств, прекращение воинских действий с Персией представляется важнейшим предметом, я повелеваю вам, не входя в переговоры о границе и предоставляя оные до формального трактования, о мире, предложить уполномоченным от Баба-хана следующие прелиминарные статьи, как скоро поручите вы удовлетворительный ответ на письмо, писанное к гилянскому правителю:

1) Прекращение с обеих сторон воинских действий.

2) Всякой стороне оставаться во владении тех мест, где какой державы находятся войска.

3) До заключения мира, или до разрыва переговоров, могущие встретиться пограничные несогласия разбирать полюбовно чрез нарочно определяемых для сего с обеих сторон комиссаров, назначая им съезд в Елисаветполе или в ином пограничном городе.

4) По подписании сих прелиминарных статей уполномоченными от персидского владельца Баба-хана, те же уполномоченные или другие немедленно назначены будут к отправлению в С.-Петербург для заключения мирного постановления»[162].

По свойственному персиянам характеру и их нерешительности можно было ожидать, что переговоры будут весьма продолжительны, а потому петербургский кабинет признавал необходимым ограничить прелиминарные пункты заключением перемирия, оставляя обе воюющие стороны во владении тех мест, в которых войска их находятся.

«Если бы, сверх чаяния, случилось, – писал при этом барон Будберг графу Гудовичу, – что персидское правительство не окажет больших затруднений касательно первоначального предложения, вами учиненного, о утверждении границы по рекам Куре и Араксу, в таковом случае Его Величество соизволяет, чтобы ваше сиятельство воспользовались сей удобностью и вместо второго пункта прелиминарных статей, помещенных в высочайшем рескрипте, включили бы следующую статью:

Впредь до определения границ во всей точности между Россией и Персией, да будут пределом следующие реки: Кура от устья своего до Джевада и Араке от стечения своего с Курою до впадения в Араке реки Арпачая, где начинается турецкое владение Карсского пашалыка; таким образом, что буде российские или персидские войска переступят чрез вышеупомянутую черту, сие примется за нарушение мирных переговоров.

Поелику же ханства Эриванское и Нахичеванское находятся еще в зависимости Баба-хана и несовместно было бы требовать прекращения между ними сношений прежде окончательного постановления о мире и о границах, то ваше сиятельство можете письменно объясниться с министерством персидским, что запрещение персидским войскам переходить чрез Араке относится только до тех войск, которые могли бы подать сомнение о неприятельских действиях, а не до тех команд или конвоев, которые, по тамошним обычаям, необходимо нужны для беспечного сообщения. Одним словом, все торговые и гражданские сообщения чрез Араке могут оставаться на прежнем положении, лишь бы под видом оных не укрывались воинские ополчения»[163].

Граф Гудович находил неудобным заключить перемирие, не положив границей между двумя государствами реки Аракса от устья до впадения в нее реки Арпачая. Главнокомандующий надеялся, что совершившееся уже покорение Баку и известие о движении отправленного с линии Херсонского гренадерского полка заставят персиян согласиться на все предложенные нами условия[164]; но на самом деле предположениям этим не суждено было осуществиться.

Посланный гилянского правителя был задержан бурями в Астрахани до 24 октября, и, следовательно, нельзя было ожидать, чтобы ответ Мирза-Мусы был получен ранее декабря месяца, а между тем, ввиду постепенно усложнявшихся переговоров и враждебных отношений наших с Турцией, петербургский кабинет настаивал, чтобы граф Гудович поспешил заключением мира с Персией. Успехи нашего оружия в Дагестане и на берегу Каспийского моря дозволяли главнокомандующему, не нарушая достоинства России, самому предложить персидскому правительству вступить с нами в переговоры о мире.

«Приобретение Кубы и Баку, – писал министр иностранных дел графу Гудовичу[165], – заставляет тем паче помышлять о скорейшем окончании мирных переговоров, начавшихся с Баба-ханом; а потому государь император соизволяет, чтобы употреблены были всевозможные средства для достижения сей цели. Имея в руках Дагестан и часть Азербайджана, ваше сиятельство можете без унижения российского достоинства отозваться к Баба-хану прямо с повторительными предложениями мира. Сей поступок при новых успехах, вами одержанных, не иначе может быть почитаем, как явным опытом умеренности российского двора, и не чаятельно, чтобы персияне учинили из сего другое заключение. А между тем я должен открыть вам, что мир с Баба-ханом весьма нужен в теперешних обстоятельствах, чтобы иметь развязанные руки на случай войны с Портою Оттоманскою и чтобы самих персиян обратить против турок, буде сие возможно».

Главнокомандующий сам находил это необходимым и еще ранее получения письма из Петербурга просил разрешения отправить посланного в Тегеран, под тем предлогом, чтобы спросить Мирза-Мусу Гилянского, получил ли он письмо, посланное к нему с Мамед-Али. Теперь же, когда граф Гудович имел разрешение императора, он отправил в Тегеран своего адъютанта, майора Степанова, с письмом и подарком к Мирза-Шефи, первому визирю и наиболее доверенному министру Баба-хана.

Рассказав в подробности свои сношения с правителем гилянским, граф Гудович писал Шефи, что он уполномочен заключить перемирие с тем, чтобы «чертою между нами остались реки Кура и Араке до впадения в нее реки Арпачая». Впредь до совершенного заключения мира главнокомандующий предлагал не переходить этих рек ни русским, ни персидским войскам, не возбраняя персиянам переходить их в тех местах, которые не находились во власти России. В случае согласия персидского правительства на предложенные условия граф Гудович просил Мирза-Шефи прислать в г. Шушу двух уполномоченных, для заключения окончательных условий перемирия[166].

В половине декабря майор Степанов выехал из Тифлиса, и, хотя главнокомандующий знал, что посланный в Тегеран не может миновать Тавриза, где жил Аббас-Мирза, он не счел, однако же, нужным снабдить его хотя бы рекомендательным письмом к наследнику персидского престола. Самолюбие азиятца чрезвычайно щекотливо, и нигде этикет не соблюдается так строго, как на Востоке. Упущение в этом отношении имело немалое влияние на мирные переговоры наши с Персией.

31 декабря Степанов прибыл в Тавриз и в тот же день имел свидание с Мирза-Безюрком, первым визирем и наставником Аббас-Мирзы. Безюрк принял посланного с подобающей почестью и уважением; он ожидал, что Степанов передаст письмо графа Гудовича или к нему, визирю, или к Аббас-Мирзе; но Степанов должен был ограничиться одним словесным изъявлением почтения главнокомандующего.

– Прежде сего наши государи, – говорил Безюрк, – были всегда в дружбе и добром согласии между собою, но с некоторого времени злые люди поселили между ними вражду. Мы знаем, что граф Иван Васильевич Гудович, когда и прежде был на линии, всегда покровительствовал персиянам, и наши купцы всегда возвращались с благодарностью и похвалою о нем. Я удивляюсь, однако же, почему граф, отправляя вас к Мирза-Шефи, не написал ни слова ни к шах-заде (Аббас-Мирзе), ни ко мне. У нас также принято за правило, чтобы лица, отправляемые к государю императору, не проезжали мимо графа, а шах-заде – наследник престола, и весь здешний край поручен его управлению. Не знаю, чему приписать, что граф не подумал об этом и не написал нам ни слова. Князь Цицианов иногда писал мне сам или через других поручал слова; я отвечал ему точно так же.

Степанов не мог объяснить причины столь важного, по мнению Безюрка, упущения со стороны главнокомандующего, а между тем визирю очень хотелось знать, с каким именно поручением он отправлен в Тегеран.

– С чем вы приехали? – спрашивал он русского посланного. – Если с одним письмом к Мирза-Шефи, то я так и должен доложить шах-заде; если имеете какие словесные поручения к наследнику, то также должны мне сказать, какие именно.

Степанов отвечал, что никаких поручений к Аббас-Мирзе не имеет и отправлен только с одним письмом к визирю Баба-хана. Безюрк не верил.

– Неужели же вы, – говорил он, – будучи адъютантом столь великого человека и служивши прежде при князе Цицианове, отправлены только с одним письмом? Этого быть не может. Вы не курьер, чтобы с одной бумагой скакать. Вас граф так не пошлет, да и я бы в таком случае не позвал бы вас к себе и не посадил бы.

Степанов подтвердил свое прежнее показание и уверял Безюрка, что не имеет никаких поручений к наследнику. Предполагая, однако же, что цель посылки имеет важный политический характер, визирь надеялся окольными путями и продолжительною беседою выведать тайну.

– Полковник Карягин сказывал ли князю Цицианову, – спрашивал Безюрк, – что шах-заде посылал ему хлеб и что он дал нам письмо, с обязательством через три дня вступить в нашу службу? Или русские думают, что мы не могли его истребить? Неужели вы думаете, что, если бы мы хотели, не могли разорить Карабага, Ганжи и Грузии?

Мирза-Безюрк говорил долго, расспрашивал много, но, не добившись ничего положительного, отпустил Степанова, обещая представить его Аббас-Мирзе. Прошел следующий день, день нового года, а Степанов все-таки не был представлен. Вечером к нему пришел тот же Безюрк и имел продолжительный разговор, не имевший, впрочем, даже и второстепенного значения.

– Хорошо ли, – начал он, – если посланник уезжает скоро? Наши обычаи таковы, что он должен видеть начальников, себя показать, как им, так и народу, дабы знали все, что он за человек. Между нами есть разница: у меня одна шапка, а у вас другая; у меня одеяние, а у вас – другое; вы сидите на стуле, а я на полу. Если у нас, против вашего обыкновения, замечаете, что недостаточно, – извините.

Касаясь политических дел, Безюрк старался выставить блестящее положение, в котором, по его словам, находилась Персия.

– К нам едет, – говорил он, – турецкий посланник с большими подарками, а другой, наш, возвращается из Франции.

Нас уведомляют, что из Франции, кроме того, едут к нам два посланника, чтобы одному всегда находиться при шахе, а другому при шах-заде, но скоро ли они будут – не знаем. Для меня удивительно, что французы, пока мы были дружны с вами, никогда не присылали к нам ни одного человека, а теперь, когда мы с вами в несогласии, они присылают к нам посланников.

Мы прежде воевали, – продолжал он, – и с турками и с вами. Слава богу, теперь с ними помирились, и если Бог захочет, то и с вами по-прежнему будем. С англичанами мы сохраняем приязнь и даже половину Индии уступили им, чтобы только не раздражить существующей дружбы. Французов никогда мы не сравняем с русскими. Разве я не знаю, что они убили своего государя, побили попов и разграбили церкви; возвели Бонапарте и его поддерживают, надеясь на его счастье и храбрость. Нам известно, что государь ваш природный и происходит от рода царей, а Бонапарте человек вчерашний. Я на французского посланника не променяю вас, ибо у них правды никогда не бывает. Люблю я русские законы, они тверды: как от Петра Великого положено, так и идет. У нас совсем напротив: после смерти шаха сын никогда не наследует, а, обнажая саблю говорит: «Я хочу заслужить престол», и чья сабля вострее, тот и прав, малый великого не боится. Худо, худо наше обыкновение, я знаю.

Пользуясь длинными вечерами, Мирза-Безюрк, по его собственным словам, хотел войти в подробные объяснения с Степановым и продолжал:

– Никогда ни шах, ни шах-заде не приказывали бакинскому хану коварным образом убивать князя Цицианова. От великих людей может ли последовать такое приказание? Ваш начальник также не приказывал майору (Лисаневичу) убивать Ибрагим-хана, но, конечно, как тот, так и другой сделали это из боязни.

Зная из предыдущих сношений, что русское правительство в основание мирных переговоров положило требование, чтобы реки Кура и Араке были установлены границами между двумя государствами, Безюрк старался убедить Степанова, что требование это будет невыгодно для России.

– Там, за Араксом, – говорил он, – живет народ мерзкий, коварный, от которого мы сами никакой пользы не видели. Вас просил Насим-бек и Джевад-хан (ганжинский), чтобы вы приблизили к ним свои войска, но были ли они верны? Первый изменил и ушел, а последний дрался. Селим-хан не просил ли у вас прислать помощь и защиту? Он присягнул, а что потом сделал? Ибрагим-хан ездил к вам на Курак-Чай и присягнул, но был ли верен? Сурхай-хан столько раз на вашу и на нашу сторону передавался; к нам прислал, клялся в верности и обещал войско. Прошлого года мы к нему денег послали до миллиона. Эриванский хан сколько просил князя Цицианова прийти с войском, но, когда пришли вы, что с вами сделал? Со вступления вашего в Грузию сколько вы потеряли людей, сколько казны и какую получили от того пользу?

Не уполномоченный вступать в какие бы то ни было объяснения, Степанов не мог отвечать на многочисленные вопросы Безюрка, и визирю наследника не оставалось ничего более, как прекратить свои посещения. Уходя, он снова обещал Степанову представить его Аббас-Мирзе и не задерживая отправить в Тегеран. 2 января наследник ездил на охоту, а на следующий день отправлял курьера к отцу, был занят делами и потому будто бы не мог принять русского посланного; наконец, 4 января свидание состоялось.

– Из России приехал посланник к услугам вашим, – проговорил чиновник, вводя Степанова к Аббас-Мирзе.

– Граф Иван Васильевич Гудович, – сказал вошедший, – посылая меня в здешний край, приказал явиться к вам, отдать поклон и пожелать здравия.

– Хош-келды, – отвечал Аббаз-Мирза.

Степанов поклонился.

– В добром ли здоровье? – спросил наследник.

– Слава богу.

– Здоров ли граф?

– Здоров.

– Имеете ли известие о здоровье императора Александра?

– При отъезде моем из Грузии слышал, что, к счастью нашему, здоров.

– Великий император! Великий император! – пробормотал несколько раз Аббас-Мирза. – Более его и лучше нет.

Аудиенция была окончена. Аббас-Мирза просил Степанова в случае нужды обращаться к нему не стесняясь; он поручил Безюрку устроить его как можно лучше, и если пожелает, то отправить в Тегеран. Степанова содержали очень хорошо; к нему приставлена была тьма прислуги, поминутно спрашивали, не желает ли он музыкантов, танцовщиков, и присылали разных чиновников, чтобы занимать и развлекать его[167]. Такая предупредительность простиралась только до тех пор, пока он не заявил своего желания ехать далее и не высказал Безюрку просьбы отправить его в Тегеран как можно скорее. Отговариваясь тем, что ни один посланник к владетелю персидских провинций не может проехать в Тегеран без предварительного сношения с наследником, Безюрк отказывался отправить Степанова далее. Визирь просил его донести о том графу Гудовичу и просить, чтобы он сообщил, с каким именно поручением отправлен посланный в Мирза-Шефи. При этом Безюрк сначала намекнул, а потом сказал прямо Степанову, что главнейшей причиною задержания его в Тавризе было ожидание подарков как наследнику, так и ему, визирю. Корыстолюбивый персиянин, не стесняясь, говорил, что такие подарки со стороны посланных всеми приняты и необходимы.

Граф Гудович хотя и удивлялся подобному нахальству, но, зная, что Аббас-Мирза и его визирь имеют большое участие и влияние в делах Баба-хана и что наследник, более чем все другие, сторонник военных действий, отправил тотчас же в подарок Аббас-Мирзе соболий мех в 800 рублей и дамские бриллиантовые часы в 1470 рублей, а Мирзе Безюрку бриллиантовый перстень в 900 рублей[168].

Подарки эти достигли Тавриза, когда Степанова уже там не было: он отправился в Тегеран по требованию Баба-хана, узнавшего, что русский посланный самопроизвольно задержан в Тавризе. Не смея ослушаться приказаний отца и желая все-таки выведать тайну, Аббас-Мирза призвал к себе секретно Степанова и просил сказать откровенно, с чем он посылается в Тегеран. Степанов отвечал, что наследнику известно содержание ответного письма главнокомандующего Мирза-Мусе Гилянскому и что письмо к Мирза-Шефи того же содержания, то есть что русское правительство согласно на заключение мира, самими персиянами предложенного.

20 января Степанов выехал из Тавриза в Тегеран, в сопровождении большего конвоя, данного ему Аббас-Мирзою. Следом за ним скакал курьером из Тифлиса поручик Меликов с предписанием Степанову внушить визирю Мирза-Шефи, чтобы он принял меры к скорейшему прекращению военных действий и к восстановлению дружественных отношений между двумя державами.

«Старайтесь, – писал граф Гудович майору Степанову, – чтобы вас скорее из Тегерана отправили с ответом, и для того внушите визирю, чтобы он не верил ложным разглашениям французским и турецким; у нас армия против французов превеликая и больше несравненно французской. Бонапарте имел баталию со всей своей армией, где сам командовал, с корпусом только нашим, а армия наша тогда была назади; но тут Бонапарте потерял баталию, разбит и прогнан и теперь лежит при смерти болен в прусском владении, может, уже и умер, а ежели и останется жив, то он занесся столь далеко, что пагуба его неизбежна, и Россия сокрушит его гордость. У турок взяли наши все крепости по Дунай, завладели всей Молдавией и Валахией.

Внушите секретно визирю, чтобы они спешили делать с нами мир, ибо, будучи в войне, потеряют только людей, а сделавши с нами союз, могут в одно лето приобрести от турок знатные, прежде бывшие персидские провинции, как, например, Эрзерум, Баязет, и я им помогу. Турки чрезвычайно слабы и на пагубу свою послушали совета Бонапарте, который старается обманывать. Ничего не значащий Черный Георгий[169] взял у них крепость большую Белград и соединился с нашими войсками. Англичане, союзники и друзья наши, пришли с большим военным флотом к самому Константинополю и могут стрелять по сералю. Вам и всем известно, что я турок в прошедшие войны везде бил, в последнюю войну я взял у них пять крепостей: Килию, Измаил, Анапу, Суджук-Кале и Хаджи-бей, что теперь называется Одесса; взял у них более 300 пушек, до 30 000 пленных и теперь погоню как овец.

Итак, Персии весьма полезно быть с нами в союзе, ибо тогда уже никто их коснуться не может; торг с Россией принесет тоже великую им пользу. Я слышу, что наследник владетеля персидских провинций весьма достойный; визирь Мирза-Шефи и Мирза-Безюрк – министры умные: то и думаю, что не упустят, для пользы своего владетеля, поспешно прекратить с нами неприятельские действия, а с тем вместе найдут и свою пользу; известно тоже и то, что мы, русские, когда союзники и приятели, то весьма надежны и тверды. Армия моя укомплектована, и славный, прекрасный гренадерский (Херсонский) полк, который со мною сюда пришел (?), – признаюсь, что не хотелось бы мне употреблять моей армии против Персии; но, когда поверят обманам французским, которые никакой помощи дать не в состоянии, а туркам, которые так слабы, что и сами себя защищать не могут, то должен буду показать, что я, будучи старший и первый генерал по всему Российскому государству, недаром сюда прислан и для того быв уполномочен от великого нашего государя императора, я сделал требования мои весьма умеренные и охотно бы отделил часть моей армии на помощь Персии. Весь Дагестан и все партии горские мне покорились. Лезгины не смели и драться, а прислали ко мне первых своих 12 старшин, которые и явились ко мне с повешенными на шеях саблями, в знак своего крайнего смирения и покорности, и просили пощады, выдали всех захваченных в плен и заплатили всю дань»[170].

Предписание было написано в форме письма, с тою целью, чтобы майор Степанов мог показать его и дать прочесть тем лицам, которым найдет необходимым и полезным. Письмо это и даже личные представления посланного не подвинули тегеранский двор к скорейшему заключению мирных условий. Степанов, как увидим, должен был оставить столицу Персии, не получив никакого удовлетворительного ответа, и своей поездкою в Тегеран дал только случай Аббас-Мирзе уверять всех, что русские ищут мира.

«Вероятно, и до вас дошло, – писал наследник персидского престола дагестанским владельцам, – что за несколько времени перед сим приехал ко мне посланец от русского главнокомандующего и открыл переговоры о дружбе, изъявляя извинения за прежние свои действия. Я посланца этого отправил к высочайшему двору шаха. Цель того посланца состояла в том, чтобы мы примирились с русскими, дабы пыль вражды и злобы смелась с нас; но просьба его не будет уважена до тех пор, пока полы этих владений не очистятся от гадости их существа. Я уже положил свою высокую энергию на их изгнание из пределов Ирана, что удастся с помощью Аллаха. Всякому, кто сколько-нибудь знаком с историей и летописями, известно, что ни одному царю не было дороги в Персию – это сущая истина и после этого, по благословению Аллаха и счастью падишаха, ее и не будет.

Извещение вас об этих обстоятельствах было необходимо, а потому мы уведомляем вас об этом, дабы вы подкрепились развеванием разноцветных знамен нашей нации и движением карающих воинов Ислама, приготовились к священной войне и поспешили к стяжанию спасения и избавления»[171].

Глава 6

Объявление в Константинополе войны с Россией. Рескрипт императора графу Гудовичу. Положение Кавказской линии и закавказских провинций. Нападение турок на Редут-Кале. Расположение наших войск. Предполагаемый план действий

Вступление наших войск в Дунайские княжества и вслед за тем занятие Хотина, Бендер, Паланки, Аккермана, Килии и Бухареста встревожили турецкое правительство. На совещании, происходившем у султана, большая часть собравшихся была против войны и настаивала на удовлетворении требований нашего правительства. Члены совета сознавали, что для Порты следствия войны с Россией будут гораздо ощутительнее, чем все угрозы Наполеона. Россия открыла уже свои действия вступлением в турецкие владения, тогда как Наполеон грозил только в будущем. Мнение противников войны взяло перевес, и в диване положено было удовлетворить требованию петербургского кабинета.

Узнав о таком решении совета, генерал Себастиани успел выхлопотать себе личную аудиенцию у султана и убедить его, что Порта никогда не будет иметь случая благоприятнее настоящего для возвращения прежних потерь и даже Крыма. Он обещал содействие Франции и советовал поднять оружие против России, главные силы которой, по его словам, находились на Висле. Себастиани уверял Селима, что Наполеон с 300 000 человек овладел уже Польшей и, следовательно, Россия, будучи отвлечена французами, не в силах будет действовать с успехом против Турции; что французские войска, в случае надобности, пройдут через турецкие владения для действия против русских на Днестре, и, наконец, положительно объявил, что Наполеон будет считать султана своим врагом, если он останется в союзе с неприятелями Франции – Россией и Англией. Сам Наполеон, после вступления своего в Берлин, пригласил к себе находившегося там турецкого полномочного и поручил ему сообщить султану Селиму, что он не допустит русских сохранить выгоды, приобретенные ими на Дунае. Это известие ободрило колебавшееся турецкое правительство, и султан, полагаясь на обещания Наполеона, поддался влиянию французского посла. 18 декабря 1806 года Селим объявил войну России.

«Неверные москвитяне, – сказано было в манифесте, – внезапно нарушили договоры, нечаянно и без причины вступили в пределы Блистательной Порты и заняли Бендеры и Хотин, обнаруживая тем давно питаемые ими против мусульман вероломные намерения. Потому решено вести с москвитянами войну».

Порта обвиняла Россию в нарушении трактатов, говоря, что, по условиям, заключенным в 1774 году, она не имела права владеть Крымом; что Россия завладела полуостровом самопроизвольно, среди мира и несмотря на то, Турция все-таки сохранила с ней дружественные отношения. Умалчивая о Ясском мире, по которому присоединение Крыма к России было утверждено обеими сторонами, правительство султана обвиняло теперь нас в неправильном завладении Ионическою республикою, в возбуждении подданных Турции к восстанию и в других противозаконных поступках.

В день объявления манифеста в Константинополе был арестован наш бриг, посланный туда для препровождения посольства, но посланник Италинский успел сесть на английское судно и ушел в Средиземное море, на эскадру вице-адмирала Сенявина.

Сплетенный интригами Наполеона узел наконец развязался. Порта снаряжала войска и назначила главнокомандующим войсками на Дунае рущукского аяна Мустафа-Байрактара, а в Азии – Юсуф-Зия-пашу Эрзерумского. Предполагая действовать на сухом пути и на море, Порта намерена была отправить в Черное море значительную эскадру, составленную из тридцати двух различной величины судов[172]. Хотя цифра эта и казалась преувеличенною, но достоверно было то, что черноморские берега были избраны театром действий для турецкого флота.

Известие об объявлении войны в Константинополе достигло до Петербурга 3 января 1807 года и вызвало со стороны императора Александра энергическое решение: для достижения успеха и в этой новой войне – не останавливаться ни перед какими препятствиями и не ограничивать себя никакими средствами.

«Полученное на сих днях известие, – писал государь графу Гудовичу, – о объявлении России войны Портою Оттоманскою, побуждает меня действовать против сего нового неприятеля, без всякого ограничения вооруженною рукою. Вам уже довольно известна была продолжительная колеблемость Порты и ожидание разрыва с ее стороны. Не распространяясь здесь о предшествовавших обстоятельствах, ни о справедливости дела, мною защищаемого, я обращаюсь с полною доверенностью к вашим знаниям и испытанному вашему усердию к службе отечественной, с объяснением вам только главных видов плана, предоставляя все прочие действия на собственное ваше соображение.

Из доставленных вам министром иностранных дел сведений вы увидите, что войска российские занимают уже все пространство Молдавии, Валахии и Бессарабии по Дунай, за исключением крепостей Измаила, Браилова и Журжи. Упразднив и сии последние места от турецких гарнизонов, я располагаюсь протянуть оборонительную линию по Дунаю и держаться в сей выгодной позиции, не попускаясь на дальнейшие предприятия, дабы не ослабить войск, действующих на Висле. К успешному выполнению сего намерения весьма могут способствовать наступательные ваши действия, устремленные на азиатские владения Порты, отвлекая для защиты оных часть анатольских войск, назначаемых в Европу.

Пред сим объяснено вам было желание мое, дабы, предупреждая разрыв с Портою, стараться прекратить неприятельские действия с Персией и, буде можно, соединиться с Баба-ханом против турок, дабы обратить все ваши силы и все внимание в сию сторону. К удовольствию моему скоро я получил известие, что через попечения ваши учинен начальный шаг к мирным переговорам. Ныне сей предмет сделался столь важным, что достижение оного я признаю началом будущих успехов, и потому поручаю сие дело особенному вашему старанию, предоставляя благоразумию вашему изобрести для сего приличнейшие способы. Нахожу нужным только повторить мое желание, чтобы границы российские остались в том положении, в каком оные теперь находятся, т. е. по Куру и часть Аракса, заключающую в себе область Елисаветпольскую и ханство Карабахское»[173].

Таким образом, первое время надежда на успех и вся тяжесть военных действий должна была лечь на немногочисленную кавказскую армию, перед которою стояло два неприятеля: персияне и турки. Одновременная борьба с двумя противниками, без надежды на помощь свежими силами, была крайне затруднительна и не предвещала успеха, а между тем петербургский кабинет, обещая главнокомандующему поддержку только деньгами и подарками, а не войсками, желал, чтобы граф Гудович, не ограничиваясь пассивною обороною, действовал наступательно против турок и овладел крепостями, лежавшими на берегу Черного моря между Мингрелией и Анапою.

«Из положения границ наших с Портою, около берегов Черного моря, усматривается то неудобство, – писал барон Будберг графу Гудовичу, – что от полуострова Тамани российское владение прерывается крепостями Анапою, Сухум-Кале, Изгауром, Анаклией, потом следует берег мингрельский, принадлежащий России до самого устья Риона, по ту сторону реки опять начинаются турецкие поморские владения: Поти, Батум, Гонио, все издревле принадлежавшие к царству Грузинскому. Следовательно, нельзя не желать возможности присоединить все сии места под державу Российскую, дабы тем вяще обеспечить Грузию и усмирить закубанские народы, находящие пристанище в Анапе и других турецких городах. Тогда только можно надеяться, что воспоследует совершенное покорение горских народов и что российское начальство, не мешаясь во внутреннее их устройство, будет иметь в руках достаточные способы к удержанию их в должном повиновении»[174].

«Если в Анапе, – писал барон Будберг в другом письме графу Гудовичу, – не находится еще сильного вооружения, может быть, ваше сиятельство найдете способ занять сию важную крепость некоторыми движениями войск или через дружественные сношения с тамошним турецким начальником»[175].

Для удовлетворения таким требованиям главнокомандующий должен был сосредоточить все свое внимание на двух главных предметах: поспешить скорейшим заключением мира или перемирия с Персией и затем устремить все свои силы на турецкие области, сопредельные Грузии. Усмотрению графа Гудовича предоставлялось действовать в последнем случае силой оружия или склонением к вступлению под покровительство России пограничных нам пашей, подвластных Турции. Сношением с карсским пашой, Келеш-беком владельцем абхазским, и другими думали облегчить труды войск в предстоящих действиях и сложить часть тяжелой обороны на новых союзников, до тех пор пока «не откроется возможность действовать всеми нашими силами».

При незначительности боевых сил на линии и в Закавказье трудно было удовлетворить желанию нашего правительства. Большее или меньшее число свободных войск, с которыми можно было открыть наступательные действия, определялось положением самого края, протяжением его границ, внутренним состоянием страны и, наконец, числительным составом войск.

На преданность России вновь приобретенных провинций главнокомандующий рассчитывать не мог, точно так же, как на скорое заключение мирных условий с Персией, потому что вскоре после объявления войны в Константинополе французский эмиссар Жоберт проехал в Персию вместе с возвращавшимся из Парижа посланником Баба-хана. Это известие не оставляло сомнения, что, при посредстве Турции, последовало сближение между Францией и Персией и что первая употребит все свои усилия, чтобы отклонить тегеранский двор от заключения мирных условий с Россией. На этом основании необходимо было иметь особый отряд для отражения персиян и содержать постоянные гарнизоны: в Дербенте, Баку, Шуше, Шеке, Елисаветполе, Имеретин, Мингрелии и против джаро-белоканцев. Сомнительная верность жителей этих провинций не дозволяла вывести гарнизоны, но, напротив, требовала, чтобы они были самостоятельными по численности, так как, с выступлением главных сил против неприятеля, они не могли уже рассчитывать ни на какую поддержку.

В конце 1806 года все войска, как бывшие на Кавказской линии, так и находившиеся в Закавказье, разделены на две дивизии: 19-ю на линии[176] и 20-ю в Закавказье[177]. Начальником первой назначен генерал от инфантерии Булгаков, главная квартира которого была в Георгиевске, а второй – генерал-лейтенант барон Розен, находившийся в Тифлисе.

На всем протяжении Кавказской линии происходили почти беспрерывно грабежи и хищничества. Закубанцы разграбили Воровсколесскую станицу, нападали несколько раз на Ставрополь, хищничали у Моздока и Кумского ретраншемента. Подговоренные анапским пашой, шапсуги, собравшись значительными партиями, вторгались в земли черноморских казаков, выжигали селения и уводили в плен жителей. На реке Урупе собралось до 4000 бесленейцев, а значительное скопище темир-гойцев стояло в вершинах реки Лабы. Анапский паша отправил своего посланного для возмущения кабардинцев. Он снабдил его значительной суммой денег для раздачи более влиятельным князьям, которым писал, что к нему прибыло уже турецкое войско на пяти кораблях; что с этим войском он скоро придет на линию и что «покровительствующий весь мир государь (султан) повелел восстать всем магометанам против неверных врагов». Паша приглашал кабардинцев соединиться с ним, как сделали это абадзехи, шапсуги и натухайцы, уже прибывшие к нему, и высказывал полную уверенность, что они исполнят повеление «великого государя, который признает себя могущим победить все войска, на земле имеющиеся, или все места обратить в ничтожность, как неверных»[178].

Не ограничиваясь одними воззваниями, паша оставил Анапу, переехал в горы и поселился у натухайцев. Получив с кораблей военные припасы, он раздавал их горцам, одарял князей и влиятельнейших лиц из духовенства подарками, назначил многим из них жалованье, а простой народ обязывал присягой

действовать заодно с войсками султана. Одновременно с этим в Кабарде, в Закубанье и у чеченцев появились турецкие эмиссары с фирманами султана и с значительной суммой денег, присланных князьям на наем войск против русских. Порта приглашала их сделать нападение на крепости Усть-Лабинскую, Прочноокопскую и на Екатеринодар. Вскоре получено было сведение, что закубанцы вторглись в Черноморию против Корсунского селения, в семнадцати верстах от редута Изрядного источника; другая партия прорвалась между постами Погорелым и Державным на селение Богоявленское, третья у Беломечетского поста и, наконец, на шедший из Владикавказа транспорт напала партия чеченцев. Кабардинцы также волновались и разделились на две партии: люди молодые желали соединиться с турками и действовать против России, а наученные опытом князья уговаривали народ оставаться нейтральным.

– Мы пробовали, – говорили князья буйной молодежи, – несколько раз обольщаться турецким золотом и довели себя тем до совершенного разорения, и, если бы Россия не была столь милосердна, мы давно уже были бы в корень истреблены. При теперешних бедственных наших обстоятельствах, когда Бог нас наказал и моровая язва истребила почти половину народа, если бы Россия не помогла нам хлебом, то и последние все бы померли голодной смертью. Правда, молодые люди сему случаю много радуются, но они глупы, ничего не знают.

Убеждения эти хотя на этот раз и удержали Кабарду от явного восстания, тем не менее среди ее населения явилась раздельность интересов и борьба партий. Шеф Суздальского полка, генерал-майор Шеншин, призвал к себе в Усть-Лабу владельцев и убеждал их оставаться верными России и не слушать турок. Князья обещали сохранить нейтралитет, но положительно отказались не только собрать войска для действия против турок, но и сопротивляться им, если бы турки прошли через их владения[179].

Для привлечения главнейших князей на нашу сторону главнокомандующий отправил в распоряжение Шеншина 200 голландских червонцев и приказал употребить их на подарки кабардинцам. Вместе с тем, для обеспечения линии от вторжения закубанцев, были собраны и поставлены лагерем два отряда: один у Баталпашинской переправы и Невинного мыса, под начальством генерал-лейтенанта Капцевича[180], другой – у Кавказской крепости, неподалеку от Сухого Дуба, под начальством генерал-лейтенанта Мусина-Пушкина[181]. Сверх того, генерал от инфантерии Булгаков просил главнокомандующего выслать на службу 3000 калмыков, приказал всем отставным казакам, имевшим ружья, выдать порох, свинец и употреблять их на службу вместе со служащими полками. Граф Гудович признавал необходимым вдоль всей линии протянуть казачью цепь и писал, что с таким распоряжением он уверен «что линия будет безопасна»[182].

Безопасность эта требовала особенной бдительности войск и наблюдения чуть ли не за каждым проезжающим горцем, которых нередко ловили с возмутительными письмами, рассылаемыми в значительном числе турецким правительством. При таких условиях было бы весьма рискованно взять с линии хотя одного солдата, и тем более что с ослаблением обороны на линии тыл войск, находившихся в Закавказье, не был ничем обеспечен.

Мтиулетинцы, гудомакарцы, хевсуры и жители Хевского ущелья также волновались и намерены были напасть на Пасанаурский пост, охраняемый незначительным гарнизоном, имевшим «весьма неисправное оружие». Вслед за тем в Тифлисе получено было известие, что жители Ксанского ущелья и осетины собрались против селения Цирков и, вооруженные, двинулись в Горийский уезд к селению Чалам. Посылаемые отряды разгоняли собравшихся, но не могли прекратить волнений и грабежа. Уступая силе, хищники разбегались и через несколько дней снова появлялись, то на Гартискарском посту, близ Пасанаура, то вторгались в Памбакскую провинцию, или отгоняли скот, пасшийся у Беканта. Караклис, селения Метехи, Саганлуг, Демурчасалы, Казанча, Артик, Ларе и Кайшаур испытали их вторжение. Все эти места требовали обороны, которая затруднялась еще более вследствие ложной системы, принятой в устройстве внутреннего управления вновь покоренными ханствами.

Не уничтожая ханского звания и плодя ханов, граф Гудович создавал себе тайных врагов или в лице самих правителей, или среди туземного населения. Жители Дербентского ханства жаловались на притеснения шамхала Тарковского, на установление новых налогов и поборов. В Кубе происходили волнения и беспорядки. Поставленный там наибом Хаджи-бек был человек слабого характера, нерешительный и не имевший никакой силы в народе. Не принимая участия в делах, он жил большею частью в своей деревне, предоставив распоряжаться ханством беглому Ших-Али-хану. В этом виноват был сам главнокомандующий, не дозволявший русским властям вмешиваться в управление туземного населения. Пользуясь бездеятельностью Хаджи-бека и тем, что ближайший надзор за кубинским владением был поручен генерал-майору Гурьеву, находившемуся в Баку, Ших-Али избрал себе доверенным лицом Явангул-бека, через которого и управлял кубинским владением. Он разъезжал по селениям, устанавливал налоги, собрал с жителей более 14 000 руб. и даже учредил монетный двор. Хаджи-бек не противился существовавшему порядку; оставленный без всякой поддержки и опоры, он боялся Ших-Али, при котором всегда находилось до 400 человек хорошо вооруженных лезгин[183].

Граф Гудович, подобно Хаджи-беку, не найдя средств к удалению Ших-Али, предписал генерал-майору Гурьеву ласкать его и стараться обратить к верности и усердию, но советы главнокомандующего были до того оригинальны, что не обещали никакого успеха. «Ших-Али, – писал он, – продолжайте ласкать, а между тем держите оного в неизвестности, дабы тем надежнее обратить его к верности и усердию для российского правления; не упускайте случаев уверять его, что владение его никогда уже из наших рук не выйдет, а потому и оставил бы он уповать на персиян и сноситься с ними, а во всем вспомоществовал бы нашим пользам. Сим единым средством найдет он во мне своего ходатая пред всемилостивейшим Монархом, но прежде он не может надеяться достигнуть ханства кубинского, пока не приедет ко мне, ибо на таковое важное достоинство должен он принять присягу в присутствии моем»[184].

Такое поручение Гурьеву, после изгнания Ших-Али из ханства и назначения шамхала Тарковского ханом Дербентским и Кубинским, было более чем странно. Ших-Али понимал, что его не предпочтут шамхалу; что он может добиться ханства только одной силой, и, конечно, не ехал в Тифлис, чтобы присягать в присутствии главнокомандующего. К тому же, по азиатским понятиям, присяга, данная гяуру, не обязывая присягавшего исполнять в точности данную клятву, не была для нас залогом верности ханов.

Мехти-Кули-хан Карабагский присягал в Тифлисе, клялся быть верным, а по приезде в свое владение стал действовать против интересов России. Он окружил себя лицами, нам недоброжелательствующими, и на границе с Персиею поставил таких правителей, которые снабжали хлебом его брата, изменника Абул-Фетха, и были посредниками в сношениях хана с персиянами. О доставлении провианта нашим войскам Мехти заботился настолько, что солдаты получали только половинную порцию. Ссылаясь на то, что Карабаг разорен персиянами, что в нем нет хлеба, Мехти-Кули-хан просил убавить число русских войск, находящихся в его владении, и запретить начальникам вмешиваться в его управление. Вмешательство это состояло в том, что подполковник Котляревский требовал отпуска солдатам полной дачи продовольствия и указывал на значительные запасы провианта, которые, по ходившим тогда слухам, были сделаны ханом для персиян, в случае появления их в Карабаге. Главнокомандующий, все еще веривший в чистосердечие Мехти-Кули-хана, давал преимущество его представлениям и писал хану предупредительные и вежливые письма.

«Подполковнику Котляревскому, – писал граф хану, – я прежде предписывал и теперь еще подтвердил, чтобы он не входил ни в какие дела, до управления относящиеся, и, командуя гарнизоном, в Шуше расположенным, соблюдал бы строгую дисциплину между командой ему вверенной, дабы от солдат не было вашим подвластным делано каких обид и притеснений, и равномерно имел бы всегда должное чину уважение. Убавлять же войск, в Карабаге стоящих, я теперь еще не признаю надобным, а впрочем, не оставлю и сего сделать в свое время, когда обстоятельства то позволят»[185].

Притесняя своего племянника Джафара и стараясь ослабить его значение в народе, карабагский хан не вводил Джафара во владение деревнями, назначенными ему императором Александром, и тем лишал доходов с принадлежащих ему имений. Джафар не мог содержать, по азиатскому обычаю, достаточного числа прислуги и принужден был сначала кормить ее обнадеживанием, а потом и распустить всю свою свиту. По мере того как уменьшалась свита Джафара, он лишался лиц себе преданных и постепенно терял влияние, которое переходило в значительной степени к Мехти-Кули-хану, искавшему популярности. По древним обычаям Карабага, в предосторожность от возмущения, от всех татарских селений находилось всегда в крепости по нескольку заложников. Мехти без всякой побудительной причины распустил их, думая таким поступком еще более привлечь население на свою сторону.

Ослабив значение Джафара и успев устранить всякое вмешательство в свои дела русской власти, Мехти, до словам Котляревского, «оставаясь совершенно свободным, может предпринимать все, что ему вздумается»[186], и действительно, скоро узнали, что карабагский хан, не доставляя провианта нашим войскам, заготовляет его секретно и в большом количестве для родственника своего, Селима, бывшего хана Шекинского, обещающего явиться в Карабаг с персидскими войсками[187].

Изгнанный из своих владений, Селим не переставал волновать шекинцев и имел успех в своих действиях. Назначение старика Джафара Хойского ханом Шекинским не нравилось народу, да оно и не могло быть иначе: чуждый населению, он был к тому же магометанин другой секты. Шекинцы, как все вообще азиятцы, были преданы династии, издавна ими управлявшей, не признавали пришельца своим повелителем и опасались за стеснение их религии. Кто знает ненависть, питаемую магометанами одной секты к мусульманам другой, тот поймет, с каким страхом жители-шииты должны были узнать о назначении к ним ханом Джафара, суннита. Граф Гудович принужден был успокаивать шекинцев и выставить все блестящие качества нового хана.

«Джафар-Кули-хан, – писал главнокомандующий генералу Небольсину, – совсем не таков, как бывший изменник Селим-хан, но испытан уже в ненарушимой верности и усердии к России, известен по уму своему и добронравию, который будет управлять ими (шекинцами) с кротостью и милосердием, не употребляя варварских способов бывшего изменника Селим-хана и которого, конечно, они сами признают справедливым и могущим составить их благоденствие, когда увидят и узнают его поступки и кротость управления над ними.

А сверх сего, заметьте им, что он же имеет чин российского генерал-лейтенанта, больше вашего чина. Относительно веры растолкуйте им внятным образом, что в благоучрежденном российском правлении всякое исповедание вер терпимо и свободно, а потому они, с сей стороны, должны оставаться совершенно спокойны, что Джафар Кули-хан шекинский, происходя так же от магометан, как и шекинцы, если и имеет какую-либо малую несходственность с ними в исповедании своем, по разделению Магометовой веры на разные секты, однако ж исповедание их веры останется свободно и ни малейшего не потерпит от него принуждения или нарушения»[188].

Ни толкования Небольсина, ни прокламация самого главнокомандующего[189] не поправили дела, в основании ложного, и не могли сроднить шекинцев с новым ханом. Назначение правителя, взятого со стороны и преданного нам потому только, что в том была его собственная польза, было неудачным административным распоряжением. Видя, что в Грузии царское достоинство было уничтожено и члены царского дома устранены от управления, что в Елисаветполе и Баку поступлено точно так же, шекинцы сами просили об уничтожении и у них ханского достоинства. Сознавая, что русское правление, как бы дурно ни было, все же будет лучше ханского произвола, жители радовались введению народного правления и совершенно было успокоились, как вдруг узнали о назначении ханом Джафара.

Известие это было принято весьма неравнодушно, так что графу Гудовичу пришлось для поддержания нового хана дать ему конвой, приказать устроить в Нухе почетную встречу и оказывать ему почести, приличные его званию и чину. Вслед за тем обстоятельства заставили ввести в Нуху три роты Кабардинского полка и сделать распоряжение об обезоружении жителей[190]. Сам Джафар прибыл в ханство с значительным конвоем бывших своих подданных хойцев, на которых шекинцы смотрели как на опричников и лиц, им враждебных. Симпатия народа клонилась на сторону Селима, и долгое время Джафару приходилось бороться с бывшим ханом Шекинским. Соединившись с своим родственником, Мустафой Ширванским (Шемахинским), Селим волновал народ, а Мустафа вел переговоры с Баба-ханом и Аббас-Мирзой.

«С Мустафой-ханом (ширванским), – писал Джафар, – я не могу ужиться: он волк в овечьей шкуре. Если бы он объявил себя явным изменником, то я был бы в состоянии одолеть его, но что мне делать: на словах он выказывает себя преданным слугой Шахиншаха, но втайне действует подло»[191].

Конфиденты Мустафы и Селима уверяли шекинцев, что французы разбили русских; что турки в больших силах собираются у реки Арпачая; что Баба-хан обещал прислать Селиму 12 000 человек своих войск и что персияне, соединившись с турками, будут действовать совокупными силами против русских. Последнее было справедливо. При содействии французского правительства Порта успела привлечь Персию на свою сторону и склонить ее действовать против России. Сераскир Юсуф сообщил всем пашам азиатских владений Турции, чтобы они, когда русские войска откроют действия, в Эриванской или другой какой области, со всеми силами следовали на соединение с персиянами. Со своей стороны, Баба-хан также обещал содействовать туркам и отправил к Юсуф-паше нескольких ханов для совещаний относительно совокупных действий[192]. Согласившись с ними и желая с большим успехом действовать на подведомственное России магометанское население, сераскир и Аббас-Мирза разослали вместе свои воззвания к Мустафе-хану Ширванскому (шемахинскому), Сурхай-хану Казикумухскому, хану Аварскому, Ших-Али, бывшему хану Дербентскому, кадию Табасаранскому, джаро-белоканским лезгинам, казахским татарам и даже в Мингрелию. Союзники писали, что они одновременно поднимают «разноцветные знамена» для поражения русских, от которых отступились все европейские державы, не исключая и английского короля, всегда бывшего с ними в дружбе.

«По милости Аллаха, – писал Аббас-Мирза, – в то время, когда зефир дуновением своим распространит запах весны, орлы победоносных знамен наших распустят крылья из Тавриза, для уничтожения нации вражды и коварства. Тогда визирь Юсуф-Зия-паша двинется через Башачук (Имеретию) в Тифлис, для очищения этого города от неверных, и вследствие единовременного похода обеих сторон достигается цель двух держав и исполнятся желания двух дворов. Воины же, участвовавшие в этом предприятии, удостоятся несметных наших милостей и бесчисленных наград»[193].

Юсуф-паша говорил, что в день Навруза (10 марта) непременно двинется в Тифлис, и приглашал соединиться с ним не только соседних ханов, но и живших в Грузии борчалинских татар. Он высказывал полную уверенность, что они, как магометане, найдут случай защитить свой закон от неверных, ибо каждый твердый в магометанском законе должен думать о счастии в настоящем веке и о царствии небесном в будущем.

Приглашая население, помышляя о небесном царствии, помогать земному, Юсуф сообщал, что русский гарнизон в Гумри атакован «звездоподобными» турецкими войсками и будет скоро уничтожен; что магометанские войска, «льву подобные», ринутся к Тифлису, и тогда кто не присоединится к нему, – «тех головы будут потоптаны лошадиными ногами».

Посланный с этим воззванием был задержан на границе Грузии, другой такой же был пойман в Ширванском ханстве, при переправе через р. Куру. Содержание отобранных у них бумаг ясно указывало, что, согласившись действовать вместе и одновременно с разных сторон, персияне намерены были вторгнуться в Карабаг, а турки – в Мингрелию и Имеретию, где надеялись встретить содействие со стороны царя Соломона. При известном недоброжелательстве последнего к России, направление действий, избираемое турками, приобретало особенную важность.

«При малейшем разрыве с турками, – писал правитель Грузии, – царь имеретинский воспользуется случаем и не оставит передаться неприятелю; тогда всякое сообщение прекратится»[194]. По мнению Литвинова, потеря Имеретин была неизбежна, если не будут приняты меры к удалению от управления Соломона и некоторых из его приближенных. Не разделяя такого взгляда, граф Гудович поручил генералу Рыкгофу следить за поведением царя и только в случае явной измены стараться арестовать его и отправить в Тифлис.

Между тем Соломон не переставал интриговать против России. Он уговаривал ахалцихского пашу действовать наступательно, думая соединиться с ним и избавиться от подданства России. Паша приказал обезоружить всех жителей христианского исповедания, заготовлял значительные запасы продовольствия и вооружал крепость с большой поспешностью. По рассказам приехавших из Ахалциха грузин и имеретин, туда прибыло много войск из Эрзерума, с тем чтобы, по словам одних, сделать нападение на Карталинию, а по уверению других – на Мингрелию и Имеретию. Келеш-бек, владелец абхазский, старавшийся казаться преданным России и выражавший даже желание отправить своего сына на воспитание в Петербург, сообщал также, что турки намерены напасть на Редут-Кале[195].

Главнокомандующий просил генерала Рыкгофа озаботиться обеспечением границ и скорейшим окончанием работ по укреплению устья реки Хопи. «Между тем, – писал он, – ежели вы верный случай найти можете, то внушите паше (ахалцихскому) от моего имени секретно, что ежели окажет к России свое доброжелательство, то найдет в том совершенное свое благополучие и за то я отвечаю»[196].

К владельцу абхазскому граф Гудович писал сам письмо, в котором просил его, в случае появления турецких сил со стороны Черного моря, воспрепятствовать проходу их к нашему укреплению, устроенному при устье реки Хопи, и своими силами вспомоществовать нашим войскам, в том укреплении находившимся. Келеш-беку обещана независимость от Порты и сохранение владения наследственно в его роде. Отговорившись малой к нему преданностью абхазцев, Келеш-бек уклонился от участия в делах наших с турками.

Последние, в три часа пополуночи, 8 февраля, напали на Редут-Кале, в котором находились три роты Белевского полка, под начальством майора Лыкошина. По тесноте редута, большая часть гарнизона помещалась в двух деревянных казармах, построенных вне укрепления. Пробравшись скрытым образом мимо казачьего пикета, турки бросились прежде всего к казармам, окружили их и открыли огонь в окна и двери. Застигнутые врасплох, наши солдаты скоро отбили турок и, выйдя из казарм, бросились на защиту укрепления, атакованного другой колонной.

Упорное сражение продолжалось до восьми часов утра, и когда турки, видя стойкость гарнизона, стали отступать, то майор Лыкошин перешел в наступление и штыками преследовал неприятеля по берегу моря. Турки успели сжечь наши цейхгаузы, две казармы, находившиеся вне редута, и лазарет, в котором погибли все больные, а бывший при них доктор уведен в плен[197].

При первом известии о нападении на Редут-Кале граф Гудович отправил в помощь генералу Рыкгофу батальон 9-го егерского полка[198] и, не желая допустить неприятеля вторгнуться в наши владения, стянул к границам все войска, которые, без ослабления внутренней обороны, оставались свободными. Он расположил их в четырех главных пунктах.

На левом фланге, для защиты Карабага, Ширвани, Шеки и Елисаветполя, был сформирован отряд, под начальством генерал-майора Небольсина, из восьми рот Троицкого мушкетерского, шести рот 17-го егерского полков, донского казачьего Попова 16-го полка и шести орудий. Отряд этот расположен на границе Карабагского ханства, на реке Тертере, у разоренного города Берды, как в пункте, с которого могли быть прикрыты все четыре провинции. Независимо от этого, три роты Кабардинского полка находились в Нухинской крепости, четыре роты егерей – в Шуше и две – в Елисаветполе. В окрестностях этого последнего города стоял лагерем и Тифлисский мушкетерский полк, который, находясь только в шестидесяти верстах от расположения отряда Небольсина, мог скоро подкрепить его.

При приближении персидских войск к Араксу Небольсину приказано было тотчас же идти им навстречу, не допустить переправиться на нашу сторону и для содействия себе требовать от ханов Карабагского (Шушинского), Ширванского (Шемахинского) и Шекинского (Нухинского) их конницу, которая, по сделанному распоряжению у каждого из них, должна была быть в готовности.

Для действия в Карсском пашалыке предназначался отряд, расположенный в Памбакской и Шурагельской провинциях, под начальством генерал-майора Несветаева. В отряде этом состояли: Саратовский мушкетерский полк, батальон Кавказского гренадерского, батальон Троицкого мушкетерского, батальон 15-го егерского полков и два полка казаков.

На правом фланге, в Имеретин и Мингрелии, находился генерал-майор Рыкгоф с Белевским мушкетерским полком и батальоном 9-го егерского полка. Резервом для трех действующих отрядов служили собранные под личным начальством графа Гудовича в окрестностях Тифлиса полки: Херсонский гренадерский (три батальона), два батальона Кавказского гренадерского, два – 9-го егерского и два – 15-го егерского; три эскадрона Нарвского драгунского полка, два полка донских казаков и конвой главной квартиры, составленный из линейных казаков.

«Я готовлюсь ко всему, – писал граф Гудович, – и как скоро возможность позволит, то и стану действовать. Должен притом признаться, что, без заключения перемирия с Персией, трудно мне будет изворачиваться, особливо имея такие места, откуда войск взять не можно. Корпус не по чину и не по долговременной моей службе будет у меня малый; надеюсь, однако, на Бога, что исполню высочайшую волю»[199].

Решась действовать оборонительно против персиян и наступательно против турок, главнокомандующий предполагал двинуться вперед одновременно в трех пунктах: правым флангом на Поти, центром на Ахалцих и левым флангом на Карс, где скорее всего надеялся иметь успех в своих действиях.

Глава 7

Действия Несветаева в Карсском пашалыке. Переписка его с карсским пашой. Движение к Карсу и занятие форштадта. Действия графа Гудовича в Ахалцихском пашалыке. Штурм Ахалкалак. Отступление в свои границы. Блокада г. Поти

Первые известия об окончательном разрыве с Турциею были получены в Тифлисе от карсского Мамед-паши, искавшего покровительства России и казавшегося нам преданным. Еще до объявления войны, вскоре после получения в подарок собольей шубы, посланной ему графом Гудовичем, Мамед-паша отправил прошение императору Александру с просьбой о защите. Говоря, что правители турецких областей не имеют от своих государей «ничего надежного к сохранению самих себя», паша просил принять его в подданство России с тремя сыновьями и двумя братьями, с тем, что «если, – писал он, – от государя моего велено будет меня наказать, и я убегу и прибуду во владения ваши, то государю моему назад меня не отдавать, ибо нет у меня к спасению другого места, ни надежды, кроме вас»[200].

Мамед обещал исполнять все наши требования; в случае войны не только не противиться русским войскам при вступлении их в Карсский пашалык, но содействовать им и заготовить продовольствие. «Со стороны хлеба, – писал он, – не беспокойтесь, я секретно отпущу».

Отношения наши с пашой не укрылись от жителей Карса. Вскоре после назначения сераскира Юсуф-паши главнокомандующим войсками в Азиатской Турции жители донесли ему, что Мамед-паша отпускает русским хлеб и что они мало надеются на его верность султану. Юсуф прислал своих чиновников для наблюдения за пашой, строжайше запретил вывоз хлеба в наши владения и учредил два провиантских магазина: один в Магизберде, а другой в Карсе, куда и приказал свозить весь хлеб с окружных деревень. Личное нерасположение сераскира и учреждение надзора дали понять паше, что голова его непрочна на плечах. Мамед струсил и стал прибегать к полумерам. «Прошу вас, – писал он Несветаеву, – если можно, писать к Юсуф-паше на меня жалобу, якобы русскими прежде четырех месяцев деньги розданы были народу за пшеницу, но теперь карсский Мамед-паша хочет запретить, чтоб он не имел сомнения, что я с вами имею много приятельских обращений, после чего я могу и еще давать вам провианту»[201].

Эта просьба казалась написанной человеком, чистосердечно преданным России, и граф Гудович, отправляя ему, по поручению императора, бриллиантовое перо в 4000 рублей, просил Несветаева удостоверить пашу, что, как только последует окончательный разрыв с Турцией, он тотчас же окажет ему помощь русскими войсками, и если паша будет тверд в своем намерении и умерен в доверенности к нему подвластных, то останется независимым от Порты владетелем Карсского пашалыка и будет утвержден в этом звании наследственно[202].

Ни бриллиантовое перо, ни поручение, данное Несветаеву, не достигли еще своего назначения, когда Мамед сообщил, что в Константинополе война уже объявлена, что Юсуф-паша приказал, поступая с русскими как с неприятелями, задерживать их посланных; что Карс укрепляется и в окрестностях его будет расположено несколько тысяч турецких войск. Паша писал при этом, что он все-таки остается при прежнем желании быть под защитой России, и снова просил о помощи. Не желая упускать удобного случая, граф Гудович намерен был прежде всего занять Карсский пашалык, и тем более что зимнее время года не дозволяло ему предпринять наступление на Ахалцих.

«В ту сторону, т. е. в Карс, – писал он, – хотя с немалой трудностью для войск можно теперь действовать, но вступить в Ахалцих прежде весны от Тифлиса невозможно, как по причине большего снега в горах, через которые орудий перевезти нельзя, так и потому, что фуража доставать невозможно»[203].

Занятием Карсского пашалыка главнокомандующий думал скорее всего удовлетворить желанию нашего правительства, требовавшего наступательных действий в Азиатской Турции. Находившийся в Памбаках генерал-майор Несветаев получил приказание содействовать карсскому паше в его действиях против сераскира, как говорили, искавшего низвержения Мамеда, и если представится возможность, то, не ограничиваясь одним содействием паше, занять пашалык русскими войсками.

Приготовления к экспедиции в Карс должны были производиться самым скрытным образом, чтобы не обратить на себя внимания турок. При незначительности отряда, назначенного для действий, весь успех был рассчитан на преданности к нам паши, на нечаянности и быстроте движений. Если бы жители стали противиться нашему вступлению и не согласились покориться, то Мамеду объявлено, что и тогда он все-таки найдет покровительство и убежище в России, лишь бы только сам был верен. При убеждении в чистосердечии паши Несветаев должен был немедленно двинуться в Карсский пашалык с теми войсками, которые были в его распоряжении.

В половине февраля отряд был уже готов к выступлению. По случаю больших снегов Несветаев заготовил легкие дровни для перевозки артиллерии и патронных ящиков, а чтобы не изнурять людей, предполагал оставить на месте все тяжести, так как до границ Турции ему приходилось двигаться через места населенные, а с выступлением за границу надеялся получить все на месте.

Несветаев ожидал только уведомления Мамеда, когда должен прийти к нему на помощь, но время проходило, паша помощи не требовал и, казалось, стал изменять свое поведение. Правда, он сам предложил в залог своей верности прислать сына в аманаты, но со странным условием, чтобы до весны не занимать его владений русскими войсками, как потому, что боится лишиться своей власти, так и потому, что при восстановлении мира владение его легко может быть возвращено обратно Турции.

Граф Гудович уверял пашу, что занятие Карса будет сделано вовсе не для того, чтобы мешаться в его управление, а, напротив, для восстановления его прав и в защиту от турок; что, сдав крепость и присягнув на верность России, он тотчас же получит утвердительную грамоту в своем достоинстве и знатный «российский чин» и что, наконец, Карсский пашалык никогда не будет возвращен Порте, но останется в зависимости от России и в наследственном владении его, Мамед-паши.

«Если же бы Мамед-паша, – писал главнокомандующий генералу Несветаеву, – и затем, когда вы будете иметь в аманатах его сына и когда подвинетесь с войсками к Карсскому пашалыку, препятствовал войти и занять вам оный, то вы тогда дайте ему знать, что когда он, прежде еще объявления формальной войны с турками, неоднократно просил помощи войсками, обещевая сдать Карс, особливо когда сам письменно просил всемилостивейшего государя императора об осчастливлении его принятием в сильное покровительство и защиту России, на что и воспоследовало высочайшее соизволение, но теперь он не желает принять в Карс российские войска, пришедшие для защищения оного и утверждения его наследственным владельцем, то ваше превосходительство, имея от меня большое усиление войсками, принуждены будете войти в Карс силой и вооруженной рукой, как в неприятельскую землю, с которой Россия ведет войну. В таком случае он потеряет весьма много, и как Порта будет сведома, что он сам письменно просил от его императорского величества помощи против оной войсками и покровительства, то, конечно, тогда не найдет он от Порты никакой для себя пользы, ниже убежища»[204].

Угрозы эти не подействовали. Мамед-паша принадлежал к числу таких людей, которые личную выгоду ставят выше всего, хотя бы пришлось пожертвовать честью, совестью и добрым именем. Он всегда держался стороны сильнейшего и потому, не зная, кто в предстоящей войне останется победителем, старался затянуть время, пока выяснятся обстоятельства. Он уверял нас в верности и готов был отдать сына в аманаты, потому что видел невозможность сопротивляться России и знал, что в зимнее время ему некуда удалить жителей из селений с их имуществом и скотом; весной же, в апреле месяце, все население той части Карсской области, которая граничила с Шулаверской провинцией, удобно могло быть переведено в Карс, в крепкие места, и тогда эта половина края до самой крепости делалась безлюдной. Понимая причину, побуждающую пашу отдалить занятие Карсского пашалыка русскими войсками, Несветаев требовал от Мамеда категорического ответа, когда он должен вступить в его владение.

«Увидел я из писем ваших, – писал Несветаев паше, – и от посланных узнал, что по желанию вашему, входя в покровительство всемилостивейшего нашего Государя и под защиту войск его, изволите отлагать ваши намерения до весны. А как я, по воле государя императора, от главного начальства имею повеление, чтоб непременно ваше высокостепенство сохранить со всей вашей провинцией от всех неудовольственных случаев, то таковое сохранение должно быть в скором действии, не упуская ни малейшего времени; тогда уже поздно будет вас защищать, когда войско Юсуф-паши вступит в ваши границы, отчего может последовать разорение ваших подданных. А как вы сами пишете в письме из Библии святое слово – построивши дом, надо оный совершить, – то на сие теперь самый удобный случай»[205].

Тогда турецких войск вблизи не было, и сераскир Юсуф-паша, подходивший уже к границам Карсского пашалыка, вдруг изменил направление и, по совету баязетского паши, двинулся для наказания куртинцев, так часто беспокоивших турецкие владения. С удалением сераскира Мамед-паша имел время и средства сдать крепость русским войскам, но он отвечал, что ранее чем через три месяца сделать этого не может. Мамед говорил, что, не имея ответа от самого императора и не зная наверное, будет ли принят под покровительство России, он не решается сдать крепость. На самом же деле он был не в силах исполнить требование Несветаева, потому что встретил сопротивление в лице своего брата Кара-бека.

Мамед-паша сам по себе имел весьма небольшое число лиц, к нему расположенных; гораздо значительнее была партия Ка-ра-бека, имевшего непосредственное и большое влияние на жителей Карсской области. Не желая вступать под покровительство России, Кара-бек настаивал, чтобы не только не сдавать русским Карса, но и не впускать их в Карсский пашалык. С этой целью он собрал 300 человек пехоты и 400 конницы и, явившись с ними на границе, расположился по деревням, соседним с Шурагельской провинцией[206]. Ожидая скорого прибытия русских войск, Кара-бек приказал жителям перевозить все свое имущество в Магизберд, свою резиденцию, считавшуюся неприступной, и хвалился, что если русские не вступят скоро в Карсский пашалык, то останутся вовсе без продовольствия и фуража, так как все селения, расположенные по Арпачаю, будут выведены внутрь пашалыка.

«Посему нахожу я, – доносил Несветаев, – что интриги паши иначе решены быть не могут, как через повеление вашего сиятельства о вступлении войск в их границы; тогда можно с ними иметь короче переговоры, и паша может обдумать, а Кара-бек должен будет убраться в свое гнездо, в Магизберд, ибо он считает его безопасным местом»[207].

Отправив на усиление Несветаева батальон 15-го егерского полка, граф Гудович поручил ему повторить обещания наши как Мамед-паше, так и брату его Кара-беку, но если и затем они не согласятся уступить Карс добровольно, то двинуться в Карсский пашалык, поступать с ними как с неприятелями и стараться завладеть крепостью[208].

Собрав с окружных деревень до 2000 четвертей хлеба и не получив никакого ответа ни от паши, ни от брата его Карабека, Несветаев 16 марта перешел границу, имея в строю 79 человек штаб– и обер-офицеров и 2412 человека нижних чинов с десятью орудиями[209]. Подойдя к селению Баш-Шурагель, где находился Кара-бек с 1000 человек пехоты, Несветаев предложил ему покориться, объясняя, что русские пришли для защиты карсского владения, а не для разорения его. Кара-бек отвечал выстрелами, и тогда Несветаев штурмовал селение, овладел башней, взял 400 человек пленными и два знамени. Потеряв более 300 человек убитыми, Кара-бек бежал сначала к селению Кизыл-Чахчах, а потом в Магизберд. Старшины окрестных селений явились к Несветаеву с просьбой принять их под покровительство России и избавить от варварских поступков Кара-бека. Заняв шестью ротами и шестью орудиями селение Кизыл-Чахчах, сам Несветаев расположился в селении Баш-Шурагель, где и получил письмо от карсского паши.

«Извещаю ваше превосходительство, – писал Мамед, – что приязненное письмо ваше, изъявляющее печаль, я получил, и все прописанное уразумел и за благой совет благодарю, но я состоял в говоренном мной в точности. Слава Богу, что сперва вы стреляли по мне – я уже не под виной; вижу вас ныне двуязычным: с одной стороны доброжелательство, а с другой – неприятельство.

Я к вам присылал священника и монаха просить вас, чтобы, по приязни и доброжелательству ко мне, сперва пошли на Ахалцих, но вы отвергли мою просьбу, такова ваша дружба. Вы говорили, что вы лжи не произнесете, а я отнюдь правды не видел; Бог милостив, неужто вы стращаете меня как ребенка или мальчика? Будьте готовы, я уже иду с вами сражаться; если Бог даст благой успех, то я знаю, что сей поступок ваш отнюдь не известен всемилостивейшему Государю. Бог милостив, такова ваша дружба, я владение свое оставил с голоду, вам сделал добро, но на место добра злом отвечали. Я же поспешаю идти, уповая на Бога, увидимся друг с другом. Впрочем, остаюсь готовый к войне с вами»[210].

«Крайне жалею, – отвечал Несветаев, – что ваше высокостепенство переменили свое намерение. Вы сами требовали от сильнейшего государя императора моего покровительства и защиты; вы же писали ко мне, что Карс ваш, провинция ваша и провиант ваш. Теперь пишете совсем противное. Я принужден был стрелять, когда вами засаженные в башню, по приказанию вашего брата Кара-бека, убили у меня поручика, 10 рядовых и 15 ранили. Не я сему виновник, но вы сами, потому что я выполняю волю моего государя императора и отряжен со вверенными мне войсками для защиты и покровительства вашего от других вам неприятельствующих, а с вами не намерен драться, и теперь вас уверяю, что я без решения по силе вашей преданности и чтоб вас принять под покровительство, без того не выйду. Вы же упоминаете в письме, что мы не берем наперед Ахалцих, то не вашего высокостепенства дело, что наперед занимать. Вы услышите, что храбрые войска Российской империи скоро займут и Ахалцих, а что вы собираетесь против меня, оставив обещания ваши и преданность к Государю моему, то выходите и назначьте место сражения – я вам за ваше вероломство отвечать буду. Но, оставив сие, прошу ваше высокостепенство, – как вы называли меня другом и братом, – все ваши намерения оставить и принять то покровительство, которое вы просили моего государя императора. Впрочем, я к вам иду и ожидаю на марше ответа»[211].

Мамед-паша отвечал, что он укрепляется и будет обходиться с русскими как с неприятелями.

Располагая двинуться прямо к Карсу, Несветаев просил главнокомандующего подкрепить его хотя одним батальоном пехоты и казаками, потому что, прежде открытия военных действий, необходимо было занять, по крайней мере батальоном пехоты при двух орудиях, селение Кизыл-Чахчах, в котором сходились две дороги: из Карса и Магизберда. Учреждение столь сильного поста в этом селении было необходимо: во-первых, для прикрытия отряда Несветаева со стороны Эривани, во-вторых, как опорный пункт для доставления в отряд провианта и боевых припасов и, наконец, в-третьих, потому, что Кара-бек хотел пропустить Несветаева к Карсу и потом отрезать ему отступление[212]. Граф Гудович не нашел возможным послать подкрепление Несветаеву, и он, 24 марта, двинулся к Карсу[213].

Навстречу отряду был выслан армянский священник, который от имени Мамед-паши объявил, что, с приближением русских, гарнизон хотя и откроет огонь из крепости, но он будет безвреден; что паша постарается сделать бесполезными все усилия тех, которые противятся его намерениям; что он сдаст крепость русским и что все противники их «будут бездейственны». После всех поступков Мамед-паши и Кара-бека, конечно, нельзя было верить таким обещаниям, но, начав уже наступление, Несветаев не хотел останавливать движения. Он надеялся, что карсский паша, принужденный до времени скрывать свои виды от недоброжелательных ему лиц, увидев у стен крепости русские войска, пришедшие ему на помощь, переменит свое намерение, или же крепость будет найдена в таком положении, что можно будет взять ее силою оружия.

Подойдя к окрестностям города, Несветаев заметил неприятеля, укрепившегося на высокой горе, в одном из предместий. Он тотчас же отправил подполковника Печерского, с двумя батальонами 15-го егерского и Кавказского гренадерского полков и тремя орудиями, для занятия этой горы, усеянной турками. Неприятель, поддерживаемый выстрелами из крепости, оказал сильное сопротивление, так что в подкрепление Печерскому пришлось отправить три роты Саратовского мушкетерского полка, при содействии которых войска заняли высоту и предместье, причем отбито у неприятеля одно трехфунтовое орудие. Турки заперлись в крепости, и этим ограничились действия Несветаева под Карсом, так как он получил предписание графа Гудовича, в котором тот просил его не предпринимать штурма, если не уверен в сдаче крепости, а стараться прежде всего завладеть Карсским пашалыком.

Штурм Карса, хорошо укрепленного и усиленного собранными в крепость жителями, не мог обойтись дешево, стоил бы большой потери войск, и без того немногочисленных. Карс обнесен был двойною стеной и защищен батареями, обстреливавшими весь форштадт. В крепости была цитатель – сильнейшее укрепление города, с двойной стеной, командующей всеми окрестностями и вооруженной лучшими орудиями. На стенах Карса находилось до 60 орудий и несколько фальконетов. Призыв в город жителей окрестных деревень делал его многолюдным, и число вооруженных насчитывалось до 20 000 человек. Хотя при всех этих сведениях Несветаев все-таки находил Карс «не совсем неприступным», но, имея приказание главнокомандующего, не решился штурмовать его. Он отступил, 26 марта, к селению Эникюй, а оттуда к селению Бальдеравань, отстоявшему от Гумри в 38, а от Карса 44 верстах[214].

Вскоре по отступлении Несветаева в Карс был прислан Али-паша с 2000 человек пехоты и 1000 кавалерии, с приказанием схватить Кара-бека, двух сыновей паши и атаковать русских при содействии гарнизона. Кара-бек бежал, а Али-паша, не решаясь атаковать Несветаева, стоял в бездействии близ Карса. Войска его не имели провианта и продовольствовались весьма скудно тем, что успевали захватить силой у жителей[215]. Карсский паша отправил своих сыновей в Эрзерум к Юсуф-паше и за это был оставлен по-прежнему правителем, но народ более повиновался вновь присланному Али-паше, который объявил, что, кто доставит ему голову русского, получит в награду 200 гурушей[216]. Таким способом он успел отправить к сераскиру 80 голов, набитых соломой[217].

Неприятель делал незначительные, но частые вторжения в Памбакскую и Шурагельскую провинции, для защиты которых Несветаев перешел в селение Кизыл-Чахчах[218]. Здесь, по поручению главнокомандующего, он занимался сбором провианта и отправлением его в Гумри и Артик, а также отправлением в Памбаки и Шурагель до 500 семейств, отбитых у неприятеля. Несчастные просили перевести их в границы наши, страшась терзаний Кара-бека, который жарил их на огне, и семь человек таких было доставлено Несветаеву[219]. Ни в Эрзеруме, ни в прочих окрестностях значительного сбора турецких войск не было, и карсский паша мог получить подкрепление только из Ахалциха, где находились турецкие войска, возвратившиеся после неудачного нападения на Редут-Кале. Чтобы лишить Карс и этой последней помощи, главнокомандующий располагал двинуться сам в Ахалцихский пашалык и в конце марта направил в Триалети часть войск, назначенных в состав главного действующего отряда. Формирование подвижного магазина, для которого нельзя было отыскать ни достаточного числа арб, ни быков, задерживало выступление графа Гудовича. Принужденный возложить эту повинность на жителей, он встретил сопротивление со стороны туземного населения, полагавшего, что подводы берутся навсегда, а вожатые будут зачислены в солдаты. Только личное увещание главнокомандующего и обещание платы за провоз и доставку провианта разубедили туземцев, но и то они собирались весьма неохотно и затягивали выступление.

«Изготовившись же таким образом, – доносил граф Гудович, – чтобы войска были в провианте обеспечены, я выступлю тотчас к Ахалциху, невзирая на трудность, которая должна меня встретить при проходе чрез горы, отделяющие Ахалцих от границ Грузии, и еще не во всех местах очистившиеся от снегов. Вступя в сей пашалык, сколь скоро я узнаю, что крепость ахалцихская так же укреплена, как карсская, и имеет притом сильный гарнизон, то я равномерно, отклоняясь от штурма для сбережения войск, займусь поспешным завладением пашалыка, стараясь выманивать их из крепости в поле и ослаблять их до времени полевыми сражениями. Между тем, приближаясь к Ахалциху, я в то же время предпишу генерал-майору Рыкгофу, с тремя батальонами Белевского мушкетерского полка, одним батальоном егерей, находящихся в Имеретин, оставив надобное число в редуте на устье р. Хопи, вступить в Гурию и, отрезав крепость Поти, завладеть оной по возможности. Таким образом, когда откроются мои действия внутри Ахалцихского пашалыка для завладения оным, а с другой стороны, от Имеретин и Мингрелии генерал-майора Рыкгофа, то можно будет удобнее и без потери людей завладеть самой ахалцихской крепостью, принудив оную к сдаче.

Распоряжаясь сим образом действовать, я предполагаю сие на тот конец, что, не получа еще никакого ответа от стороны Персии, какое действие возымело отправление туда адъютанта моего Степанова, должен быть готов обратиться и к той стороне, на случай приближения персидских войск; или, завладевши Ахалцихом, идти к Карсу, взять сию крепость и сблизиться к Эривани в таком положении, чтобы и с сей стороны не могло быть что-либо предпринято от Баба-хана. Но если ж бы надобность потребовала обратиться к Елисаветполю, где хотя на половине пути от Елисаветполя к Шуше и поставлен мной отряд под командой генерал-майора Небольсина, о коем я уже всеподданнейше доносил, но как оный недостаточен противу большего неприятеля, если сам Баба-хан в ту сторону устремится, то поспешить туда с войсками и таким образом изворачиваться во все места, куда призывать будет надобность»[220].

Известие о том, что сераскир Юсуф-паша следует к Карсу, побудило графа Гудовича торопиться выступлением. По сведениям, полученным в главной квартире, в помощь сераскиру готовились собранные в Эривани персидские войска, долженствовавшие сделать нападение в двух пунктах: один отряд предназначался для действий в Памбакской провинции, а другой в Казахской[221]. Движением своим в середину соседних нам турецких владений граф Гудович надеялся расстроить все замыслы противников.

Вступив в Ахалцихский пашалык, он заставил Юсуф-пашу раздробить свои силы, приготовленные для изгнания русских из Карсского пашалыка, принуждал отложить вторичное нападение на Редут-Кале и действия в Мингрелии и Имеретин.

17 апреля граф Гудович оставил Тифлис и с отрядом в 4500 человек двинулся к ахалцихским границам через Триалеты по горам, как единственной дороге, по которой хотя и с трудом, но можно было приходить с обозом. Выступив при сильных жарах и отойдя только 70 верст, войска встретили в горах снег, мороз и беспрестанные бури. Путь был трудный; люди и лошади до того изнурились, что главнокомандующий принужден был остановиться за 15 верст от границ Ахалцихского пашалыка и простоять на месте пять дней.

28 апреля граф Гудович находился при разоренной крепости Цалке, но и тут снег и холод удержали его трое суток. Располагая 1 мая вступить в пределы турецких владений, главнокомандующий отправил к жителям прокламацию, в которой приглашал туземное население оставаться спокойным и покориться русскому императору. Он писал, что все покорившиеся могут быть уверены в безопасности личной и имущественной; те же, которые станут противиться, испытают все бедствия войны.

С переходом границы войска хотя и встречали незначительные партии турок, но они тотчас же скрывались; большая часть жителей была уведена в горы, со всем своим имуществом. По сю сторону реки Куры были только две крепости: Ахалкалаки – ключ для входа в Ахалцихский пашалык, и Хертвисы, расположенные на самой р. Куре. Последняя не представляла ничего важного в стратегическом отношении, тогда как, имея в своих руках Ахалкалаки, можно было господствовать во всем пашалыке, и потому главнокомандующий решился прежде всего овладеть этой крепостью.

Положение Ахалкалак между двух рек, в углу Ганзы и Кырх-Булака, не дозволило обложить крепости со всех сторон с теми силами, которые были в распоряжении графа Гудовича. К тому же за Кырх-булаком, в горах и в десяти верстах от крепости, собрано было до 2000 человек турецкой конницы, которая всегда находилась бы в тылу облегающего отряда. При малочисленности последнего, такое присутствие неприятеля могло быть весьма опасно, тем более что, по условиям местности, разделенной рекой, взаимная помощь облегающих отрядов была крайне затруднительна. Главнокомандующий предпочел расположиться лагерем в пустой деревне и в двух верстах от Ахалкалак. Под прикрытием крепостного огня турки, в день прибытия русских, пытались сделать вылазку на правый фланг лагеря, но были прогнаны с большим уроном.

Граф Гудович отправил коменданту письмо, в котором уговаривал его сдать крепость, обещая награды и милости как ему, так и дяде его, ахалцихскому паше. Не получив ответа, он приказал заложить батарею на шесть орудий, в 250 саженях от крепости, и бомбардировать ее. Огонь наших орудий не мог нанести большего вреда и даже причинить пожара в городе, во-первых, по незначительности калибра орудий, а во-вторых, и потому, что во всем Ахалцихском пашалыке, подобно Грузии, сакли строились так, что три части находились в земле и лишь четвертая выглядывала над поверхностью. Будучи обложена диким камнем и покрыта землей, каждая такая сакля представляла собой род каземата.

После довольно продолжительного бомбардирования главнокомандующий снова обратился к коменданту с предложением сдать крепость.

«Я в последний раз, – писал он, – советую вам и требую, чтобы вы непременно сдали крепость, ибо я доселе, единственно жалея пролития крови человеческой и следуя неизреченно милосердому сердцу моего всеавгустейшего государя императора, давал вам время опомниться; доселе, говорю, из одного сострадания удерживался от занятия крепости силой непобедимого оружия его императорского величества, но теперь в последнее предваряю, что ожидает вас всех неминуемая гибель, если осмелитесь сопротивляться всепобеждающему российскому оружию. Представлю в пример то только, что крепости турецкие, кои охранены были 25 000 гарнизоном и снабжены многочисленной артиллерию, не могли устоять против высокославных российских войск, коими я тогда начальствовал и теперь командую. Я взял их штурмом, где от одного упорства кровь ваших собратий пролита реками. Анапа, где более 25 000 гарнизона и 120 пушек было, Суджук-Кале и Хаджи-бей примерные тому свидетели. Не говорю уже о побитых в поле, множестве пленных и взятых до 300 орудий.

Показав вам то, что воевать я умею, еще обращаюсь к тем человеколюбивым правилам, кои сродны всегда россиянам, и всегда сохраняются к покоряющимся добровольно оружию его императорского величества. Следуя сим правилам, я уверяю вас моим словом, коему никогда не изменял, что если вы покоритесь, когда сдадите тотчас крепость, то вы сами будете отпущены, а гарнизон получит пощаду и уверенность в своей жизни»[222].

Комендант не отвечал и продолжал поддерживать огонь по нашему лагерю. Признавая необходимым овладеть Ахалкалакской крепостью, во-первых, для того, чтобы обеспечить сообщение с Тифлисом, а во-вторых, упрочить дальнейшие действия в Ахалцихском пашалыке, граф Гудович решился взять ее штурмом. Защищенная 1500 человеками гарнизона, Ахалкалакская крепость обнесена была толстой каменной стеной, в иных местах очень высокой. С одной стороны стена имела зубцы, весьма удобные для ружейной обороны, с другой – двойные бойницы и каменный банкет; по углам стены были башни. Входные ворота в крепость оказались до половины заложенными диким камнем. Внутри самой крепости, на берегу реки Ганзы, находилась цитадель, с четырьмя башнями и высокой зубчатой стеной.

Имея в строю только 2900 человек пехоты, граф Гудович разделил их на пять частей: на три действующие колонны, одну предназначенную для фальшивой атаки и главный резерв[223].

Первая колона, в 550 человек, должна была идти по большой дороге, пролегавшей внизу, перейти по мосту через реку, находившуюся на левом фланге, и следовать в предместье, по направлению к большой мечети; оставив здесь резерв, идти к заложенным средним крепостным воротам и левее их приставить к стене лестницы.

Вторая, следуя оврагом, бывшим в правой руке, и обойдя большую угловую башню, ставить лестницы и атаковать цитадель; третья, от мечети взяв влево, идти через предместье на левый угол и, обойдя его, приставлять к стене лестницы.

Таким образом, одна колонна направлена против цитадели от реки Ганзы, а две колонны двинуты со стороны крепости, нами не обложенной, откуда турки могли менее всего ожидать нападения. Две последние колонны находились под начальством самого главнокомандующего, лично распоряжавшегося штурмом. Фальшивая атака направлена была от батареи, и в состав этой колонны назначено только 200 человек.

Войскам приказано идти как можно поспешнее и не стрелять, пока не влезут на стену; заняв же город, не входить в сакли.

«Сигнал к атаке, – сказано в диспозиции к штурму, – будет дан стрелянием бомбами из батареи, по которому первая и третья колонны должны тотчас выступить, а вторая и фальшивая – по окончании стрельбы».

В лагере пробили вечернюю зорю. Солдаты тихо сняли палатки, еще тише запрягли повозки и отправили их в вагенбург, устроенный на левом фланге лагеря.

Светлая ночь и блеск штыков заставили графа Гудовича приказать войскам снять штыки. В каждую колонну роздано было по четыре лестницы с крючьями, «для способнейшего подъему их на стены».

Ночью с 8 на 9 мая колонны разведены на назначенные им места, а с рассветом 9 мая батарея открыла огонь и атака началась.

Первая и третья колонны двинулись одновременно. Несмотря на запрещение стрелять, пока не влезут на стену, наши солдаты не выдержали и открыли огонь; турки отвечали тем же. Лестницы оказались короткими настолько, что человек не мог достать руками за верхнее ребро стены. Турки бросали камни, стреляли из ружей и сталкивали со стен приставленные к ним лестницы вместе с лезшими на них солдатами. Под огнем неприятеля атакующие снова поднимали лестницы, пробовали приставлять их в разных местах, но повсюду они оказывались короткими. При всем том, вторая колонна генерал-майора Портнягина заняла предместье; многие солдаты прочих колонн успели взлезть на стену, завладели башней, взяли орудие и знамя, но, не поддержанные товарищами, погибли от разрушения башни, подорванной турками.

Штурм продолжался около пяти часов; неприятель, удалив заблаговременно из крепости почти всех жителей с их семействами, защищался отчаянно. Граф Гудович принужден был ввести в дело почти весь резерв, и при нем осталось только 150 человек пехоты, три неполных эскадрона драгун и полк казаков. Кавалерия оставлена была для отражения турецкой конницы, появившейся в тылу атакующих. Подвезенная к воротам, на расстоянии сорока шагов, шестифунтовая пушка хотя и разбила их до половины, но неприятель противопоставил ей два орудия, действовавшие картечью. Потерявшее прислугу и лошадей, орудие это было захвачено турками.

Видя, что атака не предвещает успеха и что треть нижних чинов выбыла уже из строя убитыми и ранеными[224], граф Гудович приказал отступать. Гарнизон не преследовал отступавших, а неприятельская кавалерия, в числе 700 человек, хотя и пыталась атаковать, но была прогнана флигель-адъютантом полковником Отто, бросившимся на нее с тремя эскадронами нарвских драгун и казачьим полком.

Войска расположились в том самом лагере, где стояли до начала дела. Значительная потеря в людях не дозволяла помышлять о вторичном штурме, тем более что в отряде не было осадных орудий, которые могли бы разрушить стену. Граф Гудович приписывал неудачу штурма непостоянству погоды, породившей в войске болезни, трудности движений с тяжелым обозом по крутизнам гор, а главное, оправдывал себя тем, что половину его войск составляли никогда не бывшие в делах солдаты, выбранные из гарнизонов, и рекруты прошлогоднего определения. Нет надобности говорить, насколько оправдания эти могут служить уменьшению ответственности главнокомандующего, но нельзя не заметить, что неудача штурма сильно подействовала на графа Гудовича: он упал духом.

«Не могу умолчать, – писал главнокомандующий, – сколь много ограничен я здесь во всех пособиях, нужных для военных действий. Самый даже непостоянный климат, убивающий воинских чинов, и положение мест представляют чрезвычайные затруднения для военных движений. Когда я выступил из Тифлиса, то там были уже сильные жары, но в походе застал меня снег, чрезвычайно холодные ветры и морозы. В войске у меня половина прошлогодних рекрут, да и войск мало, и весьма несоразмерно против неприятельского, который легко иметь может до 40 000, так как здесь все вообще жители вооружены, и войско турецкое всегда считается здесь лучшим. Особливо, если бы, паче чаяния, мир с Персией не возымел успеха, тогда я должен стоять против двух гораздо превосходнейших неприятелей. Сверх того, самая Грузия ненадежна, где немалая часть находится татар, единоверных с неприятелем, и где всякой вооружен. Подвижного магазейна нет, потому что не имеется людей, которых бы к тому можно было определить. Всякие подвозы делаются по наряду и с большими затруднениями. Артиллерия не имеет комплекта в служителях; генерального штаба у меня один только майор и при нем офицер, который недавно только приехал»[225].

На другой день после штурма больные, раненые и обоз были отправлены в наши пределы, а остальной отряд, простояв еще два дня в лагере, за недостатком подножного корма, также отошел к разоренной крепости Цалке, лежавшей на границе с Ахалцихским пашалыком. Отсюда граф Гудович отправил приказание генералу Несветаеву оставить Карский пашалык и озаботиться обеспечением собственных границ, а генералу Рыкгофу снять осаду Поти и следовать в Имеретию.

Независимо от развлечения неприятельских сил и облегчения действий главнокомандующего в Ахалцихском пашалыке занятие Поти признавалось необходимым для обеспечения Имеретин и Мингрелии от вторжений турок. Поти был притоном всех бездомных бродяг и хищников, живших грабежом и разбоем. Известно было, что тамошний начальник или ага, Кучук-бей, был назначен Портой по просьбе Келеш-бека Абхазского, искавшего защиты России. Граф Гудович, полагаясь на искреннее расположение Келеш-бека, поручил генерал-майору Рыкгофу, при содействии абхазского владельца, захватить Поти в свои руки, – «хотя бы то было и изменой», и обещать потийскому начальнику денежную награду, покровительство России и пожизненное оставление в должности коменданта Поти[226]. Ни абхазский владелец, ни сам Кучук-бей Потийский не согласились принять наших предложений, и тогда граф Гудович приказал генералу Рыкгофу, оставив самостоятельные посты в Редут-Кале и Кутаисе, двинуться для занятия Поти[227].

27 апреля Рыкгоф выступил в поход с отрядом, в котором состояло: 45 офицеров, 1120 рядовых, 134 человека нестроевых и 4 орудия[228]. Как только наши войска оставили Имеретию, царь Соломон тотчас же приехал в Кутаис, приказал разломать казармы, в которых стояли русские, и требовал, чтобы оставленная там одна рота была выведена из города. Не получив в этом удовлетворения, он стал привлекать на свою сторону то угрозой, то деньгами жителей Лечгума и Сванетии. Не опасаясь присмотра, царь принимал послов из Персии, от царевича Александра, и после переговоров с ними отправился в Багдад, на границу Имеретин, где намерен был собрать войска и соединиться с турками.

Соломон мечтал уже о независимости и об изгнании русских, как вдруг получил письмо Юсуф-паши, разрушившее все его надежды. Сераскир писал, что султан, узнав, что русские обманом вошли в Имеретию, издал ныне фирман, которым признает Соломона ни от кого не зависящим, но требует, чтобы царь истребил всех русских, находившихся в Имеретин.

«Если того не исполните, – прибавлял сераскир, – то после на нас не ропщите, и если узнаю я, в каком-либо месте будут пять солдат русских, в то же время неупустительно бесчисленное пошлю к истреблению их войско. Напоследок, если не исполните вы волю нашу, тогда лишитесь всего вашего царства, и подковами лошадей будет избито все владение твое».

Такая угроза отрезвила Соломона, и вместо вреда письмо Юсуф-паши принесло нам пользу. Соломону приходилось обдумать свое положение и оценить, что выгоднее: оставаться ли в подданстве Росси, или перейти на сторону турок. Во всяком случае, генерал-майор Рыкгоф мог следовать далее, с полным убеждением, что дела в Имеретин примут худший оборот не так скоро. В день неудачного ахалкалакского штурма Рыкгоф подошел к Поти, потребовал сдачи и, получив отказ, занял с боя предместье и гнал турок до самой крепости. Имея крепкие и высокие стены, Поти была обеспечена от штурма, и в особенности такого незначительного отряда, каким был отряд генерала Рыкгофа. Кучук-бей не соглашался сдать крепость на предложенных ему условиях, и генералу Рыкгофу не оставалось ничего более, как ограничиться одной блокадой. Кучук-бей просил помощи, и в Батум прибыли турецкие войска под начальством Дзучи-Оглу и Осман-Оглу. После взаимных совещаний турецкие начальники решили, для избавления Поти от осады, двинуться к ней морем как можно скорее и, высадившись, атаковать Рыкгофа с двух сторон и тем заставить снять блокаду.

Получив сведение о скором прибытии к неприятелю подкреплений и видя, что в отряде быстро увеличивается число больных от вредного климата, низменного и болотистого места, генерал Рыкгоф решился отступить. 19 мая он снял блокаду Поти и, отправив четыре роты[229] с одним орудием в селение Чала-Диди, для защиты Мингрелии, сам с остальными войсками отступил в Редут-Кале. Здесь он получил приказание графа Гудовича возвратиться в свои пределы, а затем скоро узнал, что и на остальных пунктах, в центре и на левом фланге, наступательные наши действия были точно так же неудачны.

Глава 8

Последствия отступления нашего от Ахалкалак и из Карсского пашалыка. Письмо Юсуф-паши и ответ на него генерал-майора Несветаева. Атака турками селения Гумри. Арпачайское сражение. Просьба графа Гудовича об увольнении его от звания главнокомандующего. Рескрипт императора

Безуспешность наших действий под Карсом, Ахалкалаками и у Поти ободрила турок. Султан наградил карсского Мамед-пашу следующим чином, а Юсуф-паша торопился собрать войска и спешил с ними к Карсу, чтобы окончательным поражением русских приобрести себе титул победителя.

Вскоре после прибытия своего к Карсу сераскир отправил Несветаеву письмо самого хвастливого и надменного содержания, в котором говорил, что, будучи назначен главнокомандующим «несметной как звезды армией», расположенной в тринадцати городах и прочих частях Турецкой империи, он, по повелению «счастливейшего падишаха и властелина вселенной», выступил из Эрзерума и, сопутствуемый «счастием и фортуной», прибыл в Карсский пашалык «в самое благословенное и счастливое время».

«За несколько времени перед сим, – писал сераскир далее, – вы, не будучи в состоянии устоять против огнедышащих сабель малочисленного нашего отряда и против пронзающих грудь неприятеля копьев их, заперлись в местах Джанусли (?) и Кизыл-Джафджак (Кизыл-Чахчах) и через несколько часов обратились оттуда в бегство. Ныне же наряжается против вас достаточный отряд войска, храброго как соколы, и ратников, испытанных в сражении, под предводительством начальника авангардов храбрейшего Али-паши, и вслед за ним, 15-го числа настоящего месяца, отправлено многочисленное воинство, состоящее из молодцов львообразных и мужественных в бою, под предводительством карсского вали, визиря мудрого, как Рустем, мужественного и неустрашимого, высокопочтенного Мамед-паши; после же него, с Божией помощью сопровождаемый благословлением Аллаха, через несколько дней я и сам выступлю с многочисленной армией, волнующейся как море и отличающейся мужеством. А так как по достоинству и могуществу исламского падишаха, властителя земного шара, приличествует правосудие и милосердие, то его вельможам, военачальникам и победоносным воинам также следует быть милосердыми и милостивыми, и по отличительным чертам исламским и благородству необходимо пробудить врага заранее, предварив его о своем предприятии; ради чего я решаюсь уведомить вас, генерала Несветаева, расположенного с русским отрядом в верхней Шурагели, о том, что, с Божией помощью, я в непродолжительном времени двинусь на вас, с опытными в боях молодцами и закалившимися в битвах исламскими храбрецами.

Если вы на поприще жизни желаете еще несколько времени собирать зернышки спокойствия и спасти от пролития кровь бедных и несчастных ваших солдат, также кочевников и армян, собранных поневоле около вас, то поспешите сдать ваши пушки и снаряды упомянутому вали (карсскому паше); сами же со всем войском прибегните под его покровительство.

Находящийся в союзе с могущественнейшим моим султаном, император французов, величественный Бонапарте, уничтожил всю российскую армию, бывшую в Польше, убив и пленив из нее более 80 000 человек и захватив все пушки и снаряды, двинулся против Петербурга и, расстроив русскую флотилию на Балтийском море, также истребил более половины вашей армии, переправившейся за Дунай. А потому ваш Царь в отчаянии вызвал в Петербург сухопутное войско, находившееся в Крыму, и матросов, вследствие чего черкесы и абазинцы пустились грабить окрестности Крыма.

Между тем пребывающий в Трапизонде российский консул, не решаясь без проводника отправиться в Крым, по данному ему от правительства разрешению, обратился ко мне с просьбой о назначении к нему доверенного вожатого. Имея в виду, что мы обязаны оказывать милосердие и человеколюбие даже в отношении врагов нашей веры и державы, я назначил своего зятя сопутником упомянутому консулу для сопровождения его в Крым, и по прибытии консула туда, мой зять, благополучно возвратившись в Трапизонд, за восемь дней перед сим, приехал ко мне и сообщил, что в Крыму ни одного воина не остается, что черкесы и абазинцы грабят Крымскую область и берут жителей в неволю. Между тем положение вашего Царя самое затруднительное, и его армия объята паническим страхом со стороны французского войска, и величественный Бонапарте сегодня или завтра завоюет Петербург.

С другой стороны, отряд ваш, подступивший под стены Ахалкалака, потерпел поражение от бывшего там гарнизона, и отсеченные головы 250 русских стали катиться в прахе гибели, а остальные русские, покинув несколько пушек и снаряды, обратились в бегство и искали спасения у своего главнокомандующего, графа Гудовича, который, будучи исполнен высокомерия и самонадеянности, возобновил свое движение против той крепости; но чалдирский вали (ахалцихский паша), визирь мудрый, как Платон, и мушир Селим-паша снабдили гарнизон подкреплением. Тогда русские, не могши устоять против огня мечей исламских воинов, вторично обратились в бегство, потеряв до 5000 человек, несколько пушек и снарядов»[230].

Представив такую выдуманную им картину общего положения дел в России, Юсуф предлагал Несветаеву, прежде чем он со своим отрядом сделается пленным, уйти в свое отечество, сдав все орудия, ружья и снаряды карсскому Мамед-паше.

На это предложение Несветаев отвечал:

«Имея удовольствие получить от вашего высокостепенства посланца и с ним письмо, крайне удивляюсь, что вы служите столько своему султану, объясняя передо мной свои достоинства. Я знаю и всегда уверен, что всякий генерал у государя должен быть в звании том, которое ему дано; я же пред вами не могу себя рекомендовать и полагаюсь на Всевышнего, который всех награждает по своему определению. Я вошел с небольшим отрядом в пределы карсские, по воле моего государя императора и по предписанию главного начальства, не с тем, чтобы драться, а в сходствие преданности пред государем моим императором Мамед-паши карсского, который просил занять Карс от защиты вашей, но вдруг сделал свое вероломство, взявши от нас 8000 червонных за провиант, ибо во всех прежних трактатах вы должны были нам отпускать провиант, так как и мы в разных местах вам отпускали.

Угрозы вашего высокостепенства есть беззаконны, ибо вы идете на меня, изъясняя, что у вас бесчисленные войска и со многой артиллерией, а я могу вам здесь объяснить то, что имею 3000 войска и извольте на меня нападать, и тогда Бог свою справедливость окажет. Приказали вы мне объяснить чрез посланца вашего, якобы французы находятся в сорока часах ходу от С.-Петербурга, но по нашим справедливым сведениям, они уже находятся от Парижа, а не от С.-Петербурга в сорока часах, ибо оные выгнаны из Пруссии непобедимыми российскими войсками; посланник же ваш объявил мне, чтобы я оставил пушки, оружие и снаряды. Вспомните прежние военные действия: когда русские войска клали перед турками оружие и сами бы выходили как скитающий народ, и сколько городов россияне взяли у турок, какие одерживали победы, да и ныне взяты Молдавия и Валахия и многие другие города?

Не считайте, ваше высокостепенство, чтобы я не мог взять и вашего Карса от вероломного паши; на сие не имел я повеления – я взял форштадт, пушку и, получа повеление, должен был отступить, которую пушку, взятую мной, требуете от меня возвратить, но она взята военной рукой, а потому и возвращена быть не может».

Отправив это письмо и имея в строю только 1900 человек с 8 орудиями, Несветаев, по приказанию графа Гудовича, отступил к селению Гумри (нынешний Александрополь), где, укрепившись, ожидал провозглашенного наступления турок. Скоро он узнал, что Юсуф-паша, собрав до 20 000 человек и решившись действовать наступательно, отправил вперед, под начальством Али-паши и Мамед-паши Карсского, 7000 человек лучших войск, известных под именем делибашей, с приказанием атаковать русских.

19 мая турки подошли к селению Гумри и в тот же день напали на русский лагерь. Не обращая внимания на быстроту, с которой неприятель бросился на наш малочисленный отряд, Несветаев встретил его молча и, подпустив турок на весьма близкое расстояние, открыл со всех орудий картечный огонь одновременно с ружейным. Потеряв сразу 300 человек убитыми, не считая раненых, ошеломленные турки повернули назад и стали отступать. Огонь был так губителен, что неприятель, против обыкновения, не решался подбирать тела убитых и увозить их с собой. Бывшие в укреплении егеря, преследуя неприятеля, вывели из строя еще до 100 человек турок, уходивших в беспорядке на соединение с главными силами Юсуф-паши.

Двигаясь по следам авангарда, сераскир в это время подходил к Гумрам. Несветаев хотя и решился защищаться до последней крайности, но сознавал, что положение его весьма затруднительно и опасно. С фронта приближался Юсуф-паша с 20 000 человек, а левее, и почти в тылу, персияне, по взаимному соглашению с турками, сосредоточивали войска в Эривани и располагали их лагерем на реке Занге. В случае удачи турок они думали двинуться в Памбаки и Шурагель. При таком положении Несветаев просил прислать ему подкреплений и получил в ответ, что граф Гудович, со всем своим отрядом, идет к нему на соединение.

Отправив на вьюках двух казачьих полков артиллерийские снаряды и патроны в отряд Несветаева, главнокомандующий сам следовал к нему форсированными маршами. Поход его замедлялся только недостатком продовольствия, и «причина сему та, – писал граф Гудович, – что от земли грузинской всякая казенная повинность исполняется с большим затруднением и с некоторой экзекуциею».

3 июня главнокомандующий находился еще на реке Лори в нескольких переходах от селения Гумри. Задержанный каменистой переправой через эту реку и получая все более и более тревожные известия, он отправил вперед, для скорейшего подкрепления Несветаева, шедшего в авангарде генерал-майора Портнягина. Так как в состав отряда последнего было назначено только пять батальонов[231], с которыми трудно было бы пробиться в Гумри сквозь многочисленные толпы неприятеля, то Портнягину приказано появиться только в виду турок и занять высоты[232].

«Завтра, – писал при этом граф Гудович Несветаеву, – до рассвета подымется авангард и пойдет вперед до Кишляка, послезавтра оный будет в Беканте, а вслед за тем я и сам прибуду. Тогда Памбаки совершенно обеспечены будут; через три дня я надеюсь непременно с вами соединиться и иметь удовольствие лично отдать вам всю должную справедливость»[233].

Пройдя 260 верст и сделав только две дневки, граф Гудович не успел, однако же, соединиться с Несветаевым ранее, чем тот был атакован турками.

Остановившись при селении Караклисе, по ту сторону Арпачая, в семи верстах от Гумри, сераскир прислал сказать Несветаеву, чтобы он выходил с ним драться в открытое поле. Имея незначительные силы, Несветаев предпочел защиту Гумри полевому сражению, и тогда, 30 мая, Юсуф-паша с 10 000 человек и 20 орудиями атаковал селение. С десяти часов утра и до семи пополудни длилось сражение; турки были отбиты, и сам сераскир потерял собственное знамя[234]. Отойдя назад и рассчитывая массой своих сил подавить малочисленный отряд русских войск, Юсуф-паша постоянно тревожил Несветаева, сосредоточивал свои силы и, дождавшись прибытия куртинцев, 5 июня снова атаковал Гумри. В десять часов утра турки открыли канонаду из 20 орудий и двух мортир и поддерживали ее более часа, но без всякого вреда для наших. Не отвечая на выстрелы, Несветаев ожидал наступления, и спустя час турецкая конница охватила лагерь, но огонь застрельщиков принудил ее отступить. Атака неприятельской пехоты была более настойчива. Поражаемые картечным и ружейным огнем, турки ворвались в улицы, но были опрокинуты и прогнаны гренадерами Кавказского полка; повторенные ими атаки были также неудачны, и упорная борьба, продолжавшаяся до шести часов вечера, увенчалась славой русского оружия, лишившегося, однако же, до 100 человек храбрых, выбывших из строя.

Потеряв более 200 человек убитыми, Юсуф-паша принужден был отступить на правый берег Арпачая и расположиться двумя лагерями: один он устроил при Тихнисе, а другой – ближе к нам, в нескольких верстах от Гумри[235].

«Крайне жалею, – писал Несветаев генерал-майору Портнягину по окончании сражения, – что вы ко мне не поспели на сегодняшний день; я от Юсуф-паши так сильно был атакован со всех сторон, что атака его продолжалась с десяти часов утра до шести пополудни. Должен благодарить Всевышнего: Он меня хранит, и за скоростью ничего вам более писать не могу, но только могу сказать без лести, что он в третий раз уже от меня со стыдом отступает, не моими распоряжениями, но угодно Всевышнему меня хранить»[236].

На третий день после отбитой атаки прибыл граф Гудович с своим отрядом и расположился у разоренной деревни Кунах-Кран, в шести верстах от Гумри и в десяти от авангардного лагеря сераскира. Трудный пятнадцатидневный поход через Шурагельские горы, при непогоде, утомил солдат, и главнокомандующий вынужден был дать несколько дней отдыха. Пользуясь временным затишьем и зная о прибытии к Гумрам графа Гудовича с отрядом, Юсуф-паша отправил в Эривань посланного с просьбой, чтобы эриванский хан содействовал ему в изгнании русских из Грузии и окончательном их истреблении. Карсский Мамед-паша также писал письма Будаг-султану Артикскому и своей сестре (жене Джафар-Кули-хана), в которых предлагал передаться на сторону турок или, по крайней мере, по прежнему знакомству и родству, сообщать сведения о числе, составе и положении русских войск. Не довольствуясь теми силами, которые были в его распоряжении, Юсуф-паша разослал повсюду приказания о сборе новых ополчений и, оставаясь все время в том же лагере, укреплял его батареями и ретраншементами. С прибытием подкреплений в турецком лагере насчитывалось более 20 000 человек с 25 пушками и двумя мортирами[237]. Граф Гудович мог противопоставить неприятелю только 6774 человека, считая в том числе отряд Несветаева и войска, расположенные в Шурагельской провинции[238].

После личного обозрения неприятельского лагеря главнокомандующий решился перевести ночью за реку Арпачай девять батальонов и атаковать сераскира в правый его фланг и тыл, с той целью, чтобы отрезать ему отступление к Карсу. Одновременно с этим генерал-майор Несветаев должен был выйти из Гумров, с тремя батальонами пехоты и двумя казачьими полками, и атаковать лагерь с фронта. Желая же ввести неприятеля в заблуждение о действительном направлении атаки и показать, что намерен произвести наступление на левый фланг лагеря, граф Гудович двумя большими партиями пытался, в виду турок, перейти реку Арпачай в 10 и 14 верстах выше лагеря. Хотя в этих местах Арпачай каменист, вязок и имеет крутые берега, но турки вдались в обман и приготовились к отражению русских.

Временем для атаки было назначено утро 17 июня, но проливной дождь, с градом и сильным ветром, заставил отложить исполнение до следующего дня. К вечеру погода прояснилась, и граф Гудович перед сумерками приказал расставить казачью цель, по направлению предстоящего движения, но не по дороге, а по ближайшим каменистым тропам. Оставив в Гумрах обоз и отряд генерал-майора Несветаева, главнокомандующий, по пробитии вечерней зори, ночью с 17 на 18 июня, двинулся по направлению расставленной казачьей цепи.

Предназначенные для атаки войска были разделены на три действующих каре и четвертое резервное. В первом каре, под начальством генерал-лейтенанта барона Розена, было два батальона Кавказского и Херсонского гренадерских полков; во втором – генерал-майора Титова, два батальона Херсонского гренадерского полка; в третьем – генерал-майора Портнягина, по два батальона 9-го и 15-го егерских полков и, наконец, в резервном каре – майора Ушакова, батальон Кавказского гренадерского полка. При каждом из действующих каре было по одному донскому казачьему полку и по 50 егерей лучших стрелков, а при резервном находились три эскадрона Нарвского драгунского полка и сотня линейных казаков.

Пройдя левым флангом шестнадцать верст вниз по Арпа-чаю, русский отряд встретил неприятельские пикеты в большом числе, расставленные по левому берегу реки. Татары-лазутчики еще накануне дали знать Юсуф-паше, что в предстоящую ночь русские атакуют его лагерь. Не зная ни времени, ни направления, в котором будет поведена главная атака, сераскир поставил в ружье все свои войска и окружил лагерь густой цепью пикетов. Один из таких пикетов, в 200 человек, прежде других заметил приближение наших каре. Казаки бросились было на него, захватили нескольких человек турок, но остальные успели, переправившись через реку Арпачай, известить Юсуф-пашу об угрожающей опасности. Не желая допускать атакующих в свой лагерь, сераскир двинулся им навстречу. Взяв анатолийские войска, считавшиеся лучшими, и приказав остальным следовать за ними, Юсуф переправился через Арпачай и окружил отряд графа Гудовича. Последний, видя приближение неприятеля, остановился, поставил действующие каре в первой линии, а резервное во второй, так что оно могло производить перекрестные выстрелы со средним и левым каре[239].

Открыв огонь из всех своих орудий, турки прежде всего бросились на среднее и левое каре, но были отбиты, и тогда Юсуф-паша атаковал правое каре, стараясь обойти его с тыла. Граф Гудович лично повел среднее каре во фланг сераскиру. Это движение, удачное действие артиллерии и молодецкая атака кавалерии и донских казаков решили участь сражения. Видя замешательство своих подчиненных, постоянное стремление русских перейти через реку и, наконец, получив известие о движении Несветаева с фронта, Юсуф-паша приказал отступать за Арпачай, опасаясь быть отрезанным генералом Несветаевым. После упорного боя, продолжавшегося семь часов, победа была решена и турки обратились в бегство.

Выставив на берегу Арпачая всю свою артиллерию, обстреливавшую бегущего неприятеля, граф Гудович приказал переправляться через реку. Турки не препятствовали нашей переправе, и сам сераскир, оставив передовой лагерь, бросился во второй. Граф Гудович послал часть войск на авангардный лагерь, а с другой, большей, пошел в обход, стараясь отрезать туркам карсскую дорогу. Видя, что русские, миновав первый лагерь, двигаются на расположенный у Тихниса, Юсуф-паша не выждал нападения и отступил к Карсу. Беспорядок в турецком лагере, поспешность отступления или, лучше сказать, бегства дошли до того, что сераскир не успел сесть на лошадь и бежал две версты пешком. Неприятель потерял более 1000 человек убитыми, оба лагеря, в которых оставил десять пушек, две мортиры, много припасов и снарядов; прочие орудия, при переправе через Арпачай, были брошены в реку, откуда и вытащены нашими солдатами. Наша потеря заключалась в 2 штаб-офицерах и 12 нижних чинах убитыми и 2 офицерах и 66 нижних чинах ранеными[240].

Посланные Аббас-Мирзой с окрестных гор любовались, как бежали турки, преследуемые нашими войсками, и наследник персидского престола с сожалением узнал о поражении Юсуф-паши, которого считал даровитым полководцем. Расположившись в 35 верстах от поля сражения, с отрядом в 12 000 человек, Аббас-Мирза выжидал, чем кончится столкновение графа

Гудовича с сераскиром, и когда получил известие о победе, одержанной гяурами, то предпочел, не соединяясь с турками, отступить к Нахичевани. Только нерешительности персиян и отсутствию у них военного такта мы обязаны тем, что незначительный отряд русских войск, действуя наступательно и встретившись со всей неприятельской армией, мог одержать блестящую победу, кончившуюся совершенным рассеянием турецкой армии. Остатки ее, вместе с Юсуф-пашой, заперлись в Карсе, и турецкий главнокомандующий разослал повсюду приказания о сборе новых войск. Пользуясь впечатлением одержанной победы и зная, что в 45 верстах от нашего лагеря, в Карсском пашалыке, в довольно сильной турецкой крепостце Магизберде, находятся большие запасы провианта, граф Гудович отправил туда отряд из 500 человек пехоты и 300 казаков, под начальством 15-го егерского полка подполковника Печерского. Не выждав приближения русских, турки «бежали стремглав в тайную калитку и скрылись в горы»[241]. В крепости было найдено шесть пушек, два фальконета и 300 четвертей пшеницы. Жители близлежащих селений были угнаны в горы, но Печерский успел, однако же, перевести на поселение в Шурагельскую провинцию 170 человек армян с их семействами.

Магизберд находился всего в двенадцати верстах от Карса, запершись в котором сидел Юсуф-паша, с остатками своего ополчения. Несмотря на превосходство своих сил, он не только не вышел навстречу небольшого отряда Печерского, но ушел из Карса и, отъехав восемнадцать верст, остановился лагерем. Получив же известие, что лишь незначительный отряд русских идет к Магизберду, он возвратился в Карс и более из него не показывался[242]. Не имея средств к существованию, войска сераскира расходились в разные стороны по 10 и по 15 человек, и скоро в Карсе осталось не более 2000 человек делибашей, на которых Юсуф возлагал всю свою надежду, думая, в случае нужды, употребить их и на усмирение волновавшихся жителей Карсского пашалыка: Обремененные поборами и разоряемые расходившимися войсками, жители сами покидали селения, уходили в глубь Турции и сожалели, что русские не являются изгнать Юсуф-пашу из Карсской области.

– Если бы Бог скорее послал к нам русских, – говорили они, – мы с охотой лишились бы Юсуф-паши, одолевающего нас всеми тягостями и изнурением.

После совещания почетные жители Карса отправили к сераскиру женщин с жалобой на свое тягостное положение. Женщины явились к Юсуфу с вопросом: отчего он не защищает их и не дерется с русскими? Они требовали, чтобы сераскир, не отягощая жителей поборами, вышел с войсками из Карса, – «а не то камнями убьют». Юсуф успокаивал прекрасный пол и уверял, что к нему немедленно прибудут свежие войска, и тогда он пойдет драться с русскими[243].

Таковы были последствия арпачайской победы, вместе с донесением о которой граф Гудович просил уволить его от звания главнокомандующего на Кавказе. Еще в конце 1806 года, до разрыва с Турцией, он писал о том же министру иностранных дел. Человек подозрительный, но самолюбивый, граф Гудович считал себя обиженным тем, что заслуги его по усмирению волнений в ханствах Карабахском и Шекинском и действия в Дагестане не были оценены должным образом.

«Из почтеннейших сообщений вашего высокопревосходительства, – писал он барону Будбергу, – я вижу и чувствую во всей силе милость и дружбу вашу, когда стараетесь утешать меня прописанием высочайшей апробации его императорского величества распоряжений моих, но когда после нескольких успехов, с сохранением войск и казны его величества, которые хотя не приписываю я одному моему искусству и усердию, но и счастью, не удостоился я прямо получить высочайшее благоволение всемилостивейшего Государя, – каковые известно мне по делам часто получал покойный князь Цицианов и при бывших важных неудачах с потерей знатного числа войск и издержек, с тем, что я нашел все почти в беспорядке, – то и не могу не сокрушаться до бесконечности.

Одна пружина, подкрепляющая мою старость и недуги, удостоиться получить высочайшее благоволение, но когда не удостоен, то и считаю, что я и несчастлив, и служба моя не угодна; почему, при столь трудном посте и тяжких трудах, опасаясь от душевного сокрушения и больше ослабеть в силах моих и сделать от того, против воли моей и неограниченного усердия, какое упущение, покорнейше прошу вас, мой милостивец, довести сию мою печаль до сведения всемилостивейшего Государя, что почту себе за особливое благодеяние»[244].

Барон Будберг отвечал, что при тогдашнем положении дел не решается желание главнокомандующего довести до сведения императора, и просил графа Гудовича отложить свое намерение оставить край до более удобного времени. Последовавшие за тем обстоятельства: неудачные действия в Карсском пашалыке и у Ахалкалак причинили графу Гудовичу еще большее душевное расстройство. Полагая, что неудачи эти будут иметь влияние при оценке заслуг его в арпачайском сражении, он повторил свою просьбу об увольнении от службы, но император не изъявил на то своего согласия. Пожаловав графу Гудовичу звание генерал-фельдмаршала, Государь выразил желание, чтобы он до времени сохранил звание главнокомандующего. «Настоящее положение дел во вверенном вам крае, – писал император, – требует прозорливого наблюдения вашей опытности, и начатые вами подвиги ожидают теперь столь же благоразумного окончания оных прочным миром. Я не сомневаюсь, что сии причины если не убедят вас посвятить службе отечественной еще некоторое время, то, по крайней мере, не умалят вашего усердия и деятельности до тех пор, пока не приищется для замещения столь важного поста достойный по вас преемник»[245].

Глава 9

Переговоры с персиянами о мире. Перемирие с турками. Происшествия в Имеретин. Недоброжелательство царя Соломона. Предположение об удалении его и устройстве временного управления в Имеретин. Некомплект в войсках Кавказского корпуса. Рескрипт императора графу Гудовичу

Арпачайское сражение, закончившее собой действия наши в азиатской Турции, убедило персиян в невозможности открытой борьбы с русскими. Представители этой державы сознавали, что если турки, имевшие лучшую боевую организацию, потерпели поражение, то им нечего и думать об одержании в полевом сражении успеха над русскими войсками. Главнокомандующий не без основания мог предполагать, что последняя победа его значительно ускорит окончание переговоров с персиянами. Предположение это казалось тем более вероятным, что сношения наши с тегеранским двором не прекращались. В апреле 1807 года Аббас-Мирза писал графу Гудовичу, что на предложение России вступить в мирное соглашение Персия выразила полную готовность, и с приезда майора Степанова в Тавриз военные действия были прекращены, хотя, по словам принца, то время было весьма удобно «к продолжению враждебных действий».

Оставаясь и теперь при том убеждении, что для Персии весьма полезны мирные отношения в России, Аббас-Мирза обещал не препятствовать торговле, все недоразумения решать полюбовно через посредников, но присылку полномочных для заключения перемирия считал возможным и полезным только тогда, когда оба двора будут знать заранее предварительные условия мира.

«А потому спрашиваем Ваше сиятельство, – прибавлял он, – на каких условиях дружбы вы просите свидания уполномоченных и какие предложения имеете вы в виду сделать нашему правительству, дабы, по получении объяснения на этот вопрос, два уполномоченных с нашей стороны и два с вашей приступили к заключению мира. А как ваше сиятельство перед сим нас известили, что со стороны вашего двора вы аккредитованы в делах дружбы двух держав, то прошу известить нас, какие имеете в виду условия для этой дружбы и какие имеете нам сделать предложения, могущие быть нами принятыми»[246].

Граф Гудович повторил свои условия, и вскоре после выступления к Ахалциху, на границах турецких владений, прибыл к нему персидский посланный с ответом Мирза-Шефи на письмо, посланное с майором Степановым. Не высказывая ничего решительного и определенного, визирь поручил своему посланному, Мамед-беку, объясниться словесно с главнокомандующим и выведать, не согласится ли граф Гудович на установление старых границ, включая Кизляр и весь Дагестан во владение Персии.

– Кизляр никогда не был границей Персии, – отвечал Гудович посланному, – а Дагестан с давних времен независим. Ни Ага-Магомет, ни после него никто не имел Дагестана под непосредственной своей властью, но каждый из дагестанских владельцев управлял своей областью независимо и под покровительством России.

«Подобные претензии, – писал главнокомандующий к Мирза-Шефи, – не могут споспешествовать доброму согласию и миру, перво с вашей стороны предложенному и столь полезному для Персии. Я даже полагаю, что предложение сие было не что другое, как ошибка вашего посланного, ибо ваше высокостепенство, как мудрый министр, провидящий пользы своего владетеля от союза с могущественнейшей державой, не сделали бы оного, ведая в совершенстве положение Дагестана, Грузии и других мест, находящихся под властью России, также и независимость оных персидским владетелям».

Персидскому посланному объявлено, что Россия всегда готова войти в мирные соглашения, но не иначе как на предложенных ей условиях. Петербургский кабинет предоставлял тегеранскому двору рассмотреть беспристрастно, какая польза может произойти от мирных сношений с Россией и какая из европейских держав может быть более верным союзником Персии?

Более шестидесяти лет, как Персия, не имея государя, единодушно всеми признанного, находилась в беспрерывном волнении, и правительство этой страны не могло не желать прекращения этих беспорядков и утверждения внутреннего спокойствия. Кто же мог наиболее способствовать этому и пользы какой державы были наименее противоположны пользам Персии?

Турки искали союза и дружбы Баба-хана; помощь Персии им важна и необходима в собственном бессилии, но возможен ли был этот союз тогда, когда Персия всегда видела в турках своих злейших врагов и история не представляет примера, чтобы персияне соединились с турками? Когда Россия продолжала войну с Персией, содействовали ли турки к прекращению этой войны? Теперь же, когда положение их крайне затруднительно, когда открывшеюся войной с Россией и Англией они стеснены со всех сторон, турки ищут союза, чтобы вместо себя выставить на кровопролитие народ персидский. Они ищут союза, но и до сих пор лучшие персидские провинции, Баязет, Эрзерум, Багдад, Басора и другие, остаются во власти турок.

Другим союзником для властителя Персии являлись французы, которые, с обычным своим увлечением, не задумались обещать войска, артиллерию и миллионы денег; но военная помощь их в то время была делом невозможным, а денежная более чем сомнительным. Франция вела войну с целой Европой, тогда как Россия воевала с французами не за себя, а за своих союзников. «Итак, не от нее ли зависит, – писал граф Гудович, – прекратив войну в одной стороне, обратить силы свои в другую? Но выгодно ли бы было сие Персии, ваше высокостепенство можете сами заключить. Еще присовокуплю: французы, коих прежние успехи остановлены в нынешнюю войну мужеством и храбростью российских войск, могут ли подать Персии помощь, не имея к тому никакого средства, ибо ни с которой стороны им того сделать невозможно. На море их кораблей нет, да и появиться (они) не могут против английских наших союзников, которые флот их истребили, а сухим путем все земли Порты Оттоманской по Дунай нашими войсками заняты. По той же стороне Дуная соединенные наши войска с Черным Георгием, взявшим уже Белград, совершенным к тому препятствием служат. Сверх того, Бонапарте, потеряв свою армию против наших войск в прусском владении на баталии при Прейсиш-Эйлау, не может уже ничего отделить и должен сам себя укреплять, дабы вовсе не погибнуть, и три раза уже величайшему в свете государю императору предложено о мире»[247].

Самым искренним и естественным союзником Персии была Россия, более 250 лет находившаяся в постоянных сношениях с тегеранским двором. Петр Великий объявил войну не шаху Персидскому, а бунтовщикам, восставшим против законной власти, стеснявшим и причинявшим нашей торговле убытки, вознаграждение которых зависело от одного оружия.

Министр иностранных дел просил главнокомандующего[248]внушить персиянам, что виды России всегда клонились к тому только, чтобы восстановить низверженный в соседней земле порядок, а с ним вместе и обоюдную торговлю. «Доказательством тому служит то, что коль скоро шах Надир утвердил в Персии единоначалие, то императрица Анна Иоанновна заключила с ним союзный трактат и уступила все завоевания, дотоле остававшиеся под залогом у России. По смерти шаха Надира неустройства в Персии увеличились и довели торговлю до конечного разорения; если бы сие можно было предвидеть, то, конечно, лучше бы было для нас оставить за собой Решт, Баку, Дербент, нежели променять оные на некоторые условия в пользу торговли, из коих ни одно не было выполнено. Наконец, Россия, не видя постоянства и благонадежности в сношениях своих с разными персидскими ханами и претерпевая по торговле беспрестанные убытки, должна была приступить к усмирению дагестанских владельцев силой оружия, дабы прекратить наглые их поступки.

Вот начало и предмет продолжающихся доныне военных действий; но и в сем неприязненном положении Россия, не желая наносить сугубого вреда Персии, содержит в Грузии такое только число войск, какое нужно для пограничной стражи. При первом обнаружении желания Персии о прекращении вражды российский двор изъявил чистосердечное со своей стороны согласие на вступление в мирные переговоры. На сем дела наши остановились.

Уступка, требуемая Россией от персидского правительства, признавалась необходимой для утверждения прочной границы, следовательно и дружественного соседства. С другой же стороны, уступка эта не могла считаться ни тягостной, ни унизительной для Баба-хана, ибо все владения, лежащие по сю сторону Куры и Аракса, не состояли действительно и бесспорно под его властью. Напротив того, утверждение власти его в остальных частях Персии и признание его шахом весьма важные представляет выгоды, как для него самого, так и для всего его потомства. Оставляется теперь им самим на рассуждение, кто может удобнее доставить им все сии выгоды – турки, французы или российский император».

Баба-хан видимо склонялся на сторону последнего, но там, где деньги и подкуп руководят совестью и поступками людей, там убеждения часто не имеют места и дела идут противно здравому рассудку. Персидское правительство желало примирения с Россией, но происки французов и старание турок задерживали окончательное решение Баба-хана. Он не давал никакого ответа майору Степанову и в то же время вел переговоры в Париже. Последствием его сношений с Францией было заключение, в замке Финкенштейн, союзного договора, подписанного 4-го и ратифицированного 10 мая 1807 года. По этому договору Наполеон гарантировал не только целость владений Персии, но обещал возвратить ей Грузию[249] и прочие владения, некогда принадлежавшие Персии, а потом занятые русскими войсками. Взамен того Баба-хан обещал прервать сношения, как политические, так и коммерческие, с англичанами и завести войска по европейскому образцу, для чего император Франции должен был прислать ему учителей, пушки и ружья[250].

Многие лица, стоявшие во главе управления Персией, не верили в прочность этого союза и в исполнение обещаний Наполеона. Мирза-Шефи, в разговорах со Степановым, неоднократно уверял его, что союз с Россией, более всякого другого, обращает на себя внимание тегеранского двора[251]. В этом отношении верховный визирь имел многих последователей среди своих соотечественников, разделявших его убеждения, и преимущественно среди лиц, искренно преданных своему отечеству и заботящихся об его пользе.

– Баба-хан, – говорили они, – по покорении Ирана, то есть большей части Персии, всенародно провозглашен шахом. Государю нашему весьма желательно быть в союзе с вашим государем, но вы сему упорствуете и лезете в наши земли без всякой причины, – вот что горько и досадно[252].

Отпуская майора Степанова, персидское правительство отправило вместе с ним Багир-бека, который и прибыл в лагерь графа Гудовича вскоре после арпачайского сражения. Он точно так же не привез ничего решительного, а передал только, что со стороны Персии для трактования о мире уполномочен Аббас-Мирза. При этом посланный объявил словесно, что тегеранский двор готов заключить мир, лишь бы условия его были выгодны для обеих держав. Зная, что Франция и Турция стараются отклонить Баба-хана от мирных соглашений с Россией, граф Гудович старался убедить посланного в том, что союз с этими державами не может принести Персии никакой пользы.

– Французы, – говорил он, – и в особенности турки уговаривают персиян вести войну против нас, чтобы выставить персидские головы вместо своих. Вы сами видите, как слабы турецкие силы и как испуганы после разбития. Союз с ними, кроме вреда и кровопролития, никакой пользы принести вам не может; напротив, гораздо для вас выгоднее и полезнее быть в союзе с русским императором. Миром с Россией вы много выиграете, а если не согласитесь на перемирие, то кровь ваша польется реками. Большое число ваших ополчений меня не пугает, а чем больше будет у вас войска, тем будет гибельнее для вас, потому что тогда ни одна русская пуля не минует ваших куч, а пушечное ядро вместо одного убьет десять. Вы настоящей драки еще не видали, ибо я разбил турок без всякой потери[253].

Победа над турками склонила было персидское правительство на нашу сторону, и Аббас-Мирза, поздравляя графа Гудовича с столь счастливым для него происшествием, снова высказывал желание вступить в мирные соглашения с Россией.

Составив проект перемирия, главнокомандующий отправил его, при письме мирзе Безюрку, с капитаном Вологодского мушкетерского полка Дублинским. Не понимая разницы между словами «мир» и «перемирие», Аббас-Мирза спрашивал только, что они теряют и что выигрывают при мире. Граф Гудович отвечал, что мир без перемирия невозможен и что сначала необходимо заключить перемирие, по которому должны быть прекращены военные действия, а затем уже приступить к переговорам о мире. Главнокомандующий предлагал прекратить военные действия с обеих сторон и до заключения мира все области, занятые русскими войсками, оставить в ведении России, с тем чтобы персидские войска не переходили на левый берег реки Аракса. Перемирие должно быть подписано главнокомандующим, вместе с Аббас-Мирзою, и размещено на границе между Гумри и Эриванью[254].

Персияне не отвечали на предложенные условия, и по всему видно было, что хотели выиграть время. Не теряя надежды на содействие турок, они вместе с тем ожидали уведомления от посланного в Париж мирзы Юсуф-бека и надеялись, что Наполеон исполнит те чрезвычайные обещания, которые были им даны Персии. Ожидания тегеранского двора не осуществились. Подписанный 25 июня 1807 года Тильзитский мир прекратил вражду России и Франции, изменил отношения Наполеона к Персии, и страна эта на некоторое время была предоставлена собственным средствам.

По Тильзитскому миру, Наполеон, между прочим, принял на себя посредничество в примирении России с Портой. В числе статей договора, относившихся к России и Турции, постановлено было немедленно прекратить военные действия на суше и на море между русскими и турецкими войсками во всех тех местах, где получено будет официальное известие о подписании настоящего (Тильзитского) трактата[255]. Отправив курьера в Константинополь, Наполеон в то же время предложил великому визирю остановить военные действия до получения распоряжений Порты. Император Александр повелел графу Гудовичу сделать то же самое и сообщить о том Юсуф-паше[256]. После взаимных переговоров главнокомандующего с сераскиром в селении Узум-Килиши 2 сентября было заключено перемирие уполномоченными: со стороны России генерал-майором Титовым, а со стороны Турции эрзерумским двухбунчужным Али-пашой[257]. По заключенным условиям положено: не приступать обеим сторонам не только к неприятельским действиям, но и к хищничествам; войска обеих сторон должны оставаться в тех местах, где теперь находятся: русские – не переходить речки Арпачая, а турки – на правый берег реки Карса. Жителям Карсского пашалыка предоставлено право оставаться в своих селениях без «всякого помешательства и обид», но переезжать границы обеих держав не иначе, как с билетами пограничных начальников. Жалобы и претензии постановлено разбирать на границах уполномоченными, и ранее трех недель, со дня объявления, обе стороны не имели права возобновлять военных действий.

Перемирие с турками прекратило открытую вражду между двумя воюющими державами, но не уничтожило тех тайных интриг и постоянно враждебных стремлений, которые употребляла Порта к восстановлению против России не только мусульман, но и христианского населения вновь покоренных областей.

Вскоре после заключения перемирия из Ахалциха был пущен слух, что, в силу состоявшихся соглашений, Имеретия будет уступлена Порте Оттоманской. Слух этот сначала озадачил царя Соломона, и он – по характеру ребенок – не знал, что ему делать: радоваться или печалиться?

«Со всех сторон явно и гласно слышим, – писал он генералу Рыкгофу, – что будто бы всемилостивейший Государь помирился с султаном и мы остались за последним; сам капучилар-кехья ахалцихского паши писал о том к нашему князю Джиджавадзе. Вы изволите знать, что капучилар-кехья первое лицо при паше, и он может знать всякое дело; он утвердительно пишет, что мы предоставлены султану»[258].

Поджигаемый окружающей толпою приближенных и не имея личных убеждений, Соломон считал переход Имеретин под власть Турции делом решенным. Он объявил, что признает себя уволенным от подданства России, и хотя граф Гудович старался уверить его, что Россия, сохранив превосходство оружия над турками, не имеет надобности делать какие бы то ни было уступки; что о мире с турками нет еще и речи, а заключено одно только перемирие или условие о прекращении военных действий, но Соломон оставался при своем и не верил доводам главнокомандующего. Убежденный, что Имеретия поступает под власть султана, царь поддерживал постоянные сношения с Ахалцихом и верил безусловно всем слухам, оттуда исходившим.

«Сегодня, 28 числа, – писал он Рыкгофу, – явился к нам из Ахалциха татарин, один из лучших подданных Селима-паши, в качестве посланца и вестника, доставив письма паши. По письмам видно и изустно он объявил, что при заключении мира (?) мы достались султану, равно и Крым; в Крым султан уже назначил хана. Сам паша пишет, что послы русского императора, французского императора и английского царя прибыли к сераскиру (Юсуфу-паше) с тем, чтобы, какие русские войска ни находятся в Ганже, или в Шуше или в Тифлисе, в Имеретин или в Кулеви, все собрать вместе и из Дербента отправить в Россию»[259].

Мечтая о независимости, Соломон охотно верил всему, что могло осуществить его желание, и слухи самые нелепые казались ему достоверными. Письмо ахалцихского паши было для него важным известием и неопровержимым доказательством. Будучи самым беспокойным соседом Грузии и злейшим врагом России, Селим-паша постоянно восстановлял имеретинского царя и, не признавая перемирия, заключенного между Россией и Портой, содержал у себя лезгин, дозволяя им делать набеги в Карталинию. Поддерживая открытые и тайные сношения с Соломоном и обещаясь содействовать изгнанию русских, Селим подвинул свои войска к пределам имеретинского царства. Остановившись в урочище Тавли-Вике, турки заняли все дороги, с целью не пропускать никого в Имеретию, за исключением католика Давида, служившего посредником в переговорах царя с ахалцихским пашой. Результатом этих переговоров было то, что Соломон, приказав князьям и дворянам готовить войска, требовал вывода русских из Кутаиса.

– Тысячу раз мы объявляли, – говорил он генералу Рыкгофу, – что нет нашей воли, чтобы войско стояло в Кутаисе или хоть один солдат там был. Если не выведете его из Кута-иса, то мы не в силах служить вам.

Соломону было объявлено, что русские войска необходимы в Имеретин и содержатся там для охранения особы царя и его собственной безопасности.

– Нет, господин генерал-аншеф, – отвечал Соломон, – они стоят не для охранения моей особы, а для разорения до основания дома моего. Усердная моя просьба есть та, чтобы из Кутаиса вывести войска, дабы против воли нашей ничего противного не произошло, а ежели от отеческого вашего о нас благопопечения не получил удовлетворяющего мысль нашу ответа, то воля ваша[260].

Граф Гудович писал царю, что войска ни в каком случае не могут быть выведены из Кутаиса и один батальон должен непременно оставаться в городе[261]. Генералу Рыкгофу приказано соблюдать всю военную осторожность и не выпускать из вида поступков Соломона, стараясь разузнавать о тех связях и сношениях, которые он будет поддерживать с пашой Ахалцихским. Сношения эти хотя и затихли временно, но имеретинский царь не переменил своего поведения. Он удалил преданного нам салтхуцеса князя Зураба Церетели, назначил вместо него князя Растома Нижерадзе и окружил себя лицами, неприязненными России, старавшимися восстановить его против обязанностей верноподданного.

Собственно говоря, и князь Зураб Церетели был предан нам не из чистого желания пользы своему отечеству, а потому, что, при тогдашнем положении дел, считал это более выгодным и сознавал, что борьба с столь могущественным противником, каким была Россия, невозможна. Побывав в Петербурге, в звании имеретинского посла, князь Зураб Церетели был, можно сказать, единственным человеком в Имеретин, который знал, что такое Россия; царь же Соломон и его приближенные не имели о ней ни малейшего понятия.

Считая себя достаточно сильным, чтобы бороться с таким противником, и надеясь на помощь ахалцихского паши, Соломон прекратил сношения с русскими властями; редко отвечал на письма главнокомандующего, а если отвечал, то весьма резко и в каждом письме непременно прибавлял требование о выводе войск из Кутаиса. Все это не подавало никакой надежды, чтобы царь обратился к своим обязанностям и чтобы можно было когда-нибудь иметь в нем надежного вассала. «К тому же, – писал граф Гудович, – такое малое царство, не составляющее княжества, кажется, недостойно называться царством и царь царем, живущий по образу черкес. Для спокойствия и безопасности того края, также и войск, в нем расположенных, я надежнейшим средством признаю, чтобы царя Соломона вовсе удалить от управления Имеретией, как скоро удобный случай предстанет»[262].

Последнее убеждение в необходимости удаления Соломона разделял и князь Зураб Церетели, человек самолюбивый и недовольный своим удалением. Уехав в свою деревню, он, по-видимому, не принимал никакого участия в совершающихся событиях. Изредка появляясь в Кутаисе, Церетели посещал царя и, стараясь держать себя как человек посторонний, зорко следил за происшествиями. В начале 1808 года он просил прислать к нему кого-нибудь для важных сообщений, но под каким-либо благовидным предлогом. Под видом объяснения о нуждах батальона, стоявшего в Кутаисе, полковник Тарасов отправил к нему Белевского полка майора Моизо[263], а генерал майор Рыкгоф послал из Редут-Кале подпоручика Адильбее. Князь Зураб Церетели объявил посланным, что Соломон имеет намерение, при помощи лезгин, выгнать русских из Кутаиси; что лезгины собраны и расположены на имеретинской границе, в местечке Ачарах, и получают жалованье от царя, а провиант от паши Ахалцихского. Собирая с подданных деньги на содержание лезгин и собственных незначительных ополчений, имеретинский царь старался прервать сообщение Кутаиси с Грузнею и Редут-Аале. При личном свидании с Рыкгофом князь Зураб, подтверждая справедливость своих слов, говорил, что знает многое, но, завися от царя, не может быть вполне откровенен до тех пор, пока не будет обеспечен в своей безопасности. Салтхуцес намекнул при этом, что если царь не изменит своего поведения, то, чтобы успокоить Имеретию, ему, князю Церетели, остается одно средство – возложить на себя правление и удалить Соломона. «Принимаясь за таковую важную исполнительность, – писал генерал Рыкгоф, – в успехах своих не сомневается, но просит, между прочим, об оказании ему пособий в нужном случае снабдить его воинским караулом»[264].

Такое предложение не согласовалось с видами главнокомандующего, горьким опытом убедившегося, что замена законной власти пришельцами и людьми, не имевшими на то никакого права, не служила обеспечением спокойствия в крае. К тому же граф Гудович, при тогдашнем своем положении, не мог приступить к удалению Соломона, так как не имел возможности отделить ни малейшей части войск для усмирения внутренних волнений, неизбежных в Имеретин с переменою правительства. Как ни бесхарактерен был Соломон, как ни тяготились имеретины его правлением, царь все-таки имел многих приверженцев, которые, пользуясь своим влиянием, могли восстановить часть населения против русского правительства. Не установившиеся еще окончательно мирные отношения наши к Турции и Персии и возможность одновременной борьбы с двумя неприятелями заставляли графа Гудовича прежде всего принять меры к обеспечению границ и к сохранению целости владений.

Блистательное окончание кампании 1807 года не давало никакого права быть уверенными, что и в будущем наши действия будут точно так же успешны. Граф Гудович понимал, что турки и персияне, собравшись почти в одном пункте, сами значительно облегчили действия русских войск; что поражением одних он успел устрашить других и что, при незначительности сил главнокомандующего, в этом сосредоточении и раздельности интересов двух неприятелей был залог нашего успеха в предыдущую кампанию.

Совсем другое могло произойти с открытием новых военных действий, если бы турки ринулись с двух сторон: от Карса и Ахалциха, а персияне, переправившись в то же время через Араке, вторглись в Карабаг или Елисаветпольский округ. В таком случае положение главнокомандующего становилось весьма тяжелым, и в особенности тогда, когда в полках, расположенных на линии и в Закавказье, был огромный некомплект, простиравшийся до 7887 человек[265]. Пополнить этот некомплект можно было или назначением рекрутов, или командированием из России новых полков.

Имея в виду, что рекруты успеют прийти не ранее мая следующего года, то есть позже, чем может открыться кампания, и что они, как необученные, будут почти бесполезны, граф Гудович просил прислать на усиление его армии два пехотных полка с таким расчетом, чтобы они могли прийти к марту. Независимо от этого, он просил разрешить ему взять с Кавказской линии один драгунский полк, а на его место прислать из числа полков, расположенных во внутренних губерниях России, и, наконец, приказать командировать в Грузию один казачий полк.

Предоставив перевод драгунского полка с линии в Грузию усмотрению самого главнокомандующего, император не признал возможным усилить кавказскую армию отправлением новых полков из России. «Самое большое препятствие, – писал государь, – к удовлетворению одного из требований ваших есть невозможность прибавить войск регулярных. Вам отчасти известно теперешнее положение дел в Европе и осторожность, с которою хранить должно границы и берега наши. Сие обстоятельство потребовало расположить армии в Финляндии, по берегам морей Балтийского, Белого и Черного и в западных губерниях, да не малую часть войск держать в Молдавии, под командой генерал-фельдмаршала князя Прозоровского, так что около Москвы и в губерниях внутри государства не осталось ни пехоты, ни кавалерии, выключая некоторых гарнизонов. Вы сами согласитесь, что такое расположение не дает способа отделить полки, наипаче в край столь отдаленный, какова линия Кавказская. Желая, однако же, усилить войска вашего начальства и сколь возможно преодолеть затруднения, хотя с некоторыми пожертвованиями, я признал за благо назначить такое число ратников милиционных, сколько составляет некомплект войск и количество требуемых вами в прибавку четырех полков пехотных и одного драгунского»[266].

Невозможность подкрепить закавказские войска свежими полками заставляла главнокомандующего устройство имеретинских дел отложить до более удобного времени. Признавая возможным отправить на усиление войск в Кутаисе только один батальон 9-го егерского полка, граф Гудович просил Соломона не впускать в Имеретию лезгин и быть уверенным, что сношения его с ахалцихским пашой, кроме вреда, ничего хорошего принести ему не могут. Генералу Рыкгофу главнокомандующий поручил следить за поведением царя и, лаская князя Зураба Церетели, обратить внимание на лучшее укрепление Редут-Кале[267].

Движение батальона 9-го егерского полка испугало царя Имеретинского. Полагая, что войска посланы в Имеретию с тем, чтобы лишить его царства, Соломон снова прикинулся преданным России, вызвал к себе князя Зураба Церетели и отправил его с объявлением, что, оставляя свое недоверие, царь обещает быть верным подданным и оказывать все возможные пособия русским войскам.

Приехав в Кутаис, князь Зураб Церетели объявил полковнику Тарасову, что Соломон раскаивается в своих поступках и в доказательство своей верности готов выдать аманатов от всех княжеских фамилий[268]; но когда аманаты были потребованы, то царь отвечал, что пришлет их в том только случае, если будут удовлетворены все его претензии, будут заключены с ним новые и более выгодные для него условия подданства и, наконец, когда Лечгум будет передан в его управление.

Соломон писал, что намерен отправить четырех князей к графу Гудовичу с просьбой об удовлетворении его всеми обещаниями, данными покойным князем Цициановым[269]. Главнокомандующий отклонил это намерение и находил, что дальнейшее потворство всем претензиям и, в особенности, безграничному своеволию царя Имеретинского было бы несообразно с достоинством русского правительства. Император Александр разделял это убеждение и, несмотря на затруднительное положение, в котором находился граф Гудович относительно назначения и распределения войск, повелел ему устранить царя Соломона от управления Имеретиею и со всем семейством и царевичем Константином выслать на жительство в Россию. При этом приказано объявить царю, что он получит такое же содержание, какое получают грузинские царевичи, его родственники.

В Имеретин предполагалось составить совещательное управление из преданнейших нам имеретинских князей и придать к ним одного русского чиновника или штаб-офицера, из числа находившихся там с войсками. Правление это, находясь под непосредственным наблюдением главнокомандующего, должно было именоваться «Временным правлением Имеретинской области»[270].

Приступая к столь крутой мере, государь поручал успокоить имеретин и уверить их, что с переменой правления каждый не только останется при прежних своих правах и преимуществах, но имеет право ожидать больших выгод, если сохранит верность России. В поощрение же туземного населения и в пример ему, преданный нам князь Зураб Церетели был произведен в полковники с жалованьем по 1200 рублей в год. Сообщая о такой милости императора, граф Гудович поручил Рыкгофу, чтобы он «с тонким искусством и самым неприметным образом» выведал, какого мнения князь Зураб Церетели относительно перемены правления в Имеретин, и навел его на ту мысль, что в таком случае он мог бы занять первое место в совете.

Это последнее предложение было далеко не по вкусу Зурабу. Предлагая сам устранить Соломона, он рассчитывал принять правление на себя, быть первым лицом, управлять страной самостоятельно и независимо. Князь Церетели хотел заменить царя, а не быть наряду с другими князьями и состоять только членом совета, ограниченного в своих действиях.

Сознавая невозможность удовлетворить своим честолюбивым видам, князь Зураб предпочел видеть Имеретию в том же положении, в каком она была. Он готов был теперь употребить все средства к тому, чтобы отдалить, по возможности, перемену правления в Имеретин, и, недавний противник, замышлявший против особы царя, он повел дела так, что скорее являлся сторонником Соломона, чем нашим. Удалившись в свое поместье, Зураб не высказывал окончательного мнения относительно будущего устройства дел своего отечества, и отправленный к нему, с рескриптом императора, адъютант Каноненко не узнал действительных намерений Церетели. Приняв посланного весьма ласково, князь Зураб несколько раз поцеловал рескрипт и просил только, чтобы русские войска были поставлены в его имении и на турецкой границе, вблизи которой поселился и царь Имеретинский.

Удалившись в селение Мухакруа, находившееся недалеко от границ с Ахалцихским пашалыком, Соломон снова просил графа Гудовича вывести войска из Кутаиса и очистить его дворец, занятый солдатами. Главнокомандующий отвечал, что войск вывести не может, потому что они необходимы для защиты Имеретин со стороны Ахалциха, а дворец давно уже очищен.

«Я это слышу с удивлением, – писал Соломон, – ибо когда дворца уже не существует, что очищено? Много раз я вам письменно заявлял, что мой царский кутаисский дворец ваше войско разрушило до основания и оно держало в нем наложниц из служанок, отнятых у князей. Говорят, что в Кутаисе войско стоит для охранения города от опасности со стороны Ахалциха. Но, во-первых, ни зимой, ни летом нет дороги отряду из Ахалциха на Кутаис и не может быть; неприятель может угрожать имеретинским деревням разве только по карталинской дороге, со стороны Сурама. Во-вторых, в мое царствование еще не было нашей земле никакого изъяна от татар, да мы их и не боимся. Пишете вы, чтобы я представил аманатов; если у меня было в мысли или на словах представление аманатов, то вы или генерал Рыкгоф должны иметь о том мое письмо»[271].

Отказавшись от данного обещания прислать аманатов, Соломон переехал в Вардцих, где имел свидание с турецким посланным. О результатах переговоров говорили разно: одни утверждали, что Соломон сам просил помощи турок и обещал поступить в подданство султана; другие – что паша Ахалцихский писал царю, что если он желает быть под покровительством Турции, а не России, то дозволил бы прибыть турецким войскам. Рассказывали, что посланный паши передал царю в подарок лошадь с серебряным убором и объявил, что султан, по обычаю, приготовил уже ему саблю, шубу и фирман[272].

На запрос Рыкгофа Соломон не отвергал того, что паша присылал к нему посланного с объявлением, что на имя царя прислана от султана большая казна и милостивый фирман, которые приказано передать по назначению в том случае, если царь выскажет желание вступить в подданство Турции. Соломон уверял, что он отказался нарушить присягу, хотя русское правительство недостаточно ценит его приверженность.

«Мы ожидали счастья, – писал он Рыкгофу, – а вы вместо того унизили наше царство; мы пребываем в нестерпимой горести. Со стороны России мы сделались столь безнадежными насчет всякой милости и счастья, что уже столько времени ходатайствуем о неоставлении в нашем престольном городе Кутаисе войска и о предоставлении нам нашего дворца, но когда и эта просьба не исполнена, то как мы можем питать надежду на другую милость и счастье. Будучи так оставлены и доверяясь собственно вам, мы теряем счастье со всех других сторон; вы и словом, и письмом, и клятвой обещаете нам счастье, а на деле мы видим противное: земли нашего владения, Лечгум и крепости от нас отобрали и отдали Дадиани; Кутаиса и дворца не уступаете нам, и столько уже лет мы терпим с нашей фамилией, зимой и летом, пребывание в других местах и селах. Какое еще может быть унижение свыше этого?»[273]

Рыкгоф отвечал Соломону, что дворец в Кутаисе давно очищен; что он разорен его же собственными людьми, что войска расположены в городе по обывательским квартирам и вывести их невозможно. Он просил царя вспомнить, что, находясь в подданстве султана, он должен был платить дань, тогда как русский император ее не требует. Рыкгоф высказывал сожаление, что царь не хочет приехать в Кутаис, а скитается по разным деревням. «Если бы вы, – писал он, – все то оставив, имели пребывание свое во дворце, конечно, всегда бы были спокойны; но, вместо того, слушаете недельных и недостойных вероятия слухов, якобы намерения наши есть о поимке вашего высочества, чего и в помышлении нельзя иметь. А посему-то видно вы и изволили сказать в некоторое время на мое письмо, что где только российские войска есть, то там уже вы не можете быть»[274].

Соломон не слушал советов, не ехал в Кутаис, а собирал войска и волновал народ. Окруженный большой свитой, он жил в труднодоступных местах, имел своих агентов в Грузии и при первом известии о приближении русских войск переезжал на другое место. Переезды эти и поборы, связанные с обычаем жить на счет подвластных, были тяжелы для подданных, и в Имеретин образовались две партии: одна – сторонников царя, а другая – из лиц, желавших пользы отечеству, искавших мира и покоя. Интриги и борьба двух лагерей вели к доносам, ябедам и наговорам. По одному слову своих любимцев царь удалял от себя близких лиц и заменял их новыми, преследовал тех, которые казались ему недостаточно преданными, отнимал имения и отдавал их тем, которых считал в ту минуту своими сторонниками.

Такой образ действий усилил раздоры, развил личную вражду, и Имеретин грозила междоусобная война, предупредить которую можно было только коренным преобразованием всей системы управления. Сознавая всю необходимость удаления Соломона и имея на то повеление императора, граф Гудович все-таки принужден был отложить устройство имеретинских дел до более удобного времени. Царь не согласился бы оставить добровольно свое отечество, а употребить против него силу было невозможно, ввиду все еще не установившихся наших отношений к Турции и враждебного положения, в которое становилось персидское правительство.

Глава 10

Французское посольство в Персии. Возобновление переговоров о мире. Письмо графа Гудовича Аббас-Мирзе и ответ на него. Движение графа Гудовича к Эривани, а генерала Несветаева к Нахичевани. Обложение Эриванской крепости. Занятие предместий. Прокламация графа Гудовича жителям. Занятие Нахичевани. Прибытие в русский лагерь секретаря французского посольства. Штурм Эривани. Отступление. Просьба графа Гудовича об увольнении его от звания главнокомандующего и назначение на его место генерала Тормасова

В сентябре 1807 года прибыл в Эрзерум генерал Гардан, назначенный Наполеоном посланником в Персию. Юсуф-паша принял его с большими почестями и устроил великолепную встречу. Гардан поднес сераскиру богато отделанную шкатулку с червонцами и дорогими вещами, а взамен того был отдарен турецкими жеребцами в золотых уборах.

Из Эрзерума Гардан отправился в Тавриз, в сопровождении большого числа офицеров всех родов оружия, отправленных Наполеоном для обучения персидских войск европейскому строю. Посольство Гардана имело целью заключить теснейший союз с Персией. Наполеон обещал Баба-хану быть посредником и прислать даже в Тифлис своего уполномоченного, для содействия скорейшему заключению мира с Россией.

Французский посол нашел Персию в самом расстроенном состоянии: англичане сделали высадку на берега Персидского залива и, соединившись с багдадским пашой, открыли действия против персиян. Для защиты приморских берегов Шираза персидское правительство не могло отправить более 4000 человек, так как остальные войска были необходимы для усмирения внутренних волнений. Находившийся в Хорасане старший сын Баба-хана, будучи недоволен тем, что отец утвердил наследником престола Аббас-Мирзу – одного из младших своих сыновей, – взволновал народ и стал во главе восстания. Разглашая всюду, что Баба-хан нарушает священные законы, издревле чтимые персиянами, он требовал, чтобы отец признал его наследником престола, и угрожал в противном случае отстаивать свои права силой[275].

Озабоченный внутренними волнениями, тегеранский двор затягивал мирные переговоры, с тем чтобы, пользуясь временем, привести дела свои в порядок, а между тем наступала весна и приближалось время, удобное для наездов персидской конницы. Посланные персидского правительства явились уже среди лезгин и в мусульманских провинциях, с приглашением поднять оружие против русских. Бакинцы – почти все тайные сторонники Персии – под видом торговли развозили воззвания, а жители Сальян приготовляли лодки для переправы персиян через реку Куру[276].

В предупреждение возможного вторжения неприятеля в наши границы граф Гудович вытребовал с линии Борисоглебский драгунский полк и расположил действующие войска лагерем в трех главных пунктах: у Саганлуга, в двенадцати верстах от Тифлиса[277]; в Карабаге, у разоренной крепости Берды[278], и в Памбаках, при селении Амамлах[279], где соединялись дороги из Карса и Эривани. Сосредоточение русских войск одинаково страшило как персиян, так и турок. Назначенный вместо Юсуф-паши начальником всех войск в Азиатской Турции, Осман-паша не мог скрыть своего беспокойства перед русским посланным, доставившим ему письмо графа Гудовича.

– Почему Памбакская провинция усилена войсками? – спрашивал он прибывшего и интересовался узнать, сколько войск в Памбаках и Шурагели.

Персияне смущались еще более. Предполагая, что граф Гудович намерен нечаянным нападением овладеть Эриванью, они укрепляли город на скорую руку: в крепостные рвы впускали воду, заготовляли провиант и запретили вывоз соли в русские владения. Собрав толпу вооруженных и расположившись с ней лагерем на Абаране, Хусейн-хан Эриванский уверял, что сделал это единственно для перемены воздуха, и распускал слух, что в самом непродолжительном времени прибудет к нему на помощь 12 000 человек из отряда Аббас-Мирзы. Последний отправил в Тифлис своего посланного, под предлогом удовлетворения требований графа Гудовича за разграбление некоторых селений в Карабагском владении, но на самом деле чтобы определить окончательно те условия, на которых Россия желает установить мир с Персией и разузнать, нельзя ли рассчитывать на какую-либо уступку в требованиях главнокомандующего.

Воспользовавшись вновь высказанным желанием прекратить вражду, граф Гудович задержал персидского посланного и отправил подполковника барона Вреде с письмами к Аббас-Мирзе, мирзе Безюрку и первому визирю Баба-хана, Мирза-Шефи. Вместе с тем он писал и генералу Гардану, что, как посол союзной с Россией державы, он, конечно, не станет действовать против интересов России, разубедит тегеранский двор в тех ожиданиях, которые он основывал на прежних обещаниях Франции, и даст почувствовать Баба-хану, что, при теперешнем союзе России с Францией, обещания эти не могут быть исполнены. От персидского же правительства главнокомандующий требовал, чтобы оно дало окончательный ответ: желает или нет заключить сначала перемирие, а потом приступить к переговорам о мире.

«В основание мирных соглашений, – писал граф Гудович, – должна быть положена уступка России земель по рекам Куре, Араксу и Арпачаю, текущему от Шурагели и впадающему в Араке. Опытами всех веков дознано, – прибавлял главнокомандующий, – что большие реки, Всевышним Провидением определенные быть чертой между великими державами, составляют вернейший способ избегать пограничных, хотя маловажных распрей, но могущих мало-помалу произвести взаимное охлаждение. Почему, в сем уважении, нельзя положить приличнейших границ между Россией и Персией, как реки Кура, Араке и Арпачай. Вот настоящее основание, на котором должен быть утвержден мир, и оно составляет главное требование России».

Предлагая прислать уполномоченных для переговоров, русское правительство старалось убедить тегеранский двор, что уступка, требуемая Россией, не может быть ни тягостной, ни унизительной для Персии, потому что владения, лежащие по левую сторону рек Куры и Аракса, давно не состоят под властью Персии, за исключением ханств Эриванского и Нахичеванского, которые в совокупности приносят не более 100 000 рублей годового дохода. Доход этот должен считаться ничтожным в сравнении с теми расходами, которые употребляются персидским правительством на военные потребности. Заключив мир, Персия не будет нуждаться в подобных расходах и, сверх того, приобретет многие выгоды. Она достигнет восстановления упадшей торговли и признания Баба-хана в шахском достоинстве; тегеранский двор получит возможность поддерживать внутреннее спокойствие страны и предупредить волнение при перемене правительства, в случае смерти Баба-хана и вступления на престол его наследника, Аббас-Мирзы.

«Утверждение власти родителя вашего в Персии, – писал граф Гудович Аббас-Мирзе, – сопряжено с особыми для вас преимуществами. Неоспоримо то, что личные достоинства ваши, благоразумие и опытность дают вам право на наследство после родителя вашего, но известно, что есть еще ближайший наследник, по праву своего старшинства, который, при первом открывшемся ему удобном случае, может паче чаяния покуситься на отыскание своего права к наследству. Когда же прочно утверждена будет власть вашего родителя в Персии, по восстановлении мира с Россией, в то время, при сильном подкреплении сей великой державы, поддержано может быть и право ваше как законного наследника после родителя вашего…

Нет ни одной державы, как из европейских, так и азиатских, которая бы в отношениях дружественных или неприязненных могла бы иметь большее влияние на Персию как Россия, по смежности своей с персидскими владениями и по могуществу своему. Французская империя, заключенным миром со Всероссийской империей, находится теперь с ней в тесном дружественном союзе, и потому все действия ее не могут уже теперь идти во вред России. Если со стороны Французской империи, во время продолжавшейся войны с Россией, и были сделаны какие-либо обещания Персии, кои относились по тогдашнему времени ко вреду России, то ваше высочество, как опытный и благоразумный муж, сами можете видеть, что при теперешнем союзном и дружеском расположении обеих сих великих держав обещания такие не могут быть исполнены.

Следовательно, взяв положение нынешних владений великого Государя Всероссийского в краю здешнем и рассмотрев положение других европейских держав, нельзя не приметить, что Россия, во всех отношениях, должна иметь важнейшее против других держав влияние на Персию. Англичане, по запутанности дел своих, восстановив против себя почти всю Европу, в теперешнем своем положении, кроме пышных обещаний, кои ими никогда не могут быть исполнены, никакой пользы не принесут для Персии. А турки, коих Персия, как уже всем известно, почитала злейшими своими неприятелями, никогда не могут быть верными ей союзниками. Итак, приязненное или неприязненное расположение России будет всегда наиболее чувствительно для Персии» От 25 марта 1808 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 831..

Тегеранский двор не разделял этих убеждений и все еще надеялся на содействие Наполеона.

Только что прибывший в Персию представитель Франции вел себя двулично и, при помощи интриг, старался скорее поссорить, чем сблизить договаривающихся. Правда, с прибытием в Тегеран подполковника Вреде генерал Гардан старался выставить себя сторонником России и человеком, искренно желающим, чтобы цель приезда русского посланного увенчалась успехом. Гардан выхлопотал барону Вреде две аудиенции у Баба-хана, но эти хлопоты были им предприняты с единственной целью отвлечь внимание нашего правительства от действительных его поступков и сетей, которыми Франция старалась опутать тегеранский двор. Для выгод Франции и имея обширные виды на Персию, тюильрийский двор старался внушить, что при посредстве и содействии Наполеона Персия может рассчитывать на уменьшение требований России и, при заключении мирных условий, избежать территориальной уступки. Поэтому обе аудиенции Вреде у Баба-хана не имели никакого значения. Побранив князя Цицианова, которому приписывал причину и начало неприязненных действий, Баба-Хан спросил Вреде, с кем теперь воюет Россия.

– Победоносным оружием его императорского величества, – отвечал он, – покорена теперь вся Шведская Финляндия.

– А каковы вы с англичанами?

– В неприязни.

– Это хорошо, – заметил властитель Персии, – они и мои неприятели.

Этим и окончились аудиенции[280].

Тайно поддерживаемый Францией и надеясь на обещания Наполеона, тегеранский двор удерживался от окончательного заключения мирных условий, не соглашался ни на какую уступку, и граф Гудович получил от Аббас-Мирзы ответ, совершенно не соответствовавший желанию русского правительства.

«Я получил письмо вашего сиятельства, – писал наследник персидского престола, – через вашего посланного, подполковника Вреде. Вы пишете, что реки Кура, Араке и Арпачай составляют прямую линию, созданную всеведущим Богом для определения границ между двумя державами. Вашему сиятельству небезызвестно, что многие воды в окрестности Моздока составляли границу между Персией и Россией и что они также прямой линией разделяли владения двух держав. Еще вы пишете, что Персия от оспариваемых владений никакой пользы не извлекала, следовательно, пожертвовать этими маловажными частями государства, имея в виду важнейшую пользу от дружбы с Россией, не должно составлять большего затруднения. На это я отвечаю, что и Россия от оспариваемых владений пользы не имеет. В таком случае, по здравому рассудку явствует, что бесполезным владениям лучше быть в руках старого владетеля, чем в руках похитителя…

Вы, по своему мнению, поставляете мне на вид, что Франция, вступившая теперь с Россией в дружбу, не исполнит данных нам прежде обещаний, но это не может служить уроном нашего правительства, и это не обяжет нас отказаться от покровительства нашим владениям и не выказывать энергии и мужества в этом отношении. Наше правительство, со дня заключения дружбы с Францией, никогда не имело случая обвинить ее в нарушении обета и убеждено, что если Франция действительно была бы шатка в своих обещаниях, то Россия, отличающаяся дальновидностью и прозорливостью, не доверилась бы ее дружбе, после столь продолжительной вражды. В этих мыслях, после приезда вашего посланного, барона Вреде, решение всех ваших вопросов наш двор предоставил французскому правительству, а вместе с тем предписал нашему чрезвычайному посланнику, Аскер-хану, пребывающему во Франции, чтобы он, по совету его величества императора французов, вступил в переговоры с графом Толстым, русским министром в Париже, и заключил с ним трактат дружбы Персии, Франции и России»[281].

Аббас-Мирза, по совету Гардана, предлагал заключить перемирие на год, но граф Гудович не соглашался и требовал скорейшего заключения мира. Мирза-Шефи, визирь Баба-хана, писал, что мир может быть заключен, но не иначе как под условием, чтобы каждая из двух держав владела своим древним достоянием. Сам Гардан, отвечая на письмо графа Гудовича, уверял его, что употребляет все усилия, чтобы сделать угодное русскому правительству, но что труды его, в этом отношении, парализуются крайней подозрительностью и недоверчивостью персиян. По мнению французского министра, самым лучшим средством к уничтожению недоверчивости и недоразумений было бы перенесение мирных переговоров в Париж. Искавший главенства во всем, император Наполеон желал принять опеку над Персией и непосредственное участие в переговорах наших с этой державой, но русское правительство не могло допустить подобного вмешательства, и император Александр не изъявил согласия на предложение французского министра. «Сколько ни уверен я в дружественных расположениях сего государя (Наполеона), – писал император графу Гудовичу, – не могу согласиться на перенесение мирной негоциации в Париж, по причине отдаления сего места от персидских границ»[282]. Главнокомандующему поручено объявить тегеранскому двору, что удовлетворение его желаний послужит только еще к более медленному восстановлению мирных отношений и потому не может быть допущено русским правительством. В случае упорства персиян и отказа прислать уполномоченных графу Гудовичу разрешено было действовать по своему усмотрению, и если признает полезным, то открыть военные действия.

Отправив письма Аббас-Мирзе и министерству, с объявлением последней воли императора Александра, главнокомандующий требовал, чтобы уполномоченные с обеих сторон были назначены безотлагательно, и объявлял, что в противном случае будет считать мирные сношения наши с тегеранским двором окончательно прерванными. Вместе с тем, чтобы принудить персиян дать скорейший и решительный ответ, граф Гудович оставил лагерь у Саганлуга и перешел в Памбаки, ближе к персидским границам.

Хотя известие о том, что император Александр не изъявил согласия на перенесение мирных переговоров в Париж, крайне опечалило тегеранский двор, но, ободряемый французским посольством, Баба-хан все-таки не соглашался прислать полномочных в Тифлис. По обыкновению, он не давал никакого ответа, и тогда граф Гудович решился, перейдя границу, открыть одновременно военные действия в ханствах Эриванском и Нахичеванском. Он приказал находившемуся в Карабаге с отрядом генералу Небольсину двинуться прямой дорогой к Нахичевани и стараться овладеть городом в то время, когда сам граф Гудович, с главными силами, подойдет к Эривани. Занятие Нахичевани имело целью лишить персиян возможности подать помощь Эривани.

Чтобы ввести неприятеля в заблуждение относительно направления действий, главнокомандующий запретил пропускать персидские караваны в наши границы, приказал приезжающих из Персии курьеров останавливать на передовых постах, так чтобы они не могли видеть нашего лагеря, и препровождать их в главную квартиру только в таком случае, если бы прислан был от Аббас-Мирзы сам мирза Безюрк или какой-либо важный чиновник. Наступившая осень и отсутствие подножного корма, как единственного средства продовольствия, лишали персиян возможности собрать значительное число войск, состоявших преимущественно из кавалерии. Главнокомандующий надеялся, что неожиданным движением и в такое позднее время года он скорее всего принудит персидское правительство согласиться на решительные предложения, ему сделанные.

Выступив в поход с отрядом, состоявшим из 240 человек офицеров и 7506 человек нижних чинов[283], граф Гудович 25 сентября остановился при разоренной деревне Памбе. На следующий день он вступил в эриванские пределы и дошел до селения Абарани, где замечена была неприятельская партия в 500 человек, тотчас же удалившаяся. Стоявший у Абарани с 4000 конницы Хусейн-хан Эриванский, по получении известия о движении русских, занял высоты у деревни Аштарак, но был 29 сентября оттеснен к Эчмиадзину. Преследуя его, граф Гудович подошел также к Эчмиадзинскому монастырю, где и был встречен духовенством. Хусейн-хан отступал по дороге к Эривани, жег все деревни, поля, хлеб, фураж и уводил с собой жителей. В Эривани, при содействии французских офицеров, производилась усиленная деятельность по крепостным работам: контрэскарп и ров одевали камнем, устраивали фугасы, очищали сады и свозили в крепость бревна и камни, чтобы, в случае штурма, спускать их со стен на атакующих. Большая часть жителей, преимущественно армян, переселена за реку Аркас, а в крепости и окрестных деревнях оставлены только самые надежные. Аббас-Мирза стоял в Хое, с намерением, в случае надобности, подать помощь Эривани. Войск у него было немного, но персидский принц заготовлял значительное число палаток и переговаривался с Осман-пашой, сераскиром Эрзерумским, о совокупном действии против русских.

Между тем граф Гудович, простояв у Эчмиадзина двое суток, оставил в монастыре обоз и больных, под прикрытием 180 человек пехоты при двух орудиях, а сам с остальными войсками двинулся далее. Переправившись в шести верстах от Эривани через быструю и каменистую речку Зангу, он 3 октября остановился лагерем в виду города и в трех верстах от него. Отсюда главнокомандующий отправил в Эривань прокламацию, в которой, предлагая сдать крепость без кровопролития и тем избавить от смерти жен и детей, обещал дать свободу гарнизону и ручался за безопасность каждого, как личную, так и имущественную.

«Жители Эривани! – прибавлял он. – Вы не берите в пример прежней неудачной блокады крепости Эриванской. Тогда были одни обстоятельства, а теперь совсем другие. Тогда предводительствовал войсками князь Цицианов – из молодых генералов, не столько еще опытный в военном искусстве, а теперь я имею счастье командовать здесь победоносными войсками моего великого и всемилостивейшего государя императора, водив уже более тридцати лет сильные российские армии. Притом же в прежнюю блокаду Эривани было несравненно меньше войска, а теперь я столько имею здесь оного, что не только могу истребить крепость, но и пройти всю Персию.

За всем тем, щадя кровь человеческую, я еще призываю вас размыслить о предстоящем вам неминуемом бедствии, если вы будете упорствовать, и о том спокойном обладании каждым своею собственностью и имуществом, также уверенностью в своей жизни и безопасности, когда покоритесь и сдадите крепость добровольно. Избирайте то или другое! – Я отдаю сие на вашу волю. Только решайтесь скорее, пока есть еще время. Не надейтесь, впрочем, жители Эривани, ни на какой секурс, ибо крепость ниоткуда оного не получит. Я имею столько войска, что, обложив крепость, выйду в поле с другой частью победоносных войск против всякого секурса и рассею оный. Итак, все ваше спокойствие и целость зависит теперь только от скорейшей решимости на сдачу города. Ответ жду завтрашнего утра»[284].

Никто не отвечал на заявленное требование, и сам эриванский хан, оставив в крепости до 2000 человек регулярной пехоты, под начальством Хасан-хана, ушел из города. Хусейн-Кули-хан удалился за речку Гарни-Чай, в селение Верды, с намерением, разъезжая по высотам, окружающим крепость, наблюдать за движениями графа Гудовича и беспокоить наши войска. Для преследования Хусейн-Кули-хана был отправлен 4 октября генерал-майор Портнягин с тремя батальонами[285], четырьмя эскадронами[286] и тремястами линейными казаками. Портнягин не настиг хана и узнал от жителей, что Хусейн бежал за Араке и далее по горам к Нахичевани. Вернув в лагерь отряд генерала Портнягина, главнокомандующий разослал ко всем жителям ханства прокламации, в которых просил оставаться в своих селениях, а бежавших возвратиться в свои дома и обратить внимание на то, что везде, где ни проходили русские войска, туземное население было сохранено от разграбления и повсюду ему оказано было покровительство и защита.

«Итак, по сему, – писал граф Гудович, – вы можете судить, что я отнюдь не следую жестоким правилам Хусейн-Кули-хана, противным самому человечеству, в том, что он, видя слабость свою против столь сильной армии, увлек вас и ваши семейства за реку Араке из мест, где погребены ваши предки, отцы и дети, зажег ваши жилища и предал огню все богатство поселян, то есть хлеб; разорил до основания целые селения, доставлявшие спокойную жизнь как поселянам, так помещикам; я же, имея с собой столько войск, что мог бы пройти всю Персию, хотя и имею все средства произвести подобные жестокости, но отвращаюсь от оных, руководствуясь правилами человечества и следуя неизреченному человеколюбию моего великого и всемилостивейшего государя императора, жалеющего пролития крови даже и неприятелей России»[287].

– Руководствуясь этими правилами, – говорил граф Гудович приходившим к нему жителям, – я стеснил совершенно гарнизон Эривани и не беру крепости только потому, чтобы не пострадали невинные.

После трехдневного бездействия в виду крепости главнокомандующий 7 октября приказал полковнику Симоновичу взять по одному батальону Кавказского, Тифлисского, 9-го и 15-го егерского полков, обойти по грузинской дороге крепость и занять предместия, а батальону Херсонского полка занять в то же время сады, прилегавшие в крепости[288].

С рассветом 8-го числа неприятель, не замечая движения полковника Симоновича, вступившего уже в ущелье, увидел перед собой батальон Херсонского гренадерского полка, под начальством майора Бухвостова. Полагая, что батальон этот один послан для действия против крепости, персияне заняли ближайший бугор и обратили все свои силы против наступавших. Бухвостов принужден был остановиться вне выстрелов и выждать прибытия сначала 60 егерей 15-го егерского полка, части линейных казаков и грузинской конницы, а потом и батальона Кавказского полка. Сбитый с бугра, неприятель бежал в крепость, и сады были заняты в то время, когда отправленный с Саратовским батальоном майор Борщов, пройдя вверх по реке Занге и по левому ее берегу, занял курган Муханат, лежавший близ крепости. На кургане была тотчас же начата постройка батареи для двух мортир.

На следующее утро полковник Симонович, без большой потери, занял караван-сарай, мечеть и другие пункты предназначенной ему позиции в предместье. Он протянул свою цепь за р. Зангу, заложил батарею и сделал распоряжение к постройке моста через реку. Таким образом, Эриванская крепость была блокирована со всех сторон и построены две батареи: одна – со стороны мечети, другая – на кургане. Граф Гудович с остальными войсками стоял в виду крепости; Хусейн-Кули-хан находился за Гарни-Чаем и то показывался со своей кавалерией и беспокоил наших фуражиров, то снова скрывался в Ведисском ущелье.

Для прогнания его за Араке был сформирован отряд из 200 человек 15-го егерского полка, четырех эскадронов нарвских драгунов и 200 линейных казаков, под начальством подполковника Подлуцкого. Присоединив к этому отряду 700 человек татарской конницы, под начальством генерал-майора князя Орбелиани, граф Гудович поручил им сделать нечаянное нападение на Хусейн-Кули-хана, зная, что без этого он будет уклоняться от встречи. Эриванский хан, избегая боя, при первой атаке бежал за Араке, оставив в наших руках свою канцелярию, все вьюки и багаж.

«Весь его лагерь, – доносил подполковник Подлуцкий[289], – и собственный его экипаж, катеров до 50 с вьюками в добычу досталось грузинским, шамшадильским, борчалинским и российским войскам, кои ныне все тяжело обвьючены. У казаков добычи нет никакой, потому что за ними драгунские фуктели вслед летели».

Полагая, что удаление Хусейн-хана за Араке будет иметь влияние на деятельность Эриванского гарнизона, главнокомандующий вторично требовал сдачи крепости.

«Не получив ответа, – писал он, – не только в определенный мной срок, но и до сих пор, т. е. целые полмесяца, я принял сие за явный знак несогласия на сдачу крепости, почему и устроил все то, что послужит к конечному истреблению сего города. За всем тем, я еще от сего удерживаюсь единственно в чаянии, что вы и народ эриванский размыслите о тех снисходительных и человеколюбивых предложениях, кои я сделал вам именем моего великого государя императора, когда добровольно будет сдана крепость, и не доведете до того, чтобы напрасно пролилась кровь человеческая и вся крепость погибла.

Вы, почтенный комендант, конечно, уже знаете и сами видите, сколь многочисленную я имею армию при сильной артиллерии; известно также вам должно быть и то, что Хусейн-Кули-хан Эриванский с его конницею, посланным от меня особым отрядом войск прогнан далеко за Араке, причем множество побито персиян, взята вся канцелярия Хусейн-Кули-хана и много пленных, также отбито 600 вьюков, 60 катеров и лошадь самого хана, каковая победа одержана вчерашнего числа. Наконец, нельзя статься, чтобы вы также не знали и о весьма худом положении Персии»[290].

Граф Гудович писал, что Нахичевань занята уже русскими войсками и потому Эриванской крепости не остается ничего более, как сдаться. В этом последнем случае главнокомандующий обещал утвердить коменданта ханом Эриванским, со всеми правами, преимуществами и почестями, приличными такому званию.

«Относительно добровольной сдачи вам крепости, – писал в ответ Хасан, – и того, что во взаимность оной дадите мне Эриванское ханство, то известно, что распорядители делами эриванскими суть подданные моего великого государя персидского. Если поступок такой может быть похвален, то и я имею от великого моего государя волю на то, что если вы согласитесь служить персидскому государю, то во взаимство получите ханство Эриванское, Тавризское и еще много чего»[291].

Упорство коменданта объяснялось известием, что в помощь хану Эриванскому прибыл Фарадж-Улаххан с 3500 человек кавалерии. Соединившись вместе, персияне думали или пробраться в крепость, или беспокоить осаждающих. Для воспрепятствования тому и другому главнокомандующий поручил генерал-майору Портнягину взять батальон Кавказского гренадерского полка, сто человек егерей 9-го и 15-го егерских полков, 50 донских казаков и, приняв общее начальство над отрядами подполковника Подлуцкого и генерал-майора князя Орбелиани, рассеять персиян.

Портнягин не нашел неприятеля на нашей стороне Аракса. Посадив егерей на лошадей вместе с драгунами, Портнягин 24 октября переправился через Араке с двумя эскадронами драгун, со всеми казаками, татарской и грузинской конницею; остальной отряд он отправил вниз по реке с той целью, чтобы вредить неприятелю, если бы он вздумал следовать вдоль противоположного берега. После незначительной перестрелки, персияне отступили за речку Кара-Су, по тонкости которой Портнягин не мог преследовать отступивших. Переправившись обратно через Араке, он расположился у селения Шады, где и оставался для наблюдения за движением Хусейн-Кули-хана и для воспрепятствования ему пробиться в крепость.

Донося главнокомандующему о результате своих действий, Портнягин присовокупил, что, по полученным от пленных известиям, генерал-майор Небольсин, со своим отрядом, приближается к Нахичевани и через несколько дней будет в виду города.

Беспрерывные дожди и трудный поход через снеговые горы задержали Небольсина настолько, что он не успел подойти к Нахичевани в то время, когда главные силы явились у Эривани. Со дня выступления из Карабага Небольсин не встречал неприятеля и, только подходя к Нахичевани, в 18 верстах от города, при деревне Кара-Баба, был атакован Аббас-Мирзой, в распоряжении которого находилось: 3000 пехоты, 12 000 конницы, 12 орудий и 60 фальконетов. Хотя в отряде Небольсина было только 78 офицеров и 3052 человека нижних чинов с 9 орудиями[292], тем не менее персияне были разбиты.

Нападение многочисленного неприятеля на отряд, в котором находились полковники Лисаневич и Котляревский, было неопасно. Аббас-Мирза потерпел поражение и принужден был отступить к Нахичевани, и притом с такой поспешностью, что оставил на дороге всех своих раненых. Преследуя неприятеля, Небольсин 1 ноября также подошел к Нахичевани и при содействии сына хана, Ших-Али-бека, в тот же день занял город.

Получив донесение о занятии Нахичевани, граф Гудович поручил Небольсину объявить жителям, что не только город, но и вся область должна поступить на вечные времена в подданство русского императора. Главнокомандующий просил старшин, духовенство и народ, как новых подданных и соотечественников, – безбоязненно и с полной уверенностью в своей безопасности» возвратиться в свои жилища, сохранить верность России и прервать всякие сношения с неприятелями России.

В Нахичевани все было покойно, и жители возвратились в свои селения. Ших-Али-бек, дравшийся с персиянами в рядах русских при селении Кара-баба, хлопотал теперь о доставлении нашим войскам провианта и всего необходимого[293]. Граф Гудович ставил его в пример и предлагал коменданту Эриванской крепости поступить точно так же. Хасан-хан отвечал отказом, хотя и сознавал, что с каждым лишним днем осады положение его гарнизона и жителей, запертых в городе, становилось все более и более затруднительным.

Осаждающие успели отвести воду со стороны Темир-Була-ка и спустить ее в поле. Имея внутри крепости только один небольшой и притом дурной источник воды, персияне принуждены были со значительной потерею, под огнем нашей артиллерии и стрелков, добывать воду из реки Занги, спускаясь для того по обрывистому и каменистому берегу. Устроенные в двух местах бреш-батареи успели сбить две неприятельские башни и заставить умолкнуть бывшие на них орудия; в некоторых местах стены были сделаны повреждения, но гарнизон все-таки не сдавался, надеясь на силу своих укреплений. В последнее время, при содействии французских офицеров, Эривань действительно была весьма хорошо укреплена, имела гласис, а за ним ров и две стены, снабженные артиллерией[294].

При первом известии о приближении графа Гудовича к границам Эриванского ханства генерал Гардан отправил своих офицеров для осмотра крепости и приведения ее в лучшее оборонительное положение. Он же уверял Баба-хана, что Франция, будучи в состоянии сделать все, что захочет, конечно, не допустит, чтобы Россия сохранила свои приобретения. Вообще, французская миссия в Персии вредила теперь нашему правительству гораздо более, чем тогда, когда между Россией и

Францией существовали враждебные отношения. Гардан уверял тегеранский двор, что так как «высокославная империя персидская и великолепная и знаменитая империя французская соединены между собой и нет между ними никакого различия»[295], то он употребит все усилия, чтобы мир с Россией был заключен с выгодой для Персии. Баба-хан безусловно верил подобным внушениям, не уступал никаким просьбам, не слушал ничьих советов. Наследник был точно такого же мнения, и его первый министр, мирза Безюрк, просил личного свидания с графом Гудовичем, присовокупляя, что для содействия в примирении двух держав Гардан назначил своего секретаря посольства, г. Лежара, для отправления в русский лагерь. По словам Безюрка, отправление это могло состояться только тогда, когда граф Гудович уведомит, что поручение, данное Лежару, будет соглашено с пользой обеих держав, и Россия не станет настаивать на исключительном удовлетворении своих требований. Поручению Лежара персияне придавали большое значение; они полагали, что поездка его в русский лагерь увенчается полным успехом и что дело будет улажено непременно.

Посланный мирза Безюрка доставил главнокомандующему письмо Хусейн-Кули-хана, который писал, что находится в Девалу и что хотя к нему прибыли новые войска, но он прекращает военные действия на три дня, так как получил о том повеление Аббас-Мирзы, желающего вступить в мирные переговоры[296].

«В сообщении вашем о прибытии к вам нового войска я не имел никакой надобности, – отвечал главнокомандующий эриванскому хану. – Что касается до прекращения вами военных действий на три дня, то на сие не имею я вам ничего отвечать, потому что о делах, до положения Персии касающихся, я никогда с вами не трактовал, а сношусь только по сему предмету со знаменитым наследником Персии и прочими персидскими министрами. Впрочем, я вас видел у Аштарака, видел у Эчми-адзина; также слышал, что вы были на Гарничае, откуда отретировались за Араке. Теперь же, по письму вашему, знаю, что находитесь в Девалу с войсками, а дальше увидим, что будет и что случится»[297].

Мирзе Безюрку граф Гудович писал, что благополучное окончание дел с Персией зависит от нее самой; что он не может изменить своих требований и оснований для заключения мира, и, если Персия согласится на уступку земель по рекам Кура и Араке, которые почти уже и заняты русскими войсками, тогда он готов иметь с ним личное свидание[298]. Что же касается до приезда г. Лежара в русский лагерь, то главнокомандующий предоставлял на волю персидского правительства, присылать его или нет, и притом высказывал уверенность, что Лежар, как секретарь посольства державы, дружественной с Россией, не станет действовать против интересов последней.

Ожидания гр. Гудовича не оправдались, и последующие обстоятельства показали, что генерал Гардай склонялся исключительно на сторону одной только Персии. Прибыв в главную квартиру, Лежар привез с собой письма от Аббас-Мирзы, мирзы Безюрка, Мирза-Шефи и генерала Гардана. Последний писал, что граф Гудович в своих требованиях не обращает внимания на союз, существующий между Францией и Персией, и потому он считает необходимым, до доверенных объяснений, отправить к главнокомандующему своего секретаря, сообщения которого и просит принять, как его собственные слова. На вопрос, зачем он приехал, Лежар отвечал, что уполномочен от своего министра и персидского правительства просить главнокомандующего, чтобы он остановил военные действия и вышел с войсками из Эриванской области.

– Французское посольство, – отвечал граф Гудович, – должно быть известно о постоянных двухлетних требованиях России относительно определения границ, которыми я овладел уже силой оружия, за исключением одной эриванской. Следовательно, приобретя оружием те места, которые должны составлять границу с Персией, могу ли я их оставить? От французского в Персии посольства, как от двора, дружественного и союзного с Россией, я скорее ожидал содействия пользам России, нежели старания о выгодах Персии.

– Трактатом, заключенным между Францией и Персию, – отвечал Лежар, – Французская империя обязана соблюдать целость и неприкосновенность персидских провинций.

– Такая гарантия, – ответил граф Гудович, – могла иметь место, когда Франция и Россия находились в войне между собой, но разве и теперь Франция намерена поддерживать прежние свои обещания?

– Мы не имеем от своего правительства никаких других наставлений, – отвечал уклончиво г. Лежар.

– Но я уверен, что император Наполеон скорее предпочтет союз и дружбу с Россией, нежели захочет, во вред оной, доставить прежде обещанные выгоды Персии.

Лежар уклонился от прямого ответа на замечание, высказанное главнокомандующим.

– Мне поручено от генерала Гардана, – сказал он, – протестовать, если вы будете продолжать военные действия в Эриванской области.

– Генералу Гардану известно, что я действую не сам собой, а по воле моего государя. Протестовать он может, но тогда должен протестовать не против меня, а против русского правительства.

Лежар просил дать ему время до утра обдумать свое положение и на следующий день объявил, что подобный протест не может иметь места и что он его не подаст.

«Тут же, – доносил граф Гудович, – между прочими разговорами, где уже переменился тон его речей со мною, он почти сам признался, что со стороны его министра, генерала Гардана, были сделаны ошибки в поведении относительно дел, между Россией и Персией продолжающихся, и что, конечно, ему не должно бы было мешаться в такие дела».

Видя неуступчивость главнокомандующего, Лежар сам вызвался написать эриванскому коменданту, что он, встретив со стороны русских решительное несогласие оставить военные действия и выйти из эриванских владений, не может более действовать в пользу осажденных.

Письмо Лежара было отправлено в Эривань вместе с прокламацией графа Гудовича. Уведомляя коменданта о прогнании за Араке Хусейн-Кули-хана, вместе с прибывшими к нему подкреплениями, главнокомандующий писал, что осажденным неоткуда ждать помощи и потому самый лучший исход сдать крепость.

«Виноваты были бы вы, – писал граф Гудович, – ежели бы вы сдали крепость, не защищая оной, но вы оную крепость довольно защищаете, видя в стенах проломы и несколько подбитых пушек. Виноваты бы вы были, ежели бы, ожидая скорого секурса и, не дождавшись, сдали оную… Ваше высокостепенство сделавши все по вашей должности, виноваты будете как комендант крепости, ежели вы, не внимая гласу человеколюбия, допустите оную брать штурмом, с крайним кровопролитием к пагубе народа, и притом, что и мир уже тогда на границах Аракса положен быть не может, чем и еще удалите мир, желаемый Персией, и сделаете вред могущественному владетелю вашему.

Объяснивши все откровенно и справедливо, ожидаю завтра поутру, при восходе солнца, а не далее, краткого ответа: сдаете ли вы крепость или нет?»[299]

Ни это требование, ни письмо Лежара не оказали своего действия и, как следовало ожидать, граф Гудович получил отказ сдать крепость.

«Я получил письмо вашего сиятельства, – отвечал Хасан-хан, – в котором вы предлагаете мне уступить вам крепость Эривань, сообщив мне, что вы разбили нашу армию и прогнали за Араке. Да будет вам известно, что мы, вступив в эту крепость, закрыли глаза от надежды на помощь со стороны своей армии, а существование и несуществование ее сочли одинаковыми, – следовательно, мы не ожидаем ее, пусть она удалится куда угодно. По милости Аллаха, мы не имеем нужды в ее содействии. Также пишете вы, что от действия ваших пушек будто некоторые крепостные башни разрушены и некоторые наши пушки, помещавшиеся на них, опрокинуты. Мы готовы даже вне крепости, в чистом поле, также действовать против вас, ибо внутри крепости защищаться и действовать против вас не составляет большой важности. Всякий может обороняться внутри крепости и быть свидетелем того же последствия, которое постигло вас при осаде Ахалкалак.

Еще вы уверяете, что силою и штурмом покорите крепость. Очевидно, что, когда дело дойдет до приступа, конец будет совершенно удовлетворительный. Во всяком случае, да будет вам ведомо, что гарнизон этой крепости уже решился на самоотвержение и ожидает предопределения Аллаха.

Вы поставляете мне еще на вид, что в ответных письмах к Мирза-Шефи и мирзе Безюрку вы отвечали, что имеете повеление от своего падишаха покорить крепость Эривань, но мы также имеем повеление от своего падишаха защищать ее. Следовательно, ожидайте ответа от названных лиц».

При этом графу Гудовичу было передано, что гарнизон скорее ляжет весь на месте, чем положит оружие.

– Весь гарнизон, – говорил эриванский чиновник, – состоит из отборных стрелков, взятых из отдаленных внутренних провинций, где остались их жены и дети под присмотром, как заложники. Для них лучше умереть одним, чем подвергать тому же и свои семейства, которых погибель неизбежна, если осажденные не будут защищать крепости.

Позднее время года не дозволяло главнокомандующему оставлять войска в лагере, а между тем осада Эривани тянулась, хотя крепость была ослаблена в значительной степени. Предместье и садовые стенки дозволили обложить Эривань в некоторых местах на весьма близком расстоянии: ближе ружейного выстрела. На эспланаде были устроены две бреш-батареи, из которых одна в 70, а другая в 60 только саженях от наружной крепостной стены. Выстрелами последней батареи был сделан большой пролом в наружной стене, а во второй, внутренней, сбита вся оборона. Крепость была отрезана от всякой помощи, и эриванский хан, вместе с прибывшими к нему подкреплениями, был прогнан за Араке и не мог оказать никакого содействия гарнизону. При таких-то условиях граф Гудович решился штурмовать крепость и потерпел неудачу.

Для атаки были составлены четыре действующие колонны и пятая резервная.

Первая колонна, при которой находился и начальник дивизии, генерал-лейтенант барон Розен, была под начальством полковника Симоновича и состояла из 1100 человек[300]; вторая – под начальством майора Новицкого, из 508 человек[301]; третья – под начальством капитана Челищева, из 732 человек[302]; четвертая – под начальством майора Борщова, из 645 человек[303]; остальные войска находились в резерве[304].

Первая колонна должна была наступать против бреш-батареи; вторая – против крепостного угла, образуемого пересечением северного и восточного фасов; третья – против полуденного фаса, а четвертая, переправившись через реку Зангу, ниже садов, атаковать большую угловую башню.

При наступлении приказано колоннам идти как можно поспешнее, ставить лестницы и «под жестоким штрафом» запрещено стрелять прежде, чем взлезут на стену. «Взлезши на стену, – сказано в диспозиции, – стрелять по неприятелю, ибо тогда равный бой, но покуда на банкете не соберется довольное число, вниз на штыки с банкета не сходить». Войскам запрещено убивать жен, детей и в особенности христиан и не кидаться на грабеж, пока неприятель не будет истреблен окончательно.

В пять часов утра 17 ноября был подан условный сигнал тремя выстрелами, и атака началась. Заметив движение наших войск, неприятель бросил несколько светящих ядер и, осветив ими местность как днем, открыл сильный огонь, как ружейный, так и артиллерийский. Персияне дрались отчаянно, и по всем приемам их видно было, что совет и наставления французских офицеров не остались бесследными. Первая колонна, шедшая к пролому, сделанному бреш-батареею, была остановлена во рву разрывами бомб, бросаемых неприятелем в значительном числе. Ведший эту колонну полковник Симонович, при самом начале атаки, был тяжело ранен; заступивший его место майор Вылазков – тоже.

Во второй колонне люди хотя и успели взобраться на стену, но, не поддержанные остальными, были отбиты, и начальник колонны, майор Новицкий, был тяжело ранен; принявший после него команду, по собственному желанию, подполковник Борисоглебского драгунского полка Булгаков был также ранен и вскоре умер. Несмотря на то, некоторые офицеры с гренадерами ворвались в город и дрались с неприятелем. Персияне окружили их со всех сторон и принудили отступить, так как резерв этой колонны, посланный на подкрепление, был встречен во рву сильными картечными выстрелами и не мог взобраться на стену. В третьей колонне приставленные в стенке лестницы, несмотря на свою пятисаженную длину, оказались короткими.

Видя неудачу атаки, граф Гудович приказал ударить отбой, и войска, отступив, заняли те места, которые занимали до атаки. Эриванская крепость осталась по-прежнему в осаде. Главнокомандующий сложил всю вину в неудаче на то, что во рву были поставлены пушки, действовавшие картечью, – чего персияне никогда не делали; также были фугасы и бомбы с подведенными стопинами[305].

Потеряв 743 человека выбывшими из строя, из которых 279 убито и 464 человек ранено[306], Гудович не овладел Эриванью. Многие полки пришли в такое расстройство, что о повторении штурма и думать было нечего. Тифлисский полк, шедший на штурм в составе 463 человек нижних чинов, возвратился из дела с 194 человеками. Другие полки пришли в неменьшее расстройство[307]. Сознавая, что при таких условиях нельзя взять Эривань силою, граф Гудович пытался достигнуть того же при помощи угроз.

«Если вы надеетесь, что после бывшего штурма, – писал он, – я с войсками отступлю от Эриванской крепости, то в противность такого ожидания, могу вас уверить, что надежды вас обманывают.

Едва пятая часть войск, со мной находящихся, была на штурме. Из числа же бывших на стенах знают уже дорогу в самую крепость. Итак, верьте моему слову, что с храбрыми войсками удобно могу предпринять второй и третий штурм. Верьте также и тому, что скорее сам лягу под стенами, нежели оставлю крепость.

У меня войск еще много, также провианта, скота и всего нужного довольно. Храбрые войска ни в чем не имеют нужды, а зима для русских не страшна, ибо русские, родясь в холодном климате, всегда в военное время проводят жестокие зимы в поле. Наконец, вся Эриванская область, кроме одной крепости, и вся Нахичеванская провинция на вечные времена покорены под владения Всероссийской империи. Между тем крепость Эриванская ниоткуда не может ожидать себе секурса, ибо и последний, с сердаром Хусейн-ханом, осмелившийся после бывшего уже штурма переправиться на сю сторону Аракса, моим отрядом, нарочно для того оставленным, рассеян и удалился в беспорядке за Кара-су, причем видно было, что он не для помощи крепости приходил, а единственно для разорения жителей эриванских деревень, которых несколько на бегу своем и ограбил.

Итак, решительно и в последнее объявляю вам, почтенный комендант и все эриванское общество, что если вы тотчас не сдадите мне добровольно крепости, то в то время, когда я необходимостью доведу оную до сдачи, прежние мои снисходительные обещания не будут иметь уже места, и в то время весь гарнизон, защищающий крепость, должен будет остаться военнопленным.

Исполнив сим мою обязанность и долг человечества, я призываю вас, почтенный комендант, размыслить о сем и дать мне скорый и решительный ответ»[308].

Ответа не последовало. Граф Гудович в течение двух недель держал крепость точно в такой же блокаде, как до начала штурма, но, получив известие, что в горах выпал такой большой снег, что курьеры проезжают с большим трудом, решился снять блокаду, опасаясь, чтобы сообщение его с Грузией по труднопроходимым горам не было прервано.

В ночь с 28 на 29 ноября все тяжести и больные отправлены в лагерь, и в составе осадного корпуса оставлены только войска здоровые и артиллерия. 30-го числа приказано отступить и всем остальным войскам, с таким расчетом, чтобы к рассвету быть в лагере[309].

Осада крепости была тяжела для наших солдат, но еще труднее был переход по глубокому снегу, при вьюге и стуже, сопровождавших войска. 6 декабря отряд возвратился в Грузию и был распущен на зимние квартиры.

Отступая от Эривани, граф Гудович приказал и генерал-майору Небольсину оставить Нахичевань и, отступив к Елисаветполю, взяв с собою всех тех жителей, которые пожелают переселиться в наши границы[310]. Небольсин оставил Нахичевань

1 декабря, а вслед за ним вступил в город Аббас-Кули-хан со своей конницей. Он отправил своего сына с 3000 человек для преследования Небольсина. Во время отступления, начиная со

2 и по 5 декабря, персияне делали беспрерывные нападения, но Небольсин, отражая атаки, шел не останавливаясь. 4 декабря Аббас-Мирза с 30 000 человек и 20 фальконетами прибыл в селение Кара-Баба и на следующий день поутру атаковал Небольсина всеми своими силами. Упорное сражение длилось до самого вечера, когда Небольсин перешел в наступление, сбил неприятеля со всех высот и преследовал с таким успехом, что персияне принуждены были посадить свою пехоту на лошадей, чтобы скорее выйти из-под выстрелов русских. Небольсин продолжал отступать и 8 декабря возвратился в Карабаг.

Так кончилась персидская кампания 1808 года. Безуспешность переговоров с персиянами, а главное, постоянные отказы, которые получал главнокомандующий на свои представления об усилении войск, действующих в Закавказье, заставили графа Гудовича оставить край. Под предлогом болезни он просил уволить его от звания главнокомандующего, и на этот раз просьба его была уважена. Высочайшим приказом 18 июня генерал от кавалерии Александр Петрович Тормасов был назначен сначала в распоряжение главнокомандующего, а спустя несколько времени графу Гудовичу сообщено, что он назначается ему преемником.

«С крайним прискорбием, – писал при этом император, – видя из полученного прошения вашего, что здоровье ваше побуждает вас оставить службу, мне чувствительно весьма лишиться такого фельдмаршала, как вы. Знаю, что проведенная на службе отечеству жизнь ваша, в преклонности лет, требует отдохновения и что расстроенное от понесенных вами трудов здоровье ваше ничем иным поправлено быть не может, как спокойствием; но за всем тем побуждаюсь просить отложить желание ваше до того времени, когда генерал от кавалерии Тормасов ознакомится с тамошним краем и узнает все ваши распоряжения, по армии, дабы потом, руководствуясь планами нашими, мог он действовать сообразно намерениям вашим, стремящимся всегда ко благу общему. Когда же г. Тормасов достигнет сей цели, в то время я предоставляю вам уведомить о том меня, и желание ваше, хотя с прискорбием, но будет мной исполнено»[311].

Вскоре после отступления от Эривани граф Гудович повторил свою просьбу, и указом Сенату, 5 марта 1809 года, генерал от кавалерии Тормасов был назначен ему преемником.

Глава 11

Вступление Тормасова в командование войсками и управление краем. Число войск. Состояние наших пограничных дел с Персией и Турцией. Воззвание Баба-хана. Письмо Тормасова Аббас-Мирзе. Вторжение персиян в наши границы. Боевые средства главнокомандующего. Отражение неприятеля. Переговоры о мире. Происшествия в Талышенском ханстве. Воззвания грузинского царевича Александра

Назначенный вместо графа Гудовича главноуправляющим губерниями Астраханской, Кавказской и Грузией генерал от кавалерии Александр Петрович Тормасов был человек энергичный и решительный, вполне честный и бескорыстный, обладавший твердой волей и некоторой настойчивостью, заставлявшей его однажды сделанное распоряжение приводить в исполнение.

12 апреля 1809 года Тормасов вступил в управление краем и командование войсками[312], состоявшими из 19-й и 20-й пехотных дивизий, с их артиллерией[313]; из четырех гарнизонных батальонов[314], пяти кавалерийских полков[315], местных поселенных казаков[316] и девятнадцати донских казачьих полков[317]. Большинство этих войск находилось на Кавказской линии и лишь меньшая часть – в Закавказье.

На Кавказской линии было расположено четыре пехотных и четыре драгунских полка[318], все гарнизонные батальоны, поселенные казаки и одиннадцать донских полков[319]. В Закавказье находились: одиннадцать пехотных и один драгунский полк[320], один линейный казачий и остальные восемь донских полков. Общая численность войск, как на линии, так и в Закавказье, состояла из 27 648 человек пехоты и 15 886 человек кавалерии[321], с 36 батарейными и 64 легкими орудиями.

Обязанный с этими войсками охранять границу на весьма большом ее протяжении, Тормасов должен был положить в основание своих действий переданный ему графом Гудовичем рескрипт императора, в котором высказывалась необходимость утвердиться прочным образом на берегах рек Куры и Аракса.

Одобряя, в общих чертах, действия графа Гудовича у Эривани и Нахичевани, государь писал ему, чтобы он, утвердившись как в этих пунктах, так и в других удобных местах по Араксу, мирным с Персией постановлением упрочил бы эту границу на вечные времена за Россией.

«Если вы признаете за нужное, – прибавлял при этом император, – для прекращения колебания мыслей в тамошних народах и дабы знали они, что христианские области, прибегающие под мою защиту, не могут быт отлучены от оной, довести до сведения ханов и владельцев Дагестана, Ширвана и всех областей, входящих в предначертанную границу, что отныне впредь Кура, Араке и Арпачай имеют быть границей между российским и персидским владениями, – я разрешаю вам сделать в том смысле от имени вашего прокламацию»[322].

Познакомившись с положением дел еще до вступления своего в звание главнокомандующего, Тормасов не находил необходимым прибегать к прокламации. Он знал, что прокламация для азиатского человека имеет весьма малую цену и что подданство и покорность ханов обусловливается только занятием войсками их владений. Не только ханы, но и более цивилизованный в этом отношении тегеранский двор не подчинялся и не признавал всех тонкостей европейской дипломатии. Он, по-видимому, искал случая заключить с нами перемирие и прекратить существовавшие враждебные отношения, а на самом деле собирал войска и подготовлял все необходимое для продолжения военных действий. Под покровом мирных переговоров персияне надеялись усыпить главнокомандующего, отвлечь его внимание от своих приготовлений и, воспользовавшись удобным случаем, вторгнуться нечаянно в пределы Грузии.

Зная коварство тегеранского двора и его двуличность, Тормасов признавал необходимым, не прекращая переговоров о мире, сосредоточить все свободные войска в таком пункте, с которого можно бы было при первой надобности действовать как против Персии, так и против Турции. С последней хотя и было заключено перемирие, но поведение Порты было таково, что на благополучный исход мирных переговоров рассчитывать было нечего. Правительство султана не имело чистосердечного намерения вступить в мирные соглашения с русским правительством и, заключив перемирие, втайне употребляло все средства к тому, чтобы возбудить подвластное нам магометанское население к восстанию против России. Поводом к такому возбуждению было прекращение наших сношений с горцами, по причине заразительной болезни, появившейся в разных местах среди туземного населения.

Прежде всего эта болезнь появилась за Тереком и за кордоном Кавказской линии, расположенным в селение Эндери, а потом в деревнях, принадлежавших аксаевцам и костюковцам[323]. В Кабарде зараза особенно сильно свирепствовала в так называемых Чегемских горах. В предохранение от распространения болезни, в наших селениях и станицах были устроены карантины: в селении Прохладном, близ Георгиевска, и между Константиногорским и Кумским штерншанцами. Турки старались воспользоваться последним распоряжением нашего правительства и выставляли карантины новым стеснением со стороны России. Лишенные временно свободного сообщения с нашими пограничными селениями и городами, горцы волновались.

Жители селения Эндери и кабардинских аулов отправились в Чечню для возмущения тамошнего населения против России. Они взяли с собой фирман султана, полученный ими через закубанцев, фирман, просивший помощи вольных народов против врагов мусульманства. Султан обещал помочь своим единоверцам порохом, свинцом, оружием и подарками, лишь бы только они соединились воедино для совокупного действия против «пришельцев с севера». Кабардинские муллы собирались на совещания, проповедовали священную войну и, удерживая народ от сношений с нами, как с христианами, требовали признания русских врагами. По проискам кабардинского духовенства ингуши стали переходить в магометанство, строили мечети и дали присягу действовать враждебно против русских. Все захваченное у нас в добычу ингуши постановили делить между собой, уступая каждый раз пятую часть на долю мулл. В пользу последних они обязались давать с каждого двора по 50 мер пшеницы, проса и ячменя. Кто не исполнит такого условия, от того народ решил отобрать все имущество и скот.

Не ограничиваясь возмущением подвластного нам населения, Порта вступила в соглашение с тегеранским двором и при посредстве английского посольства заключила дружественный союз с Персией.

Около этого времени прибыл в Тегеран английский посланник Гарфорт Джонс. Представитель народа, враждебного России и Франции, Джонс был отправлен с целью не допустить Персию до заключения мирных условий с нами и союза с Францией. Он предложил Баба-хану выслать из Персии французское посольство и обещал за это значительную сумму денег, обещал уступить часть владений в Индии и построить для персиян флот на Каспийском море. Отклоняя тегеранский двор от заключения мирных условий с Россией, Джонс содействовал заключению союза Персии с Турцией. Оба государства постановили употребить все средства к тому, чтобы одновременно поднять знамя бунта на всем протяжении наших владений между Черным и Каспийским морями. Турецкие эмиссары явились в Имеретин, Мингрелии, Гурии и Абхазии, а сторонники Персии пробрались в мусульманские провинции Закавказья.

Получаемые из Персии известия были одного и того же содержания и сводились все к тому, что в июне Баба-хан прибудет с войсками в Азербайджан, откуда отправит одного своего сына, Аббас-Мирзу, в Карабаг и Ширван, а другого, Мамед-Али-хана, двинет со стороны Эривани. По сведениям, у Аббас-Мирзы, сверх конницы, было до 10 000 человек сарбазов или регулярной персидской пехоты, обученной офицерами бывшего в Персии французского посольства. Повелитель Ирана в сотый раз говорил, что, пока не выгонит русских из Грузии, до тех пор не повернет «узды своего движения» в столицу Персии. Обещая изгнанному Селиму Шекинскому возвести его на ханство, Баба-хан писал шамшадыльским старшинам, что скоро прибудет к ним с непобедимыми войсками, и отправил царевича Александра в Ахалцих, а Теймураза – в Имеретию. Царевичи рассылали свои письма по Грузии – писали жителям Джавского ущелья и возмущали тагаурцев. Приглашая их к поднятию оружия, Александр говорил, что каждый, пришедший к нему на помощь, будет любимым его братом, а не подданным и что для всех таких он будет истинным благодетелем.

Все эти приглашения и подговоры происходили тогда, когда персидское правительство официально переговаривалось с Тормасовым о заключении мирных условий. Оно высказывало непременное желание отправить своего посла в Петербург к высочайшему двору. В столице хотя и понимали, что такое желание клонится исключительно к тому, чтобы выиграть время, тем не менее готовы были сделать уступку. Император Александр поручил Тормасову внушить тегеранскому двору, что если Персия желает искренно достигнуть мирных соглашений, то всего полезнее для нее избирать пути самые близкие и, отклонив посторонние вмешательства, войти в непосредственное сношение с главнокомандующим, уполномоченным на все случаи, могущие встретиться при переговорах. Впрочем, если бы персидское правительство стало настаивать на отправлении своего посла в Петербург, то император готов был принять его в своей столице.

Исполняя волю государя и отправляя письмо к наследнику персидского престола, Тормасов снова перечислил Аббас-Мир-зе те выгоды, которые может приобрести Персия по заключении мира с Россией. Главнокомандующий говорил, что, при содействии России, Персия может возвратить все области, отнятые турками, и успокоить внутренние волнения в стране; что император Александр признает Баба-хана в шахском достоинстве, а Аббас-Мирзу – законным и единственным наследником и что, наконец, такое признание будет охранено от всех врагов, как внутренних, так и внешних.

«Тогда, – писал Тормазов Аббас-Мирзе, – нет сомнения, что все противники, явно и тайно восстающие противу спокойствия знаменитейшего каджарского колена, должны будут умолкнуть с покорностью и тогда благоденствие Персии, также собственное могущественного вашего родителя, равно и ваше останется никем не нарушимо…»[324]

«Искомый Англией союз с Персией, – прибавлял главнокомандующий, – от коей, как известно мне, прибыло в Бендер-Бушир посольство с дружественными предложениями, отнюдь не может быть для Персии полезен, а тем еще меньше Персия может полагаться на обещания англичан, будучи уже, конечно, известна, сколь в прошлом году гибельные следствия постигли две сильные державы, обольщенные обещаниями Англии, и именно Швецию, потерявшую лучшую часть своих владений, приобретенных силой оружия моего великого и всемилостивейшего государя императора, и Испанию, невозвратно погибшую.

Ныне же воспоследовал еще ближайший пример с Австрией, повергшей себя в бедственное положение тем, что, по внушениям Англии и проискам ее, начав войну против Франции, в продолжение четырех недель понесла уже неоднократно жестокие поражения, и, наконец, быв принуждена самую столицу своей империи – Вену передать на произвол победителю, тщетно ожидает и ожидать будет своего спасения от союза с Англией».

Посланный с этим письмом главнокомандующего подполковник барон Вреде был задержан в Эривани, в ожидании дальнейших приказаний Баба-хана. Эта задержка не обещала, конечно, ничего хорошего, тем более что вскоре после того было получено в Тифлисе известие, что персияне появились на наших границах. Известие это поставило Тормасова в самое затруднительное положение: войск у него было мало, и повсюду происходили волнения. Дагестан и горские народы производили хищнические набеги и требовали с нашей стороны содержания довольно значительных наблюдательных отрядов; осетины также волновались, а имеретинский царь Соломон был готов отказаться от подданства России.

Развлечение войск для охранения края было так велико, что главнокомандующий мог назначить в состав главных сил только четыре батальона пехоты, шесть эскадронов кавалерии и до тысячи казаков. С этим отрядом он должен был действовать одновременно против турок и персиян, что, очевидно, было невозможно, и Тормасов просил о прибавке войск. Ввиду тогдашнего состояния политических дел император не признал возможным усилить кавказскую армию, и она принуждена была ограничиться одной обороной, крайне тяжелой для полков, как пехотных, так и кавалерийских.

Грузия окружена была со всех сторон неприязненными соседями и имела тысячу дорог, для такого неприятеля, каким были персияне, преимущественно конные, двигавшиеся без артиллерии и обоза. Притом же персидское правительство не имело ни регулярных войск, ни понятия о правилах и законах войны, принятых в европейских государствах. В лице персиян мы имели не неприятеля, а хищника, хлопотавшего только о том, как бы разорить селения, сжечь поля, захватить пленных и отогнать скот. Персияне всегда и всеми мерами старались избежать встречи с нашими войсками и, будучи конными, обходили такими местами, где пехота не могла их преследовать или предупредить занятием дорог. Занять главнейшие пункты границы было делом совершенно невозможным, по малочисленности войск, и для защиты края приходилось делать большие переходы от одного места к другому; часто случалось приходить туда, где не было уже надобности, и вновь спешить к третьему пункту, атакованному неприятелем. Такой способ ведения войны, утомляя войска, доставлял неприятелю возможность иметь успех в своих намерениях.

Пользуясь быстротой движения, персияне производили грабежи, хищничества и вторгались в наши границы, преимущественно в карабагское владение. Для защиты как этой провинции, так и вообще для охраны всего левого фланга Закавказья имелся всего только один отряд генерал-майора Небольсина, находившийся на правом берегу р. Тертера и состоявший из двух батальонов Троицкого полка, двух батальонов 17-го егерского полка, гренадерского батальона Кабардинского мушкетерского полка и донского Попова 16-го полка. Отряд этот предназначался для отражения неприятеля, если бы он попытался вторгнуться в значительных силах в Карабаг, Шеку или Ширвань.

Для поддержания, в случае надобности, этого отряда имелось два батальона 9-го егерского полка, находившихся в казахской дистанции, под начальством полковника Лисаневича. Расположившись на р. Джагоре, при урочище Чардахлу, Лисаневич должен был, главнейшим образом, охранять Елисаветпольский и Шамшадыльский округи и препятствовать персиянам ворваться в наши границы через Делижанское ущелье. В случае требования генерала Небольсина Лисаневичу приказано было отправить ему в помощь один батальон, а самому оставаться с другим батальоном в Чардахлу.

Для поддержания спокойствия во вновь покоренных ханствах и наблюдения за поведением самих владельцев Тормасов мог назначить лишь по нескольку рот. Так, две роты Троицкого полка находились в Елисаветполе, одна – в Нухе и одна с орудием – в Шемахе (Ширвани); две роты 17-го егерского полка расположены в Шуше (Карабаге) и две роты того же полка на Загаме. Вот все боевые силы, которыми мог располагать главнокомандующий для защиты всего левого фланга нашей границы. Сознавая их ничтожество, Тормасов призывал население к собственной защите и требовал, чтобы ханы Карабагский, Ширванский и Шекинский приняли надлежащие меры к обеспечению своих владений собственными войсками. Он просил, чтобы для содействия русским войскам владельцы выставили по тысяче человек конницы и обеспечили их провиантом на две недели[325].

Татары казахской, борчалинской и шурагельской дистанций и хан Карабагский выставили свою конницу и заняли наблюдательные посты почти по всем дорогам, по которым могли пробраться персияне в их границы, но Джафар-Кули-хан Шекинский долгое время уклонялся от исполнения требований главнокомандующего и лишь после неоднократных повторений выслал несколько человек всадников, без провианта и плохо вооруженных. Генерал-майор Небольсин доносил[326], что присланная к нему нухинская конница не только не полезна, но отяготительна, ибо, по худобе лошадей, употреблять ее невозможно. У самих нухинцев не было хлеба, и они, оставляя посты, расходились в разные стороны, по домам. Что касается до Мустафа-хана Ширванского, то он вовсе не высылал своей конницы и не скрывал своего недоброжелательства к России. Поддерживая сношения с родственником своим Селимом, бывшим ханом Шекинским, Мустафа давал ему пристанище в своих владениях, снабжал его съестными припасами и уверял всех, что делает это с разрешения главнокомандующего[327].

Постоянно враждовавший против Джафар-Кули-хана Шекинского Мустафа приобрел в нем явного и опасного врага, зорко следившего за его поведением и поступками. Джафар был человек пожилой, опытный и себе на уме. Полагая, по обычаю азиятцев, что самый лучший признак верности заключается в доносах на соседа, Джафар занимался ими с особым прилежанием. Он засыпал Тормасова жалобами и доносами, во многих случаях хотя и справедливыми, но запоздалыми, не новыми и давно известными из более достоверных источников. В сообщениях Джафара нового было только то, что было ложно и выдумано ханом Шекинским из личных выгод.

Главнокомандующий ценил эти сообщения по их достоинству и, зная, что сам Джафар верен нам потому только, что сидит на ханстве при нашей охране, предложил ему помириться с Мустафой. В примирении этом Тормасов видел облегчение своего положения, спокойствие для населения и потому поручил генерал-майору Гурьеву быть посредником в прекращении вражды между двумя ханами.

По предложению Гурьева Мустафа согласился помириться с Джафаром и даже отправился на свидание с ханом Шекинским, но на дороге получил вторичное требование генерал-майора Небольсина о высылке к нему тысячи человек ширванской конницы. Под предлогом необходимых распоряжений и полученного известия о том, что персияне появились у Худо-Аферинского моста, Мустафа отказался ехать далее и возвратился в Новую Шемаху. Это возвращение не побудило, однако же, его выслать требуемую конницу, и хан оставался спокойным зрителем, чья сторона одолеет и кто станет повелевать Ширваном: Россия или Персия. На все требования собрать и отправить конницу Мустафа отвечал, что сделать этого не может, так как все жители, из опасения вторжения персиян, перебираются в горы.

Бездеятельность ширванского хана в защите собственных границ указывала на его двуличие, малую преданность России и на то, что он не считает персиян своими врагами. Действительно, скоро стало достоверно известно, что, с приближением персиян к нашим границам, Мустафа отправил к Аббас-Мирзе своего посланного муллу Абдурахман-эфенди. Под видом купца мулла съездил к наследнику Персии и возвратился с письмом, в котором Аббас-Мирза, удивляясь, почему Мустафа служит государю, обещал 200 000 руб., если изменит ему. Мустафа считал еще пока неудобным последовать такому совету, ибо щедрость персиян на одних только словах была давно известна всем, и властитель Ирана не стеснялся обещаниями. Он сулил огромные суммы денег и награды всем тем, которые присоединятся к его полчищам. Баба-хан отправил свои фирманы в Дагестан, Ших-Али, бывшему хану Кубинскому, хану Талышенскому, осетинам, царю Имеретинскому и даже к пограничным с Грузией турецким пашам, – приглашая их с большими обещаниями к содействию ему в военных предприятиях»[328]. Сам он, в начале июля, выступил из Тегерана и остановился в местечке Уджан по сю сторону Тавриза. Баба-хан намерен был испытать другой род войны с русскими: обходить наши войска своей конницей, появляться в местах, лишенных защиты, и, вторгаясь нечаянно в наши границы, разорять и опустошать селения. С этой целью он разделил свои войска на три части, из коих одна, под начальством Аббас-Мирзы, предназначалась для действия в Карабаге; другая, под предводительством старшего сына Баба-хана, Мамед-Али-хана, сосредоточившись в Эривани, должна была вторгнуться в Памбакскую и Шурагельскую провинции, и, наконец, сам Баба-хан, дойдя до озера Гокча, намерен был произвести опустошение в Елисаветпольском округе, Шамшадыльской и Казахской дистанциях.

28 июля персияне в числе до 10 000 человек вторглись в Памбакскую провинцию и напали на пост при селении

Амамлах, занятый двумя батальонами Саратовского мушкетерского полка. Бой продолжался в течение шести часов; персияне были разбиты и принуждены отступить. Оставив наши границы, Мамед-Алихан отошел к Эривани и остановился близ Абарани.

При первом известии о приближении неприятеля к нашим границам Тормасов, успевший собрать с большим затруднением отряд из семи батальонов пехоты, восьми эскадронов кавалерии и двух казачьих полков[329], перешел из лагеря под Тифлисом к селению Думанисам. Это передвижение устрашило персиян и расстроило все их планы. Урочище Думанисы находилось близ границ Ахалцихского пашалыка, и через него же пролегала дорога в Эривань. Полагая, что движение русских войск в этом направлении сделано с той целью, чтобы, соединившись с войсками, находившимися в Памбаках и Шурагели, отрезать персиян и идти на Эривань, Мамед-Али-хан торопился уйти от наших границ и, вместе с тем, прикрыть этот город. Оставаясь у Эривани, Мамед решился выждать, пока с одной стороны обозначится намерение Тормасова, а с другой Аббас-Мирза, своим вторжением в Карабаг, не отвлечет наши силы в ту сторону.

Почти одновременно с появлением персиян в Памбаках наследник Персии с своим ополчением подошел к Араксу, с намерением переправиться через Худо-Аферинский мост. Здесь он узнал, что в Карабаге его ожидает генерал-майор Небольсин с довольно сильным отрядом и что русские выступили уже из лагеря при р. Тертере и перешли в г. Шушу с той целью, чтобы не только не допустить персиян вторгнуться в наши границы, но, напротив, встретить их в их же владениях. Не надеясь на успех действий при таких условиях и полагая, что с переходом Тормасова в Думанисы Елисаветпольский округ оставлен вовсе без защиты, Аббас-Мирза решился, миновав Карабаг, двинуться к Елисаветполю. Быстрыми и усиленными переходами он потянулся к Нахичевани, а оттуда к верховьям Шамхора. Рассчитывая на легкий успех и скорое овладение городом, Аббас был крайне удивлен, когда узнал, что Тормасов с главными силами стоит уже у Шамхора.

Как только главнокомандующий получил известие о том, что Аббас-Мирза потянулся к Нахичевани, он понял тотчас же, что персидский принц намерен ворваться в образовавшийся промежуток между главным отрядом и войсками Небольсина, то есть в Елисаветпольский округ. Следуя на помощь войскам, расположенным в Памбаках, Тормасов, после двух переходов, быстро переменил направление, двинулся к Елисаветполю и в четыре перехода достиг до Шамхора. Русские войска встретили персиян, лишь только они, в числе 4000 человек, стали спускаться с гор, с намерением выжечь хлеб и разорить селения. Видя свои планы разрушенными, а жителей спокойными и не выказывающими желания изменить русскому правительству, Аббас-Мирза удалился в горы.

Попытки двух братьев не увенчались успехом, и до половины августа персияне, вторгаясь в наши границы небольшими партиями, занимались мелким грабежом. Наши отряды ходили по разным направлениям, старались догнать неприятеля или предупредить его вторжение, но, утомляясь беспрерывными движениями, редко когда успевали встретиться с противником, быстро уходившим и скрывавшимся в горах.

В половине августа персияне в значительных силах снова вторглись со стороны озера Гокча в Елисаветпольский округ и остановились в урочище Хач-Булаге, в 30 верстах от Елисаветполя. 13 августа неприятельская партия, подъехав к форштадту города, имела перестрелку с обывателями и ротой Троицкого мушкетерского полка. Тормасов тотчас же двинулся к Елисаветполю и, расположившись лагерем на Загаме, поручил правителю Грузии связать все пехотные полки казачьей цепью и содержать в Тифлисе в готовности резерв, для отправления куда встретится надобность[330]. Персияне в числе от четырех до пяти тысяч человек все еще стояли у Хач-Булага; позади их в пяти агачах (около 35 верст) стоял Аббас-Мирза с 20 000 человек[331]. С приближением Тормасова оба отряда отступили к Шамхору, с намерением не допустить наши главные силы до Елисаветполя. Торопясь догнать неприятеля и атаковать его, главнокомандующий предписал Лисаневичу с его двумя батальонами 9-го егерского полка следовать к Шамхору на соединение с главными силами. Как только авангард последних дошел до р. Шамхора, Тормасов приказал генерал-майору Маркизу Паулуччи взять два батальона 9-го егерского полка с несколькими казаками и открыть место расположения неприятеля.

Пройдя четыре версты за реку, Паулуччи встретил толпу персиян в числе около 4000 человек, быстро отступавших за урочище Хач-Булаг в горы, прилегающие к Елисаветполю. Неприятель уходил быстро, скрывался в горах, и догнать его нашей пехоте не представлялось никакой возможности. Маркиз Паулуччи остановился на Кораархе и расположился там лагерем. Видя новую неудачу, Аббас-Мирза отступил к Эривани, куда скоро пришел к нему и Мамед-Али-хан, также безуспешно кончивший свое вторичное покушение вторгнуться в Памбаки.

Находившийся с отрядом в Памбаках генерал-майор Портнягин донес главнокомандующему, что 17 августа показалась на границе толпа персиян в числе около 12 000 человек, перед тем стоявших на Абаране. Портнягин тотчас же выступил навстречу, но неприятель, избегая сражения, отошел к турецким границам Карсского пашалыка. На другой день персияне отступили к урочищу Кара-Агач, по направлению к Борчалинской дистанции. Для преследования неприятеля был отправлен полковник Печерский с батальоном 15-го егерского полка, тремя эскадронами нарвских драгун и сотней казаков. Переваливши через высокий и труднопроходимый хребет Безобдальский, Печерский 22 августа прибыл на Лори, но не нашел там неприятеля. Партия персиян, состоявшая из одной только конницы, сделала в эту ночь и следующий день 130 верст и, ворвавшись в Борчалинскую дистанцию, близ урочища Агзебиюк, разорила восемь деревень татар, только что возвратившихся с кочевья и спустившихся с гор на плоскость.

Это был последний разбойничий наезд, когда 22 августа к Тормасову явился посланный с письмом визиря Мирзы Безюрка, в котором тот уведомлял, что Персия желает мира, но для заключения его считает необходимым послать в Петербург полномочное посольство, ибо уступка провинций и взятие оных, – говорил он, – зависит от воли самих государей»[332].

Причину продолжающейся войны Безюрк приписывал Тормасову, который, по его словам, вместе с сообщением согласия императора принять посольство в своей столице, заявил требование об уступке России ханств Эриванского и Нахичеванского.

«Такой ответ, – писал визирь, – который горче яда во время переговоров о дружбе, был весьма странен с вашей стороны. Хотя правительство мое из этого ответа сделало заключение о намерении вашем продолжать вражду, которая даст известный плод, но, принимая в соображение и дружеские ваши изъяснения в том письме, я решился отправить к вам Хаджи-Абуль-Хассана, и сообщаю вам, что если вы, подобно нам, имеете наклонность к дружбе, то на этот раз оставьте горький ответ и напишите такое письмо, которое более усилило бы наше расположение к приязни, а не усугубило вражды между двумя державами. Если же вы такой наклонности не имеете, то воля ваша».

Вслед за этим посланием и на следующий день главнокомандующий получил письмо и от Аббас-Мирзы с таким же точно предложением, причем оба посланных заявили, что правительство их настаивает на отправлении посольства в Петербург потому, что договариваться об определении границ на месте считает для себя унизительным и обидным в глазах народа. Тормасов отвечал, что император согласился на принятие послов в своей столице в том только случае, когда на месте будут постановлены главные основания мирных условий, то есть когда будут определены границы.

Персияне, быть может, сами по себе и согласились бы на это требование, но, подстрекаемые англичанами, они видели в таком заявлении русского правительства неравенство отношений между государствами и притязательность России. По всему видно было, что расточаемое щедрыми руками английское золото оказало свое действие не только на жадных и алчных приближенных, но и на самого Баба-хана. Главнокомандующий не ожидал удовлетворительного исхода мирных переговоров, и, не задерживая долго посланных, 25 августа отправил их обратно.

Тормасов писал в своем ответе, что он уполномочен заключить мир, но только с непременным условием, чтобы реки Кура, Араке и Арпачай были границами между двумя государствами, и если тегеранский двор искренно желает мира и согласен на эти условия, то он готов приступить теперь же к переговорам.

– Не могу, однако же, не заметить, – говорил он, отпуская посланных, – что искание мира и разорение невинных жителей – две вещи совершенно противные. Если бы Персия искренно желала мира, то воздержалась бы от набегов на наши границы, тем более что при первом открытии Персией мирных предложений предместником моим запрещено нашим войскам входить в персидские пределы, что и по сие время свято наблюдается с нашей стороны. В настоящее время я не буду столь уступчив и, при первом нарушении, постараюсь наказать нарушителей даже и в том случае, если бы представители персидского правительства находились в это время в Санкт-Петербурге.

Угрозы эти не подействовали, и спустя день после отправления персидских посланных партия персиян сделала набег на борчалинских татар и, разорив несколько селений, поспешно удалилась в пределы Турции. Решаясь наказать хищников и имея в виду, что в Карабаге не было неприятеля, Тормасов вызвал к себе генерал-майора Небольсина с тремя батальонами и двумя казачьими полками. Оставив на месте все тяжести и присоединив отряд Небольсина, главнокомандующий, в ночь на 28 августа, двинулся к местечку Чардахлы, находившемуся в 30 верстах от его лагеря. Там, по самым вернейшим сведениям, находился Аббас-Мирза с 6000 пехоты и 20 000 конницы, передовые посты которой были замечены на вершинах Шамхорских гор. После трудного ночного перехода по Ясаманскому ущелью и подъема на горы Тормасов не нашел там не только войск, но и отдельных партий, ибо Аббас-Мирза, узнав о намерении русских атаковать его в горах, ушел верст за сорок внутрь Персии.

Имея высочайшее повеление действовать оборонительно и располагая только пехотой, главнокомандующий не имел возможности преследовать конного неприятеля, бывшего от него в сорока верстах, а тем более входить в пределы Персии. Остановившись в Чардахлы, Тормасов отправил генерала Небольсина с его отрядом к Елисаветполю, для охранения крепости и округа, а полковника Лисаневича – к Шамхору для защиты туземного населения и шамшадыльских татар. Сам главнокомандующий намерен был двинуться к Тифлису, но едва стал спускаться с гор, как к нему прибыл новый посланный от Аббас-Мирзы с письмом, в котором наследник персидского престола просил заключить перемирие и уведомлял, что приказал немедленно отпустить барона Вреде, задержанного в Эривани. Тормасов отвечал, что, имея полномочие только на заключение полного мира, не может без высочайшего разрешения приступить к заключению перемирия, но обещает не вступать в пределы Персии, если сами персияне не коснутся границ наших[333].

Под видом удовлетворения желания русского правительства, а на самом деле по недостатку продовольствия персияне удалились от наших границ, но вслед за тем вторглись в Талышенское ханство, считавшееся под покровительством России.

Поводом к такому вторжению был отказ Мир-Мустафа-хана Талышенского выдать свою дочь за одного из сыновей Баба-хана. Сообщая Тормасову ответ, данный повелителю Персии, и ожидая нападения, Мустафа просил о поддержке его русскими войсками. Главнокомандующий уверял хана, что с наступлением осени ему нечего опасаться персиян, не имеющих возможности, по недостатку продовольствия, предпринять что-либо решительное, а тем более тогда, когда в Персии происходили внутренние волнения, когда Хоросанская провинция отложилась от власти Баба-хана и между афганцами существовала междоусобная вражда. Тормасов писал, что Талышенское ханство укреплено самою природой и весьма удобно для защиты с небольшим числом войск, но на это получил ответ Мустафа-хана, что некоторые из его подвластных, отложившись, передались персиянам и что хану не с кем защищать своих владений. Тогда из Баку была отправлена к талышенским берегам эскадра из одного бомбардирского корабля и двух малых судов, под начальством капитан-лейтенанта Челеева.

В три часа пополудни 28 августа Челеев вышел из Бакинской гавани и через 36 часов прибыл к Ленкорани. Он нашел жителей объятыми паническим страхом, в ожидании скорого вторжения неприятеля. Проходя по некоторым улицам, Челеев заметил, что город почти опустел, а оставшееся население вместе с ханом были похожи на преступников, ожидавших смертной казни. «Можно даже при первом взгляде, – доносил Челеев[334], – не исследуя причины пасмурности, читать на лице их какое-то прискорбие». Прибытие русских судов несколько ободрило туземное население, но ненадолго: как только талышенцы узнали, что русские войска не будут присланы им на помощь, они предались еще большему отчаянию, спешили оставить Ленкорань и укрыться на бесплодном полуострове, находившемся неподалеку от города. Хан умолял о присылке ему 1000 человек пехоты, но Тормасов, выставляя малочисленность своих войск, писал, что не имеет никакой возможности оказать ему помощи в этом отношении.

В сентябре персияне, в числе 11 000 человек, вступили в пределы Талышенского ханства и 16-го числа, менее чем в четыре часа, овладели Ленкоранью и превратили город в пепел. Стоявшие на рейде наши суда не могли принять участия в отражении неприятеля, ибо все дело происходило за лесом, которым окружен был город. «Я чувствую себя, – доносил Челеев, – недостаточным совершенно изобразить картину трогательнейшего положения жителей, при воззрении на коих каждый человек, хотя бы он имел варварское сердце, должен испустить несколько вздохов чувствительности к человечеству; сам победитель содрогнулся бы, когда миновалось бы его исступление. Горестно очень быть чувствительной душе свидетелем ужасной сцены, когда жители, переселясь на полуостров, длиной на милю, со всеми животными влачат свою жизнь без покровов от непогод, кои их начинают преследовать, в песке, в грязи, без жизненного запаса себе и скоту»[335].

С занятием Ленкорани неприятелем большая часть талышенцев отложилась от Мустафа-хана и он с небольшим числом преданных ему войск, со всем семейством и имуществом принужден был скрыться также на полуострове. Хотя хан и принимал все меры к защите, но, признавая их совершенно ничтожными, умолял Тормасова оказать ему помощь русскими войсками. Одна рота Севастопольского полка была послана на судах из Баку в Талыши, но с тем, чтобы она не удалялась далеко от берегов внутрь Талышенского ханства. Отправить в помощь хану более значительный отряд Тормасов не признавал возможным. Талышенское ханство лежало за Араксом, и переправа через эту реку наших войск могла бы подать предлог тегеранскому двору утверждать, что русские не ограничиваются исканием границы по р. Араке, а имеют более обширные виды на расширение своих владений. Такое заключение было не согласно с желанием императора Александра, стремившегося к скорейшему достижению мирных соглашений с Персией, и потому главнокомандующий принужден был ограничиться посылкою лишь незначительной части войск, предназначавшихся исключительно для защиты самого хана и его семейства. С этой целью капитан-лейтенанту Челееву приказано было, в случае крайней опасности для хана и нашей роты, посадить их на суда и отплыть от талышенских берегов.

Полуостров, на котором заперся хан с остатками своих войск, был местом весьма крепким и защищенным самой природой. С прибавкой в некоторых пунктах искусственных укреплений можно было весьма долгое время держаться против многочисленного неприятеля, и потому Мир-Мустафа, по совету Челеева, приступил немедленно к постройке нескольких батарей, для защиты которых было высажено на берег 30 матросов с двумя орудиями. Для поддержки их находившиеся на рейде суда были расставлены так, что могли обстреливать впереди лежащую местность и доставить довольно сильную оборону, но, к сожалению, она не могла быть продолжительна по недостатку продовольствия.

«Увядает Талышенское ханство, – доносил Челеев, – увядает очень приметно; хан уже потерял прежнюю бодрость духа, приверженные же воины его, которые остались делить с ним несчастную участь и испить вместе чашу горести, не прежние бодрые талышенцы, но унылые узники»[336].

Неприятель господствовал повсюду: по горам и долинам персияне распоряжались как у себя дома. Жители бежали из своих жилищ и скитались в нищете, испытывая голод и холод. Запас пищи истощился почти у всех; скот – главное имущество поселян, не имея корма, устлал своими трупами почти весь полуостров, а между тем перехваченные фирманы Баба-хана указывали, что персияне намерены оставаться там всю зиму, чтобы весной начать новое разорение. Оставшиеся без крова и без пищи талышенцы, с наступлением осени и зимы, могли быть поставлены в ужасное положение, если бы Фарадж-Уллах-хан, командовавший персидскими войсками, не вступил в переговоры с Мир-Мустафой.

17 октября Фарадж прислал своего посланного с требованием, чтобы хан Талышенский пожертвовал преданностью России в пользу Персии и отдал бы сына в аманаты, в залог своей верности повелителю Ирана. Считаясь более 10 лет под покровительством России, хан предпочел оставаться в том же положении и отказался исполнить требование тегеранского двора. Переговоры между Мустафой и Фарадж-Уллах-ханом готовы были прекратиться, когда капитан-лейтенант Челеев, зная, что персияне добиваются заключения перемирия, принял на себя роль посредника и требовал, чтобы Фарадж удалился с своими войсками из Талыши. После довольно продолжительных сношений Фарадж согласился исполнить требование, но с тем, чтобы Мустафа освободил трех старшин, взятых им в плен на Мурганской степи. Требование было исполнено, и персияне удалились[337].

Успокоившиеся талышенцы возвращались в свои селения, и порядок в ханстве мало-помалу восстанавливался. Тогда главнокомандующий, имея в виду, что Мир-Мустафа и его подданные не находятся в прямой зависимости России, а считаются лишь под покровительством ее, приказал Челееву простоять некоторое время у талышенских берегов, а затем, когда с наступлением осени пребывание в море сделается опасным для наших судов, посадить на них роту Севастопольского полка и отплыть к бакинскому рейду[338]. Хан умолял не удалять флотилии и оставить войска, которые были необходимы ему как для обеспечения от вторичного нападения персиян, так и для приведения к покорности отложившихся его подданных.

С одной стороны, покровительство, столь долгое время оказываемое талышенскому хану, побуждало главнокомандующего оказать ему помощь, а с другой – крайняя ограниченность боевых средств и происходившие повсюду волнения заставляли Тормасова уклоняться от исполнения просьбы Мир-Мустафа-хана. Имея для защиты трех обширных провинций: Дербентской, Кубинской и Бакинской – только один Севастопольский полк, Тормасов не мог послать значительный отряд на защиту Талышенского ханства, а между тем посылка и оставление в ханстве нескольких рот было бесполезно, ибо могло служить поводом к нарушению доброго согласия с персидским правительством, по-видимому искавшим прекращения враждебных отношений. Все эти причины заставили Тормасова отказать в помощи хану.

«Доселе, – писал он Мир-Мустафе, – делал я вам всю возможную помощь и, сколько позволяли мне то обстоятельства, защищал владение ваше со стороны моря военными судами и артиллерией, давал пехотные войска для содействия вам, требовал от персидского правительства, чтобы неприятельские против вас действия были прекращены и войска персидские выведены из талышенского владения, как покровительствуемого Всероссийской империей, что, как известно мне, и исполнено со стороны Персии по моему настоянию; я делал в пользу вашу все то, что требовали от меня мой долг и обязанность»[339].

Желая, однако же, сохранить влияние России в Талышенском ханстве, Тормасов спрашивал министра иностранных дел, какая система действий должна быть принята относительно хана, и, выставляя затруднительность своего положения от недостатка войск, искренно желал скорейшего заключения мира с тегеранским двором. Даже и с прекращением неприязненных действий с персиянами положение наше в Закавказье было весьма затруднительно. Кроме персиян, мы имели весьма сильного врага в лице турок, готовившихся к открытию военных действий; в Абхазии происходили волнения и междоусобный спор за наследство, а ахалцихский паша и лезгины производили весьма частые набеги на Грузию. Подстрекаемые грузинским царевичем Александром, лезгины и турки грабили селения и уводили в плен жителей.

Пробравшись через турецкие владения в Ахалцих, царевич Александр выкупил там нескольких человек грузин и отпустил их в отечество с своими наставлениями и письмами к князьям, дворянам, духовенству и народу.

«Любезного вам царя, – писал он, – и памятного отца вашего Ираклия, сын Александр изъявляю любовь, мир и привет всем вообще старикам, как моим отцам, а молодым – как моим братьям. Не иду на вас с силой и мечом, ни с враждой против тех из вас, которые много или мало провинились перед высоким домом нашим; но иду с силой Божией на врагов, питая ко всем вам мир и любовь. Обнимаю вас как братьев и почитаю как отцов; знаком с вашими фамилиями, знаю их самоотверженную до крови службу, помню вашу почтительность и из любви к вам и жизни своей не пожалею, пока не избавлю вас от господства чужих, которые не умеют чтит вас, не знают ваших отцов, дедов и в чьих руках не будет конца вашей печали… Я имею с собой силу и казну трех сильных и великих держав – всего Ирана, османов и англичан для вашего освобождения из рук чужих.

Это есть минута вашего счастья, когда вы можете возобновить усердие ваших предков и принять честь, подобающую великим и малым; когда вы пожалеете ваших домашних крестьян и имения, и для мирного охранения вашего поспешно и с усердием выйдете ко мне на границу Грузии, откуда дойдет до вас весть о моем прибытии. А если не захотите, то я не отвечаю за все ваши огорчения, чего отнюдь я не желаю, так как весь мой неусыпный труд предпринят только из любви к вам»[340].

Независимо от этого царевич отправил свои воззвания к кабардинцам, осетинам и жителям Джавского ущелья. И здесь он точно так же хвалился своими средствами, как боевыми, так и финансовыми. Царевич уверял, что нынешние приготовления Баба-хана не похожи на прежние; что на этот раз он или покончит со всем Ираном, или выгонит русских из Грузии.

– Теперь, – говорил царевич, – пора вам сослужить службу: на дорогах поставьте людей; в случае если будет следовать русское войско, не пропускайте его. Вы всегда нашему дому служили и усердствовали, а теперь от вашего мужества зависит, как вы за нас потрудитесь: мы тоже прибудем в Грузию с войском, а вы спуститесь в Цхинвал.

Воззвания эти, несмотря на всю их несостоятельность и нелепость, не оставались без последствий. Князья Мачабеловы укрепляли свои замки в местах их жительства к стороне осетинских ущелий, заготовляли в них хлеб и вино, а осетины покупали рогатый скот, в ожидании скорого прибытия царевича. В Грузии также происходили волнения от распускаемых ложных слухов. Сторонники Александра рассказывали, что главнокомандующий разбит персиянами и отряд его уничтожен, что неприятель находится в Елисаветполе и скоро появится у Тифлиса. Весь уезд и даже город были встревожены такими известиями, и население находилось в большом беспокойстве[341]. Опасаясь, чтобы и прочие уезды не пришли в сомнение и из одного легковерия не возбудили беспорядков, Тормасов спешил сам в Грузию. Оставив в Елисаветполе генерал-майора

Небольсина с его отрядом, он перешел в Сомхетию и расположился лагерем у селения Квеши, близ границ ахалцихских, чтобы уничтожить намерение паши вторгнуться в Карталинию и заставить его опасаться вступления наших войск в его владения[342].

Ахалцихские войска не были еще готовы предпринять что-либо решительное по недостатку провианта, которого нельзя было ожидать и в будущем, так как поля не были обработаны. Лезгины небольшими партиями вторгались в Горийский уезд, грабили и разоряли жителей; царевич Александр хвастался их победами, но все видели, какого сорта были эти победы, и дело царевича было не в блестящем положении, тем более что с возвращением Тормасова все ложные слухи рассеялись и надежды на восстание уничтожились. Паша Ахалцихский и царь Имеретинский обнадеживали еще Александра и обещали оказать помощь, но на самом деле опасались предпринять что-либо решительное. Тем не менее главнокомандующий совершенно справедливо видел здесь гораздо большую для себя опасность, чем со стороны Персии и в мусульманских наших владениях Закавказья. Турки были, без сравнения, более сильным противником, чем персияне, и владели гораздо большими средствами к возбуждению горских народов против России.

Происки персиян, не касаясь населения, в большинстве глухого ко всякого рода воззваниям, имели влияние только на отдельных лиц, далеко не воинственного характера, тогда как интриги Порты отзывались на Кавказской линии и приводили нас к столкновению с племенами воинственными, вольными и независимыми. Все это убеждало Тормасова, что для утверждения спокойствия в непокоренном крае необходимо начать с умиротворения правого нашего фланга и отчасти с ближайшего соседа Грузии – царя Имеретинского, по словам главнокомандующего находившегося «не в должной покорности».

Глава 12

Поведение имеретинского царя Соломона. Князь Зураб Церетели. Воззвание Тормасова к имеретинам. Последствия этого воззвания. Положение дел в Абхазии. Междоусобная вражда за право наследства. Осада Поти и взятие ее русскими войсками

Удалившись из Кутаиса и скрывшись в горах, царь Соломон употреблял все средства к тому, что выйти из-под власти России и объявить себя независимым правителем Имеретин. Он поддерживал переписку с беглыми грузинскими царевичами, находился в постоянных сношениях с неприятелями России, персиянами, турками и в особенности с ахалцихским пашой. Почти все вторжения хищников в Грузию со стороны Ахалциха происходили по просьбе и подстреканиям царя Имеретинского. Подстреканиям этим нельзя было ожидать конца до тех пор, пока Соломон будет оставлен правителем Имеретин. Признавая необходимым принять меры к удалению царя, еще бывший главнокомандующий, граф Гудович, воспользовавшись смертью генерала Рыкгофа, назначил на его место командующим войсками в Имеретин генерала-майора князя Дмитрия Орбелиани, как человека, имевшего там связи и более других способного восстановить спокойствие в стране и захватить Соломона в свои руки.

Князю Орбелиани поручено было исполнять все просьбы и желания Соломона, за исключением просьбы о выводе войск из Кутаиса. Ему запрещено употреблять силу, а нужно употреблять вам, писал граф Гудович, «самые секретные пружины, через которые могли бы вы приблизиться к своей цели»[343].

Орбелиани должен был под каким-либо предлогом вызвать Соломона в Кутаис, но если бы он не согласился туда приехать и продолжал бы скитаться по-прежнему по лесам и деревням, то решено было действовать на его приближенных и самого главного из них – князя Зураба Церетели. Склонив их на выдачу царя, Орбелиани должен был, согласно воле императора, отправить его в Тифлис со всем семейством и наследником, царевичем Константином.

Прибыв в Имеретию, Орбелиани нашел Соломона скрывающимся в лесу и окруженным толпой около 1000 человек вооруженных имеретин. Сообщив, что приехал в местопребывание царя потому, что имеет письмо от графа Гудовича, князь Орбелиани долгое время не мог добиться свидания: царь не ехал к нему и не допускал к себе, опасаясь, как потом открылось, многочисленных русских войск, будто бы скрытых в лесах, с целью схватить царя со всем семейством.

Три дня Орбелиани объяснялся с Соломоном через разделявшую их реку и наконец на лодке, охраняемой караулом, был переправлен на противоположный берет. Свидание его с царем не привело ни к каким результатам. Соломон не соглашался приехать в Кутаис, ссылаясь на дурной там воздух и свое слабое здоровье, требующее жизни в горах. В ответ на письмо главнокомандующего царь по-прежнему требовал уступки в его владение Лечгума и вывода войск из Кутаиса.

– Если вам угодно, чтобы я отправил депутатов к высочайшему двору, – говорил Соломон, – то исполните присягу, подписку и слово, данное князем Цициановым, отдайте Лечгум в мое владение, напишите новые условия подданства и выведите войска из Кутаиса, – тогда отправлю депутатов. Если из этих просьб моих ни одна не будет исполнена, то мне невозможно служить войску российскому (России).

Соломон прислал к Тормасову князя Зураба Церетели, с поручением упросить главнокомандующего удовлетворить все его желания, и тогда обещал приехать в свою столицу.

По-прежнему двуличничая и желая показать свою преданность русскому правительству, князь Церетели говорил, что Соломон, по слабости своего характера, лично не заслуживает никакого внимания и обыкновенно следует советам своих приближенных, имеющих на него влияние. При таком положении дел князь Зураб считал полезным, чтобы главнокомандующий обратился с своим воззванием к духовенству и князьям и призвал их к единодушному соединению на пользу Имеретин и к безусловному исполнению воли императора[344].

Оставляя эту меру как последнее средство, главнокомандующий отправил, однако же, прокламацию к генерал-майору князю Орбелиани, но с тем, чтобы он обнародовал ее в том случае, если Соломон вновь откажется исполнить наши требования. С князем же Церетели Тормасов отправил письмо, в котором требовал, чтобы царь переехал в Кутаис, прислал аманатов в Тифлис и отправил в Петербург депутатов, в числе которых должен быть непременно и князь Зураб Церетели.

Получив это письмо и углубившись еще далее в горы, Соломон обещал прислать ответ на требование главнокомандующего не ранее как через десять дней. Между тем обещанный срок прошел, а ответа не было; тогда генерал-майор князь Орбелиани обнародовал прокламацию главнокомандующего, но она не произвела ожидаемого действия. Напротив того, приверженцы успели внушить Соломону, что русское правительство уничтожает власть царя, не признает его более законным владетелем и обращается прямо к духовенству, князьям и народу с такими требованиями, исполнение которых принадлежит лично царю.

Соломон поверил этим внушениям и в лесах, которые в течение двух лет служили ему убежищем, собрал для совета большую часть князей и вооруженного народа, чтобы спросить собравшихся, желают ли они иметь его царем, и увериться в их преданности.

Подарками и допущением своевольства царь думал привлечь на свою сторону имеретин, в чем на время и успел. Привыкшие к своеволию князья боялись русского правления и готовы были защищать Соломона.

«Всех князей, – доносил князь Орбелиани, – и дворянства внушать в царя противные мысли заставляет и то, что народ сей теперь пользуется от него всем тем, что ему угодно, и царь всякого удовлетворяет требование, хотя и поневоле; притом же, привыкший к своевольству и грабежам, страшится и того, что царь, вступив в совершенное подданство с исполнением обязанностей российскому императору, будет иметь от Его Величества и во всех случаях защиту и поддержку, а они должны оставаться тогда без уважения царем, тем более что царь тогда будет над ними сильнее и не будет иметь нужды всякого удовлетворять желание, как делает он теперь. Сверх того, всякому известно, что тогда сделанное каким бы то ни было князем убийство или грабительство наказуемо будет по справедливости, и всякий виновник не останется без должного воздаяния. Сии причины недоброжелателей царя, князей и дворянства вооружают к недопущению царя до его обязанности, и народ сей, обыкший к разным своевольствам, не хочет быть некогда ограниченным в своих буянствах».

Князь Зураб Церетели, по совету которого была написана прокламация, не принимал никаких мер к содействию нашему правительству и устранил себя от деятельности, а князь Орбелиани не успел составить партии нам преданных, ни внушить к себе доверенности царя Соломона. Фамильная вражда, существовавшая между домами князей Орбелиани и Церетели, разъединяла деятельность этих лиц настолько, что первый, встречая повсюду препятствия, просил Тормасова об отозвании его в Грузию, но главнокомандующий, не согласившись на это, предлагал ему, оставив все частные неудовольствия, соединиться с Зурабом и действовать единодушно.

Тормасов поручал князю Орбелиани быть снисходительным к Соломону только тогда, когда он будет иметь верную надежду, что снисхождением будет достигнуто удовлетворение наших требований относительно отправления ко двору депутатов и присылки аманатов в Тифлис; в противном же случае действовать решительно и, оставив дальнейшие объяснения, потребовать категорического ответа: будут ли отправлены депутаты или нет? Если не последует ответа через три дня, – или особа сия, полагаясь на леса, болота и горы, служащие ей убежищем, вздумает объявить нам решительное свое несогласие», то прекратить всякие сношения с Соломоном. «В то время я приму другие меры, – писал главнокомандующий, – и начну объясняться иным манером, когда кроткие меры были не сильны обратить сего вассала к повиновению и исполнению своих обязанностей»[345].

Между тем имеретинский царь решительно отказывался отправить депутатов в Петербург и высказывал явное недоброжелательство к России. Ни обещания, ни ручательство, ни, наконец, снисхождение не могли переменить его недоверчивость и обратить на путь истины. Преданные нам лица, архиепископы Кутатели и Генатели, сознавались в своем бессилии склонить царя переменить свой образ действий. Удалить Соломона из Имеретин без употребления открытой силы было невозможно, так как, окруженный постоянно вооруженною толпой, он скрывался в труднодоступных лесах, болотах или в горах. Надо было изыскивать иные средства к тому, чтобы захватить царя в свои руки. Князь Зураб Церетели предлагал поставить под каким-либо предлогом русские войска в его имении и обещал прежде всего отклонить от повиновения царю племянника своего, владетельного князя Гурии, а потом восстановить против Соломона притесняемых им сильнейших князей Рачинского округа.

Отделив от власти имеретинского царя Гурию и Рачу и заключив его в незначительном пространстве остальной части Имеретин, можно было двинуть войска к его убежищу и надеяться захватить в свои руки[346]. Но для этого необходимо было убедиться в том, что преданные нам лица не откажут в своем содействии. Ввиду этого Тормасов потребовал от князя Зураба Церетели письменного заявления о желании его содействовать удалению Соломона из Имеретин, но Зураб отвечал весьма уклончиво.

«За счастье признаю, – писал он, – что по своему выбору остаюсь верным славнейшему государю, ради чего каждый час кровь моя и моих детей готова пролиться. Все доныне бывшие в Грузии государевы начальники признавали меня усердным: покойный князь Цицианов ценил мои слова и отзывался обо мне как об особе, достойной доверия; также и граф (Гудович) и покойный генерал Рыкгоф. Но вы еще не знаете меня, и если донесение мое вызовет ваше благоволение, то вы убедитесь, действительно ли я усерден»[347].

Это усердие прежде всего проявилось в том, что Церетели предлагал главнокомандующему войти в сношение с ахалцихским пашой и при его посредстве овладеть Ахалцихом. Не отвечая прямо на вопрос, князь Зураб писал, что паша приглашал к себе его сестру для переговоров по этому делу. Предлагая затем содействие к покорению Абхазии, князь Церетели вскользь говорил о своей готовности принять участие в деле умиротворения Имеретин.

«За мою к вам верность, – писал он, – от меня отобрали имение и лишили должности, которую я имел – хотя еще не вполне, но намерены. Я постоянно тревожусь мыслию об убийстве, и от вас не имея никакой силы, ни на что не могу решиться, ибо страшусь невинного умерщвления. Когда ваша сила будет в моих руках, тогда явно начну действовать и по ахалцихскому делу и со всех сторон; тогда увидите совершение дел. Если вы согласны на мое представление, то пожалуйте мне один полк с Симоновичем, или другим хорошим человеком – генералом или шефом, приказав ему действовать так, как я ему скажу; вместе с тем, отпустите и деньги и тогда думайте, что дела уже совершены, – так оно и будет. Дайте мне ответ поскорее и в случае вашего согласия на мое представление, пусть отряд прибудет в Сурам, и как только я буду о том извещен, переведу его в Имеретию. В противном случае, скажите мне напрямик, что ничего этого не хотите, тогда и я поберегу себя от смерти. Какое приращение государю, если они ни за что убьют меня; однако же, я не прочь и от этого.

Так как в ахалцихском деле участвует сестра моя, то вам известен азиатский обычай: когда большая особа отправляется к другой такой же особе, то нужны подарки ей, жене, детям, невесткам и путевые издержки. Теперь сестра моя находится в бедном доме, а потому все это понадобится, когда поедет; в противном же случае, вы получите подарки обратно. Еще паша (ахалцихский) велел сказать: если вы не от себя затеваете со мною дело, а от государя, то почему не получаю от него письма и знака? Я ему отвечал: пока не кончится, ничего не будет. Поэтому пришлите мне кинжал или хорошую табакерку высокой цены, для отсылки к паше».

Уклонение князя Зураба Церетели от прямого ответа на заданный ему вопрос показывало, что его нельзя еще считать в числе деятельных и энергичных противников, готовых на удаление царя, и что дело об умиротворении Имеретин приходится отложить до более удобного времени, когда представится возможность значительно усилить находящиеся там войска и действовать открытой силой. При тогдашнем положении дел Тормасов, занятый действиями против персиян, не имел возможности отделить от себя ни одной роты и потому принужден был употреблять слова и убеждения там, где недоставало силы оружия. Он просил князя Зураба Церетели, чтобы он, пользуясь настоящим промедлением, занялся исполнением своего обещания и склонил на нашу сторону своего племянника владетельного князя Гурии, рачинских князей и имеретинское духовенство; словом, чтобы он был готов к тому времени, «когда войдут северные орлы в царство премудрого в древности Соломона».

Наблюдая только за тем, чтобы до наступления такого времени волнение в Имеретин не усилилось и дело оставалось в том положении, в каком было, главнокомандующий предписал генерал-майору князю Орбелиани прекратить с царем всякие сношения и отправиться в Редут-Кале, где присутствие его было необходимо, так как турки приготовлялись к военным действиям и намерены были напасть на Редут и вторгнуться в Мингрелию.

Поручая князю Орбелиани защиту всего того края, главнокомандующий выражал уверенность, что при содействии мингрельских войск Орбелиани не только отразит турок, но и приобретет крепость Поти. «Употребите при том все меры, – писал Тормасов, – чтобы каким-нибудь путем достать в наши руки крепость и пристань Поти; на сие вы можете употребить хитрость, обещания, деньги и силу оружия, если только уверены будете в удаче. Впрочем, предварительно можете надеяться, что исполнение сего заслужит особое к вам высочайшее благоволение. Затем, не останавливайтесь также окончанием дела с абхазским владельцем Сефер-Али-беем, и старанием привлекать на его сторону других частных абхазских владельцев, для поддержки его»[348].

В Абхазии происходила в то время междоусобная война двух братьев за право владения страной после смерти Келеш-бека.

Возвратившись домой, ночью 2 мая 1808 года, со званого вечера, Келеш-бек при входе в переднюю, в сопровождении одного из своих сыновей, Батал-бея, был встречен на пороге пистолетным выстрелом сына своего Арслан-бея. Направленный в отца выстрел попал в сына его, и Батал-бей был тяжело ранен. Вслед за тем в самого Келеш-бека последовало четыре выстрела из рук скрытых злодеев, в числе которых главным был Бежан Шервашидзе, брат Манучара Шервашидзе, зятя владетельницы Мингрелии. Отцеубийца с давнего времени вышел из повиновения отца и искал его смерти, но все покушения оставались безуспешными. Наконец, под личиной чистосердечного раскаяния, Арслан-бей возвратился под кровлю отца, успел приобрести его доверенность, а вместе с тем приискать удобный случай привести в исполнение свой зверский умысел. Злоумышленники умертвили еще двух сыновей Келеш-бека, а Арслан-бей подошел к убитому отцу и изрубил его саблей. Умерший владетель заранее избрал своим наследником сына Сефер-Али-бея и, как бы предчувствуя скорую кончину, просил его «быть в повиновении его императорского величества и изыскивать его высокое покровительство»[349].

Опозоривший семейство и преследуемый старшим братом Сефер-Али-беем, Арслан заперся в Сухумской крепости. Не имея достаточно средств к тому, чтобы выгнать брата из крепости, Сефер-бей прислал два прошения: одно на имя императора Александра, а другое графу Гудовичу, с просьбой принять его в подданство России. Он обещал принять православную веру со всеми князьями и народом, просившим избавить Абхазию от подданства Турции. Сефер-Али-бей писал, что он давно уже перешел в православие, но не решался объявить об этом, опасаясь огорчить тем своего престарелого отца[350].

Император Александр повелел оказать содействие в изгнании из Абхазии Арслана и обещал принять Сефера со всем его владением под покровительство России, но с тем, чтобы он сохранял это до времени в тайне, пока начатые с Портой переговоры о мире будут приведены к окончанию[351].

Граф Гудович требовал, чтобы Сефер-бей представил от себя просительные пункты о подданстве и основание, на котором он желает поступить в состав обширных владений русского императора. В залог своей верности Сефер обещал дать в аманаты своего старшего сына и исполнять в точности все требования русского правительства. Тогда граф Гудович разрешил правительнице Мингрелии и находившемуся там с войсками генерал-майору Рыкгофу дать помощь Сеферу, для изгнания из Сухумской крепости брата его Арслан-бея.

Мингрельские войска вступили в границы Абхазии и прибыли к Сухумской крепости в то время, когда подошел к ней владелец Поти, Кучук-бей, на трех судах со вспомогательным турецким войском, присланным Арслан-бею. Мингрельцы не решились одни вступить в дело с таким числом неприятеля, и все ограничилось переговорами о сдаче Сухумской крепости. Арслан-бей, конечно, не согласился, и мингрельцы отступили, а наших войск генерал Рыкгоф вовсе не посылал, так как, по полученным сведениям, Сухумская крепость была довольно сильна и имела значительную артиллерию. Взамен того Рыкгоф предлагал отправить десант и сжечь Сухум[352], но предложение его не было приведено в исполнение.

В таком положении были дела Абхазии, когда генерал-майор князь Дмитрий Орбелиани, приехав в Редут-Кале, пригласил к себе владетеля Поти, Кучук-бея, с намерением обещаниями и ласками привлечь его на нашу сторону. В случае же нежелания Кучука вступить в наше подданство решено было захватить крепость в наши руки нечаянным нападением.

Положение наше в Имеретин и Мингрелии могло быть прочно только тогда, когда находившаяся на восточном берегу Черного моря и на левой стороне устья Риона крепость Поти была бы в наших руках. Поти была одним из важнейших для нас пунктов, как относительно доставки провианта в реку Рион, так и для ограждения от турок Имеретин и Мингрелии. Владея устьем Риона, можно было уничтожить пленнопродавство, сообщение турок с горскими народами и запереть главные пункты и дороги для хищников.

Важные преимущества, сопряженные с приобретением этой крепости, заставляли нас принять все меры к тому, чтобы привлечь ее владельца ко вступлению в подданство России. К содействию в этом деле были приглашены все лица, которые или находились в родстве с Кучук-беем, или пользовались его доверием. Подполковник князь Эристов, Вахтанг Гуриели, двоюродный брат Кучука, и зять правительницы Мингрелии князь

Манучар Шервашидзе были направлены на владетеля Поти[353]. Главнокомандующий не жалел для этого дела ни денег, ни подарков: богатая сабля в 1000 рублей и две в 100 рублей, один кинжал с каменьями в 750 р., два обыкновенные по 80 рублей и пять медалей: три золотые и две серебряные обещаны в подарок Кучук-бею и наиболее влиятельным лицам[354].

Не отказываясь от русских подарков, Кучук все еще продолжал сношения с Арслан-беем. Последний, видя, что своим зверским поступком возбудил негодование народа, просил князя Орбелиани о принятии его в подданство России, вместе с Сухумской крепостью. Просьба эта была отклонена, во-первых, потому, что принятие его в подданство отдалило бы от русского правительства народ и влиятельных лиц Абхазии, а во-вторых, и потому, что Сефер-бей представил уже пункты, на основании которых он искал подданства России. Наше правительство полагало назначить его правителем всей Абхазии, куда должна была войти и Сухумская крепость, бывшая всегда местопребыванием владетельных князей Абхазии.

Хотя для нас было бы выгодно воспользоваться предложением Арслан-бея и овладеть Сухумской крепостью, тем не менее главнокомандующий приказал князю Орбелиани обещать покровительство и защиту только одному Сефер-бею. С Арслан-беем решено прекратить всякие переговоры и стараться «искусным образом восстановить против него всех частных владельцев Абхазии, имеющих сколько-нибудь силы и влияния в народе», чтобы с помощью их Сефер-бей мог вытеснить Арслана из Сухума[355]. Имея же постоянно при Сефере русского чиновника, мы могли завладеть Сухумом без всякой траты и потери.

Между тем турки, узнавшие о желании Арслана вступить в подданство России, старались отговорить его от такого поступка и обещали ему значительные деньги, богатые подарки и даже войска, если он откажется от своего намерения. С Кучуком же Порта вела переговоры о нападении на Мингрелию и Редут-Кале, подговаривая к тому же и цебельдинцев, с тем чтобы, заняв Анаклийскую крепость, находившуюся в восемнадцати верстах от Редут-Кале, действовать с этой стороны совокупными силами. В Редут-Кале и его окрестностях было тогда шесть рот Белевского полка, которые могли быть усилены несколькими ротами, находившимися в Имеретин, но и то только в самом крайнем случае, так как царь Соломон не оставлял своих происков и становился к нам в явно неприязненные отношения.

«Нет слов удобных, – доносил князь Орбелиани, – выразить всю ядовитость, коею человек сей (Соломон) дышит на русских, и ежели бы нашел удобность избить их каким-нибудь способом, то, конечно, не пожалел бы ничего на сие усовершение»[356].

Выехав на границы Ахалцихского пашалыка, Соломон имел свидание с царевичем Александром, после которого отправил в Ахалцих зятя своего князя Малхаза Андроникова, князя Ростома Нижерадзе и Рачис Эрнстова. Целью посольства было желание склонить пашу к совокупному нападению на Сурам и на русские войска, находившиеся в Имеретин. Присутствие Тормасова в Сомхетии и русский лагерь в селении Квешах препятствовали ахалцихскому паше удовлетворить просьбе царя Имеретинского. Опасаясь, чтобы русские не двинулись к Ахалциху, и не будучи готов их встретить, Селим-паша прикинулся человеком нам доброжелательным и снова возбудил вопрос о вступлении под покровительство России. Он прислал даже к Тормасову своего чиновника Мустафа-Агу для переговоров по этому делу. Первое сношение главнокомандующего с Селим-пашой началось еще в мае 1809 года, когда живший в Ахалцихе слепой Мамед-Хасан, бывший прежде ханом Шекинским, прислал к Селим-паше доверенное лицо для возобновления перемирия и мира. Воспользовавшись обещанием Мамед-Хасана содействовать склонению ахалцихского паши на нашу сторону, главнокомандующий отправил майора Джораева с письмом к Селиму о своем вступлении в управление краем. Действуя через Мамед-Хасана, Джораев должен был склонить пашу к принятию подданства России и объявить ему о цели своей посылки только тогда, когда увидит, что наставлениями слепого Мамеда Селим-паша приготовлен уже настолько, что готов принять наше предложение. До того же времени Джораеву поручено было, при всех случаях, обращать внимание паши на те выгоды, которые он приобретет со вступлением в покровительство или подданство России, и представить, что настоящая власть его непрочна, так как Селим имеет сильного врага в сераскире Шериф-паше, который только ищет случая, чтобы отомстить ему, Селиму. То же самое было сказано главнокомандующим и присланному к нему чиновнику, Мустафа-аге.

Хотя переговоры с ахалцихским пашой не привели ни к какому конечному результату и были скоро прерваны, но они принесли нам ту пользу, что Селим прекратил хищнические вторжения в Грузию, отказал в помощи Соломону и, предоставив его собственным силам, сделал царя Имеретинского совершенно безвредным для нас. Сам по себе Соломон не мог предпринять ничего решительного и принужден был ограничиться возмущением жителей Мингрелии и Гурии.

Между тем генерал-майор князь Орбелиани, видя также, что и его переговоры с Кучуком не обещают успеха и что владетель Поти также весьма далек от вступления в подданство России, решился действовать открытой силой и взять крепость с боя. Дружественные отношения Кучука к Арслан-бею и помощь, оказанная владельцем Поти Сухумской крепости, были достаточным поводом к тому, чтобы признать Кучука неприятелем России. Имея сведение, что в потийской крепости находится не более 400 человек гарнизона, генерал-майор князь Орбелиани выступил, 12 августа, из Редут-Кале с отрядом, в котором находилось шесть рот Белевского полка, рота 9-го егерского, 50 казаков, пять орудий и князья мингрельские, абхазские и гуриельские со своею конницей.

На следующий день князь Орбелиани подошел к Поти совершенно скрытно, что весьма удобно было сделать, ибо сплошной лес подходил тогда с трех сторон под самый форштадт крепости. Переправив на противоположный левый берег р. Риона три роты, часть мингрельских и абхазских войск, Орбелиани приказал им занять позицию в трех верстах от крепости, а сам в тот же день спустился с остальным отрядом вниз по Риону на пароме, так как по тому пути, по которому шли три роты, невозможно было провезти орудий. На правом берегу реки было оставлено только одно орудие с прикрытием для обстреливания форштадта. Для обеспечения себя со стороны Батума и воспрепятствования туркам подать помощь осажденным были поставлены на правом берегу братья Гуриели с их милицией, замененной потом казачьими наблюдательными постами.

В тот же день, вечером, 13 августа, инженер-подпоручик Фрейман, которому поручено было орудие, построил на левом берегу Риона батарею для обстреливания крепости и форштадта. Работа эта производилась под прикрытием орудий, поставленных на правом берегу реки. Меткий огонь этого единственного орудия заставил турок очистить форштадт и укрыться в строениях, ближайших к крепости. Тогда, 14 августа, мингрельцы, под командой князя Дадиана, и абхазцы, под начальством князя Шервашидзе, были посланы занять форштадт, причем для подкрепления милиции были двинуты по одной роте 9-го егерского и Белевского полков, под командой майора Реута.

После незначительного сопротивления со стороны турок форштадт был занят с весьма небольшой потерею с нашей стороны[357] и войска еще ближе придвинуты к крепости. Они обложили ее с трех сторон и, чтобы воспрепятствовать сообщению гарнизона с морем, заложили у правого устья Риона батарею, которая и была окончена в тот же день. Через неделю, 23 августа, была построена еще одна батарея, по своему положению особенно вредившая крепости. Огнем этой батареи многие орудия неприятеля были подбиты, но, к сожалению, в отряде стал ощущаться недостаток в боевых припасах. Под конец осады недостаток этот был так велик, что заставил князя Орбелиани лить на месте медные ядра из старых пушек и колоколов, доставляемых в отряд с особенной готовностью и предупредительностью правительницей Мингрелии и сыном ее, князем Леваном Дадиани[358].

Независимо от доставки таких материалов, правительница Мингрелии во все время осады снабжала отряд всем необходимым. «Она, – писал впоследствии Тормасов, – снабжала наш отряд несколько раз порцией, поставляла всегда рабочих людей, сколько оных ни было требовано, без всякой заплаты и из единого своего усердия и, наконец, чтобы подать пример сыну своему и войскам мингрельским к твердости и верной службе, неоднократно с опасностью в жизни приезжала в войска, осаждавшие крепость, и даже находилась при работах, производимых в устроении батарей, каковой твердости духа и истинной преданности еще никогда не было здесь примера»[359].

При содействии правительницы мингрельцы и гурийцы оказывали действительную помощь нашим войскам в осаде Поти. Видя рвение всех чинов отряда, князь Орбелиани уверял Тормасова, что, сколько бы ни продолжалась осада, крепость все-таки будет наша, и просил о скорейшей доставке снарядов, которые и были отправлены из Тифлиса, на вьюках. Транспорт этот, следовавший под прикрытием 60 человек конвойных, был встречен на границе и окружен имеретинами, высланными царем Соломоном. Шесть дней транспорт этот должен был отбиваться от шайки разбойников и оставаться на месте до прибытия подкреплений.

Для подкрепления генерал-майора князя Орбелиани были отправлены сначала две роты Кабардинского и одна рота 9-го егерского полков, под командой майора князя Орбелиани, а вслед за тем послан полковник Симонович с двумя батальонами Кавказского гренадерского полка, с тем чтобы он, во-первых, спешил к Поти, а во-вторых, решил участь Соломона, «закоснелого в непокорности и вредных замыслах против войск его императорского величества».

Удовлетворяя просьбе князя Зураба Церетели и отправляя в Имеретию полковника Симоновича, главнокомандующий послал туда же и зятя Церетели, князя Тарханова, давно уже бывшего посредником во всех переговорах по устройству имеретинских дел. «Сей человек, – писал Тормасов Симоновичу, – как поверенный между мной и князем Зурабом Церетели, равномерно известен о важности возлагаемого на вас поручения, а потому и можете ему вверяться по сношениям вашим с князем Зурабом Церетели, с которым по окончании экспедиции на Поти, а не прежде, вы должны будете действовать соединенно и по взаимному совету предпринять решительное дело против известного вассала России, носящего имя премудрого Соломона»[360].

Симоновичу приказано употреблять сначала меры кротости и снисхождения, но если затем, говорил главнокомандующий, «признаете меры сии недействительными и увидите невозможность, чтобы нечаянно, без дальних последствий, овладеть особой, именуемой высочеством, то разве тогда приступите к обыкновенной военной решимости и истощите все способы, чтобы положить конец гнездящимся уже пять лет беспокойствам в земле, управляемой премудрым, который, по злобе и недоверчивости своей к российским войскам, предпочитает своей столице обыкновенную резиденцию свою в болотах, лесах и горах, откуда вам должно будет его освободить». При этом князю Зурабу Церетели сообщено, чтобы он приготовил духовенство и народ к тому «перелому», который при соединенных его с Симоновичем действиях должен был воспоследовать в «некотором царстве».

Решаясь действовать энергически и открыто, Тормасов не считал нужным скрывать от Соломона, что ему известны все проделки его и поступки, враждебные России. «Полагаю, – писал он царю Имеретинскому, – что, может статься, не дошло еще до сведения вашего высочества, что неизвестно какие люди, но по примечаниям должны быть некоторые легкомысленные и ветреные хищники из имеретинских деревень, собравшись на границе Имеретин, неприятельски окружили было пороховой транспорт, из Сурама следовавший в Мингрелию, кои, однако же, оружием были отражены, и транспорт пришел благополучно. А потому, не могши пройти сего в молчании, я долгом моим счел при сем случае донести вашему высочеству о таковом происшествии, случившемся на самой границе Имеретинского царства. Впрочем, уповаю, что, конечно, ваше высочество охотно будете со своей стороны содействовать отправленным ныне войскам и по присяге своей не отречетесь доставить им нужные пособия»[361].

Соломон не только не оказал никакого пособия, но, напротив, старался всеми мерами затруднить следование Симоновичу. Он приказал во многих местах перерыть дорогу канавами и завалить ее лесом. И без того трудный путь, пролегавший верст на шестьдесят по болотам и трясинам, теперь был еще более испорчен и представлял большие затруднения при следовании наших войск[362]. Симонович при всем своем старании не успел прийти вовремя на помощь князю Орбелиани и соединился с ним тогда, когда Поти была присоединена уже к русской державе[363].

Во второй половине октября князь Орбелиани узнал, что имеретинский царь Соломон вместе с князем Мамием Гуриелем успели склонить Шериф-пашу, сераскира Трапезондского, подать помощь Поти. Выдав аманатов, просители обещали оказать полное содействие и пособие при следовании турецких войск. Шериф 30 октября прибыл со своими войсками в числе 9000 человек на берег Черного моря. Войска его следовали частью на лодках, частью берегом через Гурию и остановились в 20 верстах от Поти, осажденной нашими войсками. Турки тотчас же укрепились в лагере: они сделали вокруг его засеки, а на самом берегу Черного моря построили несколько редутов и окопов. С правой стороны их лагеря протекала р. Молтаква, с левой – Григолети, а с тылу прилегали к лагерю лесные и болотистые места, которыми изобиловал весь берег Черного моря на пространстве между Поти и Батумом[364].

Между тем генерал-майор князь Орбелиани, руководивший осадою Поти, узнав, что турецкие войска усиливаются, что их поддерживают Соломон и Мамия Гуриель, вошел в сношение с гуриельским митрополитом Джумателем. Он склонил митрополита убедить народ гуриельский, чтобы, содействуя нам, напасть на турок с тылу в то время, когда сам князь Орбелиани атакует их с фронта.

На рассвете 2 ноября прибыл к князю Орбелиани архимандрит Иосиф, объявивший о согласии гуриельцев действовать вместе с русскими войсками. Иосиф заявил, что гуриельцы приближаются уже к Поти и что сам владетельный князь их, Мамия Гуриель, видя, что он один в поле не воин и что народ не разделяет его мнения, следует с гуриельскими войсками.

Мамия обещал напасть на турок со стороны Григолети в то время, когда русские атакуют их лагерь с фронта. Хотя генерал-майор князь Орбелиани и сомневался в чистосердечии Мамия, но решился, однако же, не снимая осады крепости, двинуть часть мингрельских и абхазских войск к р. Молтакве. Стоявший в шести верстах от этой реки майор князь Орбелиани с двумя ротами Кабардинского мушкетерского полка и двумя орудиями получил приказание поддержать мингрельцев и абхазцев.

Гуриельцы прежде всех атаковали турок и, к удивлению последних, вступили с ними в самый упорный бой. Вслед за тем прибывший к переправе майор князь Орбелиани открыл огонь по неприятелю со стороны р. Молтаквы, и под прикрытием его мингрельцы и абхазцы стали переправляться через реку: конные бросились вплавь, а пешие искали брода. Пехота и артиллерия с генерал-майором князем Орбелиани переправились на лодках и атаковали с фронта. Первым ударом в штыки взято фланговое укрепление, и турки стали тотчас же отступать, оставляя укрепления, в которых было взято нами одно орудие, два знамени и 18 человек пленных.

Неприятель отступал быстро; наши войска на расстоянии десяти верст преследовали турок, бежавших к морю с намерением сесть на суда и отплыть. На берегу произошел ужасный беспорядок: все торопились уйти от преследования и захватить себе место на лодке или судне. Бросаясь в воду, турки спешили к судам, толпились около них, и множество людей погибло в морских волнах, так как севшие на суда, опасаясь, чтобы от излишнего числа людей лодки не затонули, рубили руки своим товарищам, хватавшимся за борта, для спасения от смерти. Оставшиеся на берегу пытались защищаться, но были рассеяны по лесу и болотам.

С наступлением ночи сражение окончилось; неприятель потерял 1500 человек убитыми и 283 человека пленными. Двадцать знамен и весь лагерь достались в руки победителей. Потеря с нашей стороны простиралась до 70 человек убитыми, 237 человек ранеными, большая часть которых были мингрельские и гурийские милиционеры.

Одержав победу над турками, генерал-майор князь Орбелиани тотчас же известил о том владельца Поти и требовал сдачи крепости. Кучук не верил известью о нашем успехе и не согласился на сдачу. Тогда осаждающий устроил против крепости новую возвышенную батарею, с которой можно было обстреливать всю внутренность крепости, и приступил к заготовлению штурмовых лестниц. Огонь этой батареи, приготовление наше к штурму, полученные достоверные сведения о поражении Шериф-паши и, наконец, известие, что на помощь осаждающим идут новые русские войска, до того устрашили Кучука, что он, 12 ноября, отправил в наш лагерь посланного с просьбою прислать к нему для переговоров князя Шервашидзе.

На другой день условлено было, что гарнизон с оружием в руках выступит из крепости, оставив в ней все материалы, припасы и орудия. Русские войска займут крепость не прежде, как по уходе гарнизона. Эти условия были приняты князем Орбелиани, и как гарнизон должен был отправиться морем и не имел достаточного числа судов, то ему дано десять мингрельских лодок и один баркас, с условием, чтобы суда эти были потом возвращены[365].

В девять часов утра 15 ноября крепость Поти сдалась и Кучук-бей поднес ключи генерал-майору князю Орбелиани. Турецкий гарнизон, состоявший из 272 человек, отпущен на лодках в Трапезонт, и русские войска, в виду удаляющегося неприятеля, с распущенными знаменами и музыкой вступили в крепость, в которой было найдено 35 орудий и значительное число снарядов[366].

«Таким образом, – писал Тормасов, – сия крепость, важнейшая по своему местоположению и укреплениям, связующая беспрепятственное сообщение Мингрелии с Тавридой и пресекшая все пути туркам в том краю увлекать в плен утесненный ими мингрельский народ, исповедующий христианскую веру, и обращаться в богопротивном пленнопродавстве, повергла себя в вечное подданство Всероссийской империи»[367].

Первым распоряжением генерал-майора князя Орбелиани, по занятии Поти, было приказание очистить от леса окрестности крепости на пушечный выстрел. На эту работу были употреблены жители Мингрелии по найму. Они рубили вековые деревья так же охотно, как добросовестно помогали нам в овладении крепостью. Главнокомандующий ходатайствовал о награде многих лиц, за то небывалое, как он выразился, содействие, которое было оказано нам мингрельской, гурийской и абхазской милициями. Утвердив представление Тормасова, император Александр произвел князя Мамия Гуриеля в полковники и пожаловал ему орден Св. Анны 2-й степени, а правительнице Мингрелии, княгине Нине Георгиевне – ежегодный пенсион по 3000 рублей ассигнациями[368].

Сознавая всю важность приобретения Поти, главнокомандующий поручил генерал-майору князю Орбелиани оставить один батальон Белевского полка в крепости, одну роту поставить в Редут-Кале, две роты – в Хопи, а остальные войска в Имеретин и, близ ее границ, в Грузии.

Вместе с тем, снисходя на просьбу генерал-майора князя Орбелиани, Тормасов отозвал его в Грузию, а командование войсками в Имеретин и Мингрелии, согласно желанию князя Зураба Церетели, поручил полковнику Симоновичу. Последнему поставлено в непременное условие, чтобы один батальон Кавказского гренадерского полка был расположен в имении князя Зураба, дабы он, согласно данному обещанию, мог действовать открыто и не опасаясь преследования Соломона. Церетели сообщено, что теперь наступила пора действовать, но князь Зураб, готовый на все на словах, был далек от исполнения своих обещаний на деле. Он говорил Симоновичу, что лучше бы было оставить царя и предоставить ему управление народом имеретинским. Тормасов удивлялся такому двуличию и писал, что удаление Соломона из Имеретин дело решенное, что оно необходимо и что с его удалением князь Зураб будет назначен первым членом правления и получит значительную награду. Церетели на все это отвечал отказом.

«В настоящее время, – писал он, – я не могу открыто действовать, ибо не знаю, кой час убьют меня за верность к вам; даже и теперь намеревались меня убить, для чего племянник мой Кайхосро, по азиатскому коварству уже обязал клятвой подобных себе людей, но я под разными предлогами уехал скрытно в дом свой, переменив обычную дорогу, в сопровождении двух людей и повидавшись перед тем ночью с полковником (Симоновичем)»[369].

«Опять скажу, – прибавлял он, – что не нужно медлить с этим делом, ибо неприятели ждут лета, когда вас отвлекут различные дела, а они в распустившихся лесах укрепятся и затем придет Баба-хан, который посланцу их наказывал сказать от его имени, – причем шах провел рукой по кудрям своей бороды, что «если-де я ношу эту бороду, то должен исторгнуть вас из-под власти русских».

Знаете, государь мой, что дураку нужна палка для его образумления, да и князь Орбелиани, кажется, делал вам представление в этом смысле. Эту мысль не надо упускать из виду, ибо, как уроженец этой земли, знаю, каким путем более можно привлечь здешних людей. Я стараюсь тоже подкупить их на верность государю любимым ими золотом, но меня останавливает дороговизна этого металла. Перед сим я взял у князя Дмитрия (Орбелиани) 340 червонцев и, добавив к ним еще третью часть своих собственных, израсходовал в короткое время на подкуп некоторых царских визирей, и теперь они так же верны, как и я; а на князей гурийских, чтоб они враждовали против Шериф-паши, я издержал много своих вещей и золота, и если б я всегда имел деньги на подобное употребление, дело пошло бы лучше, что и предоставляю вашему рассуждению.

Так как я сторонниками царя уже признан в числе ваших верных приверженцев, то они лишили меня всех доходов и гофмаршальства, тогда как одно последнее звание доставляло мне до 4000 рублей, не говоря о других общих выгодах – и все это я потерял. Самому переводчику Аслану известно, что грузинские князья обогащались при царском дворе – тем более я, управлявший всею этой землей».

Князь Зураб говорил, что без значительной прибавки войск в Имеретин нет возможности не только схватить Соломона, но и добиться от него отправления депутатов и выдачи царевича Константина; что если войска не будут присланы теперь же, то он принужден будет перейти на сторону царя и тем избавиться от ежечасного опасения быть убитым.

Тормасов не опасался за жизнь князя Зураба и не считал ее в такой опасности. Подозревая в нем двуличие, главнокомандующий не мог не сознать, однако же, что настояния князя Церетели об усилении войск, находившихся в Имеретин, вполне справедливы и что без прибавки войск не стоит начинать действий, так как они не приведут ни к чему решительному и определенному. Соломона можно было заставить исполнить наши требования только одной силой оружия, что при тогдашних обстоятельствах было невозможно.

Ничем не кончившиеся наши переговоры о мире с тегеранским двором, постоянные нарушения перемирия персиянами, их вторжения в наши границы и, наконец, хищнические набеги на кубинскую провинцию дагестанцев, под предводительством Ших-Али, бывшего хана Дербентского, лишали главнокомандующего возможности тронуть войска с мест расположения и ослабить защиту пунктов, подверженных нападению. Так или иначе, но в Имеретин сохранялось еще наружное спокойствие, и нарушать его в то время, когда предстояла опасность в других местах, значило бы увеличить число врагов России.

И без того имея перед собой достаточное число неприятельских сил, Тормасов оставил до времени Соломона в том положении, в каком он находился, и обратил всю свою деятельность на ведение мирных переговоров с Персией и на изгнание Ших-Али-хана, производившего волнение в Кубинской провинции.

Глава 13

Происшествия в Кубе и Казикумухе. Деятельность бежавшего Ших-Али-хана Дербентского. Сурхай-хан Казикумухский. Сношения паши с Персией. Положение ханства Талышенского. Переговоры о мире с Персией и прекращение их

Бежавший из Дербента Ших-Али-хан нашел пристанище у уцмия Каракайдагского, генерал-майора нашей службы, считавшегося в подданстве России. Пользуясь тем, что русские войска были заняты военными действиями против персиян, турок и в Имеретин, и получив от персидского правительства большую сумму денег для найма дагестанских хищников, Ших-Али успел собрать значительную партию, с которой и делал вторжения в Кубинскую провинцию. Набеги эти продолжались до тех пор, пока из Баку и Ширвани не были направлены войска, заставившие бывшего дербентского хана укрыться в деревне Эрси, во владениях кадия Табасаранского. Найдя там убежище, Ших-Али, с толпой своих приверженцев, то подходил к Дербенту и ожидал, пока выгонят скот из города, чтобы угнать его в горы, то нападал на наши пикеты. Прекратить подобное хищничество было крайне затруднительно: имея за собой почти недоступные горы и пользуясь гостеприимством уцмия Каракайдагского и кадия Табасаранского, Ших-Али всегда успевал скрыться от нашего преследования. Главнокомандующий приглашал обоих владельцев принять меры к тому, чтобы поймать бежавшего хана, и предупреждал, что если они будут содействовать ему, то не только потеряют навсегда определенное им жалованье, но могут лишиться и своих владений[370]. Кадий и уцмий отделывались молчанием, точно так же, как и шамхал Тарковский, владения которого были смежны с селением Эрси.

Мегди-шамхал долго не отвечал на требование главнокомандующего задержать Ших-Али, а затем заявил, что он не в силах остановить дагестанцев от присоединения к толпе бывшего хана Дербентского. Мегди писал, что он истратил много наличных денег из высочайше пожалованного ему жалованья, которое отпускается неаккуратно, и прибавлял, что хотя и получил в управление Дербентское ханство, но так как в Дербенте, Баку и Кубе распоряжается всем генерал-лейтенант Репин, то он и не может ничего сделать в пользу России.

– Если будет отдано приказание, – говорил шамхал, – чтобы Дербент и Куба состояли под полной и единственной моей властью, то обещаю, что очищу дорогу от реки Койсу до самой Кубы, и будет там совершенно безопасно.

Тормасов не находил полезным удовлетворить последнему желанию шамхала, хотя и видел, что спокойствие в Кубе и Дербенте не будет восстановлено до тех пор, пока Ших-Али-хан будет пользоваться гостеприимством соседних владельцев и не будет принужден удалиться в Персию. Не имея достаточно средств, чтобы сформировать довольно сильный отряд для действия против Ших-Али, главнокомандующий объявил, что выдаст 1500 червонцев тому, кто доставит Шиха живым, и 700 червонцев, кто принесет его голову.

Это объявление заставило Ших-Али покинуть прежнее местожительство, бежать в Дагестан и искать защиты у Сурхай-хана Казикумухского.

– Если бы ты, – говорил ему Сурхай, – послушал меня давно, то с тобой не случилось бы ничего подобного.

Сурхай обещал собрать акушинцев, лезгин и пригласить уцмия Каракайдагского и кадия Табасаранского для совокупного действия против общего врага. Собрав до 500 человек конницы, Сурхай отправил их в Кубинское ханство, где успел разорить селение Касим-Кенды и увести в плен многих жителей.

Сурхай считался до сих пор независимым и непокоренным. Несколько раз русские войска появлялись в его владениях, но он ловко избегал стычки с ними, старался выиграть время и избежать подданства. На этот раз Тормасов, как только узнал о бегстве Ших-Али-хана в Казикумухское ханство, тотчас же отправил Сурхаю письмо, в котором писал, что без подданства России ему обойтись невозможно и рано или поздно его владение будет присоединено к составу империи. Главнокомандующий требовал, чтобы Сурхай немедленно подписал трактат о подданстве и обещал сложить с него дань, с условием, чтобы хан присылал ежегодно в Тифлис, в знак своей зависимости, по два жеребца, три ковра или другие какие-либо изделия его земли. В случае сопротивления Сурхая в исполнении наших требований Тормасов угрожал запретить всем владельцам, окружавшим Казикумухское ханство и состоявшим в подданстве России, иметь с ним сношение и никого из подвластных хану ни за какими надобностями не впускать в наши пределы. Такое запрещение, писал главнокомандующий генералу Репину, подвергнет владение его «нуждам и лишению самых потребностей для жизни»[371].

Настоятельное требование Тормасова заставило Сурхая принять на себя личину покорности, и он объявил, что для переговоров готов приехать в Кубу, в Дербент или куда будет назначено. Отправляясь в Баку, главнокомандующий избрал этот город местом свидания, но Сурхай под разными предлогами не ехал в Баку[372]. Тормасов писал ему письма, требовал ответа, а Сурхай приглашал акушинских старшин сделать, вместе с ним, вторжение в кубинское владение. Заручившись их согласием, он тотчас же изменил свое поведение и отказался от покорности.

«Мы, в числе дагестанского народа, – писал Сурхай в ответ на письма главнокомандующего, – люди вольные, где более удовольствия, туда и держимся; живем по своему желанию, а не под строгим начальством и повелением, дабы все приказания исполнять вскорости. Мы не те люди! О сем вас уведомляем, – будьте известны, что желания вашего, которого от меня требовали, исполнить не можем»[373].

Письмо это не удивило Тормасова, «ибо известно, – писал он, – что с сим народом можно говорить осенью и зимой, потому что они в сие время всегда бывают сговорчивее, и можно тогда из них все делать; в летнее же время обыкновенно у них болят головы от ветров»[374].

Главнокомандующий положил, не возражая Сурхаю на последнее письмо, сохранять с ним до времени дружественные отношения, не допустить его до соединения с Ших-Али-ханом Дербентским, наблюдать за его поведением и с кем он будет иметь связи. Так довести дело до осени, когда снова напомнить о трактате и принять меры к тому, чтобы к весне он был непременно подписан.

Между тем 8 сентября состоялось свидание Сурхая с Ших-Али-ханом, на котором присутствовало до 50 акушинских старшин. Собрание решило через десять дней собраться для нападения на Кубу. Генерал-лейтенант Репин старался расстроить замыслы противников и приказал майору Рябинину с тремя ротами, двумя орудиями и 30 казаками занять крепкий пост, неподалеку от кубинской крепости[375].

20 сентября Рябинин выступил с отрядом в деревню Зиахур и потребовал к себе старшин из деревни Сторжал, куда переехал на жительство Ших-Али-хан. Деревня эта ни от кого не зависела и управлялась юсбашами. Испуганные приходом русских войск, старшины явились с покорностью и приняли присягу на верность.

Присяга эта была не по вкусу Ших-Али. Скрывшись в глубине Дагестана, он искал помощи Персии и приглашал лезгин к нападению на Кубу. Ших-Али все еще надеялся быть владетелем ханств Дербентского и Кубинского. Полагаясь на обещания Баба-хана принять под свое покровительство и защиту всех желающих противиться России, бывший хан Дербента просил прислать ободряющий фирман повелителя Персии ко всем табасаранским и каракайдагским старшинам и народу. В этом фирмане он просил написать, что тегеранский двор одобряет подвиги, понесенные за веру в борьбе с русскими; что за такие поступки все противящиеся России получат денежное награждение, халаты, жалованье и в особенности будут награждены те, которые содействуют Ших-Али и впредь не выйдут из его повелений[376].

Жалуясь Баба-хану, что табасаранский кадий и шамхал Тарковский находятся на жалованье у русских, Ших-Али хвастался своими мнимыми победами и уверял, что дела наши в Закавказье столь плохи, что если Баба-хан, до уборки хлеба, прибудет со своими войсками в старую Шемаху, то легко выгонит русских. Ших-Али писал, что если властитель Персии запасется на четыре года провиантом и двинется на Кизляр и Астрахань, то легко может покорить всю Россию. Хотя Баба-хан и не простирал свои виды так далеко, но, веря сообщениям о слабости русской власти за Кавказом, мечтал о возможности возвратить Персии потерянные ею мусульманские провинции. Опутанный ложными донесениями и бесконечной лестью, он счел выгодным воспользоваться обстоятельствами и прервал переговоры с нашим правительством.

Настаивая на отправлении посольства в Петербург, персидское правительство не имело чистосердечного намерения вступить в мирные соглашения с Россией. Оно желало только продлить время, заняться внутренним устройством и собраться с новыми силами.

Власть Баба-хана не утвердилась еще прочно в Персии, и в самом семействе его существовали вражда и несогласие. Мы имели уже случай сказать, что братья Аббас-Мирзы, завидуя тому, что он назначен наследником престола не по старшинству рождения, искали его погибели. Баба-хан и Аббас-Мирза видели это и знали, что противники их могут иметь успех, если продолжится война с Россией. Естественно, что оба они желали хотя на время остановить военные действия и легко бы достигли этого, если бы не воспрепятствовали тому посторонние внушения сначала Франции, а потом Англии, подкупавшей первых сановников государства. Польза отечества и бескорыстие – это такие вещи, которые непонятны персиянину, и при помощи денег всегда можно управлять Персией по своему произволу.

Англичане широко пользовались этой чертой народного характера и интриговали с успехом.

Тем не менее наше правительство, надеясь, что собственные и личные интересы двух представителей страны заставят их взглянуть на дело более трезво, поручило Тормасову войти вновь в сношение с Аббас-Мирзой и просить личного свидания или же прислать доверенную особу для переговоров. Тормасову поручено объявить, что государь император, искренно желая положить предел кровопролитию и восстановить прежнюю дружбу между обоими государствами, «с благоугодностью принять изволил» предложение тегеранского двора об отправлении чрезвычайного посольства в Петербург. В случае же, если бы персидское правительство изъявило желание заключить перемирие на месте, то Тормасов должен был требовать, чтобы оно было заключено на время от двух до пяти лет и распространено на все подвластные России мусульманские владения.

В удостоверение же того, что данные обязательства будут соблюдаемы свято, персидское правительство должно было, в виде залога, уступить нам на время перемирия крепости Нахичевань и Эривань, для занятия их русскими войсками. При несогласии на такую уступку Тормасову разрешалось и без этих условий заключить перемирие, но не более как на два года, и все переговоры вести словесно, «дабы, в случае, если бы домогательства наши оказались безуспешными, не было следов, что они могли быть не уважены»[377].

Последние слова свидетельствуют, что наше правительство не надеялось на благоприятный исход мирных сношений. Петербургский кабинет требовал уступки провинций, нами еще не занятых, и хотя справедливость своих желаний подтверждал примерами из истории Европы[378], но персияне не могли согласиться на подобные условия.

Предполагая, что такие требования происходят исключительно от произвола главнокомандующего, тегеранский двор отправил через Константинополь в Петербург Кербелай-Хад-жи-Хусейн-хана, в качестве уполномоченного, и полагал, что этим путем он скорее достигнет желаемых условий мира. Едва только известие об отправлении Хусейн-хана достигло до Петербурга, как Тормасов получил приказание сообщить Аббас-Мирзе, что хотя неожиданное появление персидского посла со стороны Константинополя и удивляет русское правительство, но тем не менее император, желая доказать искреннее свое расположение к миру, приказал препроводить Хусейн-хана в Киев, где он останется до получения от Аббас-Мирзы уведомления: действительно ли Хусейн-хан назначен послом, или же для заключения мирных условий будет отправлено другое посольство[379].

Сознавая, что отправление посла помимо главнокомандующего крайне неуместно, и будучи поставлен в весьма неловкое положение относительно Тормасова, Аббас-Мирза отвечал, что Хусейн-хан не был назначен послом и не имел полномочия для заключения мира России с Персией, но был отправлен от Мирза-Шефи, первого министра Баба-хана, с одним только приветствием к главнокомандующему молдавской армией, и что ему повелено возвратиться обратно. Но, прибавлял Аббас-Мирза, если Хусейн-хан находится уже в России, то ему будет приказано оставаться там до прибытия особо назначенного посла.

Это последнее заявление наводило на мысль, что персидское правительство действительно намерено заключить мир и в непродолжительном времени отправит посольство в Петербург[380]. Предположение это казалось тем более вероятным, что наследник Персии выражал желание, чтобы предшествующее миру перемирие было заключено в Карабаге, на границах Персии, и обещал уполномочить для того своего визиря Мирза-Безюрка. Получив такое уведомление, Тормасов избрал местом свидания крепость Аскаран, куда и приехал 19 апреля, а на следующий день прибыл туда же Мирза-Безюрк.

После взаимных приветствий переговоры продолжались беспрерывно в течение восемнадцати дней. Вопрос о признании Талышенского ханства под покровительством России не был принят Мирза-Безюрком, и переговоры собственно по этому ханству продолжались шесть дней. Персидское правительство считало Талышенское ханство в своей зависимости и имело в виду, тотчас же по заключении мира, обратить часть своих войск против хана и привести его к покорности. Бабахай все еще настаивал, чтобы Мир-Мустафа отправил свою восьмилетнюю дочь в замужество за одного из его сыновей. Хан отговаривался и, под предлогом малолетства дочери, просил отсрочить эту посылку хотя на три года. Властитель Персии настаивал на своем, великолепно принимал посланных хана – писал ему льстивые фирманы и употреблял все меры, чтобы отвлечь его от России. Не поддаваясь таким прельщениям, Мир-Мустафа не соглашался ни на какие предложения персидского двора и просил свидания у лейтенанта Неклюдова, стоявшего у острова Capo, которое и было назначено в Ленкорани 15 февраля 1810 года.

Сознавая, что все обещания Баба-хана были не более как сеть, расставляемая талышенскому хану, за его приверженность к России, Мир-Мустафа просил Неклюдова дать ему военное судно, для отправления на нем, через Баку в Тифлис, своего сына с просьбой о помощи против персиян. Имея в виду, что отправление ханского сына сухим путем было невозможно, так как путь лежал через владения враждебных ему лиц. Неклюдов согласился на просьбу Мустафы, и транспорт «Пчела» был приготовлен для отвоза посланного в Тифлис.

Между тем Баба-хан не терял еще надежды подчинить своей власти Талышенское ханство. Он успел склонить родственника хана, кизыл-агачского бека, восстать против Мустафы и писал талышенцам, чтобы они не повиновались хану. Два ханских сына отправлены были для усмирения восставшего бека, который бежал в Персию, и волнение прекратилось. Тогда властитель Персии прислал к Мустафе своего посланного с обещанием возвратить хану все владения, перед тем отнятые, если только он откажется от покровительства России. Предложение это было слишком соблазнительно, и Мустафа стал раздумывать: отправлять или нет своего сына в Тифлис; но когда оказалось, что посланный уполномочен возвратить эти владения только тогда, когда хан отправит с ним свою дочь, то Мустафа предпочел отказаться от такого предложения. Посланный уехал, и хан, страшась мщения, строил на острове Capo барак и амбар для помещения в нем до 2000 пудов пшена. Он вторично пригласил к себе Неклюдова и на бывшем 28 марта свидании просил помощи, говоря, что без нее его подданные взбунтуются из опасения нового нашествия персиян, ожидаемого ими в близком будущем.

В самом деле, хан был в то время в крайне неопределенном положении, и в народе ходили весьма тревожные слухи. Одни рассказывали, что Талышенское ханство, на происходящих переговорах, признано ни от кого не зависящим; другие утверждали, что, по заключенным условиям, русские должны оставить Дагестан и Ширвань и уступить их Персии. Все же единогласно твердили о значительном сборе персидских войск и о прибытии в Гилян до тысячи человек англичан, разного рода мастеровых и кораблестроителей. Для какой цели они присланы и куда будут направлены персидские войска, никто не знал, но известно было, что Аббас-Мирза требовал, чтобы талышенский хан прислал свои войска для усиления его армии.

– Шах-Заде требует от меня войско, – говорил Мустафа, – но знает, что меня разорил, отнял много подданных и оставил меня с голыми руками. Какие же войска я ему дам? Если пошлю остальные, то со мною русские сделают то же, что и персияне.

Неуступчивость хана и его последний ответ страшили его подвластных. Не спрашивая согласия Мустафы, талышенцы отправили от своего имени посланного к Аббас-Мирзе, с обещанием дать в аманаты ханского родственника Эмир-Кулибе-ка, если только Талышенское ханство не будет подвергнуто новому разорению и будет отменена посылка к Баба-хану ханской дочери. Получив на это согласие персидского правительства, народ потребовал, чтобы хан отправил аманата. Мустафа принужден был согласиться, но задержал отправление его на десять дней, и в это время просил нашей помощи, говоря, что в противном случае принужден будет удалиться со всем своим семейством в Россию[381].

Удаление это было бы крайне невыгодно для наших интересов, и Талышенское ханство могло признать над собой власть Баба-хана. Не желая упускать из рук владение, столь долгое время искавшее покровительства России, Тормасов ободрял Мустафу и обещал, при предстоящих переговорах, сделать все возможное в его пользу. Требование главнокомандующего признать ханство под покровительством России, как мы видели, встретило сопротивление со стороны Мирза-Безюрка. Тогда Тормасов предложил заключить особое условие, в котором постановить, что до заключения полного мира, при котором должна решиться участь Талышенского ханства, не будут в него введены, без нарушения перемирия, ни русские, ни персидские войска. Не соглашаясь и на это, Мирза-Безюрк обещал спросить разрешение Аббас-Мирзы, находившегося тогда в Нахичевани.

Главнокомандующий отправил Аббас-Мирзе письмо[382], в ответ на которое наследник писал, что решить этот вопрос он не может, но спросит отца, и так как ответ будет получен не скоро, то полагает, что такая мелочь, как Талышенское ханство, не может остановить переговоров о восстановлении мирных отношений между двумя государствами; что о Талышенском ханстве можно говорить после или, другими словами, тогда, когда персияне успеют разорить его. Аббас-Мирза писал, что излишние требования России дадут о ней дурную славу и послужат поводом к обвинению в том, что такое ничтожное ханство, как Талышенское, могло послужить к разрыву мирных переговоров.

«Поводом этих маловажных посторонних дел, – писал Аббас-Мирза, – вы не должны покрыть пылью прозрачное зеркало дружбы, а если, по разным обстоятельствам, заметите в нем (зеркале) потускнение, то, по мере возможности, должны стараться его очистить и тем уничтожить следы вражды в сердцах».

Тормасов настаивал, однако же, на этой мелочи, а Мирза-Безюрк не соглашался. После долгих совещаний договаривающиеся решились, не упоминая прямо в статьях о перемирии о Талышенском ханстве, оговорить только, что ни с той ни с другой стороны не будут предприняты никакие неприятельские покушения на земли, города, ханства и царства, приобретенные трактатами до подписания акта перемирия, покоренные оружием и состоящие под покровительством той или другой державы.

Составленный на этом основании проект трактата был уже готов, когда Мирза-Безюрк получил от своего правительства секретное распоряжение, вследствие которого стал явно уклоняться от заключения мирных условий. Поводом к такой перемене тегеранского двора послужили интриги английского посольства, всеми мерами старавшегося не допустить Персию до соглашения с Россией. По внушению английского посла Гарфорта Джонса, Персия решилась не заключать перемирия с Россией, а взамен того открыть переговоры о союзе с Турциею. Лишь только последние окончились формальным соглашением о совокупном действии против России и Порта обещала дать в помощь Персии 12 000 лучших анатолийским войск, как Мирза-Безюрк получил приказание прервать переговоры[383]. Он стал заявлять вновь такие требования, на которые согласиться было невозможно. Мирза-Безюрк требовал, чтобы Россия отказалась от покровительства Талышенскому ханству и предоставила его Персии; чтобы из титула Тормасова, обозначенного в полномочии, исключено было выражение «главнокомандующего в Дагестане», показывая тем, что Персия имеет притязание и на эту страну; чтобы Мустафа, хан Ширванский, доставил полное удовлетворение жителям соседних персидских провинций за отогнанные им 15 000 баранов, тогда как Мустафа вызван был на этот поступок самими персиянами, разорявшими его владение; чтобы, во все время перемирия, Россия не поднимала оружия против Ахалцихского и Карского пашалыков и, наконец, чтобы мигринский и гюнейский магалы, в Карабаге, были уступлены Персии. Все эти ничем не оправдываемые требования заставили Тормасова предложить разменяться полномочиями без постановления перемирия, на что Мирза-Безюрк охотно согласился и на другой же день отправился в обратный путь[384].

Таким образом, переговоры были окончательно прерваны, и Тормасов с сожалением видел, что «вес золота английского и турецкого дворов, при всем желании персидского правительства восстановить с империей Российскою союз и мир, заставил его из корыстолюбия поколебаться и быть весьма нерешительным, что весьма заметно было во время переговоров, по медленности Мирзы-Безюрка и по разным выдумкам и пустым претензиям»[385].

Оставив Аскарам, главнокомандующий спешил в Тифлис, где присутствие его было крайне необходимо, ввиду происшедших событий в Имеретин.

Глава 14

Присылка имеретинских депутатов в Тифлис. Поручение, данное им от царя Соломона. Его просьба о заключении нового трактата о подданстве. Отказ выдать аманатов. Князь Леонидзе. Письмо Тормасова Соломону. Посылка Могилевского в Имеретию. Свидание его с Соломоном. Меры к удалению царя из Имеретии. Прокламация к имеретинам. Движение войск. Поведение Соломона и князя Зураба Церетели. Присяга имеретин. Покорность Соломона и отправление его в Тифлис. Временное управление в Имеретии. Начала, на которых оно было основано. Подданство Гурии. Бегство Соломона из Тифлиса

В январе 1810 года ожидали приезда в Тифлис митрополита Генатели с объяснениями царя Имеретинского.

Митрополит известен был как человек преданный России, и потому, надеясь, при предстоявших переговорах, воспользоваться тем влиянием, которое имел он на царя и народ имеретинский, Тормасов поручил Симоновичу настаивать, чтобы митрополит был как можно скорее отправлен в Тифлис, но царь Соломон, вместо Генатели, прислал митрополита Сафрония и с ним князя Ростома Абашидзе и протопопа Габаони Николая. Присланные передали Тормасову письмо, в котором Соломон жаловался, что не он, а главнокомандующие постоянно нарушали заключенные с ним условия подданства; что до сих пор не отдают в его управление Лечгума и что по трактату должно быть в Имеретии только 120 человек русских солдат, а теперь их там множество. Царь писал, что, по заключенному условию, войско должно быть расположено там, где он пожелает, а его ставят где хотят; что русское правительство уничтожает власть царя, приказавшего запечатать одну лавку в Кутаисе, а ее распечатали и товары отдали хозяину; что самого Соломона выгнали из Кутаиса и во дворце его поместили солдат, которые грабят жителей, бьют князей и живут там с наложницами-служанками, отнятыми у имеретинских князей.

Соломон говорил, что он сохранит верность только тогда, когда будет заключен новый трактат о подданстве, проект которого и посылает главнокомандующему. В основание новых условий подданства была положена полная независимость в управлении и присоединение к Имеретин Гурии и Лечгума. Соломон требовал, чтобы в его царстве было столько русского войска, сколько признает нужным он сам; чтобы главнокомандующие оказывали ему помощь войсками, в том случае, если бы царю вздумалось с кем-либо поссориться; чтобы никто не смел вмешиваться в его внутреннее управление страною и он мог бы сноситься прямо с императором, помимо главнокомандующих. Царь просил прислать ему царские регалии и назначить особу от нашего двора, для постоянного пребывания в Кутаисе, в качестве министра. За все это Соломон обещал признавать над собой верховную власть русского императора, упоминать в церквах в торжественные дни его имя и при движении войск через Имеретию давать провиант за русские деньги. Что же касается до отправления депутатов в Петербург, то Соломон отказывался послать тех лиц, которые были избраны главнокомандующим, а назначил их по своему усмотрению.

«О депутатах же разумею, – писал он Тормасову, – что правило должно быть таково, чтобы царскими депутатами были те лица, на которых может успокоиться мысль царя их, но, из уважения к вам, пусть один будет назначен по вашему выбору, а остальные будут избраны мною и отправятся по утверждении высочайшей грамотой сих новых пунктов. Относительно аманатов никогда мной не было говорено ни вашим предместникам, ни здесь находящимся военачальникам. Да и к чему нужен мой аманат великому императору? Если же где-нибудь есть мое письмо об отдаче аманата, кроме отказа в этом, то я представлю его (аманата) вашему высокопревосходительству»[386].

Такое заявление царя не показывало в нем желания подчиниться требованиям русского правительства, а из слов митрополита Сафрония можно было заключить, что Соломон не только не решится послать депутатов, но и не согласится на отправление Генателя в Тифлис.

Считая личное свидание с митрополитом самым лучшим средством к склонению Соломона исполнить наше требование, Тормасов поручил полковнику Симоновичу вновь настаивать на том, чтобы митрополит Генатель был как можно скорее отправлен в Тифлис, и, в случае несогласия царя на такую посылку, приступить к исполнению предположений об удалении Соломона из Имеретин, то есть, при помощи войск, стараться захватить его в свои руки. Опасаясь, однако же, чтобы эта последняя мера не вызвала замешательств в Имеретин, главнокомандующий употребил все средства к тому, чтобы предварительно ослабить власть и значение царя и подготовить население к перемене правительства. Он отправил в Имеретию грузинских князей Елизбара Эрнстова, Давида Тарханова и капитана Амереджибова, с тем чтобы облегчить деятельность полковника Симоновича. Имея родственные связи и знакомства в Имеретин, князья эти могли оказать значительное содействие в организации приверженной нам партии, в состав которой предполагалось привлечь прежде всего духовенство, отличавшееся наибольшим влиянием на народ.

Независимо от этого Тормасов признал полезным внушить владетелю Гурии, что если он отложится от царя и обяжется быть непоколебимо верным России, то может рассчитывать на утверждение независимым правителем Гурии, причем ему предоставлены будут все те права, которыми пользуется владетель Мингрелии. Князь Мамия Гуриель тотчас же отозвался на это предложение и прислал просительные пункты о принятии его в подданство России.

Признание самостоятельности Гурии хотя и значительно ослабляло Соломона, но, не довольствуясь этим, Тормасов намерен был отвлечь от власти царя и рачинских князей, довольно сильных в Имеретин. Князь Зураб Церетели, так много обещавший, но мало сделавший, и на этот раз был избран орудием для исполнения намерений главнокомандующего. Ему было объявлено, что теперь наступила пора действий, что если, по его внушению, князья Рачи отклонятся от повиновения царю, то князь Церетели будет назначен правителем этой области и ему будет отдана половина имений царевича Константина. Точно так же полковник Симонович был уполномочен обещать большие награды всем тем князьям, которые перейдут на нашу сторону, и с этой целью ему отпущены значительные деньги и дорогие вещи для подарков[387].

Разрешая не стесняться в употреблении денег и подарков, Тормасов надеялся, что, при известной жадности имеретин ко всякого рода приобретениям, Симоновичу удастся склонить на свою сторону лиц самых приближенных к царю, и в том числе князя Леонидзе, обращавшего на себя особенное внимание главнокомандующего. Будучи ближайшим советником царя и главным виновником его нерасположения к России, Леонидзе был человек пронырливый, хитрый, привыкший к разным превратностям в жизни, изменявший нескольким царям Грузии и Имеретин, и к тому же жадный и корыстолюбивый. Дочь Леонидзе была замужем за грузинским князем Меликовым, а сын – в тифлисском училище. Эта нравственная связь, так сказать, зависимость от Тифлиса, где было средоточие русской власти, служила некоторым ручательством, что его можно склонить на нашу сторону. Считали возможным, обещая значительные награды или известную сумму денег, убедить Леонидзе выдать нам Соломона, но на деле мера эта оказалась весьма трудно исполнимой. Леонидзе понимал, что никакие награды не дадут ему того положения, которое он занимал при царе безграмотном, а сумма денег и ценность подарков никогда не дойдут до той цифры, которую он мог получить при помощи грабежа, прикрытого именем царя Имеретинского.

Грабеж и легкость наживы были главнейшей причиной тому, что все ближайшие советники царя постоянно восстановляли его против России и уговаривали не исполнять наших требований. В подчинении Соломона русскому правительству они видели ограничение их произвола, насилий и потому уклонялись постоянно от переговоров с представителями русской власти.

При всех своих усилиях, Симонович не успел образовать сильной партии приверженцев, и Тормасов, опасаясь потерять напрасно время, принужден был приступить к открытым действиям. Он писал Соломону, что еще в прошлом году требовал, чтобы царь отправил депутатов в Петербург, с благодарностью о принятии Имеретин в подданство, чтобы он прислал аманатов в залог верности и сам возвратился на жительство в Кутаис, но не получил на это требование никакого ответа. Тормасов не скрывал уже от Соломона, что его ослушание, в течение пяти лет, нарушило присягу и трактат, заключенный с русским правительством.

Главнокомандующий говорил, что во все это время царь вел себя неприязненно, был в сношении с персидским правительством, с беглым царевичем Александром, с ахалцихским Селим-пашой и с сераскиром Трапезондским, которому предлагал даже выдать аманатов. Вспоминая прошлое, Тормасов не мог не указать, что, когда русские войска осаждали Поти, царь принимал все меры к тому, чтобы затруднить им сообщение и отрезать отступление, что по его приказанию был разграблен казачий пост, атакован пороховой транспорт и во многих местах преграждена дорога полковнику Симоновичу, следовавшему с отрядом для вспомоществования войскам, осаждавшим крепость Поти. Видя столь неприязненные поступки имеретинского царя, император приказал привести его безотлагательно к покорности и, в случае сопротивления, для спокойствия и блага народа удалить навсегда от управления царством.

Не желая прибегать к столь строгим мерам, Тормасов писал Соломону, что он может сохранить еще за собой право владения исполнением следующих условий:

1) дать в аманаты и для отправления в Петербург депутатами царевича Константина и главных его советников: зятя царя князя Малхаза Андроникова, Соломона Леонидзе, Сехнию Цулукидзе, Кайхосро Церетели и Ростома Нижерадзе;

2) переехать самому на жительство в Кутаис и 3) отправить с депутатами прошение о прощении в прежних проступках, с обязательством поступать на будущее время по всей силе трактата.

Главнокомандующий предупреждал царя, что, в случае неисполнения этих требований, он, «имея меч уже подъятый для карания преслушных священной воле его императорского величества», должен будет удалить Соломона навеки от управления царством Имеретинским и заняться устройством благосостояния преданного России народа имеретинского.

«Между же тем, – прибавлял Тормасов в конце своего письма, – по искреннему моему к вам усердию, коего опыт можете видеть из того чистосердечия, с каковым я объясняюсь с вами, давая вам чрез то время обратиться на путь истинный, я молю благость всемогущего Бога, чтобы Он святой силой своей вселил в вас спасительные мысли и даровал вам через то спокойствие и ненарушимое благоденствие, коего лишают вас злые ваши совещатели, желающие гибели вам и собственному своему отечеству»[388].

Отправляя это письмо к полковнику Симоновичу, главнокомандующий поручал ему, под предлогом экспедиции на Ахалцих, сосредоточить сколь возможно большее число войск и, окружив то место, где находился Соломон, преградить ему все пути к побегу. Тогда, отправив письмо главнокомандующего, Симонович уполномочен был требовать ответа не позже, как по прошествии трех дней, и если царь станет отговариваться невозможностью столь скорого исполнения, то чтобы он, в доказательство своей покорности, переехал в Кутаис и там уже делал все необходимые распоряжения. Если же Соломон не согласится и на это, то действовать силой, для чего и требовать в помощь себе войска из Грузии.

Для этой цели расположенные в городах Гори и Сураме два батальона 9-го егерского полка, с четырьмя орудиями, были приготовлены к выступлению. Разделившись на четыре части – по две роты с орудием в каждой, – батальоны должны были выступить по приказанию полковника Симоновича и, через восемь дней после отправления курьера, быть в Имеретин и расположиться в селениях: Сачхере, Свери, Шемомовали и Лосиатхеви.

Предварительные распоряжения по сосредоточению войск не укрылись от Соломона, и он, не теряя надежду на лучший исход, просил Тормасова прислать к нему правителя канцелярии главнокомандующего, надворного советника Могилевского, для некоторых, по его словам, необходимых объяснений. Тормасов сделал еще одну уступку и отправил Могилевского в Имеретию, но писал Симоновичу, что после разговора посланного с царем «должно уже немедленно действовать тем или другим образом».

Прибыв в Кутаис, надворный советник Могилевский отправил к Соломону капитана Амереджибова с уведомлением о своем приезде и с предложением царю повидаться с ним. Соломон прислал князя Леонидзе и Джепаридзе, для сопровождения Могилевского в место своего пребывания, замов Вардцихе.

Во время пути Леонидзе старался дать понять Могилевскому, что царь располагает значительным войском, что народ к нему привязан, и Имеретия изобилует такими местами, среди которых не только можно скрыться, но и защищаться продолжительное время с весьма незначительными силами. Видя, что Могилевский на его слова не обращает никакого внимания, Леонидзе переменил разговор и, круто повернув в противную сторону, стал уверять в своей приверженности и жаловаться, что через клевету злых людей и врагов русское правительство недостаточно ценит его заслуги и преданность.

Среди такой беседы и самых горячих уверений князя Леонидзе путешественники достигли до р. Риона, переправились через нее и через реку Квирилу и прибыли в резиденцию царя Имеретинского. Могилевский тотчас же имел свидание с Соломоном и передал ему письмо Тормасова, служившее ответом на присланный царем проект трактата.

«На письмо вашего высочества, – писал Тормасов Соломону, – имею честь ответствовать с полной откровенностью, что я крайне был удивлен, получив от вас пункты, на которых вы желаете снова обязаться быть верным подданным его императорского величества, отказываясь формально от обязанностей, предлежащих вам к исполнению по силе прежде заключенного трактата, вашим высочеством подписанного, по совершении присяги перед лицом всеведущего Бога на св. Его Евангелии, в том, что вы свято и ненарушимо соблюдете все пункты сего трактата, утвержденного самим государем императором.

Почему, не смея даже и помыслить, чтоб приступить без особой высочайшей воли к перемене трактата, я единственно из усердия моего к вам и желая вам добра, возвращаю при сем подлинные пункты, от вас присланные, и не представляю оных на усмотрение его императорского величества, дабы не умножить того праведного противу вас гнева, на который и без того ваше высочество подвинули всемилостивейшего государя императора через неисполнение священной Его воли в продолжение целых пяти лет.

Между же тем, следуя побуждениям искреннего моего расположения стараться о пользах ваших, я не скрою перед вашим высочеством, что мысль, вами принятая, в рассуждении перемены трактата, может быть для вашего высочества весьма вредна, тем более, что сие причтется со стороны вашей единственно к оскорблению столь сильного и могущественнейшего монарха, как наш всемилостивейший государь император. А потому я предварительно считаю долгом уведомить вас, что, по обязанности главнокомандующего, должен будучи хранить свято закон его императорского величества, отнюдь не отступая от оного, я и в сем разе принужденным себя найду, как блюститель закона, принять другие меры, хотя бы оные и были неприятны для вашего высочества, дабы обратить вас к исполнению ваших обязанностей, ибо я не вправе ни переменять, ни делать новых трактатов без соизволения его императорского величества, но обязан почитать священными те, которые удостоены высочайшего его утверждения, и надзирать, дабы сила оных была во всей точности исполнена, наказывая вероломство и непокорность законной власти»[389].

Главнокомандующий прибавлял, что вопрос о принадлежности Лечгума Имеретин не может препятствовать Соломону сохранять верность России тем более, что решение этого вопроса император Александр взял на себя, и если Соломон имеет фактические доказательства на право владения этой провинциею, то может представить их с депутатами, которые будут отправлены в Петербург.

Приняв с большим волнением письмо от Могилевского, царь не решился распечатать его тут же. После обеда, когда письмо было уже прочтено, Могилевский имел новое свидание и, уверяя царя в добром расположении к нему как императора, так и главнокомандующего, просил высказать свои желания. Соломон повторил то же самое, что писал в письме Тормасову. Жалуясь, что Лечгум до сих пор не передан в его владение, он говорил, что его подданные переносят много обид от русских войск, и потому он желает, чтобы войска были выведены из Имеретин. Могилевский отвечал, что отправлением депутатов в Петербург царь скорее всего достигнет исполнения своих желаний; что он может поручить им принести жалобу императору Александру, и тогда справедливые претензии его будут, конечно, удовлетворены. Что касается до войск, то они необходимы для защиты Имеретин от вторжения турок, с которыми Россия ведет войну и обязана оберегать свои владения.

– Когда война кончится, – прибавил Могилевский, – и край совершенно успокоится, тогда главнокомандующий выведет войска из Имеретин и оставит лишь незначительную часть их, для охранения вашей особы и отдания приличных почестей.

– Я сам настолько силен, – отвечал Соломон, – что не боюсь ни турок, ни других соседей, с которыми всегда в состоянии справиться и без помощи русских войск. Если мое желание относительно вывода войск будет исполнено и возвращен мне будет Лечгум, то я пребуду покорным верноподданным его величества и всегда буду исполнять свои обязанности.

– Выражая недоверие к русским войскам, вы тем самым обнаруживаете всю неискренность своего поведения.

Соломон не отвечал и, видимо, находился в крайне возбужденном состоянии. Присутствовавший при свидании князь Леонидзе пытался вмешаться в разговор и заявил, что, зная мысли царя, может ответить за него, но Могилевский просил Соломона дозволить ему объясняться с ним одним и наедине, с глазу на глаз. Царь согласился, и князь Леонидзе, вместе с другим близким советником Соломона, князем Кайхосро Церетели, были высланы из комнаты. Тогда Могилевский прямо объявил царю, что, находясь под гневом императора, ему предстоит один путь к спасению – исполнить требование главнокомандующего.

– Но чем же я навлек на себя гнев государя? – спросил Соломон.

– Поступками, враждебными России, – отвечал Могилевский.

– Я не признаю себя виновным, потому что все это происходит от клеветы злых людей и несправедливых доносов русских начальников, бывших в Имеретин.

Могилевский принужден был указать на разграбление казачьего поста, на нападение на транспорт и проч.

– Разберите по совести, – прибавил он, – и судите сами, виновны вы или нет против данных обязательств.

– Что же мне делать, чтобы умилостивить императора?

– Исполнить не позже трех дней требование главнокомандующего, отправить депутатов, выдать аманатов, в том числе царевича Константина, дать письменное обязательство сохранять впредь во всей святости трактат, вами подписанный, и, наконец, переехать на жительство в Кутаис.

Это последнее требование особенно заботило Соломона. Он несколько раз переспрашивал Могилевского, как бы желая удостовериться, не обманывает ли его слух, и никак не мог понять, зачем требуют его в Кутаис, туда, где стоят русские войска.

– Это невозможно… это невозможно, – повторил он несколько раз, – и зачем требуют от меня невозможного?

– Это необходимо, – отвечал Могилевский, – необходимо в доказательство доверия вашего к войскам, и я клянусь, что вы будете там безопасны.

Соломон не отвечал; он находился в положении человека, не знающего, на что решиться и что предпринять. Могилевский воспользовался таким состоянием и объявил царю, прямо и откровенно, что мера терпения окончилась и император, желая восстановить разрушенное благоустройство Имеретин и доставить благоденствие единоверному народу имеретинскому, повелел лишить Соломона царства; что для этой цели собрано уже на границе до 2000 человек русских войск, готовых, по первому приказанию, вступить в пределы Имеретин, и что для совокупного действия с ними приглашены владетели Мингрелки и Гурии, с их ополчениями.

– Впрочем, – продолжал Могилевский, – если вы без промедления исполните требование главнокомандующего, то можете быть уверены, что до конца дней своих останетесь самовластным обладателем Имеретин, при всех своих правах и преимуществах. Вам будут доставлены царские регалии, жалованье и возобновлен на счет казны дворец в Кутаисе. Согласие или несогласие на решительные предложения главнокомандующего, из коих ни одно не может быть отменено, поведет к вашему счастью или погибели.

Слова эти произвели на Соломона глубокое впечатление, судя по неясности его мысли и прерывающимся словам. «Лица же его, – доносил Могилевский, – я не мог в сие время видеть, ибо в продолжение трех часов бывшего между нами разговора царь взял ту осторожность, что, когда смерклось, он не велел подавать свечей, и мы около часа разговаривали впотьмах, совсем не видя друг друга»[390].

Расставаясь с Могилевским, царь обещал дать решительный ответ после совета с первейшими князьями, но от себя прибавил, что ничего более не желает, как остаться правителем Имеретин и видеть русские войска, которых он так страшится, выведенными из его владений.

– Если русский император, – сказал при этом Соломон, – против которого я, конечно, сопротивляться не могу, не желает, чтобы я управлял царством Имеретинским, то пусть в удостоверение своей воли напишет мне собственноручно хотя несколько строк, и тогда я сам добровольно и тотчас же удалюсь от управления царством.

Могилевский не мог обнадежить царя, что последнее желание его будет исполнено, и просил только, чтобы решительный ответ был дан ему не позже утра следующего дня, так как более одной ночи оставаться в Вард-Цихе он не может.

По окончании аудиенции царь немедленно потребовал к себе всех своих советников. Пока продолжались совещания, в комнату Могилевского, по азиатскому обычаю, не испрашивая позволения, входили и выходили разные лица и, наконец, явился самый главный советник царя – князь Соломон Леонидзе. Предложив нашему посланному ужин и сам оставшись с ним, Леонидзе сообщил, что Соломон до такой степени взволнован требованиями, которые не может исполнить, что отказался даже от пищи. Могилевский советовал для общего спокойствия исполнить требование главнокомандующего, и когда Леонидзе ушел, то Могилевский послал секретно за князем Зурабом Церетели, но ему отвечали, что он у царя. Обещавший столь много князь Зураб теперь не мог уже спрятаться ни за какими ширмами, и двуличие его обозначилось весьма ясно.

Под предлогом того, что боится преследования царя, князь Церетели отказался посетить нашего посланного во все время пребывания его в Вард-Цихе. Поступки Зураба возбуждали презрение, и Могилевский сравнивал его с Пилатом, предавшим Христа и умывавшим во всем руки[391].

Между тем вместо князя Зураба Церетели явился к Могилевскому тайно подосланный Соломоном и потому переодетый в чужое платье, князь Кайхосро Церетели, человек, имевший большое влияние на царя и действительно ему преданный. Среди разговора, продолжавшегося далеко за полночь, Могилевский старался указать Церетели на те бедствия, которые могут постигнуть Имеретию, если царь останется непреклонным. Ссылаясь на влияние, которое князь имеет, и польстив его самолюбию, Могилевский просил Кайхосро Церетели, чтобы он для собственной пользы и для выгод самого царя, которому предан, убедил Соломона исполнить все требования главнокомандующего, которые одни только открывают ему путь к спасению.

Приведенные доводы, казалось, убедили князя Кайхосро, и он обещал исполнить желание Могилевского, но обманул, и когда явился наутро в сопровождений совета, то говорил совершенно другое и был самым упорным нашим противником.

Архиепископ Софроний, протоиерей Николоз, князь Соломон Леонидзе, Сехния Цулукидзе, князь Кайхосро Церетели – лица, составлявшие совет Соломона, объявили Могилевскому, что из всех требований царь может согласиться только на отправление депутатов в Петербург; прочие же статьи исполнены быть не могут.

– Это решительный ответ царя? – спросил Могилевский, обращаясь к князю Леонидзе.

– Решительный, – отвечал тот.

– В таком случае мне нечего здесь делать, и я прошу доложить царю, что желаю ему откланяться и уехать с этим ответом.

Советники отправились к Соломону и спустя некоторое время явились обратно.

– Царь соглашается, – объявили они, – вместо аманатов послать к главнокомандующему преосвященных Кутатели и Генатели и первейших имеретинских князей, которые, от имени царя, дадут обязательство и присягнут, что впредь ни они, ни сам царь не отступят от своих обязанностей и будут свято сохранять все пункты трактата. Аманатов же царь дать не соглашается, точно так же и нового письменного обязательства; однажды приняв присягу и подписав трактат, он считает достаточным, если новые обязательства будут подписаны князьями и духовенством. Выдача же царевича Константина и приезд царя в Кутаис есть дело невозможное и не может быть исполнено Соломоном.

Выслушав заявление совета, Могилевский повторил свое желание проститься и уехать. Совет снова отправился к царю и снова вернулся.

– Царь решился, – говорили пришедшие, – послать к главнокомандующему как можно скорее митрополитов и князей с просьбой о помиловании и просит вас остаться при нем, пока не будут собраны депутаты, чтобы вы, отправясь вместе с ними, могли ходатайствовать у главнокомандующего в пользу Имеретин.

– Оставаться здесь я не могу, – отвечал Могилевский – и тем более, что, зная решительную волю государя, считаю излишним ехать с предполагаемым посольством, тогда когда последние предложения царю должны быть непременно исполнены.

Из последовавшего затем весьма продолжительного разговора видно было, что Соломон не прочь дать новое обязательство, лишь бы только не требовали выдачи царевича Константина, на которого народ смотрел как на наследника престола и который был почти так же силен в Имеретин, как и сам царь. Будучи причиной многих несообразных поступков Соломона, царевич Константин не мог быть оставлен в Имеретин, и Могилевский настаивал на исполнении всех требований, предупреждая, что в противном случае уедет немедленно. Члены совета поминутно ходили к царю и каждый раз возвращались с различного рода уступками. Такая нерешительность, выведывание и затягивание дела выводили из терпения Могилевского. «Если живой грешник, – писал он Тормасову, – может на земле мучиться адскими муками, то пусть заведет дело с имеретинами, для очищения своей души»[392].

Видя, по ходу дел, что главнейшая цель Соломона – продлить переговоры до наступления весны, когда разольются реки и наполняющие всю Имеретию леса покроются листом, Могилевский отвечал решительно, что он не уполномочен ни прибавлять, ни убавлять что-либо из предложенных пунктов. Он обещал только отправить в Тифлис курьера с изложением мыслей царя и с тем, что, может быть, генерал Тормасов согласится сделать некоторые уступки, согласные с желанием Соломона. Последний был очень рад этому предложению и просил Могилевского остаться у него до получения ответа, но он не согласился и уехал в Кутаис, с обещанием дождаться там решения главнокомандующего.

Таким образом, еще одна попытка склонить Соломона к исполнению наших требований не увенчалась успехом, да и в будущем нельзя было надеяться достигнуть соглашения мирным путем. «Странно мне показалось то, – доносил Могилевский, – что из чиновников царских, с которыми я имел случай говорить наедине, каждый хвалился, что он все может сделать у царя, да и действительно они говорят правду, потому царь слушает советы даже и последнего человека, кто только пугает его русскими. Следовательно, мудрено весьма учредить там благоустройство и порядок, где управляет человек, болящий духом и телом, коего умом и даже помышлением владеют другие».

Прибыв в Кутаис и объяснившись с полковником Симоновичем, Могилевский вместе с ним сделал распоряжение о движении войск к границам Имеретин и отправил посланных к владетелям Мингрелии и Гурии, чтобы они готовили также войска, для совокупного действия против Соломона.

Нельзя не сказать здесь, что действия для войск были крайне затруднительны и трудно было рассчитывать, чтобы Соломон мог быть взят и удален из Имеретин. Наступало такое время, когда реки стали разливаться. Тогдашняя Имеретия была не что иное, как сплошной лес, покрывавший собой беспрерывную цепь гор и ущелий. Деревень или сел, в том смысле, как мы их понимаем, не было вовсе, и все население жило отдельными семействами, в хижинах, разбросанных по лесам на более или менее значительном расстоянии друг от друга. При первом известии о приближении русских войск имеретины легко могли оставить свои дома и скрыться в лесах и ущельях. Сам царь, имея повсюду караулы, мог удалиться из Вард-Цихе в дремучий лес, окружавший этот замок, и скрываться в бесчисленных ущельях, не имея вовсе надобности бежать куда-нибудь из своего царства.

«Особенному надобно быть счастью, – писал Могилевский, – чтобы удалось где-нибудь его схватить, и должно даже признать сие невозможным, потому что народ, а паче князья, любя нынешнее своевольное и беспорядочное правление, страшатся российского порядка, что и есть главной причиной того, что доселе не составлено еще ни малейшей партии из приверженных к нам имеретин, которую можно бы было употребить на поимку царя».

Несмотря на все затруднения и неблагоприятные условия, Тормасов решился во что бы то ни стало превратить беспорядки в Имеретин и восстановить в ней спокойствие. 15 февраля он прибыл в г. Сурам на границы Имеретин, с тем чтобы быть ближе к происшествиям, и поручил полковнику Симоновичу приступить к решительным действиям. Симонович начал с того, что отправил Соломону давно хранившееся у него письмо главнокомандующего, от 21 января, и требовал его исполнения в течение трех дней. Соломон, по обыкновению, медлил ответом и старался отдалить грозу. Он прислал в Кутаис всех митрополитов, которые, от имени царя, выпрашивали разного рода уступки, но не были уполномочены согласиться ни на одно из требований главнокомандующего. Они беспрерывно ездили в Вард-Цихе и оттуда в Кутаис, но пересылки эти не приводили ни к каким результатам. Девять мучительнейших дней проведено было в переговорах, замечательных по своей нерешительности и бесцельности.

«Надобно думать, – писал Могилевский Тормасову, – что в продолжение переговоров наших с митрополитами, сей собор или не хотел понимать наших внушений, которые через них были делаемы царю, или река Квирила, за которой лежит Вард-Цихе и через которую сии святые отцы, невзирая на свою тяжесть, переправлялись более двадцати раз во время своих переездов, есть древняя баснословная Лета, или река забвения, которая, при переправе их, уносила всегда наши внушения, только никогда они не привозили нам от царя ответа, согласного с нашими представлениями, и всякий раз, когда отъезжали от нас, просили, чтобы мы яснее объявили им, в чем состоят настоящие от царя требования. Посему, чтобы избавиться сих хлопот, мы принуждены были с ними послать на письме сии предложения, дабы царь внятнее мог оные разобрать.

Весьма замечательно было то, что когда, при повторении наших требований духовным особам, доходило дело до переезда в Кутаис и выдачи царевича или требованного обязательства, то всякий раз получали мы единогласный ответ от всего собора ара икнеба, т. е. не бывать сему, и многие из них повторяли сии слова и тогда, когда, быв заняты между собой посторонними разговорами, не внимали совершенно нашим представлениям и резонам, делаемым одному кому-либо из них. Это похоже на польское «не позволял»[393].

Ара икнеба было причиной всех бедствий для Имеретин. Ни сан, ни высокое звание митрополита не избавляло советников царя ото лжи и обмана; большинство их было враждебно России, и только один из них, митрополит Генатель, был чистосердечно предан России, желал блага Соломону и счастья своему отечеству. Принимая самое живое участие в переговорах, Генатель был бессилен, однако же, для того чтобы победить ближайших советников Соломона. Последний, перед истечением трехдневного срока, готов уже был ехать из Вард-Цихе в Кутаис, но царевич Константин и князь Леонидзе удержали его, уверяя, что если он явится в своей столице, то будет схвачен русскими и отправлен в Сибирь[394].

«Царевич Константин, – писал Могилевский, – сам повсюду разглашает, что он, будучи теперь человек потерянный, на все отважится, и поставил себе законом – мщение русским. Действительно, он кидается повсюду и старается привлекать к себе партии, чтобы испытать счастье против русских войск. Он-то и Леонидзе причиной всего зла»[395].

По совету этих двух лиц, к которым присоединились впоследствии и другие приближенные, царь решился отказаться от наших требований и, предвидя грозу, собрал все свое имущество и отправил его вместе с супругой в горы. Сам же Соломон заперся в замке Вард-Цихе, имея при себе около 4000 человек вооруженных имеретин[396]. Тогда, 20 февраля 1810 года, были двинуты войска из Карталинии, Кутаиса, Мингрелии и Лечгума. В тот же день была обнародована во всех церквах Кутаиса прокламация главнокомандующего, в которой он писал имеретинскому народу, что «царь нарушил трактат и, в течение пяти лет не отправляя депутатов, – дерзнул письменно отозваться, что он не признает над собой власти России».

Указав на сношения царя с лицами, враждебными России, на разграбление казачьего поста, нападение на пороховой транспорт и на преграждение пути полковнику Симоновичу, как на поступки, несовместные с обязанностями верноподданного, Тормасов объявлял, что Соломон, по воле императора, устраняется навсегда от управления царством Имеретинским.

«Исполняя сим, – писал главнокомандующий, – священную волю Всеавгустейшего нашего Монарха, яко правосудный его закон, я обращаюсь к вам, благороднейшее сословие имеретинского духовенства, князей и дворян, призывая вас обще со всем народом, именем всемилостивейшего государя императора, не обинуясь, принять присягу на вечную верность подданства, признать и покориться единой и непременной верховной власти могущественнейшего и сильнейшего Российского императора, отвергнув отныне навсегда всякую зависимость вашу от бывшего царя Соломона, правосудием его императорского величества отчужденного от управления вами, и навсегда прекратить с ним всякие явные и тайные связи, сношения или даже переговоры через посторонних людей, опасаясь навлечь на себя неминуемые бедствия, когда сие будет открыто.

Ныне учредится для благоденствия вашего временное имеретинское правление, составленное из членов, избранных из среды почетнейшего имеретинского дворянства, с председательствованием российского военного чиновника, кои, сообразуясь умоначертанию и народным обычаям, будут управлять с кротостью и милосердием, повеленным от всемилостивейшего и великого нашего государя императора, и займутся единственно благоустройством и счастьем народным.

Сим же священным именем его императорского величества обещается всему благороднейшему имеретинскому сословию духовенства, дворян и народу свободное отправление каждому своей веры, предоставление всех прав и преимуществ, беспрепятственное пребывание в жилищах, где родились ваши предки, и никем не отъемлемое владение каждого своей собственностью, если, беспрекословно совершив присягу на вечную верность подданства, пребудете верны России и покорны во всем высочайшей воле. Тогда истинное счастие и благоденствие водворятся между вами и благопопечение всесильного и милосерднейшего государя императора пребудет неразлучно с верным народом имеретинским.

Для непокорных же непобедимые российские войска уже собраны в большом числе и меч готов наказать преступников священной воле могущественнейшего государя государей.

Я надеюсь, однако же, что ни один из обитателей Имеретин не уклонится от пути истины и, не желая себе погибели, изберет стезю прямую, ведущую к благополучию и истинному счастью».

Последняя надежда главнокомандующего оправдалась. Если в некоторых местах и были столкновения туземного населения с нашими войсками, то они были ничтожны. В большей части Имеретин народ принял известие об удалении Соломона с большим равнодушием.

Была Масленица. Жители Кутаиса собрались в церковь, где после литургии, выслушав прокламацию, присягнули и, разойдясь по домам, предались обычным своим увеселениям, точно и не произошло в их отечестве ничего замечательного. Равнодушие их было поразительно для постороннего наблюдателя. При столь важном и крутом переломе население не покидало своих масленичных увеселений и смотрело совершенно хладнокровно на все, что происходило вокруг. По народному масленичному обычаю, в Кутаисе 28 февраля был избран царь, – «коего можно назвать мишурным и лыком шитым», как выразился Могилевский. С бубнами, музыкой и знаменами, при огромном стечении народа вновь избранный царь путешествовал на ишаке по городу, с расписанным лицом и в шутовском наряде. Народ с видимым удовольствием следовал за процессиею, шумел, веселился и кончил тем, что, стащив мнимого царя с ишака, лишил его власти над собой. «С царем поступили, – пишет очевидец, – весьма неучтиво, что доставило величайшее удовольствие народу, который, по скудности своего ума, никак не мог приноровить, что то же самое делается и с настоящим их Соломоном»[397].

Последний, как только узнал о происшедшем в Кутаисе, стал точно так же приводить к присяге жителей ближайших к себе деревень и уговаривал их сопротивляться русским войскам, приближавшимся с разных сторон. Так, один отряд был направлен к Чхари, принадлежавшему царевичу Константину, для действия против Рачи, а другой – к селению Опишквити, на берегу реки Риона, близ Вард-Цихе, для действия против самого царя, находившегося в замке со всем собранным им войском. Мингрельское войско было разделено на две части и присоединено к первым двум отрядам, а гурийское ополчение вступило в Имеретию со стороны селения Саджавахо.

Напуганные сторонниками царя жители в первое время скрылись в леса и, собравшись большими толпами, устраивали в крепких лесах засеки, но потом, видя кроткое обращение с ними войск, возвращались в дома и охотно принимали присягу; духовенство же и князья противились ей[398]. Большинство князей и дворян увозили свое имущество в горы, преимущественно в Рачу, где и укрылись под охраной крепостей и замков. Отряд, следовавший в Чхари, был встречен имеретинскими войсками, желавшими запереть ему Ликидарский проход, но простой обход русских войск заставил имеретин, без выстрела, бросить свои засеки, за которыми они было засели[399].

Царь Соломон все время оставался в Вард-Цихе, рассчитывая на непроходимость лесов, болот и на глубину рек: Риона, Квирилы и Хани, окружавших его замок почти со всех сторон. Чтобы вытеснить его из Вард-Цихе и захватить в наши руки, полковник Симонович поручил Кавказского гренадерского полка майору Колотузову и штабс-капитану Сагинову наблюдать за переправами через реки Рион и Квирилу, близ селения Чегути. Шеф 9-го егерского полка, полковник Лисаневич, направлен по хребту гор, из Лосиатхеви через Загамское ущелье, к селению Хани, лежавшему на дороге к Ахалциху.

Как только Соломон узнал, что русские войска приближаются с разных сторон к его местопребыванию, он тотчас же отправил к Симоновичу архимандрита гелатского монастыря Давида с поручением описать раскаяние царя и просить помилования. Архимандрит заявил, что царь со слезами просит прощения. Человек слабый, малодушный и лишенный собственных убеждений, Соломон подчинялся мнению других и, не имея силы сбросить постороннего влияния, находился в самом несчастном положении. Он понимал всю грозившую ему опасность, но, не имея силы предотвратить ее, предавался полнейшему отчаянию. Оставаясь в Вард-Цихе, царь вел себя, «как слабое дитя, движущееся при поддержке помочей. Теперь он клянет своих советников, но при всем том, по привычке и влиянию их на его ум, не может разлучиться с сими сокровищами, особливо с князем Леонидзе, достойным виселицы, и с ним же совещевает»[400].

Приезжавшие из Вард-Цихе единогласно утверждали, что Соломон в отчаянии бросался на пол, царапал себе лицо, рыдал и бесновался до такой степени, что приходил в бессилие. «Следовательно, грешно бы было, – писал Могилевский, – признавать его преступником наравне с его любимцами, которые, овладев даже и помышлениями его, испивали кровь несчастных жителей, под видом преданности своей к нему, и одни более достойны небесного гнева».

Советы и настояния таких лиц были пагубны для Соломона, вели его к пропасти и лишали одного из лучших качеств человека – самостоятельности. В одно и то же время царь просил пощады у Симоновича, сокрушался о своем несчастном положении и отправлял к Шериф-паше в Ахалцих князей Кайхосро, Семена и Беро Церетели. Он снабдил их подарками и просьбой, чтобы паша прислал ему лезгин для действия против русских войск[401]. При таких условиях Симонович не мог верить в чистосердечное раскаяние Соломона и не мог остановить его от новой ошибки, в которую впадал он посылкой в Ахалцих трех братьев Церетели. Родственник посланных, князь Зураб Церетели, который бы мог отклонить царя от нового преступления, оказался человеком в высшей степени двуличным. Он вел себя крайне недобросовестно и старался угодить обеим сторонам или, по крайней мере, остаться на той, которая одолеет. Князь Зураб был, бесспорно, одним из умнейших в Имеретин, но не был чистым сыном своей отчизны, а человеком, пользовавшимся обстоятельствами для личных выгод.

Когда поездка Могилевского и свидание с царем были безуспешны, когда царь с решимостью отказался исполнить наши требования, тогда князь Церетели, присматривавшийся издали и зорко следивший за ходом переговоров, счел для себя более выгодным отдалить движение русских войск, на успех которых он не надеялся, а присоединиться к которым был должен, в силу данных письменных обязательств.

Отказавшись от свидания с Могилевским, из опасения получить поручение, несогласное с его видами, князь Зураб писал Тормасову, что, зная местные обстоятельства, он полагает отложить движение войск до другого времени, так как с наступлением лета будет действовать трудно.

«Хотя сильному войску все возможно, – писал он, – но здесь такие скалистые места, что царь легко укроется в место, недоступное для войска». Князь Церетели пугал, что вступление русских войск в Имеретию возбудит бунт, который не усмирить и в четыре года, так как царь заранее заставил народ присягнуть себе и обязал его клятвой сопротивляться русским силой оружия. Зураб просил дозволения быть посредником и окончить дело миром, взять аманатов, назначить депутатов

и отобрать новую подписку от князей и духовенства. Он просил не требовать от царя приезда в Кутаис, словом, говорил все то, что говорили Могилевскому сторонники царя и враги России.

«Не обращайте внимание на безрассудство царя, – писал князь Церетели Тормасову, – простите ему, по божескому милосердию, и не лишайте его царства, ибо я уверен, что Его Величество милует бессильных и невежественных прощает. Я знаю ваше человеколюбивое великодушие и потому осмелился доложить вам, тем более, что так лучше, и Имеретией мы можем воспользоваться с большей выгодой»[402]. Так писал Церетели, желая отдалить появление русских войск, но когда, на следующий день, они явились в его имении, то Зураб стал говорить совершенно противное. «Вы пожаловали для дурака весьма хорошие палки, – писал он Тормасову; – думаю, что он не даст побить себя, а один вид палок его образумит»[403].

На оба письма Церетели главнокомандующий отвечал, что требования наши не могут быть ни отменены, ни изменены, и воля великого государя будет исполнена во всякое время года. Точно такой же ответ был дан и архимандриту Давиду. Симонович говорил ему, что теперь царю поздно просить прощения, когда он, как отвергший все снисхождения, устранен от управления, в котором отныне навсегда власть его уничтожена в Имеретин; что теперь предстоит позаботиться о благосостоянии имеретин и водворить порядок среди народа, взятого в непосредственное управление русского императора. Архимандрит просил указать путь, по которому Соломон мог бы себя «спасти от пропасти, в которую низвергла его супротивность». Симонович отвечал, что царь может рассчитывать на лучшую будущность, если поедет сам к главнокомандующему, принесет чистосердечное раскаяние и, будучи уверен в своей безопасности, останется при нем до высочайшего решения его участи.

Едва Давид уехал, как к Симоновичу явились присланные Соломоном митрополит Генатель и князь Сехния Цулукидзе. Высказывая желание исполнить наши требования и иметь личное свидание с главнокомандующим, Соломон просил отправить посланных к Тормасову и до возвращения их прекратить военные действия и остановить приведение народа к присяге. Согласившись на отправление посланных, Симонович отвечал, что прекратить действия не может без приказания главнокомандующего, который находится близко, в Сураме, и, следовательно, ответ может получиться весьма скоро. Тормасов готов был видеться с царем, но только тогда, когда он исполнит волю императора. «После того, – писал он, – или я в Кутаис приеду для свидания с его высочеством, или если угодно будет назначить время и место свидания, то я не премину явиться и уверить его лично в милостивом государя императора расположении ко всему имеретинскому царству и в моем истинном почтении к особе его высочества»[404].

Соломон мучился, терзался, но, опутанный нравственным влиянием своих советников, все еще не решался исполнить наших требований, а между тем каждый вновь наступавший день приносил ему только одни огорчения и известия, что бывшие его подданные охотно покоряются русскому правительству. Менее чем в неделю большая часть царства присягнула на верность императору Александру.

«Благодаря Бога, – писал Могилевский Тормасову, – все дела здешние идут чрезвычайно успешно и счастливо. Многие из важных и близких к царю князей, носившие на себе личину твердой к нему преданности, отстали от него, вероятно боясь потерять свои имения, и присягнули на верность. Можно полагать, что в непродолжительном времени и все его любимцы, также мудрые советники, оставят сего слабого несчастливца. Разве одно сокровище и великий мудрец Соломон Леонидзе неразлучно будет испивать чашу горести с малым царем Соломоном Арчиловичем и небольшим числом других людей ему подобных, которые чувствуют, что им, при русских, будет не масленица, а великий пост, который в Кутаисе весьма чувствителен и для меня»[405].

«Жители Кутаиси, – писал в то же время Симонович, – все приведены к присяге и находятся в таком спокойствии, которое можно видеть разве только в самых устроенных городах». Так называемая мать Имеретин, провинция Бака, в которой находилось и селение Моглоки, до чрезвычайности крепкое по своему положению и окружающим его непроходимым лесам, присягнула со всеми обывателями. Крепостца Чхери, принадлежащая царевичу Константину, все окрестные около Кутаиси волости, лежавшие по берегу рек Риона и Квирилы и граничащие с Мингрелией, Лечгумом и Рачей, присягнули. Побочный сын покойного царя Давида, Ростом, тоже присягнул во главе своих подвластных.

Покорность этих лиц и большей части населения разрушала последнюю надежду Соломона на возможность оставаться в Имеретин, а между тем русские войска все ближе и ближе подходили к Вард-Цихе. Желая воспрепятствовать их переправе через реку Рион, царь Соломон приказал изрубить и потопить все лодки, но Симонович успел все-таки отыскать до семнадцати лодок, и 6 марта в жестокую бурю и проливной дождь переправился на противоположный берег. Поручив нескольким отрядам наблюдать по правую сторону реки Квирилы за тем, чтобы Соломон не мог пробраться в Кавказские горы или в крепость Мухури, Симонович двинулся к Вард-Цихе. Соломон думал уйти в Багдад, но, отрезанный майором Колотузовым, находившимся с отрядом близ селения Чегути, скрылся в Ханийском ущелье[406].

Вард-Цихе и Багдад были заняты нашими войсками.

Все князья и приближенные оставили царя, и даже князь Кайхосро Церетели склонялся на нашу сторону. Оставшись с царевичем Константином и князем Леонидзе, Соломон находился в безвыходном положении. Окруженный со всех сторон русскими войсками, он намерен был с несколькими всадниками пробраться в Ахалцих, но когда это оказалось невозможным, то снова отправил к Симоновичу митрополита Генателя и Сехнию Церетели, с объявлением, что готов исполнить все наши требования, лишь бы только были остановлены военные действия. Симонович отвечал, что остановить военных действий он не может и что царю лучше всего отправиться в Тифлис и ожидать там решения своей участи. Соломон заявил тогда, что готов письменно отказаться от управления царством, но с тем, чтобы ему был дан удел в Имеретин, необходимый для его пропитания и жизни. Отказав и в этом желании, Симонович потребовал, чтобы царь явился к нему для отправления в Тифлис[407]. Соломон не согласился и стал укрепляться, но скоро узнал, что двигавшийся из селения Лосиатхеви полковник Лисаневич занял уже ахалцихскую дорогу и что поэтому на помощь ахалцихского паши рассчитывать невозможно. Тогда царь просил полковника Симоновича приехать к нему в ущелье и поклясться, что личность его будет безопасна. Желая достигнуть скорейших результатов, Симонович и Могилевский, против правил благоразумия, решились исполнить желание царя и с четырьмя только казаками отправились в его местопребывание[408].

12 марта свидание состоялось. Оба представителя русской власти погорячились и дали обязательства, превышавшие их полномочия. В присутствии лиц, окружавших Соломона, и его войск, перед крестом и Евангелием, Симонович поклялся, что царь не будет арестован и царица оставлена на жительстве в Тифлисе. Могилевский же присягнул, что в проезд царя в Грузию ему будут отдаваемы царские почести и что со стороны русского правительства не будет сделано Соломону никакого насилия[409]. После таких уверений царь согласился покориться и обещал 15 марта выехать, но только не в Тифлис, а в какое-нибудь карталинское селение, не доезжая г. Гори, куда просил приехать главнокомандующего для свидания с ним[410]. Примеру Соломона последовали и все его советники. Царевич Константин приехал к Симоновичу с повинной и был отправлен в Тифлис; все князья и духовенство сделали то же и присягнули на верность. «Один только царь бесов Леонидзе, – писал Могилевский, – изменивши, наконец, и царю, бежал третьего дня в Ахалцих, вместе с братом своим по адским делам, патером Николаем»[411].

В назначенный день Соломон выехал из Ханийского ущелья со всеми своими приверженцами, но, не доверяя русским войскам, обошел в полуверсте отряд Симоновича и, по крутой и опасной свале, проехал в селение Сазано, принадлежавшее его супруге. Через три дня он отправился в Карталинию, в сопровождении Могилевского и своей свиты, простиравшейся до четырехсот человек.

Во время пути, на каждых пяти верстах, бывший царь заставлял Могилевского клясться в том, что не будет арестован, и, не доверяя клятвам, для большей осторожности объезжал как можно далее те места, где находились наши команды. Пробираясь по крутизнам и едва проходимым лесам, путешественники, вечером 21 марта, въехали в Карталинию и остановились близ Сурама, в селении Бекам, принадлежавшем родственнику царя, князю Абашидзе.

На следующее утро Могилевский получил приказание отправиться с царем в селение Вариани, как ближайшее к г. Гори, куда намерен был приехать и Тормасов. Соломон отговаривался от этой поездки, опасаясь, что с удалением его от границ Имеретин и с выходом из лесов он будет арестован.

– Завтра я перееду в селение Дирби, – говорил Соломон, – что на половине пути между Сурамом и Гори, и оттуда отправлю письмо с просьбой, чтобы главнокомандующий назначил мне место свидания. Я совершенно теперь в руках русских, и меня могут везти куда захотят.

В этих последних словах слышалось скорее отчаяние, чем искренность и покорность. Всегда готовый отказаться от своих слов, Соломон, с переездом в Карталинию, искал случая бежать и неоднократно порывался возвратиться в Имеретию. Ввиду этого Могилевский находил необходимым как можно скорее выехать из селения Дирби, чтобы отдалить царя от лесов и от границ Имеретин.

– Как располагаете вы относительно переезда в Вариани? – спрашивал Могилевский Соломона.

– Конечно, я принужден буду туда ехать, – отвечал царь, – но я надеялся, что главнокомандующий, из уважения к моему несчастью, окажет мне должную почесть и приедет в Дирби.

Могилевский заметил царю, что он сам должен искать своего счастья, а не требовать, чтобы главнокомандующий приезжал к нему. Соломон отвечал, что переедет в Вариани, но не прежде как по возвращении от Тормасова митрополита Генателя и Сехния Цулукидзе.

– Жители селения Дирби разглашают, – говорил Соломон, – будто я намерен нынешней ночью бежать, – это совершенная клевета. Имея в Имеретин и на пути в Карталинию тысячу к тому способов, я не исполнил этого, то тем более теперь, когда передал себя во власть русских, я, конечно, не решусь бежать. Впрочем, если угодно, поставьте караул.

Царь действительно намерен был бежать в Осетию, и в десятом часу вечера приготовленные для него лошади были уже оседланы. Попытка эта осталась неисполненной; пять рот пехоты, эскадрон драгун и сотня канаков окружили селение Дирби и заперли все из него выходы. С рассветом царю было объявлено, что намерение его открыто и что теперь, без всяких уже условий, он должен в тот же день отправиться в селение Вариани, под прикрытием того конвоя, который окружал селение Дирби[412].

В Вариани Соломон имел свидание с Тормасовым, от которого узнал, что ни в каком другом городе, а только в Тифлисе он должен был ожидать решения своей участи. Привезенный в столицу Грузии бывший царь Имеретии был помещен в доме, к которому приставлен караул. Мера эта была крайне непрактична и на первых же порах не понравилась имеретинам. Помня обещание и клятву Симоновича, они были удивлены распоряжениями главнокомандующего. Собор митрополитов просил о возвращении Соломона в Имеретию, но Тормасов отказал и объявил, что Имеретия навеки присоединяется к составу империи, власть царя уничтожается и будет заменена особым временным управлением.

Приступая к устройству этого правления, Тормасов старался сохранить краткость в решении дел, так как по опыту было известно, сколь тяжела вообще для всех азиятских народов продолжительность суда и переходы по тяжебным делам, из одного судебного места в другое. Суд и расправа во всей Азии, как известно, существуют самые краткие и все дела решаются более словесными приговорами, основанными на народных обычаях, известных каждому жителю.

«Сия же скорость и краткость в решениях, – писал Тормасов, – приличествует самому стремительному характеру азиятцев, ибо они бывают нетерпеливы в получении справедливости по их делам, какого бы рода они ни были, и охотнее перенесут самое тяжелое наказание, нежели продолжительную неизвестность, чем будет окончено их дело. Таковое правление существовало в Грузии, Имеретии и в прочих владениях, приобретенных здесь под российскую державу, и которое для них весьма нравится, быв согласно с натуральными их свойствами. А потому, как благоучрежденный порядок российского судопроизводства, не соответствуя ни нравам, ни обычаям имеретинского народа, послужил бы оному только в отягощение, то и признается полезным предоставить правлению Имеретинской области руководствоваться в делах гражданских одними законами царя Вахтанга и принятыми древними народными обычаями, приведя только сие в более образованный порядок, нежели какой существовал при царском самовластном правлении, т. е. чтобы решать дела документально и по письменным приговорам членов правления, а не словесно, и следуя действию законов, а не одному мнению, иногда и неправильному, бывших мдиван-беков.

В делах же уголовных, которые вообще здесь наказываемы были смертной казнью или увечьем чрез лишение членов, так как сие противно кротким и милосердым законоположениям российским, полагается нужным принять в руководство российские законы, но только суд производить военный, который по краткости своей более здесь приличествует. Впрочем, как самое правление, учреждаемое ныне в Имеретин, будет иметь название временного, то на первый раз, приноравливаясь к народным понятиям и прежнему царскому правлению, можно и нужно даже ограничиться сей краткостью, не уничтожая прав и обычаев в земле почитаемых. Впоследствии же времени, соображаясь с местными обстоятельствами и разными переменами, могущими случиться в образе мыслей народа и его нравственности, можно будет дополнить всякие недостатки введением новых постановлений»[413].

На этом основании в 1810 году вся Имеретия была разделена на шесть округов, причем в каждом находился воинский начальник с двумя помощниками из имеретин, выбранными от общества. Они исполняли обязанности земской полиции, решали неважные дела и денежные иски, не превышавшие 50 рублей. В Кутаисе был комендант и находилось главное управление, состоявшее из четырех мдиван-беков, выбранных дворянством из туземных князей и из нескольких русских чиновников, назначенных от правительства.

Разбирая более важные дела, главное правление утверждало иски от 50 до 500 рублей. Оно руководилось местными постановлениями, судило по народному обычаю, но за смертоубийство имеретины судились военным судом, по русским законам, и конфирмация представлялась на утверждение главнокомандующего, который решал сам и все тяжебные дела, в которых иски превышали 500 рублей.

В первое время, при устройстве правления, в Имеретин введены были законы Вахтанга, которые, по приказанию Тормасова, переводились на русский язык и были добавлены некоторыми статьями русских законов.

Так, за оскорбление его величества и измену императору виновные судились военным судом и наказывались смертью. Тому же подвергались обличенные в разбое, насилии, в похищении и пленнопродавстве.

Права сословий оставлены на прежнем основании, но запрещено князьям и вообще всем помещикам продавать своих подвластных магометанам, а продажа крестьян духовным лицам вовсе запрещена.

За воровство скота и движимого имения положено взыскивать в пять раз более украденного и из этого числа брать две части в казну, две части отдавать обиженному и одну – поймавшему вора. За неправильное присвоение земли и другого недвижимого имущества взыскивать вдвое в пользу обиженного, а если при этом произведено насилие, то, сверх того, виновного отдавать под военный суд и наказывать, как нарушителя спокойствия.

Неправильный донос и клевета наказывались денежным штрафом, а преступления против веры судились духовным судом.

Доходы, поступавшие царю, оставлены на прежнем основании, но старались обращать все собираемое натурой в деньги, за исключением хлеба, который, как необходимый для продовольствия войск, собирался натурой. Должности, существовавшие при царе, были также оставлены и сохранено даже название чинов, но для лучшего управления страной установлены окружные начальники из русских штаб-офицеров, которые, находясь в округе со своим отрядом, соединяли власть военную с гражданской исполнительной.

Для лучшей связи Имеретин с Мингрелией и Гурией назначены были от каждой области по два представителя для присутствования в областном имеретинском управлении и, сверх того, взаимные депутаты по одному из одного княжества в другое[414]. Такая связь была необходима для единства управления, так как владетель Гурии, князь Мамия, хотя и был признан независимым от Имеретин, но изъявил желание вступить в подданство России. 19 июня 1810 года он подписал пункты о подданстве, в которых просил оставить владение Гурией наследственным в его роде по старшинству колена, с тем чтобы преемники его каждый раз были утверждаемы высочайшими грамотами; прислать для защиты его владения русское войско, предоставить в его пользу часть доходов, суд и расправу, за исключением смертной казни. Со своей стороны, князь Мамия обязывался сохранять верность России, построить для войск помещение, снабжать их провиантом и выдать трех аманатов, для постоянного пребывания их в Тифлисе.

Между тем в 11 часов ночи с 10 на 11 мая бывший царь бежал из Тифлиса. Приказав подать себе ужин ранее обыкновенного, Соломон лег в постель, жалуясь на нездоровье, и, когда наступили сумерки, он переоделся в заранее оставленное платье слуги, взял кувшин и вышел на двор. Там он был остановлен часовым и на вопрос, куда идет, отвечал: «За водой». Темнота скрывала лицо проходившего, и Соломон, никем не узнанный, благополучно выбрался на улицу, где ожидал его один из полицейских, по происхождению имеретин. Он провел бежавшего царя через весь город, за пределами которого Соломона ожидали с лошадьми два брата князей Эрнстовых и четверо князей Церетели, в числе которых был и сын князя Зураба Церетели[415].

Сев на приготовленную лошадь, Соломон, в сопровождении свиты, состоявшей всего из 23 человек, ускакал по дороге к Ахалциху. Видевшие его за 16 верст от Тифлиса грузины бросились в погоню, но бывший царь, несмотря на меры, принятые к его задержанию, успел скрыться от преследования.

Получив известие о бегстве Соломона, главнокомандующий писал собору митрополитов, что, после такого поступка их бывшего царя, они, конечно, не будут более ходатайствовать за него, а, напротив, постараются сохранить в своих паствах спокойствие и внушить народу верность к императору, принявшему на себя правление Имеретией.

Глава 15

Происшествия в Ахалцихе. Междоусобная вражда Шериф-паши с Селим-пашой. Просьба последнего о принятии его под покровительство России. Прокламация Соломона в Имеретии. Восстание имеретин. Действия Кабардинского полка в Альском ущелье. Действия отрядов генерал-лейтенанта барона Розена и Симоновича. Атака Ханийского ущелья. Бегство Соломона в Ахалцихский пашалык. Усмирение восстания

Добравшись благополучно до Ахалциха, Соломон был весьма ласково принят трапезондским сераскиром Шериф-пашой и обнадежен содействием к возвращению царского достоинства. Содействие это не могло быть, однако же, значительно, потому что сам Шериф-паша был непрочен в Ахалцихе и враждовал с выгнанным им Селим-пашой Химшиевым.

Родом грузин, Селим-паша был преисполнен непонятной злобой к отечеству своих предков. Происходя из фамилии почти забытых грузинских дворян, он в малолетстве был взят в плен и проложил себе путь к званию паши своей пронырливостью, вероломством и убийством тех лиц, которые способствовали его возвышению. С самого начала насильственного вступления своего в управление Ахалцихским пашалыком Селим не повиновался Порте и не признавал власти эрзерумских сераскиров, которым обыкновенно подчинялись пашалыки: Эрзерумский, Баязетский, Карсский и Ахалцихский. Селим-паша считал себя в этом отношении настолько сильным и независимым, что не хотел признать перемирия, заключенного графом Гудовичем с сераскиром Юсуф-пашой. В самый разгар военных действий России с Турцией Селим самопроизвольно, без ведома султана, хотел заключить с Тормасовым отдельный мир для Ахалцихского пашалыка, в чем, конечно, не имел успеха. Впрочем, Порта сама давала повод к такому своеволию своих пашей. Обращая весьма мало внимания на этот пограничный край, она ограничивалась только «утверждением того из пашей, кто, сделавшись сильнее и имея острее саблю, свергнет своего соперника».

«А сии развраты и беспорядки, – писал Тормасов, – при всех осторожностях всегда дорого стоят Грузии, потому что паши, при неповиновении власти, или, лучше сказать, при безначалии своем имеют один пункт, т. е. Грузию, чтобы обратиться к грабежам и хищничеству, ибо единоверие и связи родства, хотя не всегда священные у азиятцев, иногда удерживают их от восстания против своих собратий и от междоусобия.

По долгу верной службы моей, должен откровенно сказать, что доколе Ахалцихский пашалык, наиважнейший для спокойствия Грузии, по своей смежности и самому местоположению, не будет присоединен к Грузии в совершенное подданство его императорского величества, дотоле правый наш фланг, в здешнем краю, будет всегда чувствовать беспокойство от сего гнезда хищничеств, единственного убежища оставшегося для строптивых лезгин, живущих в неприступных ущельях на северной части Кавказских гор, нами еще не покоренных и кичащихся оградой, кою (которую) положила для безопасности их сама природа.

Сей народ, промышляя одним грабежом и проходя разными воровскими дорогами в Ахалцих, нанимается служить вместо войск у паши, который обыкновенно платит им за сие позволением грабить Грузию. Слабость же войск собственно ахалцихских, без помощи лезгин, довольно известна, а потому всякий паша, хотя бы и с лучшими свойствами против нынешнего, по необходимости обойтись не может без найма лезгинских войск и, следовательно, сию часть Дагестана, когда она будет находить для себя верное пристанище в Ахалцихе, укротить будет трудно, да и Грузия будет всегда неспокойна от стороны Ахалциха, потому что сколько бы всякий ахалцихский паша ни старался соблюсти дружбу и доброе соседство, но когда будет иметь у себя наемное лезгинское войско, то никакое средство от грабежей их не удержит. Это врожденная их страсть, и без сего позволения иметь их (лезгин) невозможно»[416].

Пользуясь услугами лезгин и основывая на их содействии прочность своего положения, ахалцихский паша был постоянно самым беспокойным соседом Грузии. Сознавая это и опасаясь наказания, Селим был крайне озабочен, когда узнал, что, при начале военных действий с Персиею, Тормасов двинулся из лагеря при Саганлуге к урочищу Думанисам, как средоточию двух дорог: из Памбак и из Ахалциха. Полагая, что главнокомандующий намерен следовать к Ахалциху, Селим прислал к нему двух своих чиновников с просьбою назначить доверенное лицо, с которым бы паша мог объясниться по пограничным делам и постановить «дружбу навсегда».

Получив в это время известие, что Аббас-Мирза со значительным числом войск приближается к Елисаветполю, Тормасов, под видом желания исполнить просьбу Селима, повернул к этому городу, а в Ахалцих отправил князя Орбелиани, с доверенностью и наставлением, как поступать при переговорах с пашой. Желая, чтобы паша добровольно и по трактату вступил в подданство России со всем семейством и народом, Тормасов уполномочил князя Орбелиани, как человека лично знакомого Селиму, обещать ему оставление владетелем Ахалцихского пашалыка, предоставить ему все доходы, ныне получаемые, суд и расправу, производство в чин генерал-лейтенанта и жалованье по 2779 рублей серебром[417].

Сообщая Селиму, что, как добрый сосед, он никогда не уклоняется от согласия быть с ним в дружбе, Тормасов вручил князю Орбелиани проект условий, на которых ахалцихский паша может быть принят со всем своим народом под покровительство и даже в подданство России. Но едва только наш отряд повернул к Елисаветполю, как Селим собрал до 1500 человек конницы, с которой и ворвался в наши границы. Хотя он был разбит и прогнан, но не переставал действовать враждебно. Селим вошел в сношение с персиянами, которые прислали к нему царевича Александра, с обещанием выдать 150 000 рублей, если паша будет действовать вместе с ними. Понадеявшись на обещания, Селим пригласил к себе лезгин и принял гордо князя Орбелиани.

– Я тогда откажусь от союза с Персиею, – сказал он, – и вступлю в дружбу с Россией, когда от вашего двора будет выдана соответствующая сумма денег.

Вслед за тем Селим отказался от принятия условий, предложенных ему князем Орбелиани.

– Я никак не могу согласиться на три статьи, – сказал он: во-первых, чтобы вступить в подданство России; во-вторых, чтобы дозволить занять Ахалцих русскими войсками и, в-третьих, чтобы отдать сына в аманаты.

Селим желал номинального только покровительства России и возможности подкрепить себя русскими войсками в случае надобности. Тормасов уклонился тогда от переговоров, и они были прерваны. Скоро обстоятельства изменились: тегеранский двор предложил Тормасову перемирие, и персидские войска удалились от наших границ, персияне отказались выдать Селиму деньги, и сам он вслед за тем был изгнан из Ахалциха Шериф-пашой, сераскиром Трапезондским.

Не решаясь возвратиться в Трапезонд после поражения, нанесенного ему у Поти отрядом генерал-майора князя Орбелиани, Шериф-паша предпочел двинуться к Ахалциху, из которого девять лет тому назад был изгнан Селимом. Владея значительными силами, Шериф выгнал Селима из города, но не мог выгнать его из Ахалцихского пашалыка. Принужденный бежать в Ачары – место своего рождения, весьма сильно укрепленное, – Селим собирал войска для возвращения потерянного владения. Он просил у нашего правительства вспомоществования как войсками, так и деньгами, и писал, что если даже и не получит ни того ни другого, то все-таки останется преданным России и желающим вступить под ее покровительство.

Главнокомандующий поручил обнадежить Селим-пашу, что даст войска и деньги, если он в доказательство искренности своего намерения примет присягу на верность и подпишет трактат, проект которого и был отправлен к полковнику Симоновичу. Селим-паша отвечал, что он готов приступить к этому и даже выдать аманатов, но только не прежде того, когда русские войска вступят в Ахалцихский пашалык и он будет совершенно обеспечен от преследования Шериф-паши. Такое заявление нельзя было не признать основательным, и Тормасов положил вопрос о подданстве Селима оставить до более удобного времени.

Сношения наши с Селим-пашой не могли укрыться от Шериф-паши, и он, желая удалить от себя грозившую опасность, употреблял все усилия к тому, чтобы возбудить восстание в Имеретин и тем отвлечь от Ахалциха деятельность русских войск. В Имеретин явились возмутительные письма бывшего царя Соломона, самого Шериф-паши и царевича Александра.

Соломон писал, что, узнав о намерении Тормасова отправить его в Россию на всегдашнее там пребывание и будучи не в силах расстаться с подвластным ему народом, он решился бежать из Тифлиса.

«Всякой поднебесной славе, – писал он, – я предпочел быть с вами, с вами радоваться, жить и умереть… Прошу, сообразно вашей ко мне отеческой любви, оказать в моем деле участие и постараться, чтобы предоставили мне мою землю и тем обязали меня и мое царство пролить кровь за верность им (русским)»[418].

По своей бесхарактерности и ветрености, бывший царь противоречил себе на каждом шагу. То он смирялся и просил заступничества, то не хотел покоряться; в одном письме он писал, что готов пролить кровь за русских; в другом – внушал ненависть к ним. В один и тот же день он просил митрополита Генателя исходатайствовать ему прощение и возбуждал к восстанию жителей Лосиатхевской волости.

«Я ожидаю от вашей верности ко мне, – писал он им, – что положите за меня ваши головы, да и родственные вам дома и соседей ваших ободрите, чтобы не погибнуть вам, подобно Грузии, жители которой, под властью русских, духовно едят мясо в великую пятницу, а телесно в горьких мучениях вздыхают о смерти. Сперва и их обманули клятвой и золотом, а ныне грузины не рады ни богатству, ни домам своим; теперь с бедных даже за каждого мертвеца по три рубли взыскивают, а бесчестие домов и семей заставляет их горько вздыхать и стонать, и дома их день ото дня приходят в унижение. Когда русские успеют поработить и вас, тогда ваше положение будет еще горше и труднее, и те, которые сегодня сулят вам золото, завтра лишат вас насущного; сегодня с честью обходятся с вами, а завтра, знайте, они уронят достоинство и честь ваших семей, качества, коими они отличаются против всех других земель»[419].

Появление этих писем произвело всеобщее волнение в Имеретин и побудило полковника Симоновича обратиться к населению с воззванием, в котором он предупреждал, что каждый вошедший в сношение с Соломоном будет лишен имения и сослан в Сибирь. Предупреждение это не произвело желаемого действия и не остановило имеретин от соединения с царем.

Вскоре после побега Соломона Симонович стал получать известия, что в Имеретин открылось повсеместное восстание и появились значительные толпы вооруженных людей. Легковерные имеретины, не имевшие никакого понятия о долге, толпами спешили на призыв царя и вооружались. Во главе их стояли князья и члены временного имеретинского правления, с первых же дней оставшиеся недовольными русским правительством.

Краткое существование имеретинского дивана показало, что вновь установленное правление не отвечает ни требованиям страны, ни намерениям русского правительства. Привыкшие к царской власти князья, не имея ее более над собой, не могли сдержать себя в границах умеренности и, вместо правительства, составляли сборное место, где, трактуя о предметах, до службы не относящихся, не упускали, однако же, случая удовлетворить своему корыстолюбию и собирали с просителей деньги без всякого разбора. Единственный закон в Имеретин была царская власть, с уничтожением которой члены дивана решали дела как хотели, а иногда и один член, без совещания с другими, указывал решение, которое и приводилось в исполнение. Исполнители этих решений, так называемые бокаулы, не имея прямого начальства, пользовались случаем и грабили народ, – и если где было им в чем отказываемо, вымучивали телесным наказанием. Имеретины не могли быть довольны таким правительством, а князья и члены дивана – попытками русской власти ограничить их произвол и уничтожить поборы. Как те, так и другие желали возвращения прежнего порядка вещей и восстановления царской власти.

Слабое правление Соломона было выгодно князьям, которые, пользуясь бесхарактерностью царя, успели захватить в свои руки большую часть доходов и, при помощи грабежа, надеялись в будущем увеличить свои материальные средства. Прельщенные такой надеждой, почти все князья перешли на сторону Соломона и отправили депутацию в Ахалцих, звать бывшего царя в Имеретию. В ожидании его прибытия приверженцы старого порядка волновали народ и рассылали повсюду гонцов о своих мнимых победах над русскими войсками.

Ни советы и увещания, ни угрозы не могли остановить от восстания население, недавно добровольно покорившееся России.

«На вопрос мой, – доносил полковник Симонович, – о причине их возмущения, через здешних митрополитов ответствовали они, что, взяв от них раз царя, лучше бы мы сделали, если бы умертвили его или бы отправили в Сибирь, и они бы оставались навсегда спокойными. Но теперь, когда прежний повелитель, без согласия их от них удаленный, опять пришел и требует их помощи, они священным себе вменяют долгом оказать ему все опыты своего усердия, и не перестанут до тех пор бунтовать и проливать кровь, пока не будет Соломон, по-прежнему, восстановлен на царстве, и что другого царя они никак иметь несогласны.

Истинно преданных нам нет ни одного, ни из князей, ни из дворян, так что не через кого даже отправлять бумаг, которые, как объявляют два или три князя, оставшиеся до решения дела при мне, везде перехватываются бунтовщиками, отчего и настоящих сведений о местопребывании царя и его войсках иметь не можно».

Салтхуцес князь Зураб Церетели устранял себя от всякого вмешательства в дела и вместо того, чтобы составить свою партию и своим влиянием на народ быть нам полезным, оставался праздным зрителем совершающихся событий. Если нельзя было заметить, чтобы он тайно содействовал бунтовщикам, то ясно было видно, что он не желает нам помочь ни в чем. Подобно лицам сомнительной преданности, князь Зураб, следуя общему потоку, просил Тормасова возвратить царя в Имеретию, но получил в ответ, что клятвопреступники недостойны снисхождения и что Соломон никогда не будет более правителем Имеретин. Об этом нечего и думать, говорил Тормасов, особенно «после недостойного поступка, им учиненного, через побег из Тифлиса, который многих честных и достойных людей подверг несчастью. Видно, судьбе, праведно наказующей сего клятвопреступника и нарушителя своих обязанностей, неугодно было допустить воспользоваться тем счастием, которое предлежало ему, если бы он был верен честному своему слову и постоянен в ожидании на неограниченное милосердие его императорского величества, ибо могу уверить, что всемилостивейший и великий наш государь император простил бы все содеянные им преступления, если бы увидел чистосердечное его раскаяние и, вероятно, возвратил бы ему по-прежнему владение, как о том и предположено уже было, только с некоторым ограничением его власти»[420].

Но так как предположение это не состоялось, то главнокомандующий просил, чтобы лица, преданные России, содействовали усмирению волнующегося народа и чтобы князь Церетели прибыл в Кутаис. Зураб уклонился от этой поездки и, под предлогом бракосочетания его дочери с князем Леваном Дадиани, уехал в свое имение Сачхере и не принимал никакого участия в происшествиях. Тогда главнокомандующий поручил полковнику Симоновичу наблюдать за поведением всех членов имеретинского правления, не исключая и князя Зураба Церетели, – который, кажется, требует за собою примечания»[421].

«Я и прежде несколько раз заметил, – отвечал Симонович, – что, в обстоятельствах решительных, он всегда уклонялся под разными предлогами от содействия нам; в теперешнем случае он следует прежней своей политике. Словом, я почти уверен, что Церетели если не совсем намерен содействовать царю в достижении его намерения, то, по крайней мере, не должно нам многого ожидать от его к нам преданности и верности»[422].

При совершенном отсутствии лиц, нам преданных и верных, восстание быстро разгоралось и прежде всего обнаружилось в волости Лосиатхевской. В селении Аргустах собралось скопище в 2000 человек имеретин, для разогнания которых был послан майор Колотузов, с двумя ротами Кавказского гренадерского полка. Приближаясь, 22 июня, к селению Сакаро, Колотузов по неосторожности вошел в лес, где был встречен сильным огнем засевших в нем имеретин. При первых выстрелах Колотузов был убит, но принявший после него команду капитан Титов выбил неприятеля из леса с большой для него потерей, простиравшеюся до 90 человек убитыми, в числе которых были дети главного возмутителя, князя Кайхосро Абашидзе. Потеря эта не остановила, однако же, имеретин, и они, собираясь в разных пунктах, прервали почти все сообщения и задерживали наших курьеров. Симонович не получал никаких донесений, и до него доходили лишь смутные слухи о том, что Соломон с ахалцихскими и лезгинскими войсками ворвался в Имеретию и остановился в Барадзеби, близ Квирильского поста. Для преграждения ему пути в Вард-Цихе Симонович оставил три роты в Багдаде, а остальные войска стягивал к Лосиатхевам[423].

Между тем Тормасов, получив известие о всеобщем восстании, отправил из Сурама в Имеретию генерал-майора князя Орбелиани, с двумя батальонами Кабардинского полка и 50 казаками. Следуя форсированным маршем по ваханской дороге, князь Орбелиани должен был присоединить к себе на пути две роты 9-го егерского и две 15-го егерского полков и по вступлении в Имеретию принять общее начальство над всеми войсками, там расположенными, установить сношения с Симоновичем и обеспечить сообщение с Карталинией.

Для усиления боевых средств князя Орбелиани и скорейшего усмирения волнующихся главнокомандующий разрешил потребовать содействия владетелей Мингрелии и Гурии, «которым, в наказание бунтующих, дозволить грабить селения».

«Только всемерно старайтесь, – прибавлял Тормасов, – отвращать, чтобы не пострадали невинные жители, коих оградите всей безопасностью. Над бунтовщиками же разрешаю вас оказать примерную строгость, невзирая ни на какое лицо и не делая никакой пощады»[424]. Пойманных бунтовщиков приказано было, по степени вины, вешать, заковывать в железо и заключать в крепость; имения бунтующих князей отбирать в казну, а крестьян объявлять государственными «с тем, чтобы они своих помещиков ловили или убивали – словом, не признавали бы их власти над собой»[425].

Получив такую инструкцию, князь Орбелиани, вместо того чтобы при вступлении в Имеретию действовать совокупными силами, разделил свой небольшой отряд на две части: один батальон Кабардинского полка с двумя орудиями, под командой майора Тихоцкого, направил Альским ущельем через селения Картохти и Чалуани, а с другим батальоном двинулся по Ваханскому ущелью, где, по сведениям, скрывалось главное скопище мятежников.

В Альском ущелье, находившемся всего в девяти верстах от Сурама, майор Тихоцкий встретил сильное сопротивление со стороны мятежников, преградивших ему дорогу завалами, засеками и засадами. Очищая себе путь штыками и вытесняя неприятеля из засад, кабардинцы прошли 15 верст по ущелью, но, потеряв всех лошадей под орудиями и имея множество раненых, не могли следовать далее. По обеим сторонам были горы, покрытые густым лесом, впереди также лес и завалы мятежников, число которых было совершенно неизвестно.

Измученные солдаты нуждались в отдыхе, и майор Тихоцкий, несмотря на все невыгоды своего положения, принужден был остановиться при урочище Дампала (?). Без воды и фуража отряд простоял на месте пять суток; причем лошади, не имея травы, питались листьями дерев, а солдаты, томимые жаждой, долгое время не могли отыскать источника. Впоследствии хотя и был найден ручей, но путь к нему приходилось прокладывать штыками, так как имеретины облегли наш отряд со всех сторон и без выстрела не дозволяли ему сделать ни единого шага.

На пятые сутки на помощь окруженному отряду прибыл майор Реут, посланный главнокомандующим, для содействия Тихоцкому, с двумя ротами пехоты, одним орудием и 20 казаками. Тогда оба отряда перешли в наступление, выгнали мятежников и пробились в селение Али, куда 11 июля пришел и князь Орбелиани со своим батальоном.

Простояв здесь некоторое время и приняв общее начальство над войсками, князь Орбелиани повел их обратно в Сурам, чтобы запастись вьюками и провиантом, а затем снова вступить в Имеретию и следовать по ваханской дороге. Обратное движение наше к Сураму ободрило имеретин, дало им случай похвалиться победой и показывало, что князь Орбелиани не умел воспользоваться обстоятельствами и распорядиться войсками. Вместо быстроты движения и поражения мятежников совокупными силами, он раздробил свои силы и действовал весьма нерешительно.

«Неужели я, – спрашивал Тормасов князя Орбелиани, – должен всегда мучиться через ошибки других? Я не могу придумать, какие вы находили пользы от разделения войск, и имея в виду неприятеля, превосходнейшего в силах, защищаемого горами, лесами и засеками, из каких военных правил вы взяли, что лучше можете пройти, разделясь и ослабив себя? Между тем как целой массой войск, с коими вы отсель выступили и которые еще после к вам присоединились, вы могли бы пробиться сквозь все преграды, бунтовщиками поставленные, и уже много бы выиграли над неприятелем. Две важные ошибки я должен вам заметить: первая и главная – ваше разделение, а вторая, что, не узнавши, в каком положении теперь альская дорога и какие взял неприятель меры в защищению оной, послали туда майора Тихоцкого, зная его слабость и неопытность. Если бы он имел военный дух, то, увидев себя окруженным от неприятеля, не останавливался бы без воды, без корму и не дал бы себя бить из-за кустов понапрасну, а ударил бы в штыки, и, с целым батальоном, грудью проложил бы себе дорогу гораздо с меньшей потерей, как сделал то в подобном случае храбрый капитан Титов, с двумя только ротами Кавказского полка, в которых уже были потери в людях до 50 человек»[426].

Главнокомандующий требовал быстроты и решимости в действиях, но, взамен того, получил просьбу о прибавке войск. Располагая сам весьма ограниченными средствами, Тормасов не мог удовлетворить просьбе князя Орбелиани, тем более что, по его убеждению, восьми батальонов, находившихся в Имеретин, было слишком достаточно для усмирения волнений. Видя, что князь Орбелиани не имеет достаточно энергии и придает слишком большое значение силе и средствам мятежников, главнокомандующий отправил в Имеретию генерал-лейтенанта барона Розена, с поручением принять начальство над войсками и действовать быстро и решительно[427]. Правителю Грузии вменено в обязанность позаботиться о доставлении в Зедубани провианта и по границе Грузии расставить сильные караулы, так как мятежники стали показываться и в ее пределах[428].

Прибыв в Сурам, барон Розен не застал там князя Орбелиани, который перешел в Зедубани. Розен взял в конвой роту 15-го егерского полка и 23 июля, в 11 часов ночи, догнав отряд, остановившийся лагерем близ крепости Чхери. Приняв начальство над войсками, барон Розен нашел их в большом беспорядке: на передовых пикетах люди были без оружия, а некоторые и без порядочной одежды. Провианта при отряде было только на четыре дня, а в Имеретин достать его было негде, потому что жители разбежались в горы и леса. Князь Орбелиани рапортовался больным и не явился к барону Розену, который принужден был прежде всего отправить нарочного в Сурам и требовать скорейшего доставления провианта. Не дождавшись, однако же, прибытия транспортов, барон Розен приказал выдавать нижним чинам половинную дачу и выступил далее, чтобы скорее соединиться с полковником Симоновичем и дойти до Кутаиса, где он рассчитывал найти запасы продовольствия[429].

В восемь часов утра 24 июля барон Розен двинулся вперед. В виду пикетов, неподалеку и вправо от Чхери стояли мятежники. Пятьдесят человек егерей и сто человек рабочих Кабардинского мушкетерского полка, с трехфунтовым единорогом, шли в авангарде, имея по обеим сторонам фланкеров, из двух рот егерей и 100 казаков линейного казачьего полка. За авангардом шел батальон Кабардинского полка, а за ним вьюки, под прикрытием 200 человек. Рота егерей и остальные нижние чины Кабардинского полка составляли арьергард, под командой майора Тихоцкого.

Переправа вброд через реку Чхерители происходила под слабым огнем мятежников, засевших на возвышенностях. На второй версте от Чхери замечено было скопище до 5000 человек, прикрытых завалами и засеками, сделанными в узких местах дороги. Фланкеры подползли под самые засеки и с криком «ура!» бросились в штыки. После нескольких выстрелов из единорога возвышенности были заняты и мятежники преследуемы до деревни Градо. Дорога по всему пути была испорчена и забросана каменьями и бревнами, так что для очистки ее употреблено четыре часа времени. Пройдя еще шесть верст, отряд стал лагерем при урочище Базалетис-Чалы, при р. Чхерители. Неприятель потерял до 70 человек убитыми, и в том числе главного своего предводителя Дмитрия Абашидзе.

25 июля отряд выступил далее и через четыре дня прибыл в Кутаис. Встречая повсюду селения, оставленные жителями, барон Розен имел беспрерывные стычки с имеретинами, пытавшимися преградить дорогу нашему отряду. Пораженные последовательно при селении Цра-Цкаро и Симонеты, мятежники собрались в восьми верстах от Кутаиса, в числе 7000 человек, но и здесь были разогнаны русскими штыками. После такой неудачи имеретины видели невозможность бороться с русскими войсками, тем более что и в других пунктах они потерпели точно такое же поражение. Так майор Прибыловский разбил толпу, собравшуюся у Рион, майор Ушаков овладел крепостью Тхачиры, а капитан Суханов настиг и рассеял неприятеля при р. Квириле. Царь Соломон был стеснен с двух сторон и принужден со своим ополчением скрыться в селении Сазано. Народ снова покорился, и волнение утихало, но для окончательного усмирения Имеретин главнокомандующий признавал необходимым или поймать, или убить Соломона.

– Если же только выгнать его из границ, – говорил Тормасов, – то дело будет не только не кончено, но, может быть, еще вреднее для нас, потому что повод к неустройствам и волнениям всегда будет готов.

Исходя из этой мысли и назначая Симоновича управляющим Имеретией, Мингрелией и Гурией, Тормасов поручил ему приискать таких людей, которые бы нанесли верный удар. Таким лицам Симонович был уполномочен выдать до 2000 червонных и обещать награждение чином и недвижимым имением.

Всякую употребленную против Соломона хитрость главнокомандующий признавал позволительной, так как она, по его мнению, вела к спасению человечества[430]. В лице Соломона он видел изменника, клятвопреступника и вообще человека недостойного никакого снисхождения. Не рассчитывая на скорое приискание таких людей и поручая Симоновичу командование войсками, вместо генерала барона Розена, отозванного в Тифлис, Тормасов просил его употребить особое старание к поимке Соломона и, преследуя его повсюду, заставить отступиться от него всех его единомышленников. Одним словом, писал главнокомандующий, необходимо «принудить премудрого и хитрого покориться сильнейшим, или против хитрости употребить такую же хитрость, какого бы рода оная ни была, ибо против извивающейся с улыбкою злости ничего не должно быть священного, и коварству умышленному всегда позволительно мерить той же мерой, особливо для спасения человечества, которое будет страдать впоследствии, если улыбка в коварном человеке не изгладится смертным сном».

«Ваше превосходительство теперь знаете, в чем состоит дело, и так действуйте неослабно, не жалея никаких орудий к уничтожению зла: железо, золото, силу и всякие обороты употребляйте на окончание дела», состоявшего в том, чтобы уничтожить деятельность бывшего царя Имеретин.

Симонович сам понимал, что, для окончательного усмирения волнующихся, необходимо удаление Соломона, и потому еще до получения наставления главнокомандующего окружил его почти со всех сторон. Батальон Белевского мушкетерского полка, под начальством майора Щелкачева, двинуть со стороны Багдата; батальон 9-го егерского полка, под командой майора Прибыловского, направлен на селение Сазано и далее к урочищу Лижавесаули, и, наконец, сам Симонович двинулся на селение Маглах. Совокупное и одновременное действие этих отрядов заставило Соломона, постепенно отступая, скрыться в труднодоступном Ханийском ущелье, где неприятель имел полную возможность и все средства к весьма долгому сопротивлению. Ханийское ущелье, по своему положению, есть одно из самых недоступных. Дорога к нему пролегала над ужасной бездной и была столь узка, что едва проходима для двух рядом идущих; во многих местах были обрывы, куда можно было спускаться только с «трепетом». К тому же висевшая над дорогой горная глыба была сплошь покрыта густым лесом, в котором укрывшийся неприятель, будучи невидим, мог наносить проходившим огромный вред, оставаясь сам вне опасности.

Запершись в столь крепкой местности и имея при себе 150 туров и до 500 имеретин, Соломон испортил дорогу и завалил ее в несколько рядов бревнами и каменьями; на вершинах гор видны были кучи камней и обрубки дерев, приготовленных для того, чтобы бросать их с высот на проходившие русские войска. Соломон надеялся, под защитой столь сильной позиции, удержаться в Ханийском ущелье весьма долгое время, но ошибся в расчете. Несмотря на видимую неприступность позиции, Симонович решился атаковать неприятеля. Он разделил свой отряд на три части: две пошли в обход, по горам, чтобы зайти во фланги позиции, а третья колонна ринулась прямо по ущелью. Майор Ушаков, командовавший этой последней колонной, бросившись в штыки, занял первые засеки и стал подвигаться вперед. Ему предстояло пройти самое трудное место ущелья под градом камней и сброшенных бревен. Путь был труден, и едва ли бы Ушакову удалось пройти его, если бы в это время на обоих флангах не появились наши колонны. Турки, как только заметили появление боковых отрядов, обратились в бегство и так стеснились в узком месте ущелья, что большая часть их была переколота штыками. Имеретины разбежались в разные стороны, и сам Соломон, с несколькими только князьями, успел скрыться от преследования и бежал в Ахалцихский пашалык, покинув навсегда Имеретию.

«Итак, – доносил Симонович[431], – при всем напряжении сил и при понесенных воинскими чинами в сию экспедицию несказанных трудах, в коих нижние чины, не получив новой амуниции, до того обносились, что почти сделались наги и босы, и пришли в жалостное положение, не было возможности достигнуть известной цели, ниже сбыть ее с рук, посредством какого-либо решительного человека, чем бы навсегда мог быть положен конец всяким беспокойствам. Случалось во время экспедиции, что два и три дня проходило, прежде нежели узнавал я о настоящем местопребывании его, между тем как в одно и то же время несколько разных слухов получал о его нахождении в разных местах. Дух всеобщей революции почти никого не допускал склоняться на пользы, какие мог бы кто получить от приверженности к нашей стороне, и совершенно преданных нам людей, которые действием своим могли быть нам полезны, не было почти никого».

С удалением Соломона из Имеретин спокойствие в ней восстановилось весьма скоро, и оставшиеся члены царского дома изъявили желание отправиться в Тифлис. Царица Мария, сестра Соломона княгиня Андроникова, царевна Дареджана и другая Дареджана, мать царевича Александра, с двумя сыновьями, 16 ноября прибыли в столицу Грузии.

Глава 16

Меры, принятые главнокомандующим против вторжения персиян в наши границы. Расположение войск. Враждебные отношения к России ханов Ширванского и Карабагского. Уравнительная раскладка податей в Карабаге. Неприязненные действия персиян. Прокламация Аббас-Мирзы. Старание персиян склонить на свою сторону хана Талышенского. Вторжение их в Карабаг. Победа, одержанная Котляревским у Мигри. Нападение персиян на Артик. Поражение их у Ахалкалак и при р. Джагоре. Письмо Тормасова карабагскому хану. Экспедиция в Ахалцихский пашалык. Воззвание к жителям. Обложение Ахалциха. Бомбардирование города. Снятие блокады. Отступление

Одновременно с принятием мер к водворению спокойствия в Имеретин и в самый разгар восстания на обязанности главнокомандующего лежали заботы по приготовлению к военным действиям с Персией и по охранению наших границ от вторжения неприятеля.

«Персияне делают значительные приготовления к войне, – писал Тормасов графу Румянцеву. – Войска их в большом сборе и, по последним известиям, находятся уже в движении к трем пунктам наших границ, т. е. к Карабагу, Елисаветполю и Памбакам. Сам Баба-хан уже выступил со своими войсками из Тегерана в Султанию, где, оставаясь, будет наблюдать за действиями своих сыновей и при надобности им секурсировать»[432].

С другой стороны, в Ахалцихе Шериф-паша собрал до 7000 человек войска; в Карсе было до 8000 человек; в Эрзеруме собирались отряды, которые должны были следовать на подкрепление Ахалциха и Карса. Турецкое и персидское правительства вели между собою деятельную переписку и соглашение относительно совокупного действия против России.

В Тавризе заготовлялся провиант в значительном количестве и сосредоточено было до 12 000 сарбазов. Старшему сыну Баба-хана, Мамад-Али-хану, приказано собрать 15 000 войска и, получив такое же число в подкрепление, отправиться к Эривани и оттуда к Памбакам.

В это время все свободные, для борьбы с Персией, войска были разделены на три главные отряда. При Саганлуге стоял генерал-лейтенант барон Розен, с 8 батальонами пехоты, 6 эскадронами и 3 казачьими полками[433], в Памбакской и Шурагельской провинциях находился генерал-майор Портнягин, войска которого были расположены в Гумри и селении Амамлах и состояли из четырех батальонов, двух эскадронов и двух казачьих полков[434], и, наконец, близ Елисаветполя, на р. Тертере, у урочища Чардахлы, был расположен отряд генерал-майора Небольсина, из шести батальонов, одного казачьего полка, текинской, ширванской и карабагской конниц[435]. Остальные затем войска назначались для охранения границы со стороны Турции и для поддержания порядка и спокойствия во вновь приобретенных нами провинциях.

Разбросанные на весьма значительном пространстве, от Каспийского до Черного морей, войска эти были недостаточны не только для наступательных, но и для оборонительных действий, так что для усиления своих боевых средств Тормасов принужден был обратиться к содействию туземного населения и поручить моуравам Казахской, Шамшадыльской и Борчалинской дистанций, собрав свою конницу, делать частые вторжения в персидские владения. Главнокомандующий писал также ханам Шекинскому (Нухинскому), Ширванскому (Шемахинскому) и Карабагскому (Шушинскому), чтобы они собрали свою конницу и присоединили ее к русским отрядам.

Хотя известно было, что персияне не имеют в сборе значительного числа войск, но как Аббас-Мирза находился в Нахичевани, и Карабаг был ближайшим пунктом, на который он мог обратить свои действия, то на защиту его и было обращено особое внимание. Сосредоточив в Карабаге весь 17-й егерский полк, главнокомандующий предложил Мехти-Кули-хану Карабагскому отправить к русскому отряду 250 человек конницы, а с остальными собранными им войсками расположиться на границе своего ханства, делать вторжения в границы Персии и, в случае нужды, вспомоществовать хану Шекинскому[436].

Шекинское ханство не прилегало непосредственно к границам Персии, тем не менее главнокомандующий просил Джафар-Кули-хана выслать 500 человек конницы в Карабаг, к Худо-Аферинскому мосту, для наблюдений и разъездов, а 300 человек отправить в отряд генерал-майора Небольсина[437].

– Хорошо бы было, – говорил Тормасов хану, – если бы вы собрали еще 2000 человек, для внутреннего порядка в ханстве и на случай помощи хану Ширванскому.

Последнему также поручено было принять меры к охранению своего владения, собрать до 3000 человек и выставить их на границах для отражения неприятеля[438].

Главнокомандующий просил всех ханов, чтобы они сами делали вторжения в персидские владения, захватывали в плен жителей, отгоняли скот и оказывали содействие нашим войскам, в случае их требования. Никто, кроме Джафар-Кули-хана Шекинского, не спешил на призыв главнокомандующего, не содействовал нашим отрядам и не выставлял своей конницы. Особенной же медленностью в этом отношении отличались владетели Ширвана и Карабага, как известно поддерживавшие постоянные сношения с персиянами.

Охладев в своей преданности к России, Мустафа хан Ширванский равнодушно принял пожалованное ему императором Александром бриллиантовое перо, не доставлял по условию провианта нашим войскам, не присылал аманата и сделался весьма скрытным в своих поступках. Подговорив карабагского хана к совокупному действию с собой, Мустафа отправлял вместе с ним гонца за гонцом в Персию с уверениями в своей преданности повелителю Ирана. Так, в октябре, мулла Абдурахман-эфенди, под именем купца, был отправлен к Аббас-Мирзе с большим числом ружей, натрусок, кинжалов и других вещей. Наследник Персии оставил их за собой и заплатил большие деньги, причем спрашивал у эфенди, почему Мустафа так предан России, от которой не видит себе никакой пользы, и приказал сказать, что если хан перейдет на сторону персиян, то ему будет выдано 200 000 рублей и в замужество сестра Аббас-Мирзы.

Обещания эти соблазняли Мустафу, и вскоре после возвращения муллы был отправлен другой посланный, с заявлением, что и хан Карабагский намерен также перейти на сторону Персии.

Оба владельца распускали слух о поражении русских войск и бегстве их к Тифлису. Приняв к себе Селима, бывшего хана Шекинского, Мустафа предоставил в его пользование несколько имений, дал ему войско, с которым тот, вторгнувшись в Шекинское ханство, разорил многие селения и забрал из ям разный хлеб[439]. Тормасов требовал, чтобы Мустафа не радел неприятелям России, и писал как ему, так и хану Карабахскому, чтобы они оставили свои замыслы и прекратили сношения с Персиею.

«Людей, коих вы для сего употребляли, – писал главнокомандующий ханам, – я знаю имена, состояние и звание; знаю и то даже, где они находятся, а потому дела их по заслугам получат свое возмездие. Будьте уверены, что я, имея средство из самой Персии получать верные сведения о поступках и связях каждого, кто входит с неприятелем в непозволительные сношения, знаю их намерения, почему каждый шаг мной примечается, и уже открыл я многое. Но единственно благорасположение мое к вам и надежда, что вы после сего будете иметь ко мне более доверия и теперешние свои поступки потщитесь загладить усердием своим к его императорскому величеству, убедили меня, в ожидании на сие вашего объяснения, остановиться всеподданнейшим донесением моим о всем том, что мне известно и чему я имею доказательства.

Итак, дружески предваряю вас быть осторожным и советую, откинув всякую неприязненную мысль или надежду, чтобы могло что-либо укрыться от бдительного надзора, отныне навсегда заняться единственно усердием к службе государя императора и тем, чтобы доказать на опыте преданность свою к Всероссийской империи, ибо в противном случае не думаю, чтобы вам завидна была участь изменника Селима, ветреного Ших-Али и других навлекших на себя справедливый гнев могущественнейшего нашего государя императора»[440].

Письмо это оказало некоторое действие, и оба владельца, надев на себя новую маску, стали заявлять о своей преданности России. Мустафа хан Ширванский писал даже, что подозрение главнокомандующего считает для себя обидным, и просил дать ему какое-либо поручение. Тормасов отвечал, что если хан хочет доказать свою преданность, то употребит все меры к тому, чтобы поймать или изгнать Ших-Али и обеспечить Кубинскую провинцию от его вторжений. Мустафа, конечно, мало думал об исполнении такого поручения, не выставлял конницы и не прекращал своих сношений с Селим-ханом.

Ввиду предстоявших военных действий и малого числа войск Тормасов не мог прямо в глаза назвать хана изменником и, по необходимости, принужден был показывать вид, что считает его человеком преданным России. Главнокомандующему известно было, что Мустафа ведет, по-прежнему, переписку с персиянами и, не принимая никаких предосторожностей от вторжения неприятеля, собирает своих подданных в безопасные места. Ходили почти достоверные слухи, что в случае успеха персиян было условлено, что Аббас-Мирза остановится у старой Шемахи, и тогда Мустафа присоединится к нему со всем своим ополчением. Рассчитывая на возможность подобного обстоятельства, ширванский хан заготовлял для продовольствия персидских войск провиант, неподалеку от старой Шемахи, в селении Матрасах, и сам укреплялся на Фит-Даге. К последнему, по его словам, он прибегал потому будто бы, что опасался преследования Тормасова.

Уезжая из Аскарана, по случаю прекращения переговоров с Персиею, главнокомандующий приглашал на свидание Мустафу, которого ни разу не видал и с которым желал познакомиться. Мустафа отговорился болезнью и не приехал. Тогда Тормасов, в виде любезности, выразил сожаление и обещал при случае сам посетить хана на Фит-Даге, где он находился. Мустафа принял это за угрозу явиться к нему с войсками, сделался недоверчив и приступил к укреплению своей резиденции.

При таких отношениях ширванского хана к русскому правительству трудно было рассчитывать на его содействие нашим войскам. Еще менее можно было ожидать того же от Мегти-Кули-хана Карабагского. Облагодетельствованный нашим правительством, Мегти не сохранил к нему преданности, но и не заслужил любви своих подвластных. По подговорам Абул-Фетха, жители, из ненависти к хану, целыми селениями оставляли ханство и переходили в пределы Персии.

«Ежели Мегти-Кули-хан, – доносил полковник Асеев, – останется в беспечности высочайше вверенного ему ханства и не будет сам разведывать о неблагонамеренных карабащах и не станет брать своих осторожностей, нельзя положиться на верность карабащев, при вступлении войск персидских в Карабаг»[441].

Отсутствие наблюдательных отрядов и совершенная бездеятельность Мегти-Кули-хана дозволяли персиянам вторгаться в наши пределы и производить безнаказанно грабежи и разбои. Небольшие партии их достигали до Шах-Булага и опустошали селения по рекам Тертеру и Куре. На требование, чтобы Мегти собрал свою конницу, он отвечал, что более 500 человек выставить не может и что не он, а русские должны защищать его владение. Занимаясь исключительно семейными раздорами и преследованием людей ему ненавистных, Мегти весьма мало думал о защите своих подвластных от грабежа персидских мародеров и до июня месяца успел собрать только 70 человек весьма плохой и никуда не годной конницы.

Главнокомандующий укорял хана в том, что он не заботится о себе, тогда как Россия прервала переговоры с Персией собственно из-за того, чтобы утвердить за ханом все те земли, «кои хотя вам и принадлежат, – писал Тормасов, – но по слабости и от упущения вашего не повиновались требованиям вашим и не давали податей»[442].

Подати и неправильная их раскладка были поводом к несогласиям, существовавшим между членами ханского дома и причиною ненависти народа. Живя в Аскарани, Тормасов присмотрелся к порядкам, существовавшим в Карабагском ханстве, и, получая весьма частые жалобы на произвол и несправедливость хана, признал необходимым, для лучшего устройства дел, составить особый комитет, в который назначил генералов Портнягина и Небольсина, полковника Асеева и правителя своей канцелярии, надворного советника Могилевского. Комитету поручено сделать основательное постановление в раскладке податей и повинностей и соразмерить их с числом домов, принадлежащих собственно хаву, его родственникам и другим владельцам, находившимся в зависимости хана.

«Тогда не только следующее в казну, – писал Тормасов, – но и доставление на войско провианта и дров не встретит более тех отговорок и отклонений от повинностей, кои доселе безнаказанно происходили, ибо после сего постановления все следующие повинности, при невыполнении оных в определенный срок, будут с кого бы то ни было взысканы при содействии войск, которое полковник Асеев окажет при всяком справедливом требовании. Между тем, когда каждый из платящих повинности будет известен об определительном количестве, причитающемся на его часть, и сделает равную и безобидную раскладку на подвластные ему семейства, то народ при сем порядке почувствует большое для себя облегчение и каждый будет знать свою обязанность»[443].

Такая мера не могла понравиться Мегти-Кули-хану, и недоброжелательство его к русскому правительству еще более усилилось. Мегти поддерживал постоянные сношения с Аббас-Мирзой, не упускавшим случая привлекать на свою сторону как его, так и прочих владетелей. Тегеранский двор ревностно занимался своей прежней методой, направленной к тому, чтобы возмутить подданных России и тем облегчить собственные действия.

Внутренние неустройства были причиной, что персидское правительство не могло защищать своих границ и, опасаясь наступательных действий русских, думало нападением в разных пунктах отвлечь наше внимание. Мятеж в Имеретин, волнения, происходившие между осетинами, союз с Турцией и, наконец, уверенность, что мусульманские наши провинции примут сторону Персии, были для Аббас-Мирзы достаточным ручательством за успех действий против русских. Рассылая повсюду письма и возмутительные фирманы, Аббас-Мирза стращал жителей Закавказья многочисленностью своих войск, готовых на истребление русских, и обещал широкие милости тем, которые перейдут на его сторону. Он разослал свои прокламации в Грузию, Имеретию и Мингрелию, отправил в Осетию беглого царевича Левана[444] с поручением организовать там восстание и предлагал всем ханам и правителям мусульманских владений единодушно и во имя веры восстать против России.

Имея постоянные сношения с ханами Карабагским и Ширванским, Аббас-Мирза полагался на их содействие, но считал его недостаточным для борьбы с Россией. Ему хотелось обеспечить себя большим числом союзников, и наследник персидского престола решился снова склонить на свою сторону хана Талышенского. Он обратился к нему с новым предложением выдать дочь за одного из своих братьев и тем признать над собой власть повелителя Ирана. К этому требованию присоединилось и письмо английского посла в Тегеране, старавшегося убедить Мир-Мустафу, что переход на сторону Персии представляет для него весьма большие преимущества.

«Два государства, – писал Джонс, – Персия и Великобритания, связаны теперь узлом дружбы, это всем известно; думаю, что слухи сии коснулись и вашего высокостепенства, по поводу мирных статей. Я теперь нахожусь при шах-заде (Аббас-Мирзе); дела Персии мне известны, – в особенности ваши; правитель Персии так почитает вас, что никакой разницы не имеет между любезными ему ханами»[445].

Сообщая хану Талышенскому, что Баба-хан поручил ему вместе с Мирз-Безюрком управление всеми внутренними делами государства, английский посол предлагал Мир-Мустафе «истребить ту преданность к России, коей прежде одушевлялись» и посвятить себя на вечное подданство одноверующему своему государю.

«Не отделяя ваши просьбы от своих, – писал далее представитель Великобритании, – я вам советую, по препровожденной форме прежде при письме моем на маленькой бумажке, писать шаху просьбу о принятии вас в свое особое благодетельство. Сей акт препроводите ко мне. Тогда я, получив оный, лично буду ходатайствовать у престола владыки Персии, который, увидя, что вы чистосердечно уже покорились скипетру шаха, свергнув иго России, конечно, смягчит прежнюю суровость к вам, в успехе чего я вам ручаюсь…

Да и к чему вам русские? Вы персиянин, закона мухамеданского и происходите от колена св. пророка – следовательно, польза ваша не может быть сопряжена с пользой россиян, которые вам вечные неприятели по религии. Вы россиян еще совершенно не исследовали: они имеют правила такие, – где польза их, тут они предлагают покровительство. Время вам покажет их прямой характер. Вот вам пример Грузии; она прибегла под покров России и сия с отверстыми объятиями приняла ее, обещаясь не покорить своему игу. Что же теперь видите вы? Кругом россияне, и столица царя Ираклия соделалась главной квартирой войск российских. Если вы имеете столько твердости, что без содрогания можете читать историю грузин, со времен покорения Россией до нынешнего времени, я вам пришлю копии с писем, писанных ко мне. Вот вам главная черта характера ваших приятелей! Посудите же теперь, если они подобным себе христианам не могли доставить удовольствия покоиться в праотцовских наследиях, как же вы, будучи магометанского исповедания, можете льститься покоем!

Милый друг, я тебе скажу одну басню, которая всем известна:

Некогда коза и лошадь были пущены в одну долину для сыскания себе пищи; первая, будучи украшена природой рогами, всегда первенствовала перед товарищем своим, потому что когда с одними ушами лошадь хотела употребить в снедь что-нибудь приятное, коза, направляя свои острые рога прямо в голову, препятствовала наслаждаться вкусной пищей. Бедная лошадь, придумывая все средства выгнать козу из долины, сама по себе никак не могла; наконец, по долгом колебании, решилась покориться под власть человека, могущего избавить ее от такого неприятеля. На такой конец является она к мирному крестьянину, описывает жалостное свое положение и требует его покровительства. Крестьянин, тронувшись состраданием, принял ее, но с тем, чтобы она позволила на себя ему садиться – и таким образом помощью человека коза была выгнана. Лошадь, не видя уже вредного своего неприятеля, обратилась к человеку с просьбой, чтоб он ее облегчил. «Как! – вскричал человек, – я трудился избавить тебя от козы, а ты меня не хочешь держать на себе?»

«Я устала, – возразила ему лошадь». – «Ну, что делать, – повторил человек, – ты мне еще будешь нужна».

Вот, любезный, эта басня приличествует вашему положению».

Ни настояния персидского правительства, ни содержание этой басни не поколебали Мир-Мустафу. Он понимал, что, как ни льстивы были обещания английского посла, на них все-таки нельзя было положиться и что покорность Баба-хану могла лишить его ханства и даже жизни. Мир-Мустафа отвечал, что не признает над собой никакой другой власти, кроме русского императора, и полученное им от английского посла письмо отправил Тормасову.

«За доставление вами, – писал последний, – копии с письма, писанного от английского министра Гарфорта Джонса, приношу вам истинную мою признательность. Я читал оное с любопытством, и оно меня повеселило, ибо содержание сего письма, кто его поймет в точности, довольно забавно.

На басенку же, приведенную в письме о лошади и олене (козе), я скажу натуральное свое суждение, что лошадь, приняв на свою спину человека, избавилась от злого своего неприятеля и осталась с прекрасным кормом, жива и при многих выгодах, потому что человек всегда сидеть на спине ее не мог, давал себе и ей покой и за службу оказывал ей всякие ласки, не желая ее уморить голодной смертью для собственной своей выгоды; если же бы не так случилось, то злой неприятель овладел бы и самой лошадью и кормом – следственно, бедную лошадь погубил бы невозвратно»[446].

Отказ талышенского хана был весьма неприятен Аббас-Мирзе и расстраивал все его планы. В случае согласия Мустафы наследник персидского престола располагал отправить через его владение часть своих войск на соединение с ханом Ширванским, пробраться в Кубинское ханство и, при содействии Ших-Али, восстановить против России весь Дагестан. С другой стороны, воспользовавшись восстанием в Имеретин и имея в центре карабагского хана, склонявшегося также на сторону Персии, Аббас-Мирза располагал, на основании заключенного договора с Портой, двинуть часть войск к Ахалциху и, соединившись с турками, прийти на помощь царю Соломону. Подняв знамя восстания среди осетин и уговорив их запереть все пути отступления, персияне рассчитывали, что одновременным действием с фронта и обоих флангов русские будут поставлены в крайне затруднительное положение и, не имея отступления, принуждены будут согласиться на все предложенные им условия мира.

Предположения эти не осуществились. Несговорчивость хана Талышенского разрушила все планы Аббас-Мирзы, и он, опасаясь наступательных действий с нашей стороны, решился предупредить их вторжением в Карабаг.

Переправившись в первой половине июня через Худо-Аферинский мост, персияне распространились по Карабагу, и передовой отряд их, состоявший из 500 человек, остановился близ селения Туг, при урочище Каргабазаре.

Около этого времени генерал-майор Небольсин, не подозревая, что селение Мигри занято уже неприятелем, приказал полковнику Котляревскому с батальоном 17-го егерского полка занять этот передовой пункт, как весьма сильный по характеру окружающей его местности. Двигаясь по предписанию, Котляревский встретил на пути тысячу человек персиян, под начальством Керим-хана, отправленного из Нахичевани для усиления мигринского гарнизона. В день встречи Котляревский атаковал неприятеля, разбил его и принудил Керим-хана отступить к Ордубаду. Подойдя затем к Мигри, Котляревский штурмовал его, и несмотря на то, что в селении находилось до 2000 человек гарнизона, он одержал полную победу. Потеряв до 300 человек убитыми, неприятель бежал за Араке в совершенном беспорядке, и Мигри было занято нашими войсками.

Занятие это имело весьма большое значение для персиян. Находясь на левом берегу р. Аракса, селение Мигри считалось ключом Карабага и Тавриза, от которого отстояло не далее ста верст. Не было сомнения, что Аббас-Мирза, имея от многочисленных лазутчиков точную цифру людей в отряде Котляревского и пользуясь превосходством своих сил, употребит все усилия к тому, чтобы снова овладеть Мигри. Поэтому, опасаясь, чтобы Котляревский не был отрезан и окружен персиянами, генерал Небольсин оставил две роты в Елисаветполе, а с остальными двумя батальонами выступил из Чардахлы и 5 июля, прибыв к Аскарани, расположился у урочища Ходжалу. На пути он получил сведение, что Аббас-Мирза стягивает против Котляревского значительные силы и что посланный из Нахичевани Келб-Али-хан занял дороги, ведущие в Мигри, и пресек сообщение. Зная, что у Котляревского имелось продовольствия не более как на 28 дней, генерал-майор Небольсин распорядился, чтобы, под прикрытием двух рот, была доставлена в Мигри месячная пропорция сухарей. 2 июля роты прибыли к Котляревскому, и с присоединением их в гарнизоне Мигри было 600 человек.

В тот же день до 4000 человек персиян подошли к селению и расположились за садами на высотах. Это был передовой отряд из войск, посланных Аббас-Мирзой в числе 8000 человек, под начальством Ахмет-хана, получившего приказание взять селение и выгнать русских. Котляревский готовился к обороне, и хотя ему, еще до прибытия неприятеля, приказано было Небольсиным оставить Мигри и отступить, но он находил это крайне неудобным. Он доносил, что по важности пункта его следует оставить за собой, тем более что он достался нам весьма дешево.

После поражения персиян и занятия селения русскими войсками мигринские и гюнейские жители, ободренные успехами наших войск, стали возвращаться в свои жилища для обработки полей и садов. Они считали себя вне опасности, тогда как отступление русских повергало их в новое бедствие и заставило бы покинуть свои жилища. К тому же, уступив Мигри персиянам и дозволив им там укрепиться, нам пришлось бы рано или поздно выбивать их из этого селения и брать штурмом каждое укрепление, что, наоборот, теперь они должны делать сами. Все эти соображения заставили Котляревского оставаться в Мигри и спокойно ожидать дальнейшего хода действий.

Аббас-Мирза подошел между тем к Ожансу, и передовые его отряды расположились при селении Хаштаме. Он послал новое приказание Ахмет-хану или умереть, или взять Мигри. Приказание это было получено тогда, когда Ахмет-хан окружил уже со всех сторон селение и держал его в блокаде в течение пяти дней. Персияне пытались отнять воду, но два укрепления, построенные Котляревским у речки, отражали нападение. Видя невозможность овладеть этими укреплениями, два английских офицера, бывшие в блокадном отряде, донесли Аббас-Мирзе, что они признают Мигри недоступным для персидских войск и полагают лучшим отступить. Наследник персидского престола согласился с мнением англичан и приказал отойти за Араке. Ахмет-хан снял блокаду и, отступая к р. Араксу, успел до вечера переправить на противоположный берег только часть своих войск; главные же силы остались на левом берегу реки и расположились спокойно на ночлеге, не допуская мысли, чтобы незначительный отряд русских войск мог произвести нападение.

Сподвижник доблестного Карягина полковник Котляревский думал иначе. Он не придавал никакого значения числу неприятеля и, зная сомнительную храбрость персиян, атаковал их с полной уверенностью в успехе.

Оставив в укреплении две роты, под прикрытием которых доставлен был к нему провиант, Котляревский разделил остальной свой отряд на три части, с которыми и бросился на неприятеля одновременно с разных сторон. Не ожидавшие нападения персияне успели открыть огонь только тогда, когда атакующие, не тратив времени на стрельбу, бросились в штыки. Полный успех и совершенное поражение персиян увенчали подвиг Котляревского. Встречая повсюду смерть, персияне искали спасения в бегстве, кидались в реку и были провожаемы пулями. Весь берег был покрыт трупами, и урон неприятеля в этом деле простирался до 800 человек убитыми, не считая утонувших. Вся потеря с нашей стороны состояла из двух офицеров и 17 человек нижних чинов[447].

Поражение, нанесенное Ахмет-хану на берегах Аракса, имело значительное влияние на последующие действия персиян. Озадаченный таким исходом дела, Аббас-Мирза отказался от дальнейших покушений в этом направлении и вывел большую часть своих войск из Карабага. Там остались только отдельные шайки грабителей, преследуемые самими жителями, и весьма часто с большим успехом. Это преследование было для наследника Персии лучшим доказательством, что народ не разделяет образа мыслей своего хана, и если Мегти-Кули-хан мог считаться в числе сторонников повелителя Ирана, то подвластные его не желали возвращения под власть Персии. Ни подговоры и тайные внушения, ни многочисленные обещания не оказали влияния на карабащев, и Аббас-Мирзе приходилось искать успеха в другом месте.

Опасаясь, чтобы после победы, одержанной Котляревским, русские не вступили в пределы Персии, Аббас-Мирза принял меры к поспешному укреплению Тавриза и Нахичевани и отправил нарочного к эрзерумскому сераскиру, убеждая его, на основании заключенных условий, поспешить вторжением в Грузию. Чтобы спасти ее и вместе с тем не дозволить и персиянам иметь успех в наших пределах, Тормасов стал с главным корпусом впереди Тифлиса, у Саганлуга. «Ахалцихский паша, – доносил он, – не предпринимает ничего против Грузии, ожидая военных действий от персиян, а те такими же глазами смотрят на ахалцихского пашу, и дожидают, чтобы я, занявшись ахалцихскими войсками, не мог усилить тех отрядов, которые против них поставлены. Я держу себя в совершенной готовности на все, ожидая со дня на день, что обстоятельства заставят меня в которую-нибудь сторону делать движение»[448].

Конечно, если бы русскому главнокомандующему пришлось составить для противника самый невыгодный план действий, то, по всей вероятности, он и тогда не ослабил бы так действий персиян, как они ослабляли себя, допуская разбивать по частям. Потерпев неудачу в Карабаге, Аббас-Мирза собрал свои войска у Абарана, с намерением вторгнуться в Памбаки и Шурагель, защита которых была возложена на генерала Портнягина.

Находившиеся в ведении последнего войска были разделены на два главных отряда: один, силой в 1380 человек с 9 полевыми орудиями, стоял при Амамлах, а другой, в составе 600 человек с 4 орудиями, – в Тамардаши. Сверх того, 367 человек с 1 орудием занимали местечко Гумры, 587 человек с орудием находились в Артике; 560 человек с двумя орудиями – в Караклисе и 395 человек с орудием – в Беканте. Большая часть жителей со всем имуществом была собрана в укреплениях, под защитой войск, или находилась в местах безопасных.

В таком положении была оборона этих двух провинций, когда Тормасов поручил Портнягину атаковать персиян, стоявших у Абарана, составив для того, сколько возможно, сильный отряд, но Портнягин не находил возможным исполнить это, сколько по дальности неприятеля, столько же и потому, что, стянув войска к одному пункту, он мог ослабить посты Караклисский, Артикский, Бекантский и Гумринский[449]. Пройдя налегке ущельями и появившись против одного из постов, персияне могли легко уничтожить его, тем более что имели полную возможность отрезать все горные дороги и воспрепятствовать поданию помощи.

Получив от Портнягина заявление о тех затруднениях, которые он встречает относительно атаки персиян, Тормасов торопился оставить Тифлис и в ночь с 11 на 12 августа выступил из лагеря при Саганлуге и перешел к реке Цопи. В Тифлисе оставлен был правитель Грузии, которому поручено принять в свое ведение все войска, находившиеся внутри страны, и расположить их в трех главнейших пунктах: против Осетин, в Боржомском ущелье и против прохода к Корелям. Полковник Сталь с двумя эскадронами Нижегородского драгунского полка, 50 человеками егерей, 65 казаками и двумя орудиями, отправлен в Карталинию. Ему поручено принять команду над всеми войсками, там расположенными, и над батальоном 15-го егерского полка, стоявшим в Цалке, под начальством полковника Печерского, и прикрывавшим Борчалинскую дистанцию, Тифлисский уезд и пространство от г. Гори до Мцхета. Поддерживая постоянное сообщение между собой, все эти отряды обязаны были иметь связь и с войсками, действовавшими в Имеретин.

Между тем Тормасов получил известие, что Али-Шах-заде с отрядом в 10 000 человек стоит лагерем на Карниаре, в 70 верстах от Портнягина, и что персидское правительство, будучи убеждаемо Шериф-пашой Ахалцихским к соединенным действиям против Грузии, отправило во внутренность Баязетского и Карсского пашалыков 7000 отборных войск своих, под начальством эриванского сардара Хусейн-Кули-хана, который на пути присоединил к себе всех карапапах и войска магизбертского владельца Кара-бека, отложившегося от повиновения карсскому паше. Составив, таким образом, отряд до 10 000 человек, Хусейн намерен был, проходя в Ахалцих, вторгнуться в Шурагель. Для воспрепятствования такому намерению Тормасов оставил центральную позицию у Цопи и поспешно перешел к Цалке, а генерал Портнягин, с отрядом из 400 человек Саратовского мушкетерского полка, 140 драгун, 100 казаков, 4 орудий и казахской конницы, выступил из Амамлы и остановился между Артиком и Гумрами. Здесь он узнал, что сардар Эриванский, отказавшись от действий в Шурагельской провинции, прошел 11 августа вдали наших границ по владениям Карсского пашалыка, с намерением следовать через Ахалцих в Имеретию, где, как ему сообщили, русские терпят большой урон и совершенно отрезаны от Грузии.

Имея в виду действовать на сообщения Хусейн-Кули-хана Эриванского, Портнягин 14 августа перешел в Гумры, а стоявшему в Артике с отрядом полковнику Уракову приказал занять лагерь близ селения Касмалы, в 4 верстах от Артика, для обеспечения Памбакской провинции.

Спустя час после прибытия в Гумры Портнягин услышал пушечные выстрелы со стороны Артика и, не зная, чему приписать их, двинулся в этому селению. Горящие в разных местах поля разъяснили его недоразумение, и он увидел, что персияне зажгли местах в пяти собранный в копны хлеб и атаковали Артик, но были отражены полковником князем Урановым и отступили к стороне Абарана.

Находя необходимым прикрыть уборку памбакских полей, Портнягин двинулся к Амамлам[450], а Аббас-Мирза, не покидая своего намерения повторить нападение на Артик и желая развлечь наши силы, отправил приказание Али-Шах-заде беспокоить русских в Памбаках и Шурагели, а от эриванского сардара требовал, чтобы он оказал скорейшее пособие царю Имеретинскому и вторгся в Грузию.

В половине августа Хусейн-Кули-хан подошел к Ахалкалакам, где встречен был грузинским царевичем Александром, уверявшим, что в Карталинии и Кахетии все подготовлено к восстанию и что грузины ожидают только вступления персиян в их владения. Не доверяя словам царевича, Хусейн не решился действовать с одними своими силами и положил дожидаться условленного соединения с Шериф-пашой, который обещал прислать на помощь до 17 000 человек, по его словам собранных уже у Ахалциха.

Прошло более двух недель с тех пор, как Хусейн подошел к Ахалкалакам, а Шериф-паша своих войск не присылал. Он не мог двинуться из опасения, что его личный враг и соперник Селим-паша воспользуется его отсутствием и овладеет Ахалцихом. Шериф знал, что Селим имеет партию приверженцев и ведет переговоры с русскими, а потому и предпочел оставаться в Ахалцихе. Настаивания Хусейн-Кули-хана о скорейшей присылке турецких войск не имели успеха. Он писал Аббас-Мирзе, что если до наступления холодного времени не получит помощи от Шериф-паши, то принужден будет вернуться назад.

Такое выжидательное положение, в надежде получить помощь, имело самые губительные последствия для Хусейна.

В то время когда он, оставаясь у Ахалкалак, производил мелкие вторжения в наших пределах, Тормасов приближался к границам Ахалцихского пашалыка и как только узнал, что предполагаемое соединение персиян с турками еще не состоялось, решился воспользоваться разобщенностью неприятельских сил и нанести поражение Хусейн-Кули-хану. Он сформировал летучий отряд из батальона 9-го егерского полка, под начальством полковника Лисаневича, батальона 15-го егерского полка, под командой полковника Печерского, 200 казаков и 150 человек татарской конницы. Поручив начальство над этим отрядом генерал-квартирмейстеру кавказской армии генерал-майору маркизу Паулуччи[451], главнокомандующий приказал ему отправиться в обход через снеговые горы, в три перехода дойти до неприятельского лагеря, атаковать его ночью и окончить экспедицию не долее как в десять дней[452]. При этом, не ограничиваясь одним поражением Хусейна и желая отрезать ему путь отступления, Тормасов приказал генерал-майору Портнягину сформировать другой летучий отряд, атаковать Али-Шах-заде, обратить его в бегство и произвести беспокойство в Эриванской области. Но если бы Портнягин нашел невозможным отрезать отступление Хусейну, то главнокомандующий просил его, не входя далеко в пределы Эриванского ханства, вернуться назад[453]. К сожалению, и на этот раз Портнягин, занятый преследованием персиян, не мог исполнить желания Тормасова.

В конце августа значительная неприятельская партия, подойдя к селению Артику, успела отогнать скот и сжечь несколько полей пшеницы и ячменя. Получив об этом известие, генерал-майор Портнягин, с отрядом в 775 человек пехоты и кавалерии, при четырех орудиях[454], выступил из Амамлы и вечером 6 сентября, через Бекант, пришел в Артик, где явился к нему бежавший в Персию царевич Теймураз с изъявлением покорности и с просьбой отправить его в Тифлис[455]. Исполнив желание царевича и не найдя неприятеля в Артике, Портнягин двинулся в Талынь, но там узнал, что Аббас-Мирза отправил Али-шаха с 6000 человек к Амамлам, для разорения тамошних жителей. Портнягин пошел обратно, но Али-шаха не догнал. Отбитый находившимся в Амамлах гарнизоном и опасаясь встретиться с более значительным отрядом русских войск, Али отступил к Эривани, на соединение с войсками Аббас-Мирзы.

Преследование неприятеля отняло время, и Портнягин не успел принять участия в поражении Хусейн-Кули-хана и содействовать в этом маркизу Паулуччи.

Последний, выступив из Думание и следуя кратчайшим путем через горы, 3 сентября соединился с батальоном Печерского в Ганзе, находившемся в 26 верстах от Ахалкалак. В Ганзе маркиз Паулуччи узнал, что в распоряжении Хусейн-Кули-хана находится 6000 человек, расположенных лагерем возле самой крепости и под ее выстрелами; что в Ахалцих прибыл левантский Сулейман-бек с 2000 конницы и что Шериф-паша имел свидание с эриванским сардаром, после которого остался в Ахалкалаках[456]. Свидание это могло иметь только два следствия: или скорое соединение персиян с турками, или же, в случае отказа Шериф-паши дать свои войска, отступление Хусейн-хана и возвращение его в Эривань. Как в том, так и в другом случае маркиз Паулуччи должен был спешить атакой, чтобы одно из двух: или не допустить соединения персиян с турками, или же не дозволить эриванскому сардару уйти безнаказанно в свои владения.

В пять часов пополудни 5 сентября отряд Паулуччи выступил из Ганзы и в три часа ночи, в самую ненастную погоду, обойдя крепость степью, с левой стороны, подошел к персидскому лагерю, покоившемуся глубоким сном. Направив батальон Лисаневича на правый фланг лагеря, а Печерского – на левый, маркиз Паулуччи, не останавливаясь, двинулся в атаку. Подойдя на сто сажен к неприятелю и не будучи никем замечены, колонны произвели одновременно залп из ружей и с криком «ура\» бросились в штыки. Застигнутые врасплох, персияне не успели разобрать ружей, как были уже опрокинуты.

При первых выстрелах Хусейн-Кули-хан и царевич Александр бросились в ров, находившийся позади лагеря, и успели бежать почти голые, в том только платье, в котором спали. Величайший беспорядок произошел в лагере противников, не ожидавших русских и в первое время не понимавших причины столь внезапной тревоги. Стесненные со всех сторон персияне искали спасения в крутом и каменистом рву, в который падали, толкая друг друга. Там собралась огромная толпа, в которую наши солдаты стреляли почти в упор.

Караул, охранявший ставку сардара и расположенных вблизи знатнейших чиновников, оказал наибольшее сопротивление и дрался отчаянно, пока полковник Лисаневич не положил почти всех на месте. С крепости открыли огонь тогда уже, когда дело было кончено. Персияне потеряли в этом деле двух ханов и 700 человек убитыми и ранеными; в плен же взяты Измаил-хан и 11 чиновников.

«Поражение, – писал Тормасов генералу Симоновичу, – было до сих пор неслыханное в здешнем крае, как и добыча здесь неслыханная». Замечательный по азиатскому богатству лагерь, множество драгоценностей, четыре знамени и одно Хусейн-хана с гербом Персии достались победителям. Найденное оружие и палатка хана были взяты; прочие же вещи, состоявшие в экипажах и палатках, по невозможности взять с собой, были уничтожены. Солдаты вышли из дела обремененные вещами и деньгами. Лошади и лошаки, бежавшие из лагеря при первых выстрелах, сделались добычей ахалцихских карапапахов.

Столь блестящая победа стоила нам четырех убитых и 17 раненых нижних чинов.

Не могу, однако же, – доносил Паулуччи, – не разделить сей экспедиции с полковником Лисаневичем, который совершенно во всем том, что я располагал и выполнил, содействовал мне. За долг себе ставлю покорнейше просить позволить мне рекомендовать вам сего отличного штаб-офицера, которого я вижу вторую кампанию, после чего полагаю, что есть польза Г. И. довести такого чиновника до такой степени, в коей мог бы более случая иметь один командовать частями и пользоваться надобными главного начальства поручениями»[457].

После трехчасового боя маркиз Паулуччи приказал остановить солдат, отвел их на ½ версты назад и собрал в один отряд. С наступлением рассвета, когда крепостные выстрелы стали более действительны и появились толпы неприятеля, отряд отошел от Ахалкалак еще верст на десять и остановился у моста, называемого Гурма-Керпи.

Если бы маркиз Паулуччи атаковал персиян днем, он, конечно, не достиг бы тех результатов, какие приобрел при ночном нападении, во-первых, потому, что лагерь Хусейн-хана находился под сильным огнем крепости, а во-вторых, турки не оставили бы без помощи своего союзника, и тогда борьба оказалась бы неравной. К тому же днем, при всей беспечности персиян, едва ли бы удалось нашему отряду подойти незамеченным на близкое расстояние, тогда как ночью мы атаковали неприятеля врасплох и заставили ахалкалакского коменданта, при первых выстрелах, запереть крепостные ворота и не пропускать никого ни в крепость, ни из крепости. Персияне предоставлены были собственным силам, и хотя маркиз Паулуччи не мог на плечах бегущего неприятеля ворваться в крепость, но зато нанес ему совершенное поражение.

Поражение это имело весьма важное значение: оно спасло Карталинию от неприятельского вторжения и, не допустив соединения персиян с турками, положило начало вражды между двумя союзными державами. Вражда эта еще более усилилась, когда, по отступлении нашего отряда, в персидский лагерь явились их бывшие союзники, ахалцихские карапапахи, разграбившие остатки багажа и доведшие персиян до того, что они остались полунагие, без оружия, лошадей и без пищи.

«По мнению моему, – писал Тормасов, – сей последний поступок союзных турецких войск стоит другой победы, ибо подтверждаются известия, одно за другим, что сардар эриванский, Хусейн-Кули-хан, в унизительном положении поведший свои войска назад без оружия, вместо бывшей конницы, сделавшейся пехотой, приписывает всю свою неудачу несдержанию слова ахалцихского Шериф-паши»[458].

Только на другой день после поражения, и именно 6 сентября, Шериф-паша прибыл в лагерь Хусейна, для того чтобы помочь ему собрать остатки своих войск и доставить средства возвратиться в Эривань[459].

Приказание Тормасова окончить экспедицию в десять дней было исполнено, и 8 сентября маркиз Паулуччи возвратился с отрядом в Цалку. Он произведен был за эту победу в генерал-лейтенанты, а полковник Лисаневич – в генерал-майоры; многие офицеры получили награды.

Узнав о поражении эриванского сардара и желая поддержать упавший дух своего ополчения, Аббас-Мирза приказал Али-Шаху снова вторгнуться в Шамшадыльскую провинцию и склонить татар к переселению в Персию со всем скотом и имуществом. Татары не только не сочувствовали персиянам, но встретили их у Джегама как неприятелей. Они тотчас же приготовились к обороне и, не имея помощи от наших войск, сами защищали себя двое суток, отражая нападение многочисленного неприятеля[460].

Сохраняя непоколебимую верность и усердие к русскому престолу и будучи весьма храбры, шамшадыльские татары составляли прекрасную конницу, которая была не по силам персиянам. Довольствуясь отгоном небольшой части скота, неприятель отступил от Джегама и потянулся к чардахлинской дороге. Небольсин отправил для преследования его с фронта две роты Троицкого полка, с тремя орудиями и тридцатью казаками, а сам двинулся наперерез и встретил отступавших у реки Джагора. Принятые в два огня, персияне бежали за чардахлинскую гору, будучи преследуемы шамшадыльской конницей под начальством отважного и распорядительного их моурава, капитана Ладинского.

Бросившись одни преследовать неприятеля, шамшадыльцы гнали его восемнадцать верст до самого узкого прохода, в котором была устроена ими засада. При входе в тесное ущелье персияне были окончательно разбиты и принуждены, побросав свои вьюки и лошадей, взбираться на крутую гору поодиночке. Они потеряли до 400 человек убитыми, 100 лошадей и бросили весь угнанный ими скот. За такой подвиг шамшадыльский султан Насиб-бек был произведен в капитаны, многие агалары получили чины или медали за храбрость.

Персияне отступили к Эривани, и Баба-хан, оставив местечко Уджан-Чемен, отправился в Тегеран. Охранение и защита Ордубада поручены были Шерафи-хану и Садык-хану, которые, опасаясь прихода русских, строили укрепления; Нахичеванская крепость также исправлялась. Оставаясь в Эривани, Аббас-Мирза не предпринимал ничего решительного, и 15 сентября генерал Небольсин возвратился с отрядом в Шамхор, но, по неимению там дров и фуража, отступил к Елисаветполю[461]. На передовой позиции, далеко выдавшись вперед и ближе всех к неприятелю, стоял полковник Котляревский, занимая селение Мигри. Ему приказано было укрепить местечко и обеспечить совершенно от нападения персиян. Котляревский отвечал, что Мигри укреплено самой природой и не нуждается в искусственных постройках[462]. Он был твердо убежден, что персияне не в состоянии овладеть этой позицией и что борьба с русскими всегда окончится их поражением. Сдавая в октябре мигринский пост 17-го егерского полка подполковнику Парфенову, Котляревский советовал ему не считать неприятеля и всегда действовать наступательно, быстро и решительно, ходить форсированными маршами без ранцев и даже без шинелей, и тогда успех несомненен. Персияне сами сознавали невозможность бороться с русскими и всегда избегали встречи с сколько-нибудь значительным отрядом наших войск. Располагая значительной кавалерией, они искали успеха в быстром перенесении театров действий с одного места на другое и рассчитывали на содействие населения или же на получение добычи до прихода русских войск. При помощи грабежа и разорений персидское правительство надеялось утомить население, показать, что русские не в силах защищать его и тем заставить или туземцев перейти на сторону Персии, или же русское правительство искать случая к заключению мирных условий.

Таковы были виды тегеранского двора при начале кампании 1810 года, и Аббас-Мирза возлагал на них большие надежды; но когда они не осуществились, то, опасаясь должного возмездия, стал сам искать мира. Его нарочный с письмом был послан к армянскому патриарху Ефрему, жившему тогда в Тифлисе. Аббас-Мирза предлагал ему быть посредником в примирении двух держав и выражал надежду на его содействие. Тормасов старался показать, что не добивается заключения мира, и высказывал, что никакие переговоры не возможны до тех пор, пока персияне не прекратят совершенно хищнических вторжений в наши пределы. Он указывал на Карабаг, где происходили еще мелкие грабежи и разбои. Персияне уводили там жителей и отгоняли скот, но хан не принимал никаких мер и спокойно смотрел, как грабили его подвластных. Не имея возможности оборонять каждую тропинку на границе, главнокомандующий требовал от Мегти-Кули-хана, чтобы он принял меры к защите своих владений.

«Признательно должен сказать, – писал ему Тормасов, – что в нынешнее лето вы так слабо употребляли себя на пользу службы его императорского величества, что я вынуждаюсь напомнить вам и сказать истину, которую я имел только у себя на сердце, т. е. что государь император вверил вам ханство не по другим каким-либо правам, как только в ожидании от вас неограниченного усердия, какое вы оказывали до утверждения вас владетельным ханом. Но теперь вы вовсе не соответствуете сим надеждам, ибо я знаю, что конницы в Мигри, кроме сорока бедных и на дурных лошадях всадников, не посылали, невзирая на многократное настояние; знаю и то также, что вы ни при себе, ни в нужных местах не имели оной во все лето и не радели ни о караулах, ни о постах.

Вопрошаю же вас, кто страждет от таковой беспечности? – народ, высочайше управлению вашему вверенный и который в вас должен бы был находить наибдительнейшего попечителя об их благе. Итак, от сего то происходит, что некогда примерно храбрый карабагский народ, коего чтила сама Персия, а соседи трепетали, находится в столь ослабевшем положении, что 30 или 40 хищников, ворвавшись вовнутрь самого Карабага, ненаказанно возвращаются назад с грабежом, убивают беспечных карабащев и увлекают в плен жертвы вашей недеятельное™. С огорчением слышал я не один раз от достоверных особ, что ваше превосходительство произносили, что государь император берет от вас дань, и потому российские войска и защищают Карабаг. Скажите, что вы в таком бы случае делали и для чего же носили на себе знаменитое достоинство хана? Разве только для собрания дани, а больше ни для чего? Нет, должен не закрываясь сказать, что звание такого хана унизило бы таковое знаменитое достоинство.

Больно, очень больно видеть, что Карабаг, славившийся мужеством и храбростью всеобщей, в карабагских жителях теперь заснул. От чего же сие произошло? От того, что хозяин Карабага, коему вверено благо сего народа, говорит: пусть русские дерутся и защищают землю, от щедрот Монарших мне порученную. Дойдя теперь до настоящей моей цели, прошу ваше превосходительство употребить всю свою власть на то, чтобы, по требованиям самой необходимости, конница ваша всегда содействовала войскам его императорского величества, защищающим вашу землю, чтобы разъезды и караулы повсюду в нужных местах были поставлены и чтобы почты были во всей исправности»[463].

Подобно прочим и это письмо не оказало должного действия. Мегти-Кули-хан оставался по-прежнему бездеятельным и, как увидим впоследствии, не оказывал никакого содействия русской власти.

Между тем неприязненные отношения, возникшие после ахалкалакского поражения между персиянами и турками, готовы были окончиться боевым столкновением. Обвиняя в своем несчастий Шериф-пашу и оставаясь в границах Карсского пашалыка, Хусейн-Кули-хан Эриванский умолял Аббас-Мирзу помочь ему войсками, чтобы отмстить ахалцихскому паше за его коварный поступок.

Опасаясь такой помощью возбудить вражду между двумя государствами, наследник персидского престола отказал в пособии Хусейну и тем устранил для нас возможность, воспользовавшись междоусобием, без значительных потерь присоединить Ахалцихский пашалык к составу империи.

Такое присоединение было необходимо и вытекало из естественного хода событий. Спокойствие и безопасность наших границ были немыслимы до тех пор, пока Ахалцихский пашалык не будет в наших руках. К приобретению его русское правительство стремилось с самого начала настоящего столетия, но недостаток боевых средств был причиной нашего неуспеха в этом отношении. Со вступлением Тормасова в управление краем боевые средства наши в Закавказье не усилились, а обстоятельства изменились, к худшему. К постоянным грабежам лезгин присоединилось то участие, которое Шериф-паша принимал в имеретинском восстании и в поддержке Соломона войсками. Это участие, замедляя умиротворение края и отзываясь на безопасности всего правого фланга, заставляло нас держать там большое число войск. Приняв к себе беглого царя Соломона, Шериф-паша обнадеживал имеретин своей помощью, и таким образом становился источником всех волнений в крае. Главнокомандующий требовал, чтобы Шериф выдал Соломона или, по крайней мере, не давал ему убежища в своих владениях, но паша отвечал отказом. По всему видно было, что к такой мере его можно принудить только силой оружия, и Тормасов, пользуясь временным затишьем со стороны Персии, решился привести в исполнение давно задуманную им экспедицию в Ахалцихский пашалык.

Для облегчения своих действий главнокомандующий поручил генералу Симоновичу войти в сношение с Селим-пашой, и если он согласится подписать трактат о подданстве и выдать аманатов, то обещать «вручить ему столько вспомогательных голландских войск, сколько ему надобно будет для найма лезгин и для вреда Шериф-паше». Селим не преминул воспользоваться таким предложением и хотя, как увидим, не оказал нам помощи, но успел взять более двух тысяч червонцев.

Предположение Тормасова восстановить его владетелем Ахалцихского пашалыка не осуществилось, главнейшим образом потому, что Селим не имел значительной партии приверженцев и переговоры с ним повели только к напрасной трате времени, а между тем наступившая осень затрудняла действия. Несмотря на то, полученное Тормасовым известие о поражении на Дунае 40 000 турок заставляло его поспешить движением. Полагая, что после такого поражения Порта будет искать мира и войдет в переговоры, главнокомандующий желал выговорить уступку России Ахалцихского пашалыка, но понимал, что без овладения им Порта не согласится на добровольное отчуждение своих земель. Чтобы достигнуть такой уступки, необходимо было овладеть Ахалцихом до начала переговоров, и потому в половине октября Тормасов сформировал три отряда для одновременного действия в Ахалцихском пашалыке. Он приказал находившемуся в Имеретин генералу Симоновичу с ЗУ_4 батальонами[464], с казаками и охотниками из имеретин, мингрельцев и гурийцев вступить в Ахалцихский пашалык по тому направлению, которое признает лучшим, и, соединившись с Селим-пашой, составить правую колонну. Сам главнокомандующий прибыл в Сурам и, приняв там начальство над шестью батальонами[465], 400 драгун, 600 казаков и грузинской милицией, располагал двинуться в центр Ахалцихского пашалыка, через Боржомское ущелье. Наконец, третий отряд или левая колонна, под начальством генерал-майора Портнягина, направлена из Думание, в составе трех батальонов[466], 200 казаков и 500 татар. Все три колонны должны были выступить с таким расчетом, чтобы 15 ноября быть у стен крепости и по пути объявлять всем, что мы идем только для наказания одного Шериф-паши, и потому жители могут оставаться безопасно в своих селениях и домах.

Предполагая, что Симонович прежде других вступит в Ахалцихский пашалык, Тормасов поручил ему объявить свое воззвание к туземному населению.

«Я иду с непобедимыми войсками, – писал главнокомандующий, – не для разорения вашего, но для устроения вашего счастья на прочном основании и для наказания одного Шериф-паши, изменившего честному своему слову и нарушившего покой края, в попечение мне вверенного»[467].

Описывая поступки ахалцихского паши, Тормасов говорил, что, поверив его уверениям, считал Ахалцихский пашалык дружественным. Чем же заплатил паша? Гнусной изменой. Он принял к себе беглого имеретинского царя, снабжал его деньгами, подкреплял войсками и приглашал персиян на разорение Карталинии. Персияне разбиты при Ахалкалаках, а Имеретия усмирена. Вместо того чтобы раскаяться, Шериф-паша принял к себе вторично Соломона, и за то русские войска направлены теперь к Ахалциху, чтобы наказать пашу.

«Знаю я, – писал Тормасов, – что вы, обитатели Ахалцихского пашалыка, не участвовали в коварных деяниях Шериф-паши, и потому меч мой не обратится на вас, если будете спокойны, отстанете от Шериф-паши и, прибегнув к неизреченному великодушию всемилостивейшего моего государя императора, покоритесь доброй вашей волей. Тогда гробы ваших предков, мирные ваши жилища, жены, дети и имущество будут сохранены, ни одна насильственная рука до вас не коснется, и я, приняв вас под благодетельный покров Всероссийского государя императора, огражу всей безопасностью и прочно устрою ваше счастье. В противном же случае, знайте, что со всех сторон вступает в землю вашу многочисленная армия победоносных войск российских, несет меч и пламя для истребления непокорных. Малейшее сопротивление ваше польет реки крови; погибель ваша и семейств ваших будет тогда неизбежна».

1 ноября генерал-майор Симонович выступил в поход и через неделю, 8-го числа, должен был перейти границу. Под предлогом болезни Селим-паша отказался присоединиться к Симоновичу и не принимал никакого участия в наших действиях в Ахалцихском пашалыке.

Выпавший глубокий снег препятствовал Симоновичу следовать большою дорогой, и он решился идти по торговой, но и она была так узка (не шире аршина), что по ней невозможно было везти орудия. Они были разобраны на части, причем лафеты солдаты несли на себе, а тела орудий везли на особо устроенных, с узкими полозьями, санях. Затруднения, встреченные в пути, были причиной, что пришлось ограничиться тремя орудиями, да и те слишком обременяли отряд. При самом вступлении в пределы ахалцихского пашалыка Симонович встретил неприятеля, в числе до 2000 человек, засевших в ущелье Маджас-Цкали. Крепкое от природы ущелье это было защищено четырьмя рядами засек, но, несмотря на то, неприятель был выбит штыками с большой потерей и затем не показывался уже до самого Ахалциха.

На другой день после выступления Симоновича отряд генерала Портнягина также оставил Думанисы. Встречая жителей укрывающимися в горах, Портнягин почти на всем пути не встречал сопротивления, и только по приближении к Ахалциху конная партия в 1500 человек пыталась остановить его движение. Высланные вперед казахские и шамшадыльские татары рассеяли неприятеля и преследовали его до самых стен крепости. Остановившись вблизи Ахалциха, Портнягин выслал разъезды вправо и открыл сообщение с главнокомандующим.

Последний, по неимению дорог, принужден был разделить свой отряд на две колонны: одну – под начальством генерал-майора Титова (батальоны Херсонского гренадерского и 9-го егерского полков), а другую – под командой генерал-майора князя Орбелиани (батальон Кавказского гренадерского, батальон Кабардинского и батальон, составленный из драгун). В авангарде шли все казаки, подчиненные полковнику Денисову 9-му, и присоединившиеся к отряду два батальона 9-го егерского полка, под начальством маркиза Паулуччи.

Следуя в таком порядке к Ахалциху, главнокомандующий 11 ноября подошел к Сахиро и тотчас же приказал маркизу Паулуччи рекогносцировать крепостцу Ацквер (Ацхур), стоявшую на берегу р. Куры и считавшуюся ключом Ахалциха. В крепости оказалось весьма мало гарнизона, и потому Тормасов, не занимаясь побочными действиями, ринулся далее и 14 ноября подошел к Ахалциху.

Из Имеретин давно уже сообщили Шериф-паше о движении русских войск, и он приготовился к обороне. Земляной вал, с палисадом, составлял главную ограду Ахалциха, за которой было собрано до 10 000 человек. Шериф-паша заперся в крепости и решился не выходить в поле. Для обложения Ахалцихской крепости приказано было отряду генерал-майора Портнягина переправиться через р. Цалку и, следуя левым ее берегом, занять позицию при с. Марди; бригаде генерал-майора Титова стать на правом фланге главного корпуса, примыкая к р. Цалке, а второй бригаде, генерал-майора князя Орбелиани, – примыкая к той же реке, расположиться на левом фланге. Сообщение между этими двумя отрядами производилось по мосту, устроенному у деревни Суплиси.

Таким образом, 15 ноября Ахалцих был обложен с трех сторон, а четвертая оставлена для отряда генерала Симоновича[468], который, прибыв 16-го числа, расположился между отрядами Титова и князя Орбелиани.

Со вступлением наших войск в Ахалцихский пашалык жители пограничных селений добровольно покорились и оставались покойными, но жившие внутри пашалыка скрылись с семействами и имуществом в горы. Узнав об этом, Тормасов приказал милиции, состоявшей из грузин, мингрельцев и татар, числом до 3000 человек, рассеявшись по всему пашалыку, выводить в наши пределы христианские семейства. Бывшим в составе милиции князьям грузинским предоставлено право собирать христиан и отправлять их в Грузию, с тем что выведенные будут принадлежать им, как «собственные крестьяне тем, кто их достанет». Тем жителям, которые оставят пашалык добровольно и переселятся в Грузию, обещаны многие выгоды и пять лет льготы от налогов.

На рассвете 19-го числа была назначена атака возвышенности Кая-Паша, занятой неприятелем и командующей над крепостью. С этой целью отряду генерала Портнягина приказано было подойти к мосту и в 3 часа ночи произвести фальшивую атаку: «бить в барабан, кричать, и если будет неприятель, то и стрелять». Точно такую же фальшивую атаку должен был произвести и генерал-майор князь Орбелиани с драгунским батальоном и с частью милиции.

В это время из отряда генерала Титова майор Прибыловский с батальоном егерей должен был подойти к деревне Ивлити и, наступая со стороны реки, занять курган Кая-Пашу и выбить оттуда неприятеля. С появлением Прибыловского на кургане приказано было генералу Симоновичу отправить на тот же курган пять рот егерей. Все было исполнено в точности, и в 5 часов утра возвышенность Кая-Паша была занята нашими войсками. Турки заметили атаку только тогда, когда наши егеря бросились в штыки. Застигнутые врасплох, они были вытеснены весьма скоро и с большими потерями. На возвышении были тотчас же поставлены два трехфунтовых единорога, которые нельзя было иначе поднять на гору как разобранными и на руках; устроенное турками укрепление было приспособлено для действия против крепости.

Узнав об обложении Ахалциха, гарнизон Ахалкалак оставил крепость и отступил. Оставленный с небольшим отрядом у крепости Ацквер (Ацхур) полковник Печерский получил приказание потребовать сдачи города. Если гарнизон согласится сдаться, то обещать начальнику награду, а гарнизону полную свободу идти куда кто пожелает[469], но если гарнизон станет упорствовать и город будет взят силой оружия, то объявить, что весь гарнизон будет перевешан[470].

Между тем у Ахалциха, в ночь с 16 на 17 ноября, против каждой из четырех бригад было заложено по две батареи на возвышенностях, отстоявших от города не более как в 400 саженях. Неприятель хотя и пытался ночной вылазкой уничтожить наши работы по возведению батарей, но был прогнан картечью и штыками с большим уроном. В следующую ночь батареи были окончены и вооружены орудиями. Огонь их, поддерживаемый беспрерывно в течение трех дней, наносил значительный урон туркам; неприятельские орудия были сбиты, и в крепости произведено несколько пожаров. Принужденные добывать воду под нашими выстрелами, турки несли большие потери. Почти ежедневно они производили вылазки, но всякий раз терпели неудачу.

Блокада Ахалциха шла весьма успешно, но скоро оказался недостаток в продовольствии и отчасти в боевых припасах. Подвижной транспорт, следовавший к отряду, принужден был остановиться в 50 верстах и не мог двинуться далее за истощением волов. Тормасов приказал поднять его на вьюки и для этой цели собрать в Карталинии возможно большее число лошадей. «Поберегите, однако же, казахских и шамшадыльских татар, – писал главнокомандующий правителю Грузии[471], – ибо они усерднее служат государю, нежели грузины, которых я не просил с собой и которые, вместо пользы, делают мне только тягость, а о повиновении, которого в сей нации никогда не было видно, я уже и не говорю»[472].

Сбор лошадей, в особенности в Грузии, не изобиловавшей коневодством, не мог быть произведен скоро, и доставка провианта была весьма затруднительна. К этому надо прибавить, что 21 ноября в милиционных войсках появилась заразительная болезнь, по всем признакам – чума. Взятые в тот же день в плен турки объявили, что и в крепости появилась моровая язва. Хотя милиция была тотчас же отделена от остальных войск и приняты все меры предосторожности, но через два дня чума обнаружилась в Тифлисском и Саратовском полках.

Предпочитая сохранение здоровья войск и края покорению города, главнокомандующий признал необходимым, несмотря на приобретенные успехи, оставить предприятие и отступить от Ахалциха.

«Сколько ни превосходную имел я поверхность над неприятелем, – писал Тормасов, – владея всем пашалыком и видя из обстоятельств, что Ахалцих должен был скоро пасть, но, сообразив, что разъяренных воинов, когда они овладеют городом, ничто не удержит от прикосновения к жителям и их имуществу, так что зло сие, распространяясь в войсках, может причинить невозвратный вред и быть даже пагубным для всего здешнего края, предпочитая целость армии, высочайше мне вверенной, и благосостояние командуемого мной края, я признал полезнейшим удалиться от предстоящей явной опасности и, оставив на сей раз предприятие, невзирая на все приобретенные успехи, ускорить приближением войск к границам Грузии, со всей осторожностью, дабы при способствующей холодной погоде благовременно пресечь яд сей болезни»[473].

С этой целью 22 ноября Тормасов приказал открыть бомбардирование города, продолжавшееся беспрерывно в течение четырех дней. Город горел, дом паши также; главнокомандующий отправил парламентера, с требованием выдать царя Соломона и изгнать лезгинов из Ахалцихского пашалыка. Шериф-паша отвечал, что Соломон ушел в Эривань, а лезгины разбежались. На требование сдать город паша отвечал отказом, и тогда, 26 ноября, сняв орудия с батарей, войска отступили от Ахалциха. Неприятель преследовал отступающих, но неупорно и каждый раз был отбиваем с большой потерей.

На всем пути до самой Грузии были устроены строжайшие карантины, в которых приказано было выдержать всю милицию и 1500 семейств христиан, переселившихся в наши границы. За несколько дней до отступления Тормасов, в наказание за постоянные грабежи лезгинов и ахалцихских турок в наших пределах, разрешил милиции отогнать скот в свою собственность. Такого скота было пригнано за войсками до 50 000 голов. Ахалцихский пашалык был разорен, и Шериф-паша на довольно долгое время лишен возможности делать вторжения в Грузию.

Правда, что военные действия 1810 года не привели ни к какому конечному результату, но большим уже успехом можно было считать и то, что главнокомандующий с незначительными силами не допустил соединения турок с персиянами, разбил их по частям и имел возможность усмирить внутренние волнения, возникшие вследствие интриг Порты и тегеранского двора.

Глава 17

Происки тегеранского двора среди мусульманского населения края. Волнение в Кубинской провинции. Действия наших войск. Инструкция, данная полковнику Лисаневичу. Поведение ширванского хана. Письмо Тормасова Мустафа-хану. Усмирение волнений в Кубинской провинции. Появление грузинского царевича Левана в Осетии. Волнения осетин. Меры, принятые главнокомандующим к усмирению волнений и к поимке Левана. Экспедиция в Осетию и результаты ее. Бегство Левана в Имеретию. Князь Зураб Церетели и его поведение. Положение дел в Имеретии. Преобразование в управлении. Административное деление области. Положение дел в Абхазии. Письмо царя Соломона Тормасову и ответ на него

Совокупные усилия персиян и турок возбудить против России вновь присоединенные к ней провинции не остались напрасными. Приступая к открытию военных действий, персияне употребляли все средства к тому, чтобы отвлечь наше внимание к различным пунктам и тем ослабить те силы, которые назначались нами для отражения внешнего неприятеля. С этою целью персидское правительство на собственные средства поддерживало волнение в Имеретии, отправило беглого грузинского царевича Левана[474] в Осетию, для возмущения туземного населения, и, наконец, старалось уговорить жителей Дагестана делать вторжения в наши провинции, прилегающие к Каспийскому морю.

Полагаясь на обещания тегеранского двора и пользуясь тем, что большая часть русских войск была отвлечена действиями против персиян и турок, бывший хан Дербентский, Ших-Али, третий уже год живший в Дагестане, составил шайку разбойников и с ними производил беспокойства в Кубинской провинции. Тормасов поручил комендантам городов Баку, Кубы и Дербента объявить всем, что поймавший Ших-Али получит тысячу червонных, кто доставит его голову – 500 червонных, а те дагестанские владельцы, которые дадут ему у себя убежище, будут наказаны, как неприятели[475].

Вместе с тем главнокомандующий просил Мустафа-хана Ширванского уговорить Ших-Али покориться и приехать в главную квартиру, с полной уверенностью в своей безопасности. Но Мустафа-хан, показывая вид, что считает себя обиженным за то, что ему не дают никаких поручений, принялся за дело со свойственным ему двуличием. Он отправил в Кубу своего посланного, который объявлял народу, что прислан Мустафой для переговоров с Ших-Али о возвращении ему Кубинского ханства. Известие это произвело всеобщее волнение, пользуясь которым бывший хан, с толпой дагестанцев, и преимущественно акушинцев, ворвался в кубинское владение. С появлением его туземное население разделилось на две части: преданные нам беки перевезли свои семейства в Кубинскую крепость, под защиту русских войск, а преданные Ших-Али уговаривали народ идти встречать своего бывшего хана[476]. Многие жители оставили г. Кубу, и в короткое время вся область, кроме Будугской волости, приняла сторону Ших-Али.

Бывший наиб, родная сестра которого была замужем за Ших-Али, был сменен, и на его место предполагалось назначить Джехангир-хана, обещавшего поймать или убить виновника всех возмущений в Кубинской провинции. Отправляя Джехангир-хана в Кубу, Тормасов обещал назначить его ханом с теми же правами, которыми пользовались ханы: Шекинский, Ширванский и Карабагский[477]. Таким назначением думали убедить кубинцев, что Ших-Али никогда не будет их ханом, хотели дать им образ правления, к какому они привыкли, и, наконец, приобрести возможность содержать в Кубинской провинции меньшее число войск, так как, по предположению, новопоставленный хан будет всеми мерами противодействовать всякого рода беспорядкам и волнениям[478].

Довольно обширное кубинское владение защищалось в то время двумя батальонами Севастопольского полка, из которых один батальон составлял гарнизон крепости, а другой – охранял провинцию. Такого числа войск, очевидно, было недостаточно для поддержания спокойствия и изгнания мятежников; усилить же войска присылкой новых из Баку или Дербента было невозможно, так как там было всего по одному батальону среди населения сомнительной преданности.

Ввиду столь затруднительного положения, Тормасов приказал объявить народу, что Ших-Али ни в каком случае не будет возвращено ханство, но будет испрошено прощение, если он явится с покорностью. На последнее заявление бывший хан отвечал майору Писемскому, что желает, чтобы русские войска без пролития крови были выведены из г. Кубы. Ших-Али писал ему, что имеет право на такое требование, «поелику Куба принадлежит моим предкам и мне более тысячи лет, а вы в ней, третий день завладев, со страхом держитесь, и чтоб я еще не смел того сказать – это мне очень смешно. Подумай, много ли ты своим разумом и рассуждением принес пользы своему государю? Впрочем, я сие пишу единственно для того, чтобы не остаться впредь виновным против государя императора».

Возлагая большие надежды на ежедневно возраставшее число своих приверженцев и на помощь персиян, Ших-Али, в начале августа, подошел к г. Кубе и окружил ее. На помощь малочисленному гарнизону был отправлен из Баку плац-майор Левицкий, которому приказано, по прибытии в Кубу, принять общее начальство над войсками, оставить часть их в крепости, а с остальными выйти в поле, разбить мятежников и восстановить спокойствие в Кубинской провинции[479]. От Джафар-Кули-хана Шекинского Тормасов требовал, чтобы он отправил тысячу человек своей конницы через Хиналугскую гору, на соединение с нашим отрядом, в г. Кубу. Через эту гору было весьма трудно пройти нашим войскам, и Ших-Али, не ожидая с этой стороны нападения, мог быть атакован врасплох, разбит или захвачен в плен.

Двигаясь от Хидыр-Зиндского поста, Левицкий вскоре встретил толпу мятежников. На вопрос, что они за люди, получил в ответ, что про то знают их беки и Ших-Али. Толпа стала увеличиваться и скоро достигла до 300 человек. Заняв высоты, лежавшие на пути следования нашего отряда, приверженцы Ших-Али открыли огонь и хотя тотчас же были прогнаны, но, рассыпавшись в разные стороны, преследовали наш отряд до р. Гилгин, где Левицкий расположился на ночлег. Поутру 13 августа перед лагерем появилось до 2000 человек пехоты и конницы, занявших все высоты. По указанию бакинцев, бывших при отряде, Левицкий двинулся дорогой, лежавшей вправо от гор; неприятель напирал на отряд с правой стороны и заставлял его часто останавливаться, чтобы отразить нападение.

Подвигаясь далее, Левицкий встретил ров, за которым, по показанию начальника отряда, собралось до 3000 человек мятежников (тысяча пеших и две тысячи конных). Имея в своем распоряжении только 120 человек пехоты, 40 казаков и одно орудие и будучи окружен многочисленным неприятелем, Левицкий счел невозможным переправиться через ров и решился возвратиться в г. Баку. Отступление русского отряда было большим торжеством для кубинцев, преследовавших Левицкого с криками: «Да здравствует хан!» Таким образом, с Кубой было прервано всякое сообщение, и бакинский комендант, генерал Репин, просил главнокомандующего об отправлении в Кубу батальона егерей, батальона мушкетеров и половины казачьего полка. Хотя в г. Кубе и были сосредоточены оба батальона Севастопольского полка, достаточно сильные, чтобы отразить нападение неприятеля, но гарнизон этот имел продовольствия только на август месяц. Помощи же от ханов Шекинского и Ширванского ожидать было нечего: ни тот ни другой не оказывали никакого содействия.

Приписывая волнение в Кубе легкомыслию народа, Тормасов удивлялся малодушию начальников, запершихся в крепости с двумя батальонами, тогда как, по его словам, одного батальона было бы достаточно для защиты города, жители которого были обезоружены, а другой батальон мог действовать наступательно. Главнокомандующего более всего заботил недостаток продовольствия, и он обвинял в том генерала Репина, не принявшего мер к доставлению провианта из Баку или Дербента при самом начале волнений. Теперь же снабжение Кубинской крепости провиантом было делом крайне затруднительным, точно так же как и посылка войск, просимых генералом Репиным. Имея сам весьма мало войск, Тормасов не мог отделить их для усмирения Кубинской провинции. Необходимо припомнить, что в это время одна часть войск была направлена против царя Соломона и помогавших ему турок, другая находилась в Карталинии против ахалцихского паши, с которым соединилось до 8000 персидских войск, третья – в Памбаках, против полчищ Аббас-Мирзы, который, по известиям, находился в Эривани, и, наконец, четвертая, менее чем в два батальона, защищала Шекинскую, Елисаветпольскую и Шамшадыльскую провинции. Сам главнокомандующий имел в своем распоряжении только четыре батальона, с которыми и занимал центральную позицию, чтобы прикрыть с одной стороны Тифлис, а с другой – Казахи и двинуться туда, где будет более опасности.

Между тем волнение в Кубе усилилось настолько, что Тормасов, несмотря на малочисленность своих сил, принужден был приказать генерал-майору Небольсину отправить из Елисаветполя одну роту Троицкого мушкетерского полка, с тем чтобы она, следуя через г. Нуху и соединясь там с тысячью человек шекинской конницы, двинулась через Хиналугскую гору. В то же самое время находившемуся в Карабаге полковнику Тихановскому приказано взять две роты егерей с одним орудием и, следуя в Кубу, по дороге присоединить к себе по одной роте с орудием из Баку и Дербента. Пробившись в Кубу и оставив один батальон в составе гарнизона крепости, полковник Тихановский с остальными войсками должен был или схватить Ших-Али, или выгнать его из кубинских владений[480].

Выступив по назначению, Тихановский 18 сентября дошел до р. Сумгаит, а 20-го числа – до караван-сарая Догумли, близ горы Беш-Бармак, где получил уведомление от Джехангир-хана, командовавшего шекинской конницей, что, по выпавшему снегу, он скоро к нему присоединиться не может. Тихановский решился выждать прибытия шекинской конницы, но на рассвете 22 сентября, верстах в шести от нашего лагеря, была замечена неприятельская партия в 200 человек, расположившихся по высотам. Желая остановить наши войска, кубинцы несколько раз атаковали отряд Тихановского, но каждый раз были отбиваемы. Поддерживая в течение двух дней перестрелку с неприятелем, Тихановский выждал здесь прибытия к отряду полковника Лисаневича, назначенного начальником войск, действовавших против Ших-Али-хана.

Зная решительный характер Лисаневича, его мужество, опытность в военном деле, знание местных обстоятельств, языка и обычаев народа, Тормасов счел необходимым отправить Лисаневича в Кубинскую провинцию и поручить ему усмирение восстания.

«Обратите все свое стремление, – писал ему Тормасов, – первоначально на Ших-Али и его скопища, чтобы разбить оные, рассеять и выгнать из Кубинской провинции; особу же самого изменника и нарушителя общественного спокойствия Ших-Али приложите все тщание, чтобы или достать в наши руки, или убить, не имея против него ничего священного, а кто сие исполнит, тот получит в награждение тысячу червонцев и чин с жалованьем или имение в Кубе, смотря по состоянию человека. Бога ради, не жалейте ничего, чтобы сие исполнилось, для будущего спокойствия в том краю и для спасения рода человеческого.

Совершив же сие, не останавливаясь, приведете в устройство Кубинскую провинцию, щадя и милуя покорных, наказуя и истребляя ожесточенных мятежников. Наипаче же старайтесь переловить главных зачинщиков мятежа или погубить их вовсе, так как и имущество их, кроме принадлежащих им крестьян, если оные будут покорны, ибо они должны поступить в казну»[481].

Имея основательную причину подозревать, что Мустафа-хан Ширванский продолжает поддерживать свои сношения с Ших-Али-ханом, и зная, что Лисаневич лично знаком с Мустафой, главнокомандующий поручил ему разузнать о причинах неудовольствия Мустафы и передать ему письмо.

«Из содержания сего письма, – писал Тормасов, – которое прошу вас прочесть со всем вниманием, ваше превосходительство усмотрите, что пишу оное с прежними чувствованиями искреннего к вам благорасположения, которое душевно желал бы навсегда сохранить. Но прибавлю, однако же, со сродной мне откровенностью, что если кто из нас за добро платит злом и за сердечную откровенность – хитростями персидской политики, то пусть судит и наказует того сам Бог сердцеведец.

Если приближенные ваши, из коих я некоторых знаю, были причиной такой непонятной в вас перемены, то судите сами, добра ли они вам желают или зла? До сих пор вы, управляя ханством, высочайше вам вверенным, сообразно обязанностям верноподданного, наслаждались мирным счастием, пользовались всеми своими правами и преимуществами, были спокойны и имели счастие приобрести обильные щедроты и благоволение государя императора.

Вопрошаю притом вас дружелюбно: нарушен ли был когда-либо ваш покой со стороны российского правительства, которое всегда печется единственно о том, чтобы истинно верным людям устроять прочное счастие? Теперь же, когда злые ваши советники произвели в образе ваших мыслей перемену, скажите по совести, чувствуете ли вы себя спокойным и не ужасает ли вас будущее? Ибо я полагаю, что совесть есть наилучший судья и помощник ее, постельная подушка, всегда шепчет в ухо преступившему свои обязанности.

Если любимцы ваши, а в душе их вам враги, поселили в вас мысль, что я хотел иметь с вами свидание во вред для вас, и привели мужественный дух ваш к недоверчивости, то я не им, а вам удивляюсь, что в сем случае оказали малодушие, поверив пустым головам, кои, устраивая вам вред, основывают оный на каких-либо личных своих выгодах.

Если сии же самые бессовестные советники ваши внушили вам, что дружба моя и приязнь, изъявляемые мной во всех моих к вам письмах, есть действие какой хитрости и нечистосердечное излияние чувствований моего к вам благорасположения, то сие явно доказывает уже или какие-либо вредные их виды против вас самих, или что они куплены неприятелями России и вашими собственными.

Наконец, если некоторые из приверженцев Ших-Али, близкие к вам и мне известные, внушали вам мысль, неприметно его поддерживать или, наконец, воспользоваться разграблением Кубинской провинции, то последствия сего дела не могут быть благоприятны. Приведя теперь в окончанию военные дела с Персией и против туров, я обратил уже к Кубе важную часть войск. Ших-Али я рассею, накажу кубинцев и отыщу вину сего мятежа. Прибавлю еще и то, что, как верный слуга государя императора, для пользы службы не послаблю ни отцу, ни другу.

Все те разглашения, какие вашими посланными, по моему согласию, в Ших-Али были сделаны, в превратном, однако же, виде, мне в совершенстве известны, так как и то, что внушаемо было самим кубинцам… Знаю, что ваше превосходительство скажете, что враги стараются вас оклеветать предо мной, но я врагов ваших знаю, и явных и скрытных, о коих вы сами неизвестны. Доносы их на вас или совсем не принимаю, или с чрезвычайной разборчивостью и не иначе, как исследовав верными путями. Сношения ваши с изменником Селимом, зная вашу с ним дружбу и близкое родство, я всегда принимал со снисхождением, и хотя часто напоминал вам обязанности к его императорскому величеству, однако же, скажу правду, смотрел на то сквозь пальцы, и простил бы оные, если бы не имел причины сомневаться, что тут действует в сношениях не одно родство, а есть, может быть, другие замыслы.

На доведенные до сведения моего секретные советы ваши с некоторыми дагестанскими владельцами, на посольство ваше к султану Хусейну, в местечке Агаре, на посылаемых людей к изменнику Селиму и Ибрагим-хану, на советы через ваших доверенных людей, даваемые Ших-Али, на предложения, сделанные Сурхай-хану, мне известные, на донесения моих поверенных, кои повсюду у неприятелей России видят ваших посланцев, и самые перехваченные из Персии письма я равнодушно смотреть никак не мог, и имею неоспоримое право, победив неограниченную уверенность мою, на вас взять подозрение»[482].

Несмотря на то, главнокомандующий давал еще раз случай Мустафе оправдаться в возводимых на него обвинениях и, в доказательство верности хана, требовал, чтобы он обратил часть своих войск «на поражение Ших-Али, на поимку его или на всеконечное его истребление».

Человек весьма строгой жизни, но подозрительный, Мустафа легко поддавался чужому влиянию. При объяснениях с полковником Лисаневичем он клялся, что невинен и не только не имел никаких сношений с кубинцами, но предупредил полковника Тихановского о существовании волнения гораздо ранее, чем оно сделалось явным.

– Я считаю смешным, – говорил Мустафа, – обвинение меня в доброжелательстве врагу по крови, и, если бы кто сыскался поймать или убить Ших-Али, я от себя дал бы тому 10 000 червонных.

Ширванский хан уверял Лисаневича, что никаких сношений ни с казикумухским владельцем, ни с дагестанскими обществами он не имеет. Мустафа не скрывал, однако же, что брат его Измаил имел сношение с Селим-ханом, но теперь, говорил он, эти сношения пресечены и недовольный Измаил удалился в Кюру, чтобы оттуда пробраться в Персию. Мустафа клялся в своей верности и предоставил Лисаневичу взять ширванской конницы столько, сколько он пожелает. Лисаневич взял всего сто человек отборных и писал Тормасову, что Мустафа, сколько бы ни интриговал против нас, не может быть опасен. «За всем тем, по недоверчивости его характера, нужно, полагаю я, издали надзирать через верных людей обращение его поступков, обласкивая между тем, сколько можно более, дабы умягчить природное в нем упорство в недоверчивость».

Прибыв к отряду Тихановского и приняв начальство над войсками, Лисаневич, не заходя в г. Кубу, двинулся прямо против скопищ Ших-Али, находившихся в селении Эршели. Приверженцы бывшего хана защищались не долго, и Ших-Али, постепенно выбиваемый из занимаемых им укрепленных позиций, принужден был удалиться в Юхари-Баш, место, укрепленное самой природой, с воинственным населением, составлявшим лучшее кубинское войско, весьма преданное Ших-Али. Преследуя по пятам отступавших, Лисаневич ринулся к Юхари-Башу, но Ших-Али не выждал нападения и, переправившись через р. Самур, бежал в Табасарань, к зятю своему Абдула-беку.

Табасарань хотя и считалась в подданстве России, но подданство это было только номинальное. В действительности же страна эта была разделена между несколькими владельцами, друг от друга не зависевшими и несогласными между собой. Лисаневич двинулся по следам бежавшего и, переправившись через р. Самур, 25 октября подошел к селению Эрси, где заперлись приверженцы Ших-Али. Неприятель открыл огонь по приближавшемуся нашему отряду, но штыками был выбит из селения; Ших-Али бежал к акушенским лезгинам. Преследовать его в труднопроходимых горах и с малочисленным отрядом не было возможности, а потому Лисаневич, взяв присягу с табасаранцев, что они не дадут более убежища бежавшему хану, возвратился в г. Кубу[483].

С удалением Ших-Али волнения в большей части Кубинской провинции были прекращены, сообщение Кубы с Бакой восстановлено и проезд в Дербент обеспечен.

Назначение Джехангира ханом Кубинским было признано неудобным, так как, по донесению полковника Лисаневича, «беки и простой народ, из коих большая часть не сунни, а хан-шиэ, не хотят его иметь ханом, а поставить его против желания народа значило дать пищу для новых волнений»[484]. К тому же народ привык отчасти к русскому правлению и, находясь под его охраной, не имел нужды, сверх платимых податей, уделять еще и на содержание хана. Все эти соображения побудили Лисаневича для управления Кубинской провинциею учредить диван из трех беков, с жалованьем из местных доходов и под председательством старшего воинского начальника, которым на этот раз был оставлен полковник Тихановский.

Такими мерами Кубинская провинция была успокоена и Ших-Али должен был навсегда отказаться от мысли возвратить потерянное владение. Тегеранский двор не оказал ему никакого содействия и, заботясь о собственных интересах, оставил без поддержки и другого своего эмиссара, царевича Левана, отправленного в Осетию для поднятия туземного населения против России.

Народ, известный под именем грузинских осетин, составлял в то время население около 5000 семейств, занимавших четыре ущелья, отделенные друг от друга высокими горами. По именам рек, протекающих по этим ущельям, осетины назывались: арагвскими, ксанскими, лиахвскими и нарскими.

С давних времен осетины находились в подчинении грузинских царей, управлялись поставленными царем лицами, преимущественно из грузинских князей. Впоследствии некоторые князья успели сначала сделать эти назначения наследственными в своей фамилии, а потом, пользуясь различными обстоятельствами, обратили осетин в своих крестьян. Так, арагвские осетины, по присоединении Грузии к России, были признаны казенными, но в 1806 году, по ходатайству князя Цицианова, пожалованы в потомственное владение князьям Эрнстовым. Лиахвские осетины принадлежали частью царю, а частью князьям Мочабеловым; с присоединением Грузии царские поступили в казну, а прочие остались у своих владетелей. Нарские осетины считали себя независимыми и состояли в управлении избранных ими старшин. Живя в горах и занимаясь преимущественно грабежом, они не платили русскому правительству никакой подати.

Находившиеся же во власти помещиков, по свидетельству современника, «испытывали такие насилия и жестокости, каковые на Кавказе никогда не были известны». Владельцы продавали их детей, отнимали жен и лишали имущества. Осетины ненавидели своих помещиков и всегда готовы были действовать против русского правительства, так как, по их убеждению, оно отдало их в рабство грузинским князьям.

При подобном настроении умов не трудно было поднять осетин одним обещанием лучшего будущего. Осетины готовы были слушать и следовать за каждым, кто пообещает доставить им свободу. Таким лицом явился из Персии царевич Леван, сын грузинского царевича Юлона, находившегося в Санкт-Петербурге и просившего императора Александра о прощении сына и о доставлении его к нему в Петербург. Получив известие о появлении Левана в Осетии и имея повеление императора удовлетворить желанию отца, Тормасов отправил в Осетию протоиерея Картвелова, бывшего воспитателем царевича, с поручением уговорить Левана вернуться в Грузию. Царевич отвечал, что с тех пор, как его отец, мать и родственники признали над собой власть русского императора, он отказался от них и никогда не будет искать покровительства русского правительства. После такого ответа главнокомандующий приказал прекратить с Леваном всякие переговоры. «Оставьте его, – писал Тормасов правителю Грузии, – на произвол собственной его несчастной участи, и, не давая такой слабой лихорадочной голове чувствовать, что мы интересуемся им, постарайтесь довести его до такого состояния, чтобы он буйную свою голову или сам с повинной ко мне принес, или бы вовсе лишился оной. На это же можно сыскать способы и есть у вас деньги»[485].

В конце июля 1810 года осетины, подстрекаемые Леваном, напали на пограничное селение Цхинвал, ворвались в сады, но были прогнаны бывшею там ротой егерей, при содействии жителей и грузинской милиции. По получении известия о волнении, открывшемся в Осетии, правитель Грузии, генерал Ахвердов, прибыл в Цхинвал, чтобы успокоить встревоженных жителей. Не теряя времени, он тотчас же принял меры, чтобы при посредстве самих осетин, вообще жадных до золота, достать Левана в наши руки; но бдительность и осторожность

царевича были причиной неуспеха в этом отношении. Скрываясь в труднодоступных местах, Леван продолжал деятельно заниматься организацией восстания и, склонив на свою сторону большую часть осетин, стал производить с ними набеги на Карталинию, разорять жителей и угонять скот. Чтобы остановить подобные вторжения и обеспечить жителей, Тормасов отправил из Тифлиса в Цхинвал роту Кабардинского и роту 15-го егерского полков.

«Нужно окончить, – писал главнокомандующий, – те снисходительные меры, кои доселе были употребляемы против здешних обитателей. Восьмилетние опыты кротости только их разбаловали и доказали на опыте, что для азиятца, так же как и для горячей лошади, лучшее средство есть мундштук – он делает их послушными и кроткими.

Вот доказательство, как они нас обманывают, считая, что могут выплакать и выпросить себе прощение, в чем бы они ни были виноваты; эти осетины, которые клялись вам быть ревностными исполнителями вашего приказания и непременно поймать Левана, сами теперь сделались главнейшими мятежниками. Это не раз уже случалось со многими здесь начальниками. Итак, сила и страх, страх и сила справедливости одни только могут здесь действовать успешно, а милосердия здешний народ не чувствует и не понимает»[486].

С прибытием двух рот из Грузии был составлен наступательный отряд, который заставил Левана удалиться в горы к осетинам, принадлежавшим князьям Мочабеловым, и поселиться в крепостце Схлеби, в 25 верстах от Цхинвала. Здесь в ожидании прибытия, согласно обещанию дяди своего, царевича Александра, с персидскими или турецкими войсками, Леван волновал народ, рассылал прокламации и письма, в которых писал, что царевич Александр идет в Грузию с многочисленными войсками, и приглашал грузин с собою. Наученные опытом, грузины не верили этим обещаниям, но осетины, прельщенные Леваном, обещавшим от имени Баба-хана чрезвычайные награды, отправили семейства и имущество в труднодоступные места и собирались в разных пунктах большими толпами. Тормасов приказал правителю Грузии отправить в Осетию войска для разогнания приверженцев Левана, но генерал Ахвердов находил это неудобным.

«В нынешнее время, – писал он, – в горах, лесом покрытых, невозможно ничего сделать, ибо как Леван, так и сообщники его, осетины, на всякой горе и в ущельях будут находить безопасное укрывательство, и, делая в проходах засады, могут наносить нашим войскам вред, и я полагаю экспедицию при удобном осеннем времени, когда листья с деревьев опадут, нужно сделать, введя войска в два или три ущелья вдруг. А дабы ныне Левана из Осетии выжить, не угодно ли будет позволить еще послать к нему губ. секрет. Давида Абазадзе, находившегося при царевиче Юлоне, на сих днях из России прибывшего, которого Леван коротко знает и который ему много может сказать о жизни и желании его отца, с тем, чтобы или его уговорил оставить свои происки и явиться, или чтоб удалился из Осетии»[487].

Соглашаясь на посылку Абазадзе, главнокомандующий не ожидал от этого успеха и просил генерала Ахвердова «сделать сие посольство не так, как бы оное было от правительства, а в виде собственного усердия Давида Абазадзе к царевичу Левану, ибо непростительно было бы со стороны правительства прибегать к уважению такому мальчику».

«Если Абазадзе, – писал Тормасов в другом предписании генералу Ахвердову, – и при сей вторичной его посылке к мятежнику Левану не успеет преклонить его явиться ко мне с повинной головой, то, не теряя времени, предпишите полковнику Сталю, с достаточным отрядом войти во внутренность осетинских селений и силой достать его в наши руки или истребить вовсе какими бы то ни было средствами. Осетинские же селения, бунтовавшие и которые удерживают у себя и ныне Левана, буде они тотчас же его нам не выдадут, наказать примерно силой оружия»[488].

Поездка Абазадзе не увенчалась успехом; Леван отказался покориться и продолжал подговаривать осетин к поголовному восстанию. В конце сентября получено было сведение, что арагвские осетины, под предводительством своих старшин, собираются огромными толпами, с целью поддержать Левана и восстать против России. Для разогнания этой толпы и усмирения волнений был составлен, под начальством полковника Сталя, отряд из двух рот 9-го егерского, двух 15-го егерского и двух рот Кабардинского полков, двух эскадронов нижегородских драгун, нескольких казаков и грузинской милиции. Разделившись на две колонны, отряд должен был вступить в Осетию по двум ущельям: Ломоанасхевскому и Джавскому.

На рассвете 29 сентября правая колонна, под начальством полковника Сталя, подошла к селениям арагвских осетин, собравшихся здесь в числе до 2000 человек, для присяги Левану. Появление нашего отряда расстроило начатое дело, и осетины, успев отправить в горы только жен и детей, открыли по наступавшим сильный огонь. Они упорно защищали свои селения, расположенные на высоких крутизнах. Бой продолжался с семи часов утра до пяти вечера. Вытесненные отовсюду, осетины бежали по разным направлениям, и полковник Сталь, преследуя их, занял с боя селение Мармазети. Не легко достигались войсками столь быстрые результаты; им приходилось карабкаться по горам без дорог, то взбираться на крутые скалы, покрытые лесом и усыпанные мятежниками, то, наконец, спускаться в пропасти и пробираться по глубокому снегу. Привычные кавказские войска побеждали неприятеля, побеждали и природу и своим появлением наводили страх на осетин, считавших занятые ими позиции недоступными для значительных масс.

Другая колонна, под начальством Нижегородского драгунского полка майора Потлога 2-го, проходя Джавским ущельем, имела также повсюду успех и заняла селение Джавы. Главнокомандующий приказал, однако же, Сталю не очень вдаваться в горы и стараться только, чтобы осетины выдали ему Левана. На усиление отряда Сталя генерал Тормасов отправил князя Константина Багратиона, с его вооруженными крестьянами, мтиулетинцами и гудомакарцами[489]. Прибытие этих подкреплений дозволило полковнику Сталю перейти снова в наступление и заставить осетин рассеяться, а Левана бежать сначала в Тебийское, а потом в Нарское ущелье. Горы, покрытые глубоким снегом, не дозволяли преследовать царевича, и экспедиционный отряд, заняв селение Нары, принужден был остановиться[490].

Пройти Нарское ущелье не было возможности, и полковник Сталь, оставаясь некоторое время в самом центре Осетии, жег селения и уничтожал башни, служившие притоном и убежищем для хищников. Видя бесполезность борьбы и опасаясь еще больших разорений, осетины прислали к Сталю своих старшин с просьбой о помиловании. Из прибывших выбраны двенадцать человек наиболее почтенных, которые и отправлены были в Тифлис к главнокомандующему. Повесив, по азиатскому обычаю, сабли на шею, депутаты в таком виде прошли через весь город[491] и явились к Тормасову. Последний, приняв их ласково, простил осетин, приказал полковнику Сталю привести их вновь к присяге и взять обязательство, что поймают и выдадут Левана, если бы он появился среди их[492].

Между тем Леван, поселившись у нарских осетин, живших по северному склону Кавказских гор и по соседству с кабардинцами, не считал еще своего дела проигранным и надеялся поднять население против России. Зная, что нарские осетины ведут торг в Моздоке, Тормасов поручил генерал-майору Дель-поццо арестовать некоторых из них, а одного отправить обратно с требованием, чтобы выдали Левана, иначе все арестованные будут сосланы в Сибирь. Дельпоццо отправил посланного с письмом, в котором предлагал царевичу покориться и прибыть к нему.

– Да будет стыдно тебе и тому, кто писал это письмо, – отвечал Леван посланному.

Тогда главнокомандующий решился добыть Левана при помощи денег. Он объявил, что за поимку царевича выдаст 500 рублей награды, и поручил генералу Симоновичу приискать в Имеретин таких людей, которые, войдя в сношение с царевичем, предложили бы ему провести его в Ахалцих, и если он согласится, то навели бы его на засаду. Склонить Левана ехать в Ахалцих казалось возможным и легким, потому что он только перед тем получил письмо от Шериф-паши Ахалцихского.

«Теперь зима, – писал паша Левану, – в эти шесть месяцев ты весьма потрудился, и твое имя сделалось великим и в Турции, и в Иране: так и следует трудиться за свой дом, но как бы кто тебя не обманул, чтоб изменить своему дому, дяде (царевичу Александру) или своему имени. Если сочтешь за лучшее, возьми из того ущелья 10–12 лучших людей и пожалуй сюда; твой дядя также прибудет, царь (Соломон) тоже здесь. Эту зиму мы будем действовать отсюда, а весной мы тебя отправим с казной, войском и джабаханэ[493] в ту сторону, и сами также подступим. Мой совет и доклад таков. Если пожалуешь – твоя воля. Кто только вам верен, – осетин ли, черкес, – объявите мой поклон и мою готовность услужить им взаимно»[494].

Леван не послушал совета паши и остался среди осетин. Он приютился в доме нарского старшины, который писал главнокомандующему, что или убедит царевича добровольно явиться с покорностью, иди просто выдаст, если ему будет выдано 2000 рублей, а другим двум старшинам пенсия по смерть.

Нарские осетины были разделены на две партии, враждебные друг другу. Обе партии вели с нами переговоры о выдаче Левана. Тормасов отправил в Осетию подполковника Ениколопова, с тем чтобы он предложил старшинам сначала тысячу рублей и только при их упорстве согласился на требуемую сумму. Деньги должны были быть уплачены тогда, когда Леван будет находиться в наших руках[495].

Вместе с тем Ениколопову поручено было склонить нарских осетин вступить в подданство России, присягнуть всем народом на верность и сохранять ее ненарушимо. В случае согласия осетин предполагалось потребовать от каждого большего селения по одному аманату, из детей почетнейших старшин. Аманатов обещано содержать на свободе, в г. Гори, и через каждые два месяца дозволять заменять их другими. За все это нарским осетинам обещаны следующие преимущества: покровительство и защита России, свобода управляться по их обычаям и собственными старшинами, которые будут зависеть только от одного главнокомандующего или, при отсутствии его, от правителя Грузии. Сверх того, осетинам обещана свобода торговли с Грузиею, Кавказскою линией и вообще со всеми городами и землями, подвластными России[496].

Осетины уверяли Ениколопова, что они всегда были верны России и хищничеств не производили; что никогда не призывали к себе Левана; что прибытие его к ним крайне неприятно и тем более что он вошел в их монастырь, посвятил себя ему, и потому, по народному обычаю, они выдать его не могут. Старшины уверяли, что они сами уговаривали царевича помириться с русскими, но Леван просил две недели сроку и заявил, что после того или исполнит их просьбу, или уйдет к черкесам[497].

– Последнее намерение, – говорили старшины, – заставило нас отобрать от Левана оружие и лошадь, чтобы он не мог уйти.

По всему видно было, что осетины не желают выдать царевича, а хотят обмануть посланного, чтобы во время переговоров успеть снять хлеб с полей и быть готовыми к самозащите. С другой стороны, и сам Леван видел колебание осетинских старшин и, опасаясь быть выданным, пробрался в Имеретию, надеясь, при содействии враждебных нам имеретинских князей, проехать в Ахалцих, куда звал его Шериф-паша.

Царевич не ошибся в своих расчетах. Вражда, существовавшая в Имеретин между фамилиями князей Эрнстовых и Церетелевых, была причиной, что Леван не был пойман. Ходили слухи, и очень вероятные, что князь Зураб Церетели предупредил царевича и дал ему случай скрыться от преследований помощника рачинского пристава, князя Эрнстова[498]. В последнем Зураб видел своего врага из одного только опасения, чтобы не отдали в управление князя Антона Эрнстова весь Рачинский округ и осетин, отнятых имеретинским царем Соломоном I от князей Эрнстовых и отданных в управление князьям Церетели. При Соломоне II управление осетинами поручено было племяннику Зураба, князю Кайхосро, а теперь дядя присвоил их себе. Заботясь единственно о приращении собственного состояния, князь Зураб Церетели сообразовал с этим и свое поведение. Когда Соломон ограничил его алчность и отнял несколько имений, Зураб был против царя и склонялся на сторону России, надеясь возвыситься и усилить свой авторитет в Имеретин.

Не ожидая того, что в Имеретин будет введено русское правление, Церетели рассчитывал заступить место Соломона, но, когда надежды бывшего сахлтухуцеса не осуществились, он перешел в противный лагерь и стал нашим противником и тайным агитатором. Он уехал в свое имение как раз в то время, когда назначено было прочесть прокламацию главнокомандующего о свержении Соломона и о введении русского управления. Предвидя, что власть его уменьшится, доходы и подарки также, князь Зураб помышлял теперь о том, как бы восстановить царское правление и возвратить Соломона в Имеретию.

При всем желании князя Зураба скрыть свое поведение и принять на себя личину приверженности к России, нельзя было сомневаться в том, что он против нас. Поддерживая постоянно переписку с сыном своим Семеном, бежавшим вместе с Соломоном, князь Зураб Церетели удержал у себя в доме дворянина Гадобрелидзе, присланного от царя с возмутительными письмами, и потом, когда Симонович потребовал, чтобы посланный был задержан, он отправил его тайно к Соломону в Ахалцих.

«Неоспоримо то, – писал главнокомандующий генералу Симоновичу, – что сотрудник ваш носит личину и, может быть, питает в сердце вредные какие намерения, но, по мнению моему, еще не время приняться за него, не имея ясных доказательств, кои бы могли обличить его в неверности. Итак, необходимость заставляет, до времени, уважать его и ласкать. Старайтесь вести с ним обращение самое обязательное, оказывайте ему перед другими предпочтительное уважение, давайте вид, что вы все делаете с его согласия и выставляете его перед другими, как человека верного, усердного к России, и который действует согласно с вами, дабы сим средством поселить к нему недоверчивость других сильных в Имеретин фамилий и через то ослабить его партию»[499].

После бывших волнений в Имеретин образовались две партии: одна была предана Соломону, другая – царевичу Константину. Обе стороны враждовали друг с другом и страшились, чтобы противники не восторжествовали. Для примирения обеих партий и вообще для скорейшего усмирения волнений Тормасов признавал необходимым сделать коренные преобразования в управлении. Он просил объявить манифестом о присоединении Имеретии на вечные времена к России и об учреждении в ней русского правления по примеру Грузии.

Опыт предыдущих лет показал, что назначение имеретин в состав правления не оправдывало ожидаемой от того пользы, так как туземные князья и дворяне не принимали никакого участия в делах. Поэтому, при реорганизации управления, было решено не допускать имеретин в состав членов главного правления, но оставить за ними те должности, которые производились по выбору общества, как, например, мдиван-беков, помощников окружных начальников и проч. Мера эта была приведена в исполнение, не ожидая высочайшего разрешения, и вся Имеретия разделена на шесть округов: Кутаисский, Бакинский, Рачинский, Сачхерский, Чхерский и Багдадский. Все округа подчинены правителю и областному управлению, разделявшемуся на три экспедиции: исполнительную, казенную, суда и расправы. Каждый округ управлялся окружным начальником, из русских офицеров, и двумя его помощниками или заседателями, по выбору общества из имеретинских князей или дворян. Представителем последних были областной маршал и шесть депутатов из дворян, по одному от каждого округа.

Для выбора должностных лиц все князья и дворяне приглашены были приехать в Кутаис. Приглашение это, по свойственному азиятцам подозрению, принято было с большим недоверием. Предполагая, что их призывают для того, чтобы, в наказание за последние беспорядки, схватить и отправить в Сибирь, князья не ехали в столицу Имеретии. Днем сбора было назначено 12 января, но в этот день явилось только пять-шесть князей из самых храбрых. На вопрос Симоновича, отчего не едут остальные, прибывшие после долгого молчания и пожимания плеч отвечали, что, вероятно, из боязни быть «переловленными». Убедившись мало-помалу в несправедливости своих опасений, князья стали поодиночке приезжать в Кутаис. Надеясь, что и остальные приедут, Симонович отложил собрание до 16-го числа.

«В самом деле, – доносил он, – к тому времени явилось уже довольно много князей и дворян, хотя немалая часть из них остановилась в окрестностях Кутаиси, в лесу, и дожидалась, что будет с приехавшими; когда же увидели, что их не ловят, то по нескольку человек являлись, многие же вовсе не приехали.

Когда же привел я собравшихся в отведенный для выбора дом и, по приличном приветствии, рассказывал им образ выбирания, посредством шаров, с крайней недоверчивостью смотрели они на приготовленные на столе два ящика и шары, как бы полагали в них что-нибудь волшебное или для себя роковое, и, наконец, пошептав несколько времени между собой, объявили, что они имеют ко мне просьбу, которую напишут и завтра подадут, а после уже приступят к выбору»[500].

На следующий день собравшиеся действительно подали просьбу, в которой высказывали свою готовность подчиниться русскому правлению, и когда Симонович стал убеждать их приступить в выборам, то имеретины изъявили согласие, но просили только избавить их от роковых шаров. Симонович согласился, и должностные лица были избраны.

По окончании выборов получено было приказание Тормасова приготовить депутатов в отправлению в Петербург. Объявив повеление главнокомандующего, Симонович просил приступить тут же к выбору депутатов.

– А что будет с депутатами в Санкт-Петербурге, – спросили его князья, – если будущим летом в Имеретин опять сделается бунт?

– Бунтовать зависит от вашей воли, – отвечал Симонович, – но если вы не начнете, то мужикам не придет в голову о том подумать.

– А если царь придет к нам с турецкими войсками?

– Ни он, ни турки не осмелятся вступить в Имеретию, если вы не будете на их стороне.

Князья промолчали и приступили к выбору. Избранными были: митрополит Евтимий Генатели, князь Григорий Церетели, сын Зураба[501], князь Сехния Цулукидзе и Давид Микеладзе. Не противореча желанию большинства, выбранные приняли на себя звание депутатов; но когда им объявили, что должны отправиться сначала в Тифлис, а потом и в Россию, то они отказались ехать, под предлогом, что не ручаются за спокойствие в Имеретин. Заявление это имело свою долю справедливости, так как около этого времени среди туземного населения появились возмутительные письма бывшего царя.

Перед блокадою Ахалциха Соломон переехал в Эривань и поселился в форштадте этого города. В Ахалцихе он оставил князя Семена Церетели, сына Зураба, для поддержания переписки и сношений с Имеретиею. Это последнее обстоятельство и появившиеся вслед за тем письма заставляли Симоновича считать спокойствие в Имеретин весьма шатким до тех пор, пока «царь жив и будет находиться у наших неприятелей, персиян или турок». Разделяя это убеждение, Тормасов просил Симоновича приложить все усилия, «чтобы нам сбыть с рук злого врага и нарушителя спокойствия Имеретин»[502].

– Постарайтесь, – говорил главнокомандующий, – подкупить какого-нибудь отчаянного имеретинца, обещая ему большие деньги и награду. Что же ему должно будет сделать, то вашему превосходительству уже известно.

«Преданность имеретинцев к известному человеку, – отвечал на это Симонович, – соединенная как бы с набожным, в особе его благоговением, не позволяет надеяться, чтобы кто-либо из них мог покуситься на его жизнь, да я же несколько раз изведал то и на опыте; скорее, кажется, можно успеть в сем деле через татарина, турка или лезгина, но здесь народов сих вовсе нет, а нельзя ли приискать какого удальца из таковых разве в Грузии»[503].

Между тем письма Соломона оказывали вредное влияние на имеретин, и депутаты по-прежнему отказывались ехать в Россию. Тогда в Гелатском монастыре, особенно чтимом имеретинами, Симонович вторично привел к присяге знатнейших лиц и объявил прокламацию главнокомандующего о прощении тех, которые оставят Соломона и вернутся в Имеретию. При вторичной присяге князья успели внушить народу, чтобы он просил отменить отправление депутатов в Санкт-Петербург.

– Отчего же вы прежде сами избрали депутатов, а теперь не хотите посылать их? – спросил Симонович у собравшейся перед ним толпы.

В ответ на это общество молча подало просьбу, в которой ссылалось на бедствия, постигшие Имеретию. Неурожай прошлого года, ранние морозы осенью и, наконец, волнение народа, при усмирении которого было уничтожено и потоптано много хлеба, вызвали такой голод, какого не помнят старожилы.

Полумертвых от голода детей отцы уступали навсегда тому, кто брался прокормить их; нищих было невероятное множество. От бывшего глубокого снега большая часть скота, весь год питающегося в поле, пала, так что в перевозке провианта и продовольствовании войск мясом встречались непреоборимые препятствия[504]. Сбор податей был невозможен, и Тормасов принужден был отложить их до августа 1811 года.

Бедствие, постигшее Имеретию, было в глазах недовольных достаточным поводом для отмены отправления депутатов, и князь Зураб Церетели просил главнокомандующего отложить эту меру до сентября, пока окончательно не установится спокойствие в Имеретин. Тормасов отвечал, что в его распоряжении достаточно войск, чтобы усмирить бунтующихся[505], и поручил Симоновичу настаивать на отправлении депутатов и в числе их прислать непременно князя Григория Церетели, сына князя Зураба. «Сие для нас нужно потому, – писал он, – что сей двуличный человек, коего истинное расположение искусно в нем скрыто и который имеет сильное в Имеретин влияние, когда сын его будет находиться в С.-Петербурге, не отважится явно ни на какое предприятие».

Главнокомандующий уговаривал Зураба не упорствовать в отправлении сына и помнить, что другой его сын, Семен, находится в числе сообщников бежавшего царя; что двоюродный брат его, князь Кайхосро Церетели, находится там же и что, наконец, император, не видя в числе депутатов ни самого Зураба, ни одного из его сыновей, будет иметь основание заключить о неискренности и малом усердии его к общим пользам Имеретин и России. Внушения эти не подействовали на Зураба, и он по-прежнему оставался противником отправления депутатов.

«Ни оказываемое к нему уважение, – писал Симонович, – ни ласки и обещаемые награды не могут возбудить в нем искреннего к нам расположения, и он весьма тщательно продолжает корреспонденцию с царем и ахалцихской своей родней, которую, если бы хотел (разве только кроме Кайхосро Церетели), давно бы всю мог вызвать»[506].

Не предвидя со стороны князя Зураба не только содействия, а, напротив того, одно сопротивление всем мерам, предпринимаемым нашим правительством, Симонович просил главнокомандующего, под предлогом совещания по делам Имеретин, вызвать Церетели в Тифлис и оставить там на некоторое время. Тормасов готов был исполнить эту последнюю просьбу, как вдруг Зураб сам изъявил желание отправиться в столицу Грузии, для свидания с главнокомандующим. Вслед за тем и депутаты также отправились в Тифлис.

Столь быстрая перемена в поведении наиболее влиятельных лиц возбуждала некоторое подозрение и заставляла быть чутким ко всему происходившему в Имеретин. Оставив при себе как Зураба Церетели, так и прибывших депутатов, Тормасов просил Симоновича зорко следить за всеми оставшимися родственниками и приверженцами бывшего сахлтухуцеса, потому что, по словам главнокомандующего, «может быть, в предмете самого старца есть то, чтобы, если в Имеретин, подобно прошлому году, что-либо произойдет, то, умыв руки свои, подобно Каиафе, сказать: я был на службе государя императора в отлучке из Имеретин и неповинен в грехе имеретинцев»[507].

Подозрения главнокомандующего были вполне основательны, и скоро открылось, что имеретины ожидали ответа от своих посланных в Константинополь с просьбой о присылке вспомогательных турецких войск[508] и с обещанием предать себя в полное покровительство султана. Принятые благосклонно, имеретины были обнадежены, что Порта непременно окажет им помощь и примет под свое покровительство. Посланным было объявлено, что турецкие войска ринутся по двум направлениям: из Батума на Поти и из Ахалциха в Имеретию.

Покорение турецких крепостей, Поти и Анапы, доставило нам господство на всем северо-восточном прибрежье Черного моря. Господство это, крайне невыгодное для Порты, заставляло ее употреблять все меры к тому, чтобы возвратить потерянные владения. Надеясь на содействие туземного населения, турецкое правительство деятельно готовилось к открытию военных действий и сосредоточивало войска в Трапезонде, Батуме, Ахалцихе и Карсе. Турки искали союза у дагестанцев и уговаривали владетеля Гурии уступить им лежавшие на пути к Поти две крепости: Балейту и Гуриамту. Мамия не только отказал, но в августе представил генералу Симоновичу полученный им с нарочным султанский фирман на имя Хазнадар-оглу и письмо от последнего.

«По получении нашего повеления, – писал султан Хазнадару, – имеете ведать, что, подвинутые гневом, мы намерены послать, при Божией помощи и милости нашего святого пророка, морем и сухим путем войска против врагов нашего закона – московских войск, вынуть их жилы и выручишь завладенные ими земли наши. Ныне хотя Гуриели принужден был покориться московским войскам через большие драки, но сила их в тех местах не более сил войск в России находящихся, и они надеются на помощь грузинского народа, который известно, что прежде сего был к высочайшему двору покорен и как подданный, а русские из многих своих ухищрений привели их под свое покровительство и считают Грузию своей… Для выручения турецких земель должен ты идти с разъяренным сердцем и вытеснить их; в таком случае грузинский народ, по-прежнему, будет нам покорен и русским неприятель; в противном же случае будет наказан. Ты же, капучи-баши, имеешь по получении сего нашего фирмана писать письма к первостатейным особам в Грузии и послать людей, чтоб они от русских отказались и были бы к нам, по-прежнему, покорны».

Получив такое приказание, Сулейман-Хазнадар-оглу отправил прокламацию владетелю Гурии, его родственникам, духовенству, народу и всем имеющим голос.

«Против врагов нашей религии, московских гяуров, – писал он, – морем и сушей предназначено принять поход, а потому сановники высокой державы в настоящем священном году со всех сторон, засучив рукава возможности, с громадною армией двинутся против названных гяуров, и с целью истребления и уничтожения их и отторжения крепостей, владений и земель мусульманских, покоренных ими, выказывают стремление.

Теперь, во внимание к тому, что жители Грузии с давнего времени считаются зависящими от высокой державы почти в качестве ее подданных, и во внимание к тому, что (те гяуры) насмехаются над вашими эмирами, завладели вашими владениями и причинили унижение вашим фамилиям, в настоящее радостное время, по высочайшему повелению шехин-шаха (султана), отовсюду предпринимается движение против них: на Тифлис пойдет эрзерумский вали и сераскир восточной части, счастливейший Эминь-паша; через Ахалцих идет начальник чалдырский, счастливейший Мамед-Шериф-паша, с значительной армией; от моря мы, сераскир прибрежья Черного моря, управляющий прибрежными санджаками Черного моря, с множеством приготовлений и походных потребностей и большой армией, выступим из Трепизонда и, по милости Аллаха, в близкое время прибудем на Батумское поле и оттуда двинемся на истребление русских гяуров в Поти и для очищения от них тех местностей».

Со своей стороны Мехмед-Эминь Эрзерумский уведомил князя Мамию Гуриеля, что весной, когда Хазнадар и Шериф-паша с 80 000 человек двинутся против России, он придет к ним на помощь с 10 000 человек. Турки надеялись поднять всю Имеретию, овладеть Гурией и осадить крепость Поти. Последняя была в неудовлетворительном состоянии: два бастиона ее были повреждены, и хотя исправление их было начато еще в 1810 году, но за недостатком рабочих подвигалось весьма медленно. Вместо 36 орудий, полагавшихся на вооружении, в Поти было только 8 турецких орудий, да и те требовали исправления; лафетов, годных для стрельбы, было только три, а боевых припасов весьма ограниченное число. Находившиеся в Поти пять рот Белевского полка были переполнены больными, и случалось, что здоровых не хватало для смены караулов. Несмотря на то, полк занимался рубкой леса вокруг крепости, починкой ее брустверов, развозкой и переноской провианта. Для исправления работ в крепости было вытребовано, с большими затруднениями, до 100 человек рабочих из Мингрелии, которые, с наступлением зимы, были распущены, потому что «по наготе своей не могли работать», а по неимению съестных припасов принуждены были отправиться за ними домой.

Укрепление Редут-Кале, расположенное на песчаном берегу моря, не имело вовсе рва и состояло из небольшого вала, перейти через который не составляло никакого труда. Казармы и офицерские строения пришли в совершенную негодность; соляной магазин – также, и ожидаемую из Крыма соль пришлось отправить в Поти. Для защиты Редут-Кале необходимо было не менее двух рот, и так как взять их было неоткуда, то Симонович считал лучшим уничтожить это укрепление, а взамен его построить таковое за р. Циви, на что и получил разрешение главнокомандующего. Вообще, все крепости, находившиеся на берегу Черного моря, требовали самостоятельной обороны, а между тем число наших войск было весьма мало для того пространства, которое приходилось оборонять, среди населения, мало нам преданного, и местности, чрезвычайно неудобной для обороны. Чтобы сколько-нибудь облегчить свое положение, Тормасов старался обласкать преданного нам абхазского владельца Сефер-Али-бея и содействовать прочнейшему утверждению его в Абхазии.

Положение его в это время было еще очень шатко. Хотя в начале 1810 года Сефер-Али-бей, названный при святом крещении Георгием, и был принят в подданство России со всем его владением, но подданство это было лишь номинальное, так как в Абхазии существовала борьба партий и партия Арслан-бея была едва ли не сильнейшей.

Сефер-Али-бей принужден был удалиться из Абхазии сначала в Мингрелию, а потом в Кутаис, где и получил уведомление от главнокомандующего о пожаловании ему высочайшей грамоты с инвеститурой, ордена Св. Анны 1-го класса и пенсиона по 2500 рублей в год. Симонович советовал Сеферу немедленно отправиться в Абхазию, чтобы с должной церемонией принять там знаки, пожалованные императором, но, доносил Симонович, «он мне объяснил, что весьма для него опасно принять оные в теперешнее время, когда соперник, брат его, владеет Сухумом и, следовательно, почти всей Абхазией, и что он, услышав об утверждении его владельцем, будучи сам утвержден от Порты, непременно нападет на него с турецкими войсками, разорит и выгонит из Абхазии»[509]. Сефер-Али-бей просил отложить церемонию принятия регалий до тех пор, когда русские войска овладеют Сухумом.

Последнее обстоятельство состоялось 9 июля 1810 года. В этот день, в три часа пополудни, эскадра, под начальством капитан-лейтенанта Додта, подошла к Сухуму и открыла огонь со всех судов. К вечеру большая часть амбразур была разрушена, почти все лафеты подбиты, и турки отвечали редкими выстрелами. Всю ночь флотилия поддерживала огонь, и наутро неприятельских войск на стенах крепости уже не было видно; стоявшие на рейде суда были потоплены, дома горели и разрушались.

Капитан-лейтенант Додт приказал свезти десант, и в 11 часов утра русские войска вступили в крепость, в которой найдено 60 орудий. Сухум был занят двумя ротами 4-го морского полка, к которым впоследствии была присоединена рота Белевского полка. Жившие в окрестности Сухума абхазцы приходили во множестве с покорностью; два брата Сефер-бея, Батал и Хасан-бей, прибыли со всем своим родством и изъявили покорность России. Арслан-бей бежал в горы, а Сефер-бей, прибыв в Сухум в сопровождении 100 человек пехоты, принял с особой церемониею высочайшую грамоту и знаки инвеституры и вступил в управление Абхазией, под именем Георгия Шервашидзе.

Признавшие его власть абхазцы недолго оставались покойными. Привыкшие к своеволию, они подчинялись тому, кто имел больше денег, и скоро перешли на сторону соперника Георгия, его брата Арслан-бея. Последний, захватив после смерти отца большую часть его богатства, мог дарить вещи и деньги необходимым ему людям и потому имел много преданных. С ними он делал постоянные набеги в Абхазию, грабил и разорял жителей, преданных России и Георгию Шервашидзе.

Беспорядки в стране продолжались и затрудняли положение главнокомандующего. Он должен был ожидать вторжения турок, а между тем на содействие в боевом отношении туземного населения рассчитывать было нечего, и весьма трудно было решить, кому оно было более предано: нам или туркам? В Мингрелии существовала борьба партий, преследовавших различные цели и парализовавших боевые силы страны; если одна партия сохраняла преданность России, то другая готова была присоединиться к нашим противникам.

Князь Мамия Гуриель был предан России, но народ, по старинным связям и соседству, был привержен к туркам и готов при первом случае присоединиться к ним. В Имеретин также трудно было рассчитывать на содействие простого населения, тем более что бывший царь Соломон снова явился в Ахалцихе. Здесь он решился ожидать прибытия турецких войск, с которыми и намерен был вступить в Имеретию. Ожидания его оказались, однако же, напрасными. Турки не считали себя достаточно сильными, чтобы открыть наступательные действия, и оставались неподвижными. Заразительная болезнь, распространившая по всему Ахалцихскому пашалыку, разрушила все намерения турок, и в их войсках открылись побеги в больших размерах.

Видя, что на иноземную помощь рассчитывать нечего, Соломон решился войти в сношение с Тормасовым. Он отправил ему письмо, в котором высказывал то печальное положение, в котором находится, и просил о возвращении ему собственных его вещей и вещей его приближенных.

«Сожалею искренно, – отвечал главнокомандующий, – о неприятностях, вами претерпеваемых и вас преследующих, но нимало не считаю себя причиной оных. Ваше высочество ясно теперь видите, что, конечно, судьбам Всевышнего угодно было, чрез происшедшее с вами, научить вас, что власти земных владык, свыше над нами предназначенных, должно покоряться и иметь полную доверенность к неограниченной их благости. Кто же тут виной, если вы, не дождавшись счастливой участи, вас ожидавшей, были увлечены советами ваших приближенных в море бедствий, в коем нет вам другого спасения, как только прибежище к собственному вашему рассудку. Заметьте притом, ваше высочество, что Божья правосудная десница отяготела и над теми, кои, совратив вас с пути истины, сделали вам сие зло, ибо теперешняя их участь вам довольно известна.

Впрочем, всеблагий Творец каждое человеческое существо наделил небесным даром, святой надеждой на неотступное земных владык к бедствующим милосердие, представляющее в них часть самого божества, следственно путь к истинному благополучию отверст во всякое время каждому человеку, если только он шаги свои будет направлять к побуждениям чистосердечного раскаяния и советам здравого рассудка. Тогда, наверное, он достигнет своей цели, т. е. к сладостному утешению в испытанных горестях и мирному пристанищу»[510].

Получив это письмо, Соломон готов был последовать совету главнокомандующего и отправил к нему нового посланного с заявлением полного раскаяния и уведомлением, что Шериф-паша Ахалцихский имеет желание вступить со всем своим владением в подданство России. Тормасов командировал в Ахалцих подполковника Болецова, с поручением показать условия, на которых паша может вступить в подданство и какие представляются ему выгоды. Вместе с тем Болецов должен был убедить Соломона явиться с покорностью к главнокомандующему[511].

«Раскаяние, – отвечал ему главнокомандующий, – было всегда неразлучной подругой спокойствия; обе вместе непременно доведут вас в отверстый для них храм верной их родственницы – безмятежного счастия. Итак, если вы желаете себе добра, то последуйте гласу здравого вашего рассудка и самой истины, примите безотлагательно в спутники ваши сих двух приятельниц, и тогда самое благоденствие ваше будет с вами неразлучно. Если же притом вы к храму счастия, по имеющейся же у вас надежде, приведете еще и любимую сестру счастия – усердие, увенчанное успехом в вашем намерении, то услуга, которую вы окажете сему щедрому божеству, привлечет к вам сугубые неожиданные милости»[512].

С этим письмом был отправлен к Соломону архимандрит Венедикт, через которого шли все переговоры и переписка с бывшим царем. «Священная особа, – писал при этом главнокомандующий, – вам доброжелательная, от коей вы получите сей залог всегдашнего расположения моего к вашим пользам, словесно вас уверит в откровенных моих чувствованиях и настоящих мыслях. Прошу ваше высочество поверить его словам, ибо оные сопряжены с моей честью».

Тормасов просил Венедикта «обратить сию погибшую особу на путь правый» и склонить его к безотлагательному прибытию в Грузию. Главнокомандующий обещал принять его со всеми почестями и ручался, что если бы Соломон не пожелал иметь у себя почетного караула, то в окружности того дома, который он будет занимать, не будет ни одного солдата.

Подстрекаемый лицами, недоброжелательными России, и малодушный по характеру Соломон не поверил обещаниям Тормасова и предпочел остаться на чужбине.

Глава 18

Приготовления Персии и Турции к открытию военных действий. Состояние Кавказской линии. Положение поселенных казаков и предположение о преобразовании их административного устройства. Меновая торговля как средство к сближению с горцами. Положение Закавказья в начале 1811 года. Увольнение Тормасова от управления краем. Внутренние преобразования

В конце 1810 года Персия и Турция, по настоянию Англии, заключили между собой союзно-наступательный трактат против России, и тогда же Порта отправила к Баба-хану своего визиря-азима (великого визиря), который в начале 1811 года проехал через Тавриз в Тегеран с большой суммой денег.

Баба-хан принял посланного с большим почетом, обещал точно исполнить данные обязательства и приступил к значительным военным приготовлениям. В Персии заготовлялся провиант, увеличивалась численность артиллерии и формировались регулярные войска, известные под именем сарбазов. Англия щедрой рукой сыпала деньги для того только, чтобы поддержать в Тегеране неприязнь к России. В 1810 году она доставила в Персию 20 000 ружей, а теперь заменила своего агента полномочным министром, в свите которого было отправлено много инженерных и артиллерийских офицеров, предназначенных для обучения персиян литью орудий, исправлению крепостей и постройке новых. По предложению прибывших офицеров, в Персии уменьшено было число кавалерии и, взамен того, приступлено к увеличению числа пехоты и к формированию новых полков.

«Все сие, – доносил Тормасов, – ежели при начале не будет решительным ударом ниспровергнуто, может сих соседей Грузии, при столь деятельной помощи постороннего влияния, сделать, наконец, опасными. Доныне персидские напряжения противу нас состоят в действии многочисленными дикими народами, Грузию окружающими, коих правительство персидское с помощью английского золота возбуждает к возмущениям и набегам, а войска его императорского величества принуждает быть везде в оборонительном положении. Отнять же у Персии способ воевать чужими руками есть, по мнению моему, единый тот, чтобы нанести внутри государства сильный удар, после чего хищные соседи Грузии могут нами самими употреблены быть орудием против Персии; но для сей операции надобно в здешний край ввести еще дивизию войск, которая бы заняла кордонную стражу Кавказской линии и привела в устройство разных горских народов, обитающих в горах Кавказских; а войска 19-й дивизии, ныне линию занимающие, как уже приобыкшие к здешнему климату, и войска 20-й дивизии, находящиеся здесь, могут войти двумя колоннами в самое сердце Персии и в одну кампанию окончить все дела здешнего края, занять нужные границы, усмирить всех хищных народов, удалить навсегда от Персии всех иностранных совещателей и, сделав с персиянами союз, заставить их просвещаться под нашими наставлениями, не принимая влияния других держав»[513].

Персияне сами чувствовали, что рано или поздно Россия будет иметь на них влияние гораздо большее, чем все остальные европейские державы. Истинно государственные люди сознавали всю пользу от союза с Россией. Они знали, что льстивые обещания тогдашних союзников Персии не могли быть надежны, что Франция весьма отдалена, что Англия хотя и утвердилась в Бендер-Бушире на берегу Персидского залива, но непрочно; что Порта Оттоманская, по различию религии, всегда была и будет врагом Персии, и хотя через постороннее влияние обе державы доведены до союза, но союз этот не может быть продолжителен. Вот почему тегеранский двор, приготовляясь к открытию военных действий, в то же самое время старался убедить Тормасова в своем миролюбивом расположении.

Мирза Безюрк отправил письмо армянскому патриарху Ефрему, прося его узнать о причине, почему русские не желают заключить перемирия, тогда как Персия искренно того желает.

Тормасов объяснил Ефрему все подробности переговоров и, имея достоверные сведения о приготовлениях персиян к открытию военных действий, сообщил, как бы в виде секрета, что по его ходатайству в скором времени будет прислано 50 000 войск для окончательного решения дел с Персией[514].

Сообщение это произвело на тегеранский двор впечатление, противоположное тому, какое ожидал главнокомандующий. Тормасов надеялся своим заявлением побудить персиян к скорейшему заключению мира, так сказать, постращать их, но на деле вышло совершенно противное. Тегеранский двор вывел заключение, что русское правительство не идет на мирные соглашения, потому что желает сделать новые территориальные приобретения. Баба-хан решился энергически противиться таким притязаниям России и спешил открытием военных действий.

Находившимся вблизи нашей границы персидским отрядам приказано открыть наступательные действия, состоявшие в том, что, собравшись в разных пунктах, по нескольку сот человек, персияне врывались в наши пределы, нападали на первые встречные селения, жгли дома, поля, уводили беззащитных людей, скот и затем быстро уходили в свои пределы. Высылаемые против них наши войска обыкновенно приходили на место грабежа в то время, когда персиян уже не было. Нашей пехоте трудно было угоняться за конными хищниками, и, следовательно, прекратить подобные набеги и грабежи можно было только при содействии местного населения и правителей мусульманских провинций. На содействие последних не только нельзя было рассчитывать, но главнокомандующий должен был считать выгодным для себя то, что они оставались покойными и безучастными к тем постоянным внушениям, которые получали из Персии и Турции.

Обе державы отправили в Дагестан, в Закубанье и в мусульманские провинции своих агентов с возмутительными фирманами. Один из таких турецких посланных был задержан Джафар-Кули-ханом Шекинским, арестован, и бывшие при нем 32 пакета представлены главнокомандующему. Из всех фирманов, найденных в этих пакетах, видно было, что Порта употребляла чрезвычайные усилия к тому, чтобы с открытием военных действий поднять все мусульманское население края, как подвластное России, так и многочисленные горские племена, жившие по соседству с Кавказскою линией. Все правоверные во имя веры призывались к восстанию против неверных и к совокупному действию против России.

Кабардинское духовенство прежде других откликнулось на такое приглашение и приняло деятельное участие в волнении народа. Муллы собирались для совещаний, на которых прежде всего постановляли прекратить всякие ссоры, споры, обиды и дружно соединиться против общего врага мусульман. Стремясь к объединению горских племен, муллы являлись опасными для нас проповедниками и, по доходившим сведениям, достигали своей цели. Разнообразные племена закубанцев были близки к соединению и производили весьма частые набеги в Ставропольский и Александровский уезды. Для наказания их генерал Булгаков ходил с отрядом на р. Белую (Шавкучу), разорял их селения, брал штурмом завалы, проникал в такие места, которые горцы считали недоступными[515]; но все эти экспедиции не приводили ни к какому конечному результату. Отправив, с приближением наших отрядов, свои семейства и имущество в горы, закубанцы скоро устраивали свои незатейливые хижины на новых местах или возвращались на старые и хищничали по-прежнему.

За неимением достаточного числа войск, местное начальство принуждено было сделать распоряжение, чтобы жители не ходили поодиночке в лесу, остерегались в ночное время оставаться в поле; чтобы учредили между собой караульную очередь и дозорный обход и имели при себе оружие, для отражения внезапного нападения неприятеля. С этой целью всем чиновникам были розданы ружья. Для защиты селений от хищников приказано окопать их рвом, обнести валом и составить из жителей команду, которую и подчинить офицерам. Тем жителям, которые не имели ружей, в случае тревоги приказано выходить с косами на сборные пункты, избираемые преимущественно в церковной ограде, как наиболее удобной для обороны. Впереди станиц выставлялись бекеты, а у входов – часовые на целые сутки; пушечный выстрел был сигналом тревоги и просьбой о помощи у соседних отрядов войск.

Постоянное тревожное состояние, в котором находились жители, с течением времени делало их отчасти равнодушными к опасностям, и находившиеся на постах казаки часто занимали их в половинном числе, по ночам спали и не слыхали, как хищники проходили мимо них не более как в 20 шагах. Часто путеводителями горцев в их набегах были армяне, имевшие тесную связь с черкесами. Они сообщали горцам число наших войск, стоявших на границе, указывали места, удобные для переправы хищников, и, служа им проводниками, получали за это часть добычи[516].

«Довольно известно по всей линии, – писал впоследствии Дюк де Ришелье, – сколь вредны для нас торговые промыслы армян с горскими народами. Сии бесчеловечные, не чувствуя благодеяний Российской державы, принявшей их под свое покровительство, жертвуют долгом чести и благодарности для своего корыстолюбия. Ненавистный торг пленными российскими подданными единственно через них производится: нужно спросить только тех, которых несчастие привело в их руки, чтобы удостовериться, что жестокие поступки их с сими несчастными превосходят все меры. Сами черкесы гораздо лучше обращаются со своими пленными, нежели армяне. Кроме того, они доставляют закубанским народам, нам неприязненным, разные товары, даже серу, порох, свинец, и, что всего ужаснее, служат им проводниками при нападениях на границы наши, показывая дороги, которые им известны, потому что они, живя с нами, имеют случай обо всем подробно осведомиться. Такие поступки тем отвратительнее, что нахичеванские армяне, называющиеся российскими подданными и облагодетельствованные Россией, суть по большей части главнейшими орудиями несчастий, случающихся на линии»[517].

Эти несчастия, тяжело отзываясь на населении, не могли быть оставлены без внимания, и начальство пришло к убеждению в необходимости подвинуться вперед и, заняв часть территории горцев, сократить линию обороны, занимавшую в то время более 700 верст протяжения.

На этом основании было предположено учредить посты: один на р. Сунже, при селении Казах-Кичу, другой – в 35 верстах от селения Назран, и третий – еще ниже по р. Сунже. Таким образом, явилась бы новая линия впереди р. Терека, но для защиты ее необходимо было не менее трех батальонов пехоты, а этого числа войск взять было неоткуда, хотя никто не отрицал, что завладеть всей р. Сунжей до самого впадения ее в р. Терек было бы весьма полезно для нас. Тогда отошло бы в наши пределы значительное пространство земли, покрытой лесом, служившим постоянно местом сбора для хищников.

Увеличение на линии русского поселения, конечно, лучше всего удовлетворило бы этой последней цели, и наше правительство начиная с 1800 года принимало меры к водворению на Кавказской линии поселенцев из внутренних губерний России. Переселение это шло, однако же, весьма медленно, а охотников находилось весьма мало. Так, в 1800 году прибыла в селение Безопасное Ставропольского уезда только одна семья, в которой было две души мужеского пола. Затем, число поселенцев постепенно увеличивалось, и в 1811 году на Кавказской линии было поселено из великорусских губерний 1631 семья, в числе которых насчитывалось 4901 человек мужеского пола[518].

При водворении переселенцев на новых местах жительства межевая комиссия принуждена была отрезать для них часть земли, принадлежавшей казакам, и лишить последних искони принадлежавших им земельных участков. В 1811 году на Кавказской линии было три поселенных войска, пять казачьих полков и одна горская команда.

В них насчитывалось:

* Общий итог женского пола простирался до 19 461 души.

Постоянные жалобы казаков на стеснение их земельными участками и вместе с тем необходимость в лучшем охранении Кавказской линии вызвали предположение о переселении казаков на новые места. При этом предполагалось преобразовать поселенные полки и дать им такое устройство, чтобы они могли выставить большее число казаков для сторожевой службы.

С этой целью предполагалось станицы: Донскую, Московскую, Ставропольскую, Северную, Александровскую, Темнолесскую и Воровколесскую, как удаленные от передовых постов, подвинуть к Кубани, и поселить на пространстве от Прочного окопа до Баталпашинской переправы, а одну из них в вершине Кумы или Подкумка. Георгиевскую станицу предположено подать в вершину реки Залки, а станицы Марьинскую и Павловскую переселить на р. Малку. Переселение произвести в два года, сначала четыре первые станицы, а на второй год остальные.

Переселяя казаков на новые места, правительство намерено было составить из всех поселенных войск одно, назначить им общего атамана, отвести землю, предоставить, в виде льготы, пользоваться безденежно солью из озер и дозволить торговать между собой вином.

Ссылаясь на свое бедственное состояние и постоянное разорение от набегов и хищничества горцев, казаки просили не переселять их, так как переселение это вызвало бы еще большее экономическое расстройство. Входя в положение казачьего населения, Тормасов предполагал: казаков не переселять, но привести в известность их земли, определить привилегии и увеличить число служащих казаков.

Главнокомандующий находил, что если к казакам присоединить окоченских и новокрещеных татар, кочевавших в степи и живших около Кизляра, то можно будет составить двенадцать полков, а если, сверх того, обратить в казаки тысячу семейств казенных поселян Кавказской губернии, то в таком случае число служащих казаков можно будет довести до 10 000 человек[519].

Цифра эта более чем вдвое превышала число действительно служащих казаков[520] и, конечно, послужила бы к значительно большему обеспечению Кавказской линии от хищнических набегов горцев.

«Устроение Кавказской линии, – писал Тормасов, – сие мудрое предначертание, необходимое для удержания сильного народа, состоящего хотя в зависимости, но не в прямом подданстве, не могло быть принято ими (кабардинцами) равнодушно; они взирали на учреждение сие неспокойным оком и даже старались ниспровергнуть оное, но, испытав недостаток сил своих против могущества России, присягнули в верности и покорности. Тогда можно было, приближаясь к их обычаям, к природным им свойствам, к общему умоначертанию и даже ко внутреннему управлению, покровительствовать их и благотворением, сопряженным со строгою справедливостью, привлечь их навсегда. Сколько пользы было бы для России, если бы сей многочисленный и воинственный народ, завлекаемый чувствованиями признательности, соделался членом обширной Российской империи, чему и прочие горские народы, конечно бы, последовали.

Вместо того, расширение Кавказской линии, на счет лучшей их земли, сделало кабардинцев к нам недоверчивыми, жестокости начальников привели их в уныние, система, принятая, чтобы через сокровенные пружины производить вражду между владельцами, узденями и народом и содержать посреди их междоусобие, родила в них привычку к войне; наконец, суетное желание некоторых из начальствовавших на линии, чтобы отличить себя военными действиями против кабардинцев, вместо того, чтобы привлечь их к себе через кроткое и справедливое ими управление, ввело почти в обыкновение, чтобы каждый год действовать против них или других народов войсками, нередко без всякой причины. Таковыми мерами кабардинцы ожесточены до того, что хотя они и не имеют и тени своей прежней могущественности, следовательно, при последнем изнеможении своем питают, однако же, доныне неодолимый дух мщения против России, невзирая даже на последнее опустошение, произведенное среди их моровой язвой, которая с лишком две трети их поглотила»[521].

Естественно, что при таких условиях горские народы не могли быть привязаны к России, и хотя некоторые, по слабости своей, скрывали свою неприязнь, показывали вид покорности, покорялись, давали аманатов и присягали, но при первом случае обнаруживали свое нерасположение. Чтобы привлечь горцев на свою сторону, Тормасов решился принять иной способ действий и прежде всего прекратить всякое сообщение с Турцией, расположить к себе духовенство, имеющее сильное влияние на народ, покровительствовать мирным жителям предоставлением им всех возможных выгод, привлекать горцев в наши города, где устроить мечети, жилища для духовенства и школы для образования юношества и, наконец, учредить торговое сообщение между ними и жителями Кавказской губернии. Одним словом, главнокомандующий решился действовать на нравственность горцев, стараться смягчить их нравы, при помощи меновой торговли и частых сношений сблизить их с нами.

С этой последней целью всем горским племенам было объявлено, что если они останутся спокойными, то в разных местах будет заведена для них меновая торговля и будут продаваться соль и хлеб по самым низким ценам. Министру внутренних дел предоставлено определить пункты, в которых должны быть запасы соли для беспошлинной продажи и назначены места для карантинов. Кавказскому гражданскому губернатору отпущено 5000 рублей, на которые и были закуплены хлеб и соль. Продукты эти продавались в карантинах: Наурском – для чеченцев, в Прохладном и Константиногорском – для кабардинцев, а в Овечебродском и Усть-Лабинском – для закубанцев. Впоследствии был открыт меновой двор и в Кизляре. Хлеб продавался или на наличные деньги, или выменивался на воск, медь, масло, сало, бревна, доски, кожи и другие материалы.

Для более точного определения нужд и желаний горских народов, и преимущественно кабардинцев, предполагалось вызвать их депутатов в Петербург. Такой вызов, по-видимому, согласовался и с желанием самих кабардинцев. 9 июля 1810 года представители народа, в числе до тысячи человек, явились на берег р. Малки, против селения Прохладного, приняли торжественную присягу на верность, обещались оставаться покойными и просили об отправлении депутатов в Петербург[522]. Просьба их была уважена, но впоследствии оказалось, что она была высказана с единственной целью, чтобы рельефнее выставить покорность и тем прикрыть свои сношения с врагами России.

В октябре владельцы, уздени и народ собрались опять в значительном числе за р. Малкой, против селения Прохладного. К собравшимся выехал генерал Булгаков, и на вопрос его о причине сбора, кабардинский владелец, полковник князь Измаил Атажуков, самым наглым образом запрещал собравшимся отвечать на вопрос генерала. На приказание Булгакова молчать Атажуков отвечал, что он собрал владельцев для своей надобности.

– Без разрешения вы не вправе делать такое собрание, – заметил Булгаков.

– Что вы, шутите, что ли? – отвечал дерзко Атажуков. – Я происхожу из древней княжеской фамилии и, будучи старее всех прочих кабардинских князей, во всякое время имею право делать подобное собрание.

Булгаков обратился к собранию, спрашивая, чего оно желает, но не получил ответа.

– Готовы ли депутаты для отправления к высочайшему двору? – спросил он.

– Готовы, готовы! – кричал за всех Атажуков. – Я доверенное лицо от всего кабардинского народа, и все, что нужно вам от народа, будет ответствовано от меня.

Вслед за тем он сочинил от имени народа просьбу, в которой просил о возвращении всего того, что было отнято у кабардинцев силой оружия. В этой просьбе нельзя было не видеть постороннего влияния, и, действительно, это было то самое время, когда посланные Турции появились среди горских народов. Кабардинский владелец Арслан-бей Мисостов получил большие подарки от турецкого двора, а хромой закубанский султан был назначен сераскиром, или верховным начальником, всех народов мухамеданского вероисповедания, начиная от Черного до Каспийского моря[523]. В горах появился фирман султана, требовавший, чтобы все горские племена повиновались власти и воле назначаемого сераскира. Союзные державы уведомляли всех правоверных, что они одновременно откроют действия против России; что персияне двинутся: на Карабаг, Елисаветполь, Памбаки и Шурагель, а турецкие войска соберутся в Эрзеруме, Карсе и Баязете; наступательные действия против Имеретин и Карталинии возлагались на пашу Ахалцихского и войска, сосредоточенные в Трапезонте.

Сурхай-хан Казикумухский разослал возмутительные письма по Дагестану, обещаясь присоединиться со своими войсками ко всем восставшим против России. Многие горские общества отправили в Тавриз к Аббас-Мирзе своих посланных, с просьбой оказать содействие, при их нападении на Ширвань, Шеку и другие ханства. Табасаранцы волновались и по проискам Ших-Али изгнали многих беков, а некоторых даже и умертвили. Бедственное положение Ших-Али, доносил полковник Адреяно[524], «привело к сожалению всех горских народов, и все публично говорят, что надобно вооружиться и идти просить русских дать ему какое-нибудь место, а не то стараться завладеть для него каким-нибудь городом или дать ему хлеба». С этой последней целью акушинцы и даргинцы собирались вооруженными толпами и вели переговоры с Сурхай-ханом. Ших-Али успел послать преданного себе человека в Кубу, чтобы склонить жителей к восстанию. Прикинувшийся раскаявшимся и желающим скрыться от преследований своего бывшего хана посланный был впущен в город. Оставшись наедине с эфенди Хасаном, посланный убеждал его оставить русских и присоединиться к бывшему хану, объявляя, что акушинцы, аварский хан и Сурхай-хан решились действовать единодушно. Скопище это располагало двинуться через Табасарань и, подходя к Кубинской провинции, разделиться на три отряда. Предположения сообщников Ших-Али не осуществились; посланный был арестован, осужден в 24 часа и повешен на площади в городе Кубе.

Тормасов просил хана Шекинского посоветовать Сурхаю не принимать участия в волнениях, помнить, кто он и кто «всесильный русский император», и заметить, что русское правительство оставляет его спокойным до тех только пор, пока не обнаружит, – какой он держится политики: персидской или дагестанской». Сурхаю приказано было напомнить, что противник его Аслан-бек находится под покровительством России, что Кюринское владение принадлежит ему по праву и будет отдано тотчас же, как только обнаружатся истинные намерения Сурхай-хана.

Эта последняя угроза заставила Сурхая прибегнуть к двуличию и отправить своего посланного в Тифлис с заявлением своей преданности. Приняв его ласково, Тормасов не считал, однако же, необходимым скрывать, что не доверяет хану Казикумухскому и не может положиться на его обещание. Это огорчило Сурхая, и он жаловался на несправедливость главнокомандующего.

«Посланный мной человек в Тифлис, – писал он генералу Репину, – возвратился и ничего для меня хорошего, по желанию и обнадеживанию, не привез, и сие меня крайне огорчает. За всем тем, когда я уже расположился служить государю императору, то и хочу доказать, что не переменю своего слова, хотя дагестанцы всегда более уважают, кто к ним благосклонен, и не откладывает вдаль обещаний»[525].

Таково было положение наших дел в Закавказье в начале 1811 года, когда Тормасов получил секретное отношение военного министра, в котором была объявлена высочайшая воля об отделении из войск, находившихся под его начальством, и отправлении в Россию четырех полков: двух драгунских (Таганрогского и Владимирского) и двух пехотных (Севастопольского мушкетерского и 46-го егерского). Такое распоряжение, вызванное политическим положением России и приготовлениями к борьбе с Наполеоном, поставило Тормасова в самое критическое положение.

На Кавказской линии происходили волнения, и обширное пространство от Черного до Каспийского моря, более 1500 верст, охранялось в Закавказье одной 20-ю дивизией, с прибавлением двух полков (Белевского и Севастопольского) от 19-й дивизии. Все это пространство было заселено народами вооруженными, в большинстве враждебными России и находившимися в непосредственном соприкосновении с Персией и Турцией – двумя державами, также находившимися в неприязненных отношениях в империи. Военные действия не прекращались ни с Персией, ни с Турцией и, следовательно, для охранения границ и поддержания внутреннего спокойствия необходимо было занимать достаточно сильными гарнизонами многие укрепленные посты[526] и иметь отряды в пограничных округах, каковыми были: ханство Карабагское и провинции Елисаветпольская, Памбакская и Шурагельская.

Очевидно, что при подобном положении дел тех сил, которыми располагал Тормасов, было недостаточно для прочного обеспечения границы, а тем более он не мог отделить от себя ни малейшей части войск. Исполняя высочайшее повеление, он предписал драгунским полкам следовать в Россию и вместе с тем просил об увольнении его по расстроенному здоровью от звания главнокомандующего.

«Снисходя на прошение ваше, – отвечал император Александр, – я увольняю вас от командования в Грузии, для поправления здоровья, и позволяю вам приехать в С.-Петербург. Начальство над войсками там находящимися и управление сим краем по части гражданской повелеваю сдать генерал-лейтенанту маркизу Паулуччи.

Быв всегда доволен отличным вашим служением, я желаю, для пользы общественной, чтобы отдохновение от дел послужило к совершенному и скорому восстановлению вашего здоровья»[527].

Так кончилась деятельность А.П. Тормасова на Кавказе, деятельность плодотворная, но крайне тяжелая. Вступив в начальствование краем и командование войсками в то время, когда Россия вела войну с Турцией и Персией, А.П. Тормасов, с весьма ограниченными средствами, сумел сохранить все сделанные нами в том краю приобретения, одержал несколько побед над турками и персиянами и, усмирив волнения в Кубе, Имеретин, дал последней новое административное устройство. Человек с большой энергией и высокообразованный, он принес бы огромную пользу краю, но, беспрерывно занятый военными действиями, мог уделить лишь часть своей деятельности на внутренние преобразования. По его ходатайству учрежден в Грузии приказ общественного призрения, на устройство которого отпущено из государственного казначейства 15 000 рублей ассигнациями. Заботясь о благосостоянии жителей, главнокомандующий положил в Тифлисе основание городской полиции и сделал распоряжение, чтобы в городе не строили более землянок, а возводили дома по утвержденным планам, и притом не в земле, а на горизонте.

Грузинское духовенство обратило на себя особенное внимание Тормасова. До вступления его в управление краем, духовенство было настолько забыто, что неизвестно было ни число церквей, ни число церковнослужителей. Большинство священников было крайне невежественно, почти безграмотно и не имело определенных приходов. Малограмотность духовенства происходила оттого, что каждый епископ мог постригать в священники без ведома духовного правления и единственно из личных выгод. Многие крестьяне, желавшие избавиться от власти помещиков или не нести повинностей, постригались в духовное звание и тем избегали от взноса податей и прочих сборов.

Произвольная раздача католикосом царевичем Антонием церковного имущества некоторым частным лицам обратила на себя внимание нашего правительства. Император Александр поручил Тормасову войти в ближайшее рассмотрение вопроса о преобразовании духовенства и свое заключение представить императору[528].

Крестьяне, принадлежавшие церквам, вносили подати епархиальному начальству, не дававшему никому отчета в их употреблении. Само духовенство не имело никакого сведения о своих доходах, – ибо не одни епархиальные архиереи, но и принадлежащие церквам дворяне обоюдно пользуются доходами, без всякого положительного назначения и единственно по позволению грузинского католикоса.

Принадлежавшие церквам крестьяне платили в казну только один сурсат, состоящий в том, что каждое семейство вносило в год по три коды хлеба или деньгами по рублю.

Первым делом Тормасова было привести в известность число духовенства. В 1811 году в Грузии оказалось: 13 епархий, 7 архиереев, 799 церквей, 746 священников, 146 диаконов и 661 церковник. Тормасов находил, что для управления духовной частью Грузии необходимо устроить дикастерию, в состав которой назначить архиереев, под председательством управляющего духовенством в Грузии. При этом архиерею Мцхетскому и Карталинскому, как главному, предоставить звание митрополита и экзарха над Грузией и быть ему под ведомством Святейшего синода. Католикоса царевича Антония предполагалось удалить от управления, дать ему пенсию и под предлогом окончательного решения вопроса об устройстве духовенства вызвать в Петербург. Ссылаясь на свое нездоровье, Антоний долгое время отказывался от поездки, и хотя в ноябре 1810 года он отправился в путь, но преобразование по духовной части в Грузии последовало гораздо позже, чем Тормасов оставил край, передав его в управление маркиза Паулуччи.

Глава 19

Назначение маркиза Паулуччи главнокомандующим в Закавказье. Его характеристика и приказы. Намерение персиян вторгнуться в наши пределы. Происки Ших-Али, бывшего хана Дербентского и Кубинского. Сбор значительной партии лезгин в Табасаранском ущелье. Бой генерал-майора Гурьева у Зиахура и генерал-майора Хатунцева у селения Рустов. Экспедиция Хатунцева в Кюринскую область. Занятие г. Кюры. Назначение Аслан-бека правителем Кюринской области. Экспедиция Котляревского в Ахалцихский пашалык. Штурм крепости Ахалкалаки

Столкновения и пререкания, существовавшие на Кавказской линии между властями гражданской и военной, принудили правительство поставить во главе их одного общего начальника, и в начале 1811 года управление Кавказским краем было разделено на две части: в Закавказье остался Тормасов, а кавказским и астраханским губернатором был назначен генерал-лейтенант Ртищев, сначала подчиненный Тормасову, а затем, с отъездом последнего и с назначением маркиза Паулуччи, сделавшийся независимым.

«После неоднократных просьб генерала от кавалерии Тормасова, – писал император Александр маркизу Паулуччи, – уволив его для поправления здоровья, поручаю вам начальство над корпусом войск, находящимся в Грузии, и управление сим краем по части гражданской, на тех же самых правилах и преимуществах, какие имел ваш предместник.

При повелении военного министра вы получите список войскам, которые составляют вверенный вам корпус, наставление о назначении пределов между Грузии и Кавказской линии и определение тех сношений, в которых поставляетесь вы с начальником последней»[529].

Границей между управлениями Кавказской линии и Грузией назначено укрепление Владикавказ. Укрепленные посты: Балта, Ларе, Дарьял, Казбек и Коби, точно так же, как и самый Владикавказ, должны быть заняты войсками Ртищева. На него же возложено и продовольствие этих войск, но все военные распоряжения, обеспечение путей сообщения и управление народонаселением, обитавшим между Владикавказом и горой Кайшауром, возложены на маркиза Паулуччи.

Филипп Осипович маркиз Паулуччи родился в Модене в 1779 году, юношей вступил в пьемонтскую военную службу и затем перешел в австрийские войска. Как природный итальянец, он должен был впоследствии перейти в армию Италийского королевства, в которой дослужился до звания генерал-адъютанта и участвовал в последних походах революционных войн. Выйдя в отставку, маркиз Паулуччи в 1807 году поступил в русскую службу полковником. В этом чине он сражался с турками под начальством Михельсона, и в 1808 году, во время похода против шведов, был произведен в генерал-майоры. 30 июля 1810 года Паулуччи был назначен генерал-квартирмейстером и дежурным генералом к Тормасову и за победу у Цалки произведен в генерал-лейтенанты.

Как подчиненный, маркиз Паулуччи всегда точно исполнял поручения, на него возложенные. Тормасов приказал ему окончить экспедицию в десять дней, и, как мы видели, он окончил ее, несмотря на громадные препятствия, противопоставленные ему природой[530].

«Военнослужащие должны ведать, – писал он, сделавшись главнокомандующим, – что лучше умереть со славой, чем жить с бесславием, и для того они, хотя бы то жизни их стоило, не должны ни одного шагу уступить неприятелю, невзирая ни на какое превосходство.

Засим предваряю я, что из офицеров всяк тот, кто даст над собой верх неприятелю, предан будет военному суду и с бесчестием выгнан из службы. Господам генералам предписываю штаб– и обер-офицерам внушать, а они чтоб твердили солдатам, что отечество держит нас для того единственно, чтобы мы поражали неприятелей наших, и что всемилостивейший государь император всещедро изливает свои милости на тех, кои против неприятеля ознаменуют себя храбростью и мужеством.

Итак, всякому из военнослужащих должно помнить долг службы и присяги, и противу неприятеля при всяких случаях поступать мужественно, ибо кто будет всегда иметь в мыслях, что он русский, и что его неприятель не может одолеть, тот всегда победит неприятеля»[531].

Исполняя обязанности генерал-квартирмейстера и дежурного генерала, командуя различными отрядами и перенося все лишения походной жизни, маркиз Паулуччи имел возможность близко познакомиться с бытом офицеров, характером их жизни и привычками.

«Имев честь с вами служить в продолжение двух кампаний, – писал он в приказе, – к крайнему моему сожалению, я заметил, что многие из господ офицеров занимаются азартными играми, а некоторые из них и неумеренным употреблением горячих напитков, хотя ничто столь не достойно порицания в военном человеке, как страсть к напиткам и игре: от первого он теряет все уважение в глазах своих подчиненных и делается неспособным к делам службы; от второго он лишается времени, нужного для занятий по службе, часто вовлекаем бывает в разорение и, что еще хуже, подвергает себя лишению чести. Игра нигде не была запрещаема столь строгими законами, как в России.

По званию моему, долгом себе поставляю иметь беспрерывное старание, дабы сии законы были в точности наблюдаемы: я на это употреблю всю ту деятельность, которую всегда употребляю в отправлении моей должности, и всю ту строгость, которую мне внушает отвращение, которое я имею к игре и к неумеренному употреблению крепких напитков»[532].

Человек самостоятельный и характера независимого, Паулуччи требовал, чтобы все подчиненные по делам службы обращались к нему прямо и не употребляли окольных путей для получения разрешений главнокомандующего[533].

– Я не желаю, – говорил он, – чтобы начальники частей письмами к чиновникам моей канцелярии или к адъютантам поручали докладывать мне о чем бы то ни было, и в последнем случае я буду считать, что они интригуют.

Сохраняя полнейшее беспристрастие, маркиз одинаково требовал точного исполнения своих приказаний как от старшего, так и от младшего. Получив донесение, что генерал-майор князь Тамаз Орбелиани не платит повинностей, следующих с его имения, Паулуччи приказал ему внести их в пятнадцатидневный срок и присовокупил, что «в противном случае я, против воли моей, употреблю другие меры, которые, может быть, будут для вас неприятны, но которые я должен буду предпринять, дабы со своей стороны показать пример, что правительство следует всегда равному для каждого правосудию и не должно иметь никакого пристрастия».

Познакомившись с характером азиятцев еще до вступления своего в управление краем, маркиз Паулуччи, как человек воспитанный в иных началах, не мог понять, почему главнокомандующий должен принимать подарки от ханов и правителей областей. Обычай этот существовал давно, и ханы считали своей обязанностью присылать подарки не только вновь назначенному главнокомандующему, но и каждому лицу, в котором встречалась надобность. Так, когда генерал-майор Хатунцев был послан к хану Ширванскому, с требованием уплатить долг казне, состоявший из 23 790 червонцев, и поставить для войск 5000 четвертей хлеба, то Мустафа-хан предложил ему в подарок 500 тагаров чалтыку (необмолоченное сарачинское пшено), что по ценности равнялось 10 тысячам рублей.

Хатунцев отказался от такого подарка. Хан принял этот отказ за личное оскорбление и нерасположение к нему русского правительства и, несмотря на все уверения в противном, успокоился только тогда, когда Хатунцев согласился принять чалтык, и потом представил его при рапорте главнокомандующему[534].

Привычка давать подарки так укоренилась между азиатскими владельцами, что правительство вынуждено было отпускать в распоряжение главнокомандующих особые вещи для отдаривания. Получив ханский подарок, главнокомандующий обыкновенно приказывал записать его на приход, а тот, который посылал хану, выписывал в расход. Находя подобный порядок вещей неестественным, маркиз Паулуччи признал необходимым просить ханов Шекинского, Ширванского, Карабагского и других не присылать ему подарков.

«При самом начале вступления моего в командование всем здешним краем, – писал он ханам, – почел за долг в полной искренности предварить ваше превосходительство, что сколь ни усердно буду я стараться, дабы поступать в соответственность ваших обыкновений, во всех тех случаях, где сие не противно будет пользам службы государя императора, однако же, зная обычай, здесь существовавший, что превосходительные ханы, состоящие в подданстве его императорского величества и зависящие от главнокомандующего здешним краем, каждый раз приезжающим в Грузию новым главнокомандующим делали подарки – я должен сказать, что сему обыкновению ни теперь, ни во все продолжение моего здесь командования я отнюдь следовать не буду, и какого бы рода ни были сии подарки, приняты мной не будут, равно как и посланные с оными будут отсылаться без ответа.

Таким образом, через сие заблаговременное и чистосердечное объявление всем вообще ханам о правилах мной принятых, я счел нужным предохранить каждого от неудовольствия, с каковым приемлется, по здешним обыкновениям, отказ в приеме подарков.

За всем тем, разумея, что превосходительные ханы, делая сии подарки, имели единственно в предмете то, дабы через сей способ означить только одно дружеское их расположение, и потому отказаться мне от сего столь лестного их засвидетельствования весьма было бы для меня неприятно, то я в сем случае имею удовольствие уведомить вас, благоприятель мой, что со стороны вашей я приму за доказательство истинного вашего расположения и преданности то, когда ваше превосходительство ускорите для продовольствия войск его императорского величества, коими я имею честь командовать, доставить требованный моим предместником, генералом от кавалерии Тормасовым, хлеб за цены, сходные для казны государя императора и необидные для жителей, дабы сим образом избежать перевозки провианта из России и сопряженных с оной больших издержек.

Тогда всякое сохранение казны его императорского величества через сие ваше содействие я сочту за приятнейший мне подарок со стороны вашего превосходительства, а между тем, относя сие также к истинному усердию вашему споспешествовать пользам службы, вменю за особенный для себя долг довести о том до высочайшего сведения»[535].

Вступив, 22 сентября 1811 года, в командование войсками и в управление краем среди военных действий с персиянами и турками, маркиз Паулуччи должен был прежде всего обратить внимание на обеспечение края от внешних врагов. Персияне готовы были вторгнуться в наши пределы и вели переговоры с дагестанскими вольными обществами, в особенности с Сурхай-ханом Казикумухским и Ших-Али, бывшим ханом Кубинским.

Неудачи, испытанные последним в борьбе с Тормасовым, не уменьшили надежды на возможность возвращения ханства, и Ших-Али, полагаясь на обещания и скорую помощь персиян, разослал своих посланных в горы с приглашением печь хлеб и готовиться к походу после Байрама. Многие владельцы откликнулись на приглашение, и вскоре получены были сведения, что в Аварии, Дженгутае, Акуше, Табасарани и во владениях уцмия Каракайдагского собираются войска с каждых двух домов по одному человеку.

«Сегодня, в субботу, 20 ряби-ус-сани, – писал Джафар-Кули-хан Шекинский маркизу Паулуччи, – прибыл из Тавриза караван. Находящиеся в Тавризе мои приверженцы и нукеры единогласно сообщают мне, что шах-заде (Аббас-Мирза) предполагает 17-го числа сего месяца выступить из Тавриза. Англичане советовали шах-заде не брать с собой пехоты в бой, оставив ее вдали, а только пушки, назначив при каждой 200 человек конницы; артиллерийские лошади выбраны самые превосходные, в том соображении, что если со стороны (русских) солдат будет натиск, то взять пушки на лошадей и их увезти. Еще послан в Решт один сведущий корабельный мастер из англичан, чтобы там устроить судно, дабы вредить судам, следующим из Астрахани в Баку. Бог знает, удастся ли им устроить судно или нет».

Независимо от этого письма до маркиза Паулуччи дошли слухи, что посланный Ших-Али-ханом к Аббас-Мирзе привез ему 4000 червонцев и известие, что шах-заде (наследник) прибыл уже на Муганскую степь и отправил приказание Мустафа-хану Ширванскому прибыть туда же со своими войсками.

Как только маркиз Паулуччи узнал об этом, он приказал генерал-майору Хатунцеву, под предлогом осмотра батальонов, отправиться в Ширвань, послать лазутчиков узнать, действительно ли персияне находятся на Муганской степи, и справиться о поведении Мустафа-хана Ширванского, поступки которого заставляли подозревать измену и сношения с персиянами. Если сведения о прибытии персиян верны, то Хатунцеву приказано собрать войска, находившиеся в Ширвани, и атаковать персиян; в противном же случае двинуться против скопищ Ших-Али, взяв с собой из Ширвани только один батальон Херсонского гренадерского полка и казачий Попова 16-го полк[536].

Из объяснений с ширванским ханом и с начальниками наших отрядов генерал-майор Хатунцев убедился, что Мустафа не имеет сношений с персиянами, но обнаруживает недоверчивость к русскому правительству, недоверчивость, проистекающую исключительно от подозрительного характера хана. Успокоив Мустафу и узнав, что персияне хотя и были действительно собраны на Муганской степи, но в конце октября распущены по домам, Хатунцев двинулся в Кубу, на соединение с отрядом генерал-майора Гурьева, действовавшего уже против скопищ Ших-Али.

Получив в начале ноября сведение, что партия лезгин, числом до 6000 человек, собралась в Табасаранском ущелье, генерал-майор Гурьев двинулся против неприятеля, но на дороге узнал, что лезгины перешли к Самуру с целью вторгнуться в Кубинскую провинцию. Вернувшись обратно и пройдя в двое суток девяносто верст по горам и труднодоступной местности, наш отряд, в 3 часа ночи, 5 ноября, прибыл к р. Самуру и остановился в Зиахур. Утром 6 ноября оказалось, что все прилегающие горы усеяны лезгинами, но, несмотря на весьма крепкую позицию, занятую неприятелем, и большую численность его, генерал-майор Гурьев решился атаковать горцев. Имея в своем распоряжении 1348 человек Севастопольского полка, нескольких казаков и татарской конницы, Гурьев вызвал в авангард стрелков и двинулся вперед. За стрелками шли две гренадерские роты с двумя орудиями, далее две мушкетерские роты с одним орудием, обоз и арьергард; казаки же и татарская конница оставлены были сзади по причине гористой местности, покрытой густым лесом и неудобной для действия кавалерии[537].

Едва наши войска стали входить в ущелья гор, покрытых густым лесом, как лезгины со всех сторон насели на отряд. Неудобный строй, в который генерал-майор Гурьев поставил свой отряд, был причиной того, что нижние чины должны были драться в одиночку без поддержки друг друга.

По неприступности гор артиллерия не могла принять участия в деле, и хотя в течение шести часов, до захождения солнца, кипел самый ожесточенный бой, но он окончился отступлением нашего отряда, потерявшего более 300 человек убитыми и ранеными. Неудача эта так подействовала на Гурьева, что в течение почти двух недель он не принимал никаких действий и считал свое положение безысходным. Видя бездеятельность наших войск и ободренные первым успехом, лезгины ворвались в наши пределы, и скопище Ших-Али стало постепенно возрастать. К нему пришли на помощь Аслан-хан Дженгутайский и люди аварского хана, считавшегося в нашей службе в чине генерал-майора. Громадная толпа горцев, предводительствуемая самим Ших-Али, подходила к Кубе все ближе и ближе, когда на помощь Гурьеву явился генерал-майор Хатунцев со своим отрядом.

Оставив небольшой гарнизон в Кубе, генерал Хатунцев двинулся к деревне Рустов, с батальоном Херсонского гренадерского, батальоном 46-го егерского полков и Донским казачьим Попова 16-го полком – всего в составе 877 штыков, при двух орудиях. Подойдя к селению 21 ноября, Хатунцев сбил неприятельские пикеты и узнал, что скопище Ших-Али, с которым был и сын Сурхай-хана Казикумухского, состоит из 7000 человек, расположенных в прилегающем к горам селении, укрепленном завалами. Не желая дать опомниться неприятелю, Хатунцев атаковал селение с трех сторон и после четырехчасового упорного боя выгнал неприятеля, захватил много пленных, отбил 30 знамен и более 350 лошадей. Атака была столь быстра, что Ших-Али бежал в ахтинские селения, не успев увезти своих вещей и бумаг, которые и были доставлены генерал-майору Хатунцеву. Победа была полная, и горцы рассеялись в разные стороны[538].

Для окончательного умиротворения Кубинской провинции необходимо было наказать Сурхай-хана, привести его к покорности и заставить подписать трактат о подданстве. Если бы Сурхай не согласился на последнее, то главнокомандующий считал необходимым выгнать его из г. Кюры и область Кюринскую поручить в управление его племяннику Аслан-беку.

Декабря 2-го генерал Хатунцев со своим отрядом прибыл к р. Самуру и на следующий день переправился через реку, оставив в Зиахуре отряд генерал-майора Гурьева для охранения кубинской провинции и для наблюдения за движением неприятеля. Вступив во владение Сурхая, Хатунцев отправил к нему посланного с письмом, в котором требовал выдачи Ших-Али. Казикумухский хан отвечал, что он всегда был и останется верен русскому правительству, не имеет никакого соглашения с бывшим дербентским ханом, и если посылал к Ших-Али своего сына, то единственно для примирения его с русским правительством.

Хатунцев повторил свое требование, и 4 декабря явился новый посланный с донесением, что Ших-Али находится в руках Сурхая и, следовательно, безопасен для русского правительства; выдать же его Сурхай не находит причины, но готов, впрочем, исполнить это, когда будет выдан ему изменник и бежавший от него племянник Аслан-бек. Сурхай очень хорошо понимал, что русское правительство никогда не согласится на такой размен, и потому смело предъявлял свое требование, надеясь тем избавиться от наших притязаний. С другой стороны, Хатунцев видел, что Сурхай желает только затянуть переговоры, и потому, присоединив к себе батальон Севастопольского полка и 100 человек казаков, 5 декабря двинулся далее.

На пути он сжег шесть деревень, разрешил кубинцам брать все, что им полезно, и остановился в селении Ишпик, где было достаточно провианта для отряда. Сюда прибыл новый посланный Сурхая с просьбой не разорять селений и с обещанием исполнить все требования. Хатунцев дал два часа срока, и, когда от хана Казикумухского не было получено ответа, он отправил 6 декабря батальон 46-го егерского полка с орудием и 50 казаками для разорения соседней деревни Шехи, лежащей на горе, укрепленной и занятой лезгинами. Батальон был встречен сильным огнем спустившегося с гор и занявшего соседний лес многочисленного неприятеля, и тогда на помощь егерям были высланы две роты Херсонского гренадерского полка, два орудия и 50 казаков.

После трехчасовой перестрелки лезгины были вытеснены из леса и бежали в укрепленную деревню Шехи, штурмовать которую, по отвесной крутизне горы, было почти невозможно. Отряд сжег сено и солому и присоединился к главным силам, стоявшим в деревне Ишпик. Здесь Хатунцев ожидал прибытия к себе потребованной им дербентской и табасаранской конницы, а также и Аслан-бека, находившегося во владениях уцмия Каракайдагского. Сурхай укреплял селение Шехи и другое, весьма близкое с ним, селение Хутум. Оба они находились на весьма высоких горах, и казикумухский хан предполагал, что русские должны будут непременно атаковать его в этой крепкой позиции, но ошибся в своем рассчете.

Как только Аслан-бек 12 декабря присоединился к отряду, Хатунцев двинулся прямо на селение Кюри, главное в области того же имени. Подойдя к селению Татар-хан, отряд был встречен выстрелами лезгин, успевших занять селение прежде нашего прихода. Хатунцев атаковал неприятеля, овладев Татар-ханом с боя, рассеял лезгин и принудил предводителя их, Нуха-бека, сына Сурхая, бежать в крепость Кюри, отстоявшую в 30 верстах от места боя. Нуха-бек очутился в критическом положении; войска его разошлись для спасения семейств и имущества, и старшины селений со всех сторон являлись к Хатунцеву с просьбой не разорять жителей и с объявлением, что желают быть под покровительством России.

Находясь в Южном Дагестане, Кюринская провинция граничила с владениями: Дербентским, Табасаранским, Казикумухским, Рутульским и Кубинским, причем от последнего она отделялась р. Самуром. Занимая пространство не более 2000 квадратных верст и имея населения около 5000 дворов, Кюринская провинция орошалась двумя реками: Гуриени и Кюрах-Чай. Обильное хлебопашество и скотоводство составляли главное занятие жителей области, отличавшихся своим трудолюбием от всех прочих обитателей Дагестана.

Кюринская крепость была расположена на р. Кюрах-Чай в узком проходе, ведущем в Казикумухскую провинцию. Кюри была окружена 19 башнями, вооруженными пятью орудиями разных калибров. С трех сторон крепости был вырыт ров, а четвертая примыкала к курганам, на которых были построены три башни, защищавшие главную дорогу, ведущую к крепостным воротам. Сурхай заперся в крепости с тысячью человеками самых преданных ему людей Казикумухского ханства, так как кюринцы все разбежались. С Сурхаем находились все его сыновья и Ших-Али.

14 декабря генерал Хатунцев с отрядом подошел к Кюринской крепости и в ночь отправил стрелков с приказанием вытеснить неприятеля из окопов, обстреливаемых с крепости, что и было исполнено. Неприятель был сбит со всех высот, и к главному кургану подвезены наши орудия, при помощи огня которых башня, занятая 50 лезгинами, была взята штурмом. Защитники башни все легли на месте, за исключением одного взятого в плен. Взятая башня командовала окружающей местностью; на нее взвезли наши орудия, и под прикрытием их огня 150 стрелков отправлены в обход обоих флангов.

Крики «ура!» по обеим сторонам крепости и артиллерийский огонь с башни привели в такое замешательство защитников, что они в беспорядке бежали в горные ворота и скрылись в ущелье, оставив на месте более 80 тел. Наши войска заняли крепость, самую значительную во всей Кюринской области, составлявшей лучшую часть владений Сурхай-хана Казикумухского. Две медные пушки, три фалконета, восемь знамен, много оружия, лошадей и запас провианта достались победителям, лишившимся 12 убитых нижних чинов и ранеными: одного офицера и 18 нижних чинов. Маркиз Паулуччи и генерал-майор Хатунцев награждены за эту победу и вообще за действия в Дагестане орденом Св. Георгия 3-й степени.

Ших-Али писал, что раскаивается в своих поступках и желает быть верноподданным русского императора. В ответ на это он получил приглашение приехать в Кубу, где ему будет отведено помещение и назначено по 10 рублей в день содержания. Ших-Али отвечал, что такая цифра для него мала и что он приедет в Кубу только тогда, когда будет отдана в его управление Кубинская провинция, – «хотя на короткое время». Такое требование не могло быть удовлетворено, и переговоры с Ших-Али были прекращены, точно так же, как пришлось прекратить их и с Сурхай-ханом. Последний тотчас же после бегства своего из Кюри отправил посланного к главнокомандующему, прося его остановить движение войск.

«Письмо вашего высокостепенства, – отвечал маркиз Паулуччи, – через чиновника вашего Ибрагим-бека я получил, видел содержание оного и узнал также словесные ваши поручения, – на что сим вам ответствую. Поступки ваши мне совершенно известны, а что вы посылали своего сына с войсками в помощь бунтовщику Ших-Али-хану противу войск его императорского величества, в том и сами в письме своем признаетесь. Итак, не распространяясь более, я объявляю, что вам теперь предлежит один только путь к спасению и к заглажению вашего преступления, а именно: выдать тотчас же арестованного вами Ших-Али-хана в руки генерал-майора Хатунцева. Тогда войска, по повелению моему действующие, оставят вас в покое, владение ваше будет вам по-прежнему предоставлено, и вы с народом вашим будете счастливы.

Сверх того, уверяю вас моим словом, что выданному вами Ших-Али-хану не будет сделано ни малейшего вреда, и притом я отзову в Тифлис племянника вашего Аслан-бека. Если же вы поупорствуете и не выдадите изменника Ших-Али-хана, то войска по данному от меня повелению не выйдут из вашего владения, доколе камень на камени будет оставаться, истребят жилища ваших подвластных и сожгут их деревни и имущество, понесут повсюду меч и пламя, пока сила оружия его императорского величества не принудит вас исполнить мое требование, а Кюринское владение все без изъятия будет от вас отнято. Вот вам последнее мое слово: избирайте, что для вас лучше, а я исполню так, как сказал»[539].

Сурхаю было трудно исполнить требование маркиза Паулуччи потому, во-первых, что он лгал, говоря, что Ших-Али-хан находится в его руках, а во-вторых – покориться и подписать трактат было не в характере хана Казикумухского, не признававшего над собой ничьей власти, кроме собственного произвола. Он счел лучшим не отвечать на письмо, и тогда маркиз Паулуччи отправил в Кюри правителя своей канцелярии, коллежского советника Могилевского, с тем чтобы он вместе с генералом Хатунцевым заключили письменное условие с Аслан-беком и вверили ему управление всей Кюринской областью, кроме крепости Кюри, – долженствующей состоять в непосредственном ведомстве российского коменданта и гарнизона».

Соображаясь с местными условиями и бытом населения, Могилевскому поручено было обязать Аслан-бека вносить казенные подати и повинности по примеру того, как обложены жители Кубинской и Бакинской провинций; привести его к присяге на верность, заставить к каждому пункту условий приложить свою печать, взять в аманаты или сына его, или ближайшего родственника, с двумя детьми почетнейших старшин, и отправить их на жительство в г. Кубу.

Избирая Аслан-хана правителем, маркиз Паулуччи находил в этом лучший исход для спокойствия этой части края. «Если бы новопокоренная Кюринская область, – доносил он, – вдавшаяся в самый Дагестан, обращена была в одну из провинций российских на основании нашего порядка, то для охранения целости ее неотменно во всякое время должно было бы иметь в ней сильную часть здешних войск для удержания в пределах послушания самого народа и для обуздания хищных ее соседей, чего, однако же, невозможно теперь никоим образом исполнить по военным обстоятельствам нашим с важнейшими неприятелями Грузии – персиянами и турками. Во-вторых, дикость нравов сих народов, могущих нескоро умягчиться, и врожденная привязанность к прежнему ханскому правлению, также их обыкновения, кои они почитают законом, весьма отдаленные от порядка нашего правления, всегда служили поводом к многократным замешательствам, беспокойству и охлаждению к нам сих народов.

Между тем как через представление сей провинции в управление хану, непосредственно от Российской империи зависящему, который, зная свойство и образ народных мыслей, может гораздо удобнее действовать на их умы по направлению здешнего правительства, конечно, вышеупомянутые неудобства легче могут быть отклонены, ибо Аслан-хан, получивши от щедрот его императорского величества сие богатое владение, должен будет для собственной своей пользы пещись об удержании своих границ, о благосостоянии народа и о сохранений между оным спокойствия, обходясь одним небольшим гарнизоном, поставленным в крепости для защиты оной и в необходимости для поддержания его самого – следственно, сим способом, кроме значительных выгод от приумножения казенных доходов, удалена еще может быть необходимость содержать в Кюринской провинции знатную часть наших войск, кои нужны для действия против главнейших неприятелей, и избегается вредное развлечение здешних сил; равным образом и самый народ, довольный правлением, к коему он привык, останется привязанным к своим жилищам и к местам, сохраняющим гробы их предков»[540].

Как ни убедительны доводы главнокомандующего, но образование нового ханства нельзя признать полезным для края. Аслан-бек был прежде всего азиятец, и, следовательно, человек двуличный и коварный. Он перешел на сторону России, потому что спасал свою голову и видел прямую свою выгоду; на преданность его трудно было положиться, и его вассальные отношения не могли быть прочны. Тем не менее недостаток войск был причиной того, что Аслан-бек был назначен правителем Кюринской области. Он обязался вносить в казну ежегодно 3000 червонцев и 3000 четвертей хлеба для продовольствия войск, дать в аманаты старшего сына и сыновей двух почетнейших старшин и предоставить Кюринскую крепость «в единственное распоряжение и власть российскому гарнизону». За это Аслан-хану пожалован чин полковника, знаки инвеституры, дарована высочайшая грамота, утверждавшая его законным владельцем потомственно по старшинству колена, и, наконец, ему предоставлен суд, расправа и все доходы с Кюринского владения.

Извещая Сурхая о назначении Аслан-бека правителем Кюринской области, маркиз Паулуччи писал ему:

«Часть владения вашего отнял я потому, что вы не сдержали свято присяги, которую несколько раз давали всесильному моему государю императору верно служить, и за то, что вы не исполнили последнего моего повеления. Владение сие препоручил я по воле государя высокостепенному Аслан-хану, как верноподданному Российской империи и наследнику Казикумухскому. Теперь я сим только ограничиваюсь, а ежели вы что-нибудь еще предпримете против войск его императорского величества и противу его подданных, тогда потеряете все свое владение и будете скитаться без пристанища, как ветренный Ших-Али. У вас содержится Асланханова жена, которую прошу отпустить немедленно к ее мужу; ежели же вы не сделаете мне в сем уважения, то я должен буду вашего аманата, содержащегося в Нухе, отправить в Сибирь; а ежели Асланханову жену вы возвратите, то и аманат ваш будет прислан к вам»[541].

Придавая весьма большое значение покорению Кюринской области, прикрывавшей Дербент и Кубу со стороны Дагестана, маркиз Паулуччи заботился и об обеспечении границ наших со стороны Турции.

«Видя с прискорбием, – доносил он, – что богатейшая борчалинская дистанция по смежности своей с турецкой Ахалкалакской областью, принадлежащей Ахалцихскому пашалыку, разоряемая набегами турок, угоном скота и увлечением жителей в плен, наипаче в последние годы, начала совершенно упадать, и недоимки в податях, следующих от оной в казну, увеличились до чрезвычайности, я решился, для благосостояния Грузии, непременно истребить сие гнездо разбойников и покорить оружием самую ахалкалакскую крепость как можно поспешнее»[542].

Скорейшее овладение крепостью признавалось необходимым еще и потому, что в то время уже шли переговоры о заключении мирных условий с Портой и, следовательно, легче было выговорить уступку России Ахалкалак в том случае, если бы крепость была покорена силой оружия. Руководимый такой двойной целью, главнокомандующий предпринял экспедицию в Ахалцихский пашалык, поручив ее известному по своим отличным военным способностям командиру Грузинского гренадерского полка, полковнику Котляревскому, которому приказано было идти по пустым местам и по дорогам, почти непроходимым в зимнее время. В состав отряда назначены: два батальона Грузинского гренадерского полка, батальон 46-го егерского полка с двумя орудиями и 100 человек казачьего Ежова полка. Егерям приказано скрытным образом собраться в Думанисах и следовать на Цалку с тем, чтобы быть под Ахалкалаками в тот день, который назначит Котляревский. С ними должны были следовать казаки Данилова полка, собранные с постов; моуравам Борчалинскому и Казахскому также приказано собрать конницу и следовать за Котляревским.

В ночь с 3 на 4 декабря, взяв батальон Грузинского гренадерского полка без орудий и сотню казаков Ежова полка, Котляревский выступил из г. Гори. Переправясь через р. Куру, он присоединил к себе другой батальон, также без орудий. Штурмовые лестницы были при отряде и везлись на вьюках[543].

Три следующие дня были употреблены на переход через горы и Триалетскую степь, покрытые глубоким снегом; частые и сильные метели затрудняли движение отряда. 7 декабря Котляревский вступил в турецкие границы и остановился в ущелье, в 25 верстах от Ахалкалакской крепости. В ту же ночь, не ожидая прибытия егерского батальона, он разделил отряд, состоявший из 1133 человек пехоты и 100 казаков, на три главные колонны: одной – командовал сам, другой – 16-го егерского полка подполковник Степанов[544], а третьей – Грузинского полка подполковник Ушаков. Каждая колонна состояла из 200 гренадер и фузилер и 20 стрелков. Сверх того, составлены три небольшие команды, по 30 человек каждая, для фальшивых атак, и одна рота отправлена для занятия двух деревень, лежавших близ Ахалкалак.

В темную ночь отряд подошел к крепости и остановился в двух верстах от нее. Люди отдыхали в течение часа; из крепости доносились крики неприятельских часовых. В 2 часа пополуночи Котляревский, устроив вагенбург, двинулся через каменистый овраг и мост на реке Храме. Солдаты несли на себе лестницы и тихо, без шума, продвигались вперед. Турки, не предполагая, чтобы русские могли перейти в такое суровое время через снеговые горы, оставались спокойными, не имели передовых постов и заметили опасность только тогда, когда лестницы были уже приставлены к стенам. Несмотря на то что солдаты были крайне утомлены походом, они быстро взобрались по лестницам, бросились в штыки, и в 3 часа ночи две батареи были в наших руках. Сколько ни старались потом турки удержать за собой крепость и цитадель – они должны были их очистить, не более как через полтора часа после начала атаки.

Так пала крепость, укрепленная природой и искусством, крепость, бывшая гнездом разбойников, часто опустошавших Грузию своими набегами. «Понизив надменное чело свое, – доносил маркиз Паулуччи императору, – от блеска высокославного оружия, крепость повержена двумя только батальонами Грузинского гренадерского полка к священным стопам вашего императорского величества»[545].

Взятие Ахалкалак было важно для нас точно так же, как и взятие Ганжи князем Цициановым. Ахалкалаки служили ключом к Ахалциху, из которого постоянно выходили хищнические шайки, опустошавшие Борчалинскую провинцию.

В крепости найдено два знамени, 19 орудий, 131 пуд пороху и значительное количество снарядов. Гарнизон весь уничтожен, кроме 45 человек взятых в плен; с нашей стороны убит только один унтер-офицер, ранены: 1 обер-офицер, 2 унтер-офицера и 26 рядовых. Жители окрестных деревень бежали вместе со своим скотом в горы. Представляя список отличившихся, Котляревский просил награды Грузинскому гренадерскому полку, который, по его словам, сколько перенес трудов во время похода, столько же оказал храбрости при штурме крепости[546].

Высоко ценя победу, одержанную Котляревским, главнокомандующий ходатайствовал о пожаловании Грузинскому гренадерскому полку особых знамен и о награждении тех 840 человек нижних чинов, которые штурмовали крепость, особой серебряной медалью, для ношения на груди, с изображением: на одной стороне буквы А, а на другой – «8-го декабря 1811 года». Император произвел Котляревского в генерал-майоры, пожаловал маркизу Паулуччи орден Св. Владимира 2-й степени, а Грузинскому гренадерскому полку знамена с надписью: «За отличную храбрость при взятии штурмом турецкой крепости Ахалкалаки с 7 на 8 декабря 1811 года»[547].

Чтобы прочно утвердиться в занятой крепости, необходимо было оставить в ней значительный гарнизон и обеспечить его продовольствием. По непроходимости дорог и зимнему времени доставка хлеба из Грузии была почти невозможна, и, следовательно, запас его можно было сделать при помощи реквизиции в соседних селениях. Между тем назначенный в подкрепление Котляревскому батальон 46-го егерского полка все еще не прибывал; не прибывал также и Данилов со своими казаками. Котляревский принужден был послать нарочного с приказанием отыскать их и остановить в селении Котели, в 20 верстах от крепости. Прибыв туда сам 9 декабря, Котляревский нашел селение оставленным жителями и потому перевел войска в Ахалкалаки. В Котели было найдено только 80 четвертей хлеба, а в других селениях ничего не найдено. Большинство населения с имуществом и скотом бежало или в Ахалцих, или в селения Чалдырского округа.

Для отбития скота и хлеба Котляревский взял 800 человек Грузинского гренадерского полка, присоединил к ним 60 егерей, два орудия и 150 казаков и сделал с ними поиск в чалдырских деревнях[548]. Он успел отогнать 1000 баранов и 60 штук разного скота; хлеба найдено хотя весьма мало, но, впрочем, столько, что можно было обеспечить ахалкалакский гарнизон до 1 февраля. Приказав срыть форштадт города и оставив в составе гарнизона батальон 46-го егерского полка и 30 казаков под начальством майора Борщева, Котляревский возвратился в Грузию. Дойдя до Цалки, он отправил в Квеши бывших при отряде 368 человек пленных, а сам пошел на постоянные квартиры в г. Гори, где, впрочем, оставался весьма недолго. Происшествия в Карабаге весьма скоро вызвали его к новой и блестящей деятельности.

Глава 20

Арест Джафар-Кули-аги Карабагского. Письмо Аббас-Мирзы Джафару. Положение ханств: Карабагского, Ширванского и Талышенского. Вторжение персиян в Карабаг. Дело у Султан-Буда. Действия Котляревского

По дороге в Тифлис из урочища Султан-Буд-Керчи (оно же Керза-Керчи), в Карабаге, шел 16 января 1812 года отряд русских войск, из 178 человек нижних чинов при трех офицерах. Отряд этот, бывший под начальством капитана Оловяшникова, конвоировал наследника Карабагского ханства, Джафар-Кули-агу.

Окруженный войсками, Джафар ехал верхом; его держал солдат, сидевший позади на той же лошади. Переправляясь на пути через р. Тертер, Джафар столкнул своего ассистента в воду, ловко повернул лошадь по течению и успел скрыться; посланные в погоню не могли уследить за его побегом.

Джафар обвинялся в переписке с Аббас-Мирзой и в намерении бежать за границу с подластными ему джебраильцами. Поводом к его аресту послужило перехваченное письмо Аббас-Мирзы.

«Уповая на нашу благосклонность, – писал Джафару наследник персидского престола, – знайте, что мы и прежде имели к вам доверие и были уверены, что вы выкажете свойственную вам энергию и окажете блистательные заслуги нашей вечной державе. А как ныне о вас доложили мне некоторые сведения, и Шефи-бек-гулям также, прибыв лично, докладывал о разных предметах, то доверие наше к вам усугубилось и сердечная наша благосклонность к вам увеличилась. Энергия и рвение вашего высокостепенства более стали очевидны. Возвращая в ваши границы Шефи-бека и Феридун-бека гулямов, сведущих о разных обстоятельствах, я приказал им уверить вас в сердечном нашем благоволении и совершенной благосклонности. Наше предложение из их рассказов сделается вам известным.

Посылаем два приказа на имя старшин племен, Джебраилу и Джеваншир. В этих приказах мы, кроме имен Махмуд-аги и Лютф-Али-аги, известных вам особенной верностью, никого не называем. Возлагаем на вас поместить в этих приказах имена тех, которых вы найдете нужным, и уверить всех в совершенном нашем благоволении. Сами же знайте, что по получении чести представиться в наше присутствие вы будете удостоены различных знаков наших ласк и милостей. Клянусь в этом священным существом Бога и головой падишаха! Обеспечение вас относительно жизненных потребностей, также возведение вас в сан знатности и чести наилучшим образом состоится. С нашей стороны никогда не будет отказа в милости и благосклонности к вам, не говоря о возложении на вас звания хакима и прочего, Ваше высокостепенство удостоитесь приличных милостей и в нашем присутствии взойдете на высокие ступени».

В то время, когда письмо это было перехвачено, Джафар находился на кочевье со всем подвластным ему народом в 90 верстах от г. Шуши. Верстах в пятнадцати от него, в урочище Султан-Буд-Керчи, стоял третий батальон Троицкого мушкетерского полка, под начальством майора Джини, которому и поручено было арестовать Джафара. Исполнив приказание, Джини отправил арестованного в Тифлис, но Джафар, как мы видели, успел бежать и скрыться от преследования[549].

Спустя пять дней после побега Джафар писал, что находится в Карабаге, что был и будет верен России, но скрылся потому, что, посрамленный перед всеми, он был арестован как преступник. Джафар клялся, что не имел никакой переписки с Аббас-Мирзой, что фирман, перехваченный нами на дороге, не достиг еще по назначению и был первый, который написан персиянами, с целью склонить его на свою сторону[550]. Это было действительно справедливо, и приказание арестовать Джафара было преждевременно. Имея право, как законный наследник, на владение всем Карабагом и будучи обойден графом Гудовичем, Джафар покорился обстоятельствам, но не мог примириться с дядей Мехти-Кули-ханом, постоянно притеснявшим своего племянника.

Несогласия, существовавшие среди членов ханского дома, и сознание своих законных прав на ханское достоинство были причиной, что Джафар недоброжелательно смотрел на Мехти-Кули-хана и отдалялся от сношений с ним. Персидское правительство знало об этом и старалось привлечь на свою сторону Джафара. Аббас-Мирза написал ему письмо, которое было перехвачено нами. Сознавая свою невиновность, он просил главнокомандующего принять его под свою защиту, но маркиз Паулуччи не отвечал на письмо, и Джафар перешел в лагерь персиян, в надежде получить в свое управление обещанное ему Аббас-Мирзой Карабагское ханство.

Надежды на ханское достоинство казались Джафару тем более осуществимыми, что карабащы готовы были передаться на сторону персиян, из ненависти к Мехти-Кули-хану. Человек жестокий и несправедливый, Мехти имел весьма малое попечение о подданных. Заботясь исключительно о своих личных удобствах, он дал неограниченную волю необузданным чиновникам, истощившим ханство до последней степени. Будучи должен казне 16 815 червонцев, Мехти собрал с жителей подать за два года вперед, но не внес ни одной копейки в уплату долга, отговариваясь тем, что население отказалось платить подати.

Имея весьма малую приверженность в России, Кехти-Кули-хан не заботился о продовольствии русских войск и, несмотря на условия трактата, не доставлял для них провианта. Маркиз Паулуччи грозил удалить его от управления Карабагом, «ибо обыватели оного, – писал главнокомандующий, – никогда еще не терпели таких нужд, каким подвержены они ныне при управлении вашем, чрез собственную вашу непопечительность об их благе»[551]. Этой ненавистью народа к своему хану и хотел воспользоваться Джафар, надеявшийся на помощь персидских войск, собиравшихся на Мугани.

Сосредоточивая в этом пункте свои силы, Аббас-Мирза одновременно поддерживал надежды трех неприятелей России: Ших-Али, бывшего хана Дербентского, Сурхай-хана Казикумухского и Джафар-Кули-агу. Первые два особенно усиленно просили помощи Аббас-Мирзы, но поражение дагестанцев генерал-майором Хатунцевым заставляло наследника персидского престола выждать, когда Сурхай и Ших-Али соберут новые войска. Чтобы ободрить их к дальнейшим действиям, Аббас-Мирза обещал им помощь и в доказательство справедливости своих слов сосредоточил войска в нескольких пунктах, близких к нашим границам: в Асландузе стоял с войсками Хаджи-Мамед-хан, в Топ-Агаче на Мугани кочевал Атахан с 7000 шах-севанцев и 4000 конницы. Ших-Али и Сурхай собирали войска и, готовясь к наступлению, искали себе союзников. Казикумухский хан приглашал Мустафа-хана Ширванского действовать заодно и писал, что надеется собрать до 20 000 дагестанцев.

– Я посмотрю сначала на ваш успех, – отвечал Мустафа посланному Сурхая.

Несмотря на такой отрицательный ответ, ходили слухи, что хан Ширванский не был удален совершенно от двуличного поведения. Рассказывали, что он посылал своего чиновника к Аббас-Мирзе и находился в переписке с Ата-ханом[552].

Мустафа был человек крайне недоверчивый и подозрительный. Он помнил еще свое смещение графом Зубовым и потому имел причину не доверять нашему правительству. Зная вообще склонность к вероломству многих азиатских владетелей и то, что хан Ширванский имел сильную партию приверженцев в ханствах Нухинском, Кубинском и сохранил влияние на дагестанцев, маркиз Паулуччи не мог оставить без внимания разглашений об измене Мустафы. Догадываясь, что все слухи исходят преимущественно от текинского хана, личного врага ширванского хана, главнокомандующий тем не менее откровенно высказал Мустафе о дошедших до него слухах и писал, что, зная до сих пор хана как человека преданного России, не верит этим известиям. Паулуччи просил Мустафу, в доказательство своей верности, доставить ему точное сведение: действительно ли персияне сосредоточивают свои силы на Муганской степи[553].

Мустафа отправил лазутчика на Мугань, и доставленные им сведения вполне согласовались с теми, которые были получены нами из других источников.

Передавая их посланному главнокомандующего, ширванский хан клялся в своей верности и просил не верить всем распускаемым слухам.

«Письмо вашего превосходительства я через адъютанта моего князя Чавчавадзе получил, – отвечал маркиз Паулуччи, – и что вы на словах ему поручили сказать, уразумел. Отвечать вам буду я лично, ибо в скором времени буду в Баку, – следовательно, буду и у вас через несколько дней. Я солдат, комплиментов не терплю; прошу и вас никаких приготовлений не делать, ибо со мною только три человека.

С сим нарочным вышлите мне под Шемаху навстречу человека своего, с словесным поручением, где вам угодно назначить со мной свидание: на Фит-Даге или в другом месте»[554].

Свидание главнокомандующего с ханом Ширванским положило конец всем недоразумениям. Удивленный доверием, которое оказал ему маркиз Паулуччи, приехавший без всякого конвоя, Мустафа отвечал таким же доверием, оставался верным русскому правительству и даже, как увидим, содействовал нашим войскам в поражении персиян.

Появление последних вблизи наших границ более всего беспокоило хана Талышенского, писавшего, что Баба-хан обещает обратить в ничто его ханство, если Мир-Мустафа не примет сторону персиян.

Еще в конце 1811 года к талышенскому хану явился посланный, который, рисуя яркими красками могущество и силу повелителя Ирана, говорил, что шеститысячный корпус персидских войск придвинут уже к талышенским границам. Посланный спрашивал хана, которой из двух держав он намерен остаться верным: России или Персии? Мир-Мустафа уклонился от решения этого вопроса, одарил посланного подарками и обещал прислать ответ, но, вместо того, просил нашей помощи.

«Я неоднократно доносил вашему высокопревосходительству, – писал, между прочим, хан Талышенский, – о чинении мне полной помощи, но ничего не получал, кроме милостивых обещаний; хотя милость ваша ко мне и ходатайство о пользах моих известны всем, но в вышесказанном случае медленность не знаю по какой причине происходит. Если ваше высокопревосходительство точно не считаете меня в числе подданных высочайшего двора российского и не признаете полезным сделать распоряжение о талышенском владении, подавая помощь непобедимыми войсками, то сделайте распоряжение, чтобы по ходатайству вашему я мог отправить одного из моих детей к высочайшему двору, дабы о себе получить распоряжение… Последняя моя просьба есть та, чтобы вы, по милости вашей, назначив 400 или 500 человек непобедимого войска, под командой одного доверенного чиновника, отправили сюда, которые могли бы мне помогать на суше; служить же им провиантом и другими потребностями я могу»[555].

Получив это письмо, маркиз Паулуччи предписал флота капитану 1-го ранга Веселаго по возможности усилить военными судами Саринский пост и, в случае нужды, оказать помощь хану со стороны моря. Посылку же пехотных войск в Талыши, по недостатку боевых сил, маркиз Паулуччи не признал возможным и в ответе своем хану, обещая помощь, не упомянул о присылке пехоты. Мир-Мустафа и его подданные были крайне опечалены отказом. В ожидании нашествия персиян и опасаясь за свою участь, жители Ленкорани оставляли город; торгующее купечество спешило перевезти свои товары на остров Сару; сельское население стекалось под защиту Сенгерской крепости, выстроенной капитаном 1-го ранга Веселаго; имущество хана перевозилось туда же. Собрав с судов 95 человек солдат и вооружив до 70 матросов мушкетонами, Веселаго решился защищать хана от всяких покушений персиян.

«Итак, – доносил он, – солдат с одним полевым 3-фунтовым орудием, под командой лейтенанта Побединского, отправил в Ленкорань и велел расположиться при самой переправе, приняв выгодную позицию со всех сторон. Но как переправа сия может быть ниже к морю, то на сей случай я поставил лодку с 3-фунтовой пушкой и двумя фалконетами, под распоряжением мичмана Милюкова; матрос всех оставил в крепости под командой лейтенанта Коробки для занятия оной, в случае, если многочисленность неприятеля принудит Побединского оставить Ленкорань во владычестве неприятеля, то бы укрыться под стены крепости. Крепость сию вооружил я двумя 6-фунтовыми пушками, с корабля и одной 3-фунтовой, поставленной на лодке, которая примыкает к самому правому флангу крепости со стороны морда».

Для защиты берегов от неприятельских киржимов (лодок) послан люгер «Горностай», с приказанием крейсеровать от Ленкорани до Энзели. Бриг «Ящерица» поставлен позади города, для воспрепятствования неприятелю прорваться в Ленкорань берегом, а бриг «Змея» расположен со стороны крепости и служил обеспечением отступления нашего в случае неудачи.

В таком положении Веселаго ожидал встречи с персиянами. Дорога, по которой шли они, вела одновременно: в Талыши, Карабаг и Шемаху, а потому трудно было решить, куда направится неприятель. Сознавая, однако же, слабость своего отряда, Веселаго просил главнокомандующего прислать ему в помощь хотя 200 человек пехоты[556]. В помощи этой, впрочем, не оказалось надобности, так как персияне ринулись к Карабагу, куда звал их Джафар-Кули-ага[557].

Узнав на дороге, что арестованный Джафар находится в Султан-Буде, и желая освободить его, персияне, под начальством самого Аббас-Мирзы, подошли к Араксу и, переправившись через него, двинулись двумя колоннами: одна пошла к Шах-Булаку, а другая – к Султан-Буду.

В Карабаге наши войска были разбросаны незначительными отрядами: в Мигри находилось пять рот 17-го егерского полка, по две роты стояло в Тугах, в 45 верстах, и в Геррусах, в 70 верстах от Шуши. В ротах, стоявших в Тугах, было налицо всего 140 человек, которые и были отправлены на усиление тушинского гарнизона. Из Геррус тронуть рот не было возможности по неблагонадежности населения.

По первым сведениям о движении неприятеля полковник Живкович послал из Шуши к Султан-Буду капитана Ильяшенко с 4 офицерами, 200 рядовыми 17-го егерского полка и с одним орудием. Выступив 1 февраля и отойдя 30 верст от Шуши, отряд был встречен неприятельскими разъездами. Продолжая двигаться далее и подходя к шах-булакским садам, наш отряд был встречен персидскою конницей в числе до 2000 человек. Пробивая себе дорогу штыками, Ильяшенко успел занять Шах-Булак, но до Султан-Буда оставалось еще 30 верст. Персияне заняли все высоты и отрезали дорогу в отряд майора Джини.

Аббас-Мирза между тем со значительным числом войск подошел к Султан-Буду. В отряде его было 10 000 конницы, 8000 пехоты, 11 орудий и 100 фалконетов, которыми командовали английские офицеры. Наш гарнизон состоял из 10 офицеров и 517 человек строевых нижних чинов Троицкого мушкетерского полка[558].

1 февраля стали сначала показываться из леса одиночные персидские всадники, а вслед за тем Аббас-Мирза всеми своими силами атаковал наш отряд, построенный в каре у своих землянок. С обеих сторон закипел жаркий бой, среди которого много офицеров выбыло из строя убитыми и ранеными. Майор Джини был убит пулей в самом начале действий, и капитан Оловяшников[559], как старший из оставшихся офицеров, принял команду. Персияне несколько раз атаковали каре, но были отбрасываемы штыками; оба наши орудия были подбиты, зарядный ящик взорван. Вечером Аббас-Мирза прислал записку, писанную по-русски, в которой требовал сдачи.

Оловяшников был в раздумье и, казалось, не знал что предпринять. Бывший при отряде Мехти-Кули-хан Карабагский убеждал его не сдаваться.

– Бог даст, ночью, – говорил хан, – взяв солдат и пушки без тяжестей, или успею запереться в Шах-Булаке, или скрыться в лесу и тем в состоянии буду сберечь остатки солдат и сохранить пушки.

Сначала капитан Оловяшников как будто согласился дождаться ночи и не посылать ответа Аббас-Мирзе, но потом переменил свое намерение и на предложение Мехти-Кули-хана приготовиться к отступлению отвечал, что этого не сделает. Он просил хана удалиться из отряда, и притом как можно скорее.

– Вы должны уйти отсюда, – говорил Оловяшников хану, – я сам о себе позабочусь: ни в Шах-Булак, ни в другое крепкое место не пойду.

Опасаясь ответственности за то, что упустил Джафара, Оловяшников решился передаться неприятелю и просил Аббас-Мирзу поручиться, что если гарнизон сдастся, то не будет уничтожен. С письмом этим был отправлен унтер-офицер Лунев. Аббас-Мирза дал слово сохранить всем жизнь, и Оловяшников приказал отряду сложить оружие. Мехти-Кули-хан бежал в Шушу окольными путями и первый привез известие о печальной участи, постигшей батальон Троицкого полка.

Успех этот обрадовал Аббас-Мирзу, и в первом порыве восторга он подарил Джафар-Кули-аге 15 000 туманов, отдал ему в управление Карадаг и обещал сделать его карабагским ханом. Преувеличивая значение одержанной победы и желая воспользоваться ее впечатлением на мусульманское население, Аббас-Мирза двинулся к Шах-Булаку и, присоединив к себе блокировавшую его кавалерию, остановился 3 февраля лагерем в полуверсте от этого местечка. Бывшие в его отряде англичане устраивали боевой порядок. Капитан Ильяшенко, начальник отряда, показывая вид, что готовится к встрече неприятеля, занял важнейшие пункты. С наступлением ночи, при участии преданного нам Ованеса-Юзбаши, Ильяшенко отправил через горы сначала бывшее при отряде орудие, а потом отступил и сам с отрядом. Двигаясь всю ночь форсированным маршем, он 4 февраля достиг до крепости Шуши без всякого затруднения и потери[560].

Персияне заняли Шах-Булак, и Аббас-Мирза отправил посланного к Мустафе, хану Ширванскому, с предложением присоединиться к нему, за что обещал дать ему 100 000 туманов и восстановить родственника его Селима на ханстве Нухинском. Мустафа не принял предложения и выставил свою конницу по реке Куре от Сальян до Зардоба, с приказанием не пропускать никого по бакинской дороге.

Между тем, как только маркиз Паулуччи узнал о вторжении персиян в Карабаг, он тотчас же вызвал к себе полковника Котляревского, составил для него сборный отряд в 1500 человек и приказал ему через новую Шемаху следовать форсированными маршами к Зардобу. Прибыв на границу Карабага, Котляревский нашел дела в крайне расстроенном положении. Недоверие к нам жителей после печального дела батальона Троицкого полка и, наконец, внушения, делаемые персиянами, что мы бессильны защитить население, не располагало карабащев в нашу пользу; народ искал первого случая, чтобы передаться неприятелю. Селение Туг, с некоторыми жителями других деревень – всего до 200 домов – передались на сторону Джафара-Кули-аги и намерены были уйти за Араке. Котляревский принужден был потребовать от хана, чтобы все селения, лежавшие вблизи Аракса, были переселены ближе к Шушинской крепости, а с тех, которых нельзя переселить, были бы взяты аманаты из лучших семейств[561].

Несмотря на эти меры, жители, скрываясь по лесам, ожидали прибытия Аббас-Мирзы, который, в виду движения русских войск, хотя и отступил за реку Араке, но обещал не позже как через два месяца прийти опять и выгнать русских из Карабага. Хвастливое обещание это заставило Котляревского предпринять экспедицию за Араке, хотя он сознавал всю трудность подобного предприятия и имел весьма малую надежду на успех. Но «цель моя, – доносил Котляревский, – состоит в том, чтобы, пренебрегая всякие трудности, переправиться за Араке, разбить неприятеля, возвратить, сколько можно, карабащев, в прошедшее время угнанных, и отбить скота; но ежели бы со всем усилием имел я малый успех, то и одно доказательство, что мы не слабы, принесет пользу, ибо карабащы получат к силе нашей доверие, неприятель и другие неприязненные народы не будут мыслить, что дело батальона Троицкого полка совершенно нас остановило, и мы избавимся чрез то внутренних врагов, коим наполнен теперь Карабаг»[562].

Оставив необходимые посты на р. Куре, Котляревский приказал полковнику Живковичу выступить 14 марта из Зангезурского округа с двумя ротами (250 человек) егерей и одним орудием. Присоединив к себе находившегося в Шуше майора Дьячкова с отрядом в 200 человек пехоты, Живкович должен был сделать в сутки 70 верст и 15-го числа занять на р. Араксе известный в то время Худо-Аферинский мост, исправленный персиянами для собственной переправы.

Сам Котляревский, с отрядом, состоявшим из 1271 человека строевых чинов пехоты, 200 казаков и трех орудий, выступил 12 марта из лагеря на р. Куре и предполагал, двигаясь форсированным маршем, быть близ Худо-Аферинского моста 15-го числа.

Собственно в отряде Котляревского находилось:

На пути следования Котляревский рассеял партию персиян, ворвавшуюся в Карабаг для грабежей. Ночью 13-го числа выступив из лагеря при р. Ханашине, он разбил Джафар-Кули-агу, возвращавшегося с карабащами от Аскарани и наткнувшегося на наш ариергард. В урочище Дашкесан Котляревский взял из отряда роты Кабардинского полка без орудий, всех казаков и несколько татар и двинулся с ними к переправе Саржанлы, в 30 верстах ниже Худо-Аферинского моста. Прибыв к переправе перед утренней зарей, Котляревский настиг здесь жителей селения Туг, остановил их и под конвоем возвратил в Карабаг.

Прибыль воды в р. Араксе от дождей и оттепели сделала переправу вброд невозможной. Батальон Севастопольского полка, посланный под командой майора Писемского к переправе Султанлу, выше саржанлинской в 10 верстах, не нашел возможным переправиться вброд. Тогда Котляревский пошел со всем отрядом к Худо-Аферинскому мосту, в полном убеждении, что он занят полковником Живковичем, но, к удивлению своему, не нашел там его, и мост оказался разрушенным персиянами. Прибыль воды в ручьях и речках задержали Живковича. Остановившись с отрядом на р. Топчак, Котляревский послал приказание Живковичу присоединиться к нему как можно скорее, что и было исполнено 16-го числа.

В тот же день Котляревский узнал, что в местечке Кыз-Кала, считавшемся у персиян неприступным, находится много скота, защищаемого 150 человеками отборных куртинцев. Котляревский тотчас же отправил майора Троицкого полка Подревского с 200 человек пехоты и несколькими казаками, который и отбил до 10 000 штук разного скота. Вернув еще три армянские деревни из числа уведенных Аббас-Мирзой, Котляревский 17-го числа двинулся обратно в Карабаг, сделав в трое суток 220 верст[563].

Хотя экспедиция эта, доставившая Котляревскому орден Св. Анны 1-й степени и столовых денег по 1200 рублей ассигнациями[564], и не имела блестящих результатов, но цель ее – ободрить жителей Карабага и доказать, что мы в состоянии защитить их, – была достигнута. До 400 семейств бежавших и увлеченных персиянами возвратились в свои жилища.

Жителям селений, находившимся по ту сторону Аракса, было объявлено, что всякий, вторгнувшийся в Карабаг для грабежа или с возмутительными письмами, будет повешен[565]. Объявление это, однако же, не вполне подействовало, и алчность туземцев к деньгам преодолевала угрозы. По Карабагу вскоре стали распространяться возмутительные письма и разного рода прокламации. Те, которые были захвачены нами, указывали на сношение с персиянами самого Мехти-Кули-хана, на желание его, а главное его матери, передаться на сторону персиян. Братья хана были точно в такой же переписке, и один из них думал уйти в Карадаг со всеми своими подвластными. Зорко следя за всеми действиями Мехти-Кули-хана, Котляревский под благовидным предлогом оставил в Шуше его брата, задержал его мать, а с жителей взял аманатов из числа самых почетных фамилий. Столь крутые меры он признавал необходимыми по крайней ограниченности своих боевых средств, усилить которые не представлялось никакой возможности, ввиду возмущения, вспыхнувшего в Грузии.

Глава 21

Состояние Закавказья: чума и голод. Восстание в Грузии. Провозглашение царевича Григория царем Грузии. Положение наших войск. Действия отрядов полковника Тихановского и подполковника Ушакова. Неудачный штурм Ахалкалак Шериф-пашой. Прокламация маркиза Паулуччи. Ответ на нее инсургентов. Действия главнокомандующего. Освобождение Телава. Прекращение волнений. Отозвание маркиза Паулуччи и назначение на его место генерала

Ртищева

Вступив, после Тормасова, в управление Закавказьем, маркиз Паулуччи доносил, что край, ему вверенный, «нельзя признать состоящим в благоприятном виде». Главной причиной тому была чума, внесенная еще в 1810 году, при отступлении наших войск из пределов Турции. Она появилась всюду: в дагестанских деревнях, неподалеку от г. Дербента, на нижнеабазинском посту, на Алавердском заводе, по всем почти городам Грузии, в Елисаветполе и Имеретин.

Несмотря на все принимаемые меры и на учреждение в Тифлисе особого комитета для сохранения здоровья жителей, болезнь долго не прекращалась. Многие семейства сделались жертвой заразы[566]; жители боялись оставаться в городе и, покидая его, уезжали в селения или укрывались в садах и отдаленных местах. Тифлис был пуст, точно так же, как и многие города Грузии.

С другой стороны, проливные дожди повредили жатве, а появившиеся в значительном числе мыши окончательно истребили хлеб прежде его уборки с полей. В Имеретин реки выступили из берегов, залили поля, а во многих местах унесли дома и скот. Последствием всего этого был голод, болезни и значительная смертность. В весьма короткое время в Имеретин вымерло до 12 тысяч семейств[567] и осталась только третья часть населения. Пораженное всеобщим ужасом, население бежало в горы и леса. Имеретины мололи желуди, косточки от винограда и питались ими, а когда этого не стало, то и трава казалась вкусной[568]. Недостаток пищи заставлял многих родителей отдавать детей своих в рабство за незначительный кусок хлеба.

В январе 1812 года было препровождено главнокомандующему 10 тысяч рублей для вспомоществования страждущему имеретинскому народу и сделано распоряжение о доставлении 10 тысяч четвертей хлеба из Крыма к мингрельским берегам. Для раздачи бедным пособия составлена, под председательством генерала Симоновича, особая комиссия – из двух имеретинских князей и двух духовных особ[569].

В Грузии также ощущался недостаток в хлебе, и сначала на него возвысилась цена, а потом он вовсе не продавался[570]. В Тифлисе четверть дурной муки стоила от 20 до 30 рублей. Жители скитались по лесам, питались кореньями и травой; почти все население Памбак и Шурагели разошлось по соседним провинциям.

Частое вторжение неприятеля в пограничные мусульманские провинции лишило туземцев скота и хлеба настолько, что они не имели семян для будущего посева. Те, которые были в силах, покупали хлеб в селениях за р. Арпачаем, но большинство не имело средств этого сделать. Общее бедствие усиливалось от злоупотреблений мелких чиновников, поставленных в непосредственное сношение с народом.

В то время Кавказ был страной весьма мало известной русскому народу. Отсутствие сообщений и удобств жизни не привлекало достойных людей в столь отдаленный край. Службы на Кавказе искали, в большинстве случаев, те чиновники, которым не было места в России, те, которые рассчитывали, избавившись от надзора, поживиться на чужой счет. Смотря на туземцев как на народ, облагодетельствованный Россией, а на себя как на благодетелей и избавителей, пришедших для обновления жизни населения, чиновники не считали нужным сдерживать свой произвол и находили, что жители, из благодарности, обязаны подчиняться их капризной воле. «Бывший здесь вахмейстер, – писали грузины, – при отдаче мужиками хлеба или ячменя, заставлял их одного вместо стула, а другого вместо стола согнуться, и потом на одном сидел, а на другом писал и таким образом бесчеловечно мучил»[571].

Еще в октябре 1810 года Тормасов, приехав в Сурам, не нашел там ни одного чиновника земской полиции. Предписывая правителю Грузии обратить на это внимание и принять строгие меры, Тормасов присовокуплял, что он не находит «ничего распутнее земской полиции, которой хуже, я думаю, нигде нет»[572].

Занятые военными действиями, главнокомандующие не имели времени входить в подробности гражданского управления, и люди неблагонамеренные пользовались таким недосмотром. Взятки и всякого рода незаконные поборы, обвешивание и обмеривание – все было пущено в ход для собственной наживы. Жители казахской дистанции в прошении, поданном маркизу Паулуччи, писали, что при бывших царях в каждом селении у них был один начальник, а теперь все братья и племянники агаларов входят в распоряжения, берут взятки, держат при себе людей, коих освобождают от повинностей, называя их тарханами[573].

Маркиз Паулуччи хотя и принимал меры против подобных притеснений, но ни угрозы, ни предписания не останавливали от противозаконных поступков. Злоупотребления так глубоко всосались в быт чиновников, что некоторые решались не объявлять народу распоряжений главнокомандующих или перетолковывали их в свою пользу.

«Дошло до сведения моего, – писал маркиз Паулуччи, – что моуравы в дистанциях, им вверенных, не обнародовали ясно данного от меня оповещения жителей всей Грузии о разных предположениях моих для постановления в Грузии порядка, в особенности о введении справедливых весов и мер и об искоренении постыдного корыстолюбия.

Итак, замечая из сего цель моуравов, чтобы через ускромнение перед народом таковых желаний моих продолжать им по прежним обычаям попущаться на противозаконные поступки и преграждать пути притесняемым несправедливостью приносить мне жалобы, кои всегда готов я принимать, предлагаю вашему превосходительству, по получении сего, немедленно отправить особого чиновника в каждую дистанцию, как-то: Казах, Шамшадыл и Ворчало, поручив им оповестить оное предписание мое самим жителям в селении, при собрании всего общества, дополнив к тому, что моуравы, под опасением строгого наказания, за суд и расправу кою они производить будут между жителями, отнюдь не должны в пользу свою взыскивать штрафов, также и на содержание себя ни под каким видом не должны брать ничего с народа»[574].

Вслед за тем главнокомандующий приказал принимать хлеб в подать и покупать его в казну на русский вес, а не туземной мерой, так как в последнем случае встречались нередко злоупотребления. Провиантские и земские чиновники требовали часто вдвое против положенной меры и излишек никогда не возвращали. За доставку хлеба никогда не платили и заставляли жителей перевозить хлеб из одного места в другое без всякой видимой цели. Капитан-исправник приказывал, например, доставить хлеб в анагский магазин, а комиссионер требовал, чтобы он был перевезен в селение Мирзани. Не зная, чье приказание исполнять, грузины оставались в затруднительном положении до тех пор, пока капитан-исправник и комиссионер, взявши с них 200 рублей, уже с общего согласия разрешили доставить хлеб в анагский магазин[575].

Прием хлеба производился весьма медленно, и надо было заплатить, чтобы приемщик принял без задержания. Плату можно было производить всем чем угодно: баранами, птицами, яйцами, молочными скотами и другими продуктами. Грузины платили с покорностью и не жаловались до тех пор, пока лихоимство не дошло до крайних пределов.

– Всемилостивейший государь, – говорили туземцы, – для нашего спокойствия покорил неприятелей, а те, которых к нам приставил, нас обобрали[576].

Сигнахский капитан-исправник, по заявлению жителей, не соглашался без взятки отворить своей двери. «Когда имел кто какую жалобу, то если видели у него руку сжатую для дачи – впускали, а если нет, то били и к себе не допускали. За претензию и споры о пятирублевом деле судьи брали взятку по пятидесяти рублей. Кто давал взятку, тот был прав, а правый, но не плативший – виноват»[577].

В судах, по положению, заседали наполовину грузинские князья с русскими чиновниками и имели равный голос в решении дел. Но голос князей не имел никакого значения, и если они высказывали свое мнение, то чиновники им отвечали: «Как последний наш писарь не имеет в суде голоса, так и вы его не имеете»[578].

Судьи тянули дела, по нескольку раз вызывали тяжущихся из дальних деревень и, продержав их по пяти и шести недель в городе, отпускали обратно, не объявив решения.

«Вы сами можете в Телавском уезде узнать, – писал митрополит Иоанн Бодбели маркизу Паулуччи, – с которого года там хранятся дела, не получающие движения ради больших выгод; они (судьи) присягают не брать взяток и творить суд справедливый, но всему изменяют, и безумный народ этой земли развращается через клятвопреступление их. Но что сказать мне, душою огорченному на старости лет моих, и как сметь объяснить все то зло, о котором я слышал от многих правдивых людей и которого был свидетель? Несправедливость довела народ до отчаяния»[579].

– Нам не нравится российский суд, – говорили грузины, – потому что долго не решают дел и много взяток берут. Мы хотим иметь суд грузинский, чтобы просьбы поступали на грузинском языке и мы могли разговаривать с судьями, не занимаясь переводчиками[580].

Злоупотребления в судах были столь часты, что неправое решение считалось делом самым обыкновенным. Сведения о нуждах народа представляемы были часто главному начальству в превратном виде. Грузия хотя и имела тогда своих предводителей дворянства, но они, не понимая русского языка, а главное – не зная своих прав и обязанностей, оставались бесполезными представителями своего сословия. Последнее обстоятельство представляло для многих удобный случай истолковывать их поступки в превратном виде и достичь того, чтобы владельцы не пользовались доверием правительства, но находились в постоянном подозрении. Разглашая о поголовном нерасположении грузин к России, неблагонамеренные люди видели в этом вернейшее средство удовлетворять своим корыстолюбивым наклонностям.

Не понимая прав и преимуществ, дарованных великодушием императора, грузины долгое время признавали законною ту чрезвычайную власть, которая была присвоена себе частными начальниками. Власть же главноуправляющего считалась ими неограниченной и бесконтрольной.

«Когда приезжал к нам капитан-исправник, с 40 или 60 человеками, – писали жители Чалоубанского ущелья, – то поступал с нами в виде царя и заставлял служить, как при царях служили. Говорили, что будто бы они наши цари, и всегда царские повинности брали от нас; а секретари говорили нам, что как Бог, так и государь далеко. Мы, видя (в них) образ его императорского величества, повиновались как Всевышнему»[581].

При таком убеждении народ слепо выполнял всякие требования.

«Когда первый Бог, – писали грузины, – а потом наш господин (царь Георгий) отдал нас государю, то с тех пор фальши мы не оказывали. Куда нас требовали, мы отправлялись, с быками и арбами: под Елисаветполь, Гумри (Александрополь), Ахалцих, в Нуху и в Имеретию. Где не могли служить быками, служили лошадьми. Из вышеписанных мест мы не получили назад ни быков, ни ароб, ниже мешков»[582].

Наряды со стороны, капитан-исправников, для удовлетворения их частной надобности, были делом весьма обыкновенным. По предписанию их нередко брались с деревень породы с дровами и фуражом, в угождение их знакомых и приятелей, и отправлялись на дальнее расстояние без всякой платы со стороны требующих и без всякого возражения со стороны хозяина[583]. По сделкам с купцами, приезжавшими из России, чиновники наряжали арбы и лошадей под частные караваны, уверяя жителей, что купец везет казенный транспорт[584]. Неоднократные примеры удостоверяли население в опасности приносить жалобы, которые обыкновенно выставлялись, как возмущение против властей. Если же и находились охотники отправиться в Тифлис, для принесения жалобы главнокомандующему, то таким или не выдавали на свободный проход билетов, или удерживали весьма долго в мцхетском карантине. Истратив все, что было с собою, грузин должен был возвратиться домой из опасения найти в Тифлисе только изнурение, голод и холод[585].

С одной стороны главнокомандующие, опираясь на Грузию, как единственную в то время мирную страну, по необходимости вынуждены были пользоваться ее силами, для продовольствия войск, с другой – налог этот был крайне тяжел для народа. Из сохранившихся нарядов видно, что нередко в самый короткий промежуток времени население закавказских провинций выставляло до 112 154 ароб, запряженных волами и буйволами, и 99 780 вьючных лошадей с погонщиками. Число само по себе уже достаточное для заключения, чего стоила эта повинность жителям, которые, по недостатку корма и дурным дорогам, часто лишались ароб и скота, возвращавшегося из похода не более одной двадцатой части[586].

Столь усиленные наряды не могли не отзываться на экономическом быте населения. Занятые почти целый год перевозкой провианта и комиссариатских тяжестей, грузины не имели времени обрабатывать свои поля. От этого не только падала всякая промышленность, но чувствовался недостаток в хлебе, и заготовление продовольствия для войск было крайне затруднительно.

Сдавая корпус маркизу Паулуччи, Тормасов показал войска обеспеченными провиантом; но когда полки стали требовать продовольствия, то оказалось, что все главные магазины были пусты.

Это ошибочное показание основано было на том, что суммы на заготовление продовольствия были отпущены комиссионерам, а потому и провиант считался наличным. Комиссионеры хотя и выдали часть денег в задаток, но при общем голоде все средства к приобретению провианта оказались бесполезными. Тогда провиантские чиновники представили начальству, что показанный по ведомостям провиант действительно закуплен ими, что деньги за него получены жителями, но что они не везут хлеб в магазины и скрывают его потому только, что цены возвысились.

Руководясь мыслию, будто грузины в конце прошлого столетия содержали вспомогательные русские войска своим провиантом, маркиз Паулуччи пришел к несколько странному заключению, что для народа, продовольствовавшего прежде войска даром, назначение малых цен на то же самое продовольствие не должно быть чувствительно. На этом основании он сделал раскладку провианта сообразно урожаю и требовал поставки хлеба по назначенным им ценам. Хотя, по словам самого главнокомандующего, грузины протестовали против такой меры, но, говорил он, «несмотря на просьбы и отказы жителей, которые действительно находятся в крайней бедности, я употребил ласки и силу, – все в свое время, дабы обеспечить войска».

Распоряжение главнокомандующего не привело к желаемой цели, и он не употребил бы такого средства, если бы был основательно знаком с продовольствием наших войск в Грузии при царях Ираклии I и Георгии XII. Число этих войск не превышало цифры 3 тысяч человек, продовольствуемых настолько плохо, что часто за русские деньги не было возможности достать провианта[587]. Наконец, если бы эти войска и продовольствовались сборным хлебом без платы, то должны ли они служить примером для продовольствования значительного числа войск? Между тем пример этот послужил основанием для действия маркиза Паулуччи, и цены на хлеб были назначены вполовину и даже в четверть менее против действительной его стоимости. Так, за каждую поставленную в казну коду (2 пуда 10 фунтов) муки было назначено по 6 абазов (1 р. 20 коп.), тогда как сами жители покупали коду не менее как за 25 абазов (5 руб.).

«По установлении цен и раскладки, – писал современник, – в виде реквизиции отправлялись провиантские комиссионеры, каждый с командой казаков, которые в продолжение операции продовольствовались на счет жителей. Помощь сих команд, под предлогом охранения казенной суммы, была необходима при закупке хлеба, ибо крайне обиженные хозяева ничтожностью платы, обороняя свою собственность, не иначе расставались с ней, как по выдержании телесного наказания».

Если же требование провианта падало на селения, не имевшие возможности достать его ни у себя, ни у других, по причине неурожая, то в этом случае жители поступали в полное распоряжение комиссионера, который, бросив им следуемую по казенной оценке сумму, требовал провианта, и тогда уже мера сделки между ними совершенно зависела от покупщика.

«Жители Грузии, – сказано в замечаниях о торговле, производимой в Грузии, – через некоторые злоупотребления дурных провиантских чиновников, стараются скрывать большую часть хлеба. Комиссионеры с казаками таковой отыскивают, забирают, платя жителям такую сумму, что они редко остаются довольными, нуждаются сами в хлебе, и оттого иногда вынужденными бывают приниматься за оружие и чинить сопротивление»[588].

Туземцы обвиняли в этом Тормасова, которому не раз было объясняемо истинное состояние жителей, но недоверие его к дворянству и нежелание подчиняться его советам удерживало многих от объяснения главнокомандующему последствий, могущих произойти от такого положения дел. Генерал-майор князь Орбелиани, бывши маршалом грузинского дворянства, просил впоследствии маркиза Паулуччи довести до сведения императора о нуждах и положении грузинского народа[589].

Тормасов, бывший в Петербурге, доложил, что по продовольствию войск в Закавказье не встречается никаких затруднений и что там экзекуция есть обыкновенный способ сбора. Маркиз Паулуччи находил такое заявление несправедливым, говорил о недостатке продовольственных запасов, просил императора прислать доверенное лицо, чтобы убедиться, в каком положении находится Грузия[590], или же наконец нарядить комиссию для рассмотрения состояния края, принятого им в расстроенном виде[591].

Везде находятся такие люди, которые прислужливостью и лестью стараются затемнить дело. В то время как беспорядки в управлении приводили народ в отчаяние, некоторые, искавшие выставить свою преданность главному начальству, изображали ему положение жителей Грузии с самой выгодной стороны, утверждая, что они ограждены от внешних и внутренних опасностей, уверены в своей собственности и сбывают свои произведения свободно за хорошие цены; но не хотят признавать своего благополучия.

В отказе грузин поставить хлеб по назначенным ценам видели преднамеренное сопротивление правительству. Исправлявший должность правителя Грузии генерал-майор Сталь 2-й доносил, что назначенной для покупки в Сигнахском уезде 40 000 код пшеницы жители не соглашаются продать. Сталь просил уездного маршала, князя Андроникова, капитан-исправника Сорокина и митрополита Иоанна Бодбеля уговорить жителей поставить требуемое количество пшеницы. Несмотря на увещания, грузины соглашались поставить только 10 000 тысяч код, и притом с условием, чтобы в том числе была одна треть ячменя. Тогда Сталь донес, что упорство жителей происходит от подстреканий князей, маршала и, главное, от наговоров Вачнадзе Бебурова. Он просил назначить экзекуцию, взять хлеб силой, «и тем дать почувствовать над собой власть правления российского и отвлечь от мысли своеволия, возникшего со времени выведения из Сигнахского уезда трех полков и полученных возмутительных писем от беглеца Александра царевича»[592].

Экзекуция была назначена; войска размещены по деревням, и положение населения еще более ухудшилось от причиняемых ему разорений и обид. Домашние птицы, вино, огороды, лошади и все имущество поселян перешло в полное распоряжение постояльцев. Заборы и торкалы от виноградников обыкновенно употреблялись на топливо; состоявшие при капитан-исправнике казаки косили сено для своих лошадей на лугах, принадлежавших обывателям, и не дозволяли даже владельцам пускать на эти луга свой скот[593]. Все это делалось явно, без воспрещения, без взыскания и без жалоб со стороны хозяев, которые «в ответ ничего не могли ожидать, кроме угроз и наказаний[594].

Командир Нарвского драгунского полка брал по пятнадцати ароб ячменя за то только, чтобы не ставить драгун в деревнях. Народ единогласно просил разрешения построить на свой счет казармы вне селений, чтобы избавиться от тяжести воинского постоя.

«Когда за породами являлись солдаты, и жители хотя два часа медлили выставкой быков, – писали жители Бодбисхеви, – то первые брали женщин и запрягали их в арбы»[595]. От требований генерала Портнягина, говорили жители селения Паниани[596], ни быкам не было покоя, ни людям: когда быки падали, людей запрягали.

«Назад тому год, – показывали жители города Душета, – как без бытности дома хозяина (недавно окрещенного из осетин в христианскую веру) Беция-Швили, стоявший в Душете с командой офицер отобрал жену его, и когда по возврате своем Беция требовал ее к себе, то офицер не отдал; когда же Беция от того (своего требования) не отступал, то солдатами был поднят на штыки, где он в то же время и помер; жена же его и по сие время у того офицера находится»[597].

– Мы дошли до такой крайности, – говорили бодбисхевцы, – что при персиянах, турках и лезгинах такого гнева Грузия не терпела, как теперь.

«Все обиды переносили мы из усердия к государю, – писали жители селения Просиан, – но взятия у нас жен из объятий не могли переносить»[598].

– У нас отбирали жен, – говорили грузины, – связывали мужьям руки, и в виду их солдаты имели с ними дело. Жена кричала мужу: «помоги», а муж отвечал, что и его давят – «чем помочь!»[599]

Народ несколько раз обращался с просьбой вывести из деревень войска, которые поведением своим оскорбляют стыдливость их жен и дочерей. На эту просьбу отвечали требованием скорее ставить хлеб в магазины. Тяготясь таким положением и испытывая сами недостаток в пропитании, жители почти ежедневно собирались около своих церквей, для совещания о мерах к скорейшей поставке хлеба. Сюда являлись агенты царевича Александра с фирманами Аббас-Мирзы, который писал об отправлении грузинам значительной суммы денег и, обещая явиться на помощь, просил их оказывать сопротивление русским[600]. Ввиду своего бедственного положения грузины готовы были поддаться всякого рода внушениям. С каждым днем число недовольных увеличивалось. Духовенство было недовольно уменьшением числа епархий, упразднением некоторых приходов, уничтожением церковных имений и передачей их в казенное ведомство; князья – ограничением их власти и уничтожением моуравств, а народ роптал на притеснения и поборы среди голода, болезней и огромной смертности. При таких условиях беспорядки явились тотчас же, как только известный предел был перейден…

Рано утром 31 января 1812 г. набатный звон колоколов селения Ахмет собрал к сельской церкви всех жителей деревни. Здесь они узнали о прибытии экзекуции, требовавшей провианта. Отказавшись исполнить требование, грузины бросились на команду и выгнали ее из селения.

Посланный на другой день новый отряд, подходя к селению, был встречен выстрелами возмутившихся, к которым успели присоединиться пшавы, хевсуры и жители селений Шатан и Тионет. Из этой последней деревни команда была также изгнана и частью перерезана. Народная ярость была возбуждена одной женщиной, которая, вбежав в середину толпы, бросилась к мужу, стащила с него папах (шапку), надела его на себя, а на мужа накинула свое покрывало (чадру).

– Теперь ты жена, а я муж! – кричала она. – Я обесчещена и иду мстить за тебя.

С этими словами она выхватила у мужа кинжал и бросилась к дому; толпа ринулась за ней. Офицер был заколот; команда перерезана[601]. Восстание быстро распространилось и охватило всю Кахетию; увещания капитан-исправников не действовали. Народ повсюду отказывался повиноваться, и от одного селения к другому скакали зачинщики, угрозами заставляя жителей присоединяться к ним и истреблять все экзекуционные команды. Грузины следовали за коноводами, хотя сознавали в душе несообразность своего поведения и искренно желали оставаться верными русскому императору.

«На тот конец сделали мы бунт, – говорили жители селений Нукреян и Магаро, – чтобы нас больше не притесняли, а не на тот, чтобы лишиться российского покровительства… Сопротивлялись же против россиян[602], в чаянии том, чтобы правительство обратило внимание на состояние наше и не оставило определить к нам одного из российских, а другого из грузинских чиновников, для управления нами и удовлетворения просьб наших»[603].

По получении первых известий о восстании военное и гражданское начальство разослало повсюду предписания приостановиться взысканием провианта с жителей. Тогда же разосланы повеления ко всем комендантам, капитан-исправникам, моуравам и уездным маршалам о принятии необходимых мер предосторожности и употреблении всех способов для удержания народа от мятежа; князья, пользовавшиеся уважением народа, и почетные духовные особы были посылаемы для увещания, но все оставалось напрасным. «Ожесточенный народ, – доносил маркиз Паулуччи, – не внимал никаким советам, стрелял по тем, кои старались его успокоить, и умерщвлял всех попадавшихся ему в руки курьеров и лазутчиков, от правительства посланных».

Соединившись с пшавами и хевсурами, возмутившиеся заперли все дороги в Кахетии и отрезали пути отступления нашим войскам. Последние, будучи разбросаны самыми маленькими командами по отдельным деревням, были застигнуты врасплох. Города Телав и Сигнах подверглись осаде; в последнем все чиновники и гарнизон были вырезаны. Та же участь постигла пятый эскадрон Нарвского драгунского полка, стоявший в селении Какабети. Нижние чины защищались в сараях, эскадронной конюшне, бане, но, уступая в численности, по большей части погибли. Один только унтер-офицер со штандартом успел прискакать в штаб полка, в д. Сагареджо; туда же прибыл со знаменем и есаул донского Поздеева 8-го полка Кузнецов, из селения Анаги, которое было сожжено вместе с провиантскими магазинами.

Жители селений Ахмета, Тионет, Матаани и Маралисы, соединившись вместе, при содействии армян, живших в предместье Телава, ворвались, 2 февраля, в форштадт этого города, разграбили все квартиры, умертвили нескольких солдат и расхитили из сельских магазинов податной провиант. Телавский комендант, майор Шматов, с 60 человеками, заперся в крепости и защищал ее до прибытия майора Вронского с тремя ротами 9-го егерского полка, стоявшими вблизи Телава, в селении Гомборах, и 250 человек нарвских драгун, отправленных генералом Портнягиным с майором Есиповым. Пробиваясь сквозь толпу инсургентов, Есипов был убит, но драгуны достигли до крепости, хотя и с весьма большой потерей в людях. Из 250 человек драгун пришло в крепость только 148 человек, а отряд егерей, пробиваясь через толпу, потерял 11 человек нижних чинов убитыми, 10 человек захваченными в плен и ранеными 2 офицеров и 30 человек рядовых.

Восставшие кахетинцы провозгласили царевича Григория[604]своим царем и решились признавать за собой власть только его одного.

Недалекий по своим умственным способностям, хромой от природы и забытый русским правительством, Григорий жил на свободе в Кахетии[605]. Не пользуясь до сих пор ничьим уважением, царевич вдруг, при открывшемся восстании, вырос в глазах народа и стал играть довольно видную роль. Поверив в возможность сохранить за собой звание царя Грузии, Григорий принял предложение и явился среди мятежников предводительствовать их толпами. Имя Григория стали упоминать в церквах, как законного царя Грузии. Царевич начал издавать от своего имени возмутительные прокламации и письма[606]. Кахетинцы толпами спешили под его знамена. Пристрастие народа к бывшим членам грузинского царского дома сделало теперь особенно вредным пребывание Григория среди инсургентов. Деревни одна за другой присоединялись к возмутившимся. Посланные с разных концов по разным направлениям развозили возмутительные письма.

«Мы все, кахетинские князья, – говорилось в одном из таких писем, – кизикские (сигнахские) чиновники и кевхи, народ пшавский, тушинский и хевсурский пишем к вам. Верьте Богу, что начиная от Тионет до Кизика (Сигнаха) и от Кизика до Марткопи российского имени нет. За наше притеснение и за вас вступаемся мы, что такие дела делаем. Вы, подобно сему, покажите нам, сколько можете, какое-нибудь дело, т. е. пригласите поскорее царевича (Григория). Мы, кроме одного царя, ни в чем недостатка не имеем. Если вы согласны с нами – отвечайте, а если нет, то мы (одни) с ними разведаемся. Если в сем нам не верите, то здесь и татарский народ живет: спросите их и узнаете, что мы в крови замараны»[607].

«Мы наверно знаем, что драться против великого государя нам трудно, – писали жители Сигнаха тем же агаларам, – но мы до такого стеснения были доведены, что не имели ни жен, ни детей и себя отдавали насмерть… Можем ли мы увериться, чтобы пролития толикой христианской крови и противность государю могли быть кем-либо прощены? Ныне все вообще: Кахетия, горцы и на плоскости живущие лезгины соберемся в Сагореджо… Мы собой рискнули и себя на смерть отдали. Нам умереть – государю убыток, и их (русских) побить – тоже государю убыток»[608].

В Сагореджо находился штаб Нарвского драгунского полка, шефом которого был генерал-майор Портнягин, бывший в то же время начальником Сигнахского и Телавского уездов. Он был поставлен обстоятельствами в критическое положение: из всего полка он мог собрать только до 150 человек драгун. До Тифлиса было 90 верст, и помощь могла прийти в Сагореджо не ранее как дня через три. К тому же главнокомандующего в то время не было в Тифлисе – он отправился в Баку, Кубу, Дербент и для введения правления в новопокоренной Кюринской области. Вторжение персиян заставило маркиза Паулуччи проехать в Карабаг; но едва только он успел собрать там отряд и передать его Котляревскому, как, получив известие о восстании в Кахетии, отправился в Тифлис, где присутствие его было более чем необходимо.

С получением первых известий о восстании генерал Пор-тнягин просил о присылке ему подкреплений, но, за отсутствием маркиза Паулуччи, все распоряжения производились весьма вяло и нерешительно. В Сагореджо в первое время хотя и было тихо, но, видимо, жители находились в сильном беспокойстве. Вооруженные с головы до ног, они каждую минуту ожидали прибытия к себе инсургентов. Старшина селения предъявил Портнягину полученное им письмо, в котором говорилось, что вся Кахетия идет на них, и если сагореджинцы не пристанут к восставшим, то селение будет сожжено и жители истреблены.

– Будете ли вы нас защищать или оставите деревню? – спросил старшина.

Портнягин отвечал утвердительно, но видел, что народ желает, чтобы русские войска оставили селение и тем избавили его от неминуемого разорения.

Ожидая прибытия толпы мятежников, нарвские драгуны укреплялись. Бывшую перед домом Портнягина небольшую площадку они обставили кругом мешками с провиантом. Хотя такое укрепление и обстреливалось из окружающих селение виноградников и с местных гор, но все-таки могло служить некоторой защитой до прибытия подкреплений.

Вечером 5 февраля толпа инсургентов появилась в садах и на высотах, окружающих селение, и завязала перестрелку с драгунами. Перестрелка эта и продолжалась всю ночь, но не причинила нам никакого вреда. С рассветом число неприятеля увеличилось; драгуны лежали под прикрытием мешков и ожидали подкрепления. Переговоры с мятежниками и советы прекратить неприязненные действия не приводили к желаемым результатам. Опасность для драгун возрастала: в отряде было ранено до 25 человек и много лошадей. Солнце перешло уже за полдень, когда в селении Сагореджо услышали сначала пушечный выстрел, а затем барабанный бой отряда, спешившего на помощь. То были две роты Херсонского гренадерского полка, посланные из Тифлиса под начальством майора Бухвостова. С появлением гренадеров инсургенты тотчас же стали очищать сады, и перестрелка прекратилась.

Сделав необходимые распоряжения к отступлению, генерал Портнягин сжег все тяжести и в следующую ночь оставил Сагореджо. Драгуны шли пешие и вели в поводу лошадей, которых было втрое более чем людей, за потерями и командировками. Отряд отступал не по большой дороге, где поджидали его инсургенты, а лесом, в обход, к переправе через р. Иору. Восставшие грузины все-таки открыли это движение и выстрелами преследовали отступавших.

Прибыв в Тифлис и найдя там только шесть рот, Портнягин, как старший, принял над ними начальство и сделал все необходимые распоряжения по обороне города: повсюду были расставлены караулы, а в некоторых местах и орудия на устроенных для того батареях.

Получавшиеся с разных сторон сведения были далеко не успокоительны. Восстание в Кахетии с каждым днем все более и более усиливалось. Инсургенты врывались в города и селения, грабили казенные деньги и вещи. Многие владельцы просили помощи, говоря, что народ грозит сжечь их дома и имущество, если они не присоединятся к восставшей толпе. Никто из князей не решался ехать уговаривать возмутившихся, и отговаривались тем, что не имеют лошадей. Уклонение это признано было неосновательным, и князьям предложено взять казенных лошадей, но они браковали их, говоря, что в таких критических обстоятельствах можно выехать перед толпой только на хороших лошадях (?).

Таким образом, предоставленные самим себе, инсургенты продолжали собираться в различных пунктах. Не имея определенной цели и плана действий, каждая партия действовала по своему усмотрению, занимаясь преимущественно грабежом и изгнанием русских властей. Более или менее значительные толпы появились у Манавы, где сожгли казармы, и на Сагурамском поле с намерением напасть на Гартискарский пост. До сорока человек вооруженных грузин собралось в селении Караджалы, на левой стороне р. Куры, и, несмотря на увещания, не соглашались разойтись по домам.

8 февраля в Тифлисе было получено известие, что главное скопище остановилось в селении Шешебуро и там укрепляется; что значительное число мятежников собралось также между р. Иорой и Марткопи, с намерением идти в Тифлис; что гарнизон, бывший в Пасанауре, истреблен и сообщение с Кавказской линией прервано; что возмущение распространилось по всему

Ананурскому уезду и самый город находится в осаде и, наконец, что Телав и Сигнах окружены вооруженными толпами.

Стоявших в Кахетии войск оказывалось недостаточно для усмирения волнений. На подкрепление их отправлен из Карталинии подполковник Ушаков с батальоном Грузинского гренадерского полка. Ему приказано прямо, и как можно поспешнее, следовать к г. Анануру и по дороге присоединить к себе отряды, стоявшие в Мухрани и в Гартискаро. Осада мятежниками последнего пункта не дозволила Ушакову присоединить к себе гартискарский гарнизон, а с присоединением команды, находившейся в Мухрани, отряд его состоял всего из пяти рот пехоты.

Вместе с тем владикавказскому коменданту, генерал-майору Дель-Поццо, и подполковнику Казбеку предписано принять меры к восстановлению сообщения с линией, а для рассеяния толпы, собравшейся у Марткопи, отправлен из Тифлиса полковник Тихоновский с батальоном Херсонского гренадерского полка и четырьмя орудиями.

Взяв с собой двух князей Орбелиани, на случай переговоров с мятежниками, Тихоновский выступил по направлению к Марткопи. Приближение наших войск заставило разъезжавшие близ селения толпы грузин отступить к селению Хашми. Получив донесение, что число вооруженных в этом селении достигает до 4000 человек и что толпа эта состоит преимущественно из тушин, пшавов и хевсур, Тихоновский двинулся прямо к селению Хашми. Встреченный выстрелами с высот и из садов, он штыками вытеснил неприятеля, заставив его бежать к деревне Сартачалам. Жители ближайших селений со всем семейством и имуществом удалились в леса и горы. Тихоновский уговаривал их возвратиться[609], и, после долгих убеждений, десять человек старшин явились к нему с покорностью и обещанием не допускать к себе возмутителей. Двигаясь далее, Тихоновский успел привести к покорности жителей селений: Сартачал, Уджарм, Карабулах и Патер-Заул[610]. Возвративши их в дома, он пошел обратно в селение Хашми[611].

В это время подполковник Ушаков прибыл с своим отрядом в селение Мухрань и 12 февраля двинулся к Душету. Встреченный сильным огнем неприятеля, Ушаков по позднему времени не мог атаковать города. На рассвете следующего дня он штурмовал форштадт и после двухчасового боя овладел как им, так и Душетской крепостью. Восстановив порядок в городе и имея приказание спешить на помощь г. Анануру, Ушаков выступил из Душета и едва только отошел две версты, как был окружен инсургентами. Начиная с 6 часов утра и до 5 часов пополудни наш отряд прокладывал себе дорогу штыками, достиг до Ананура и вытеснил оттуда мятежников.

На следующую ночь, с 17 на 18 февраля, Ушаков узнал, что в трех верстах от города, в небольшом селении, находится арьергард отступивших инсургентов, состоящий из 70 человек. Взяв 150 человек гренадер, он тихо подошел с ними к селению, окружил сакли и истребил всех, кроме пятнадцати человек, взятых в плен, и трех бежавших. Атака была так неожиданна, что гренадеры не сделали ни одного выстрела, а кололи штыками. Повесив главного предводителя, Ушаков нагнал страх на всю окрестность[612].

Скопища в этом углу Кахетии были рассеяны, и сообщение с линией восстановлено высланной из Ларса ротой Суздальского полка, которая, перевалив через Крестовую гору, появилась в Закавказье. Жители многих селений стали являться с покорностью, и большая часть деревень, окружающих Душет, была приведена к присяге.

В таком положении были дела, когда 21 февраля маркиз Паулуччи прибыл в Тифлис и узнал, что отряд, бывший в Караагаче, и гарнизон в Телаве находятся в крайней опасности, что они отрезаны и окружены со всех сторон вооруженными толпами, и более пятнадцати дней в Тифлисе не было о них никакого известия. Главнокомандующий тотчас же приказал батальону Тифлисского полка выступить из столицы Грузии в селении Хашми и присоединиться к полковнику Тихоновскому; генерал-майору Портнягину приказано с остатками нарвских драгун перейти в селении Цинцкаро и наблюдать, чтобы хищники не делали разбоев.

«К удивлению найдя, – писал ему маркиз Паулуччи, – что вы, оставив порученный вам Кахетинский округ, прибыли в Тифлис с полком и приняли команду над войсками в Тифлисе и Анануре, где был другой начальник, требую ответа, почему, не истребовав сикурса, когда увидели бунт в Кахетии, не обратились туда со всей поспешностью»[613].

Недовольный таким запросом, генерал Портнягин подал рапорт о болезни и затем не принимал участия в усмирении восстания.

Между тем 23 февраля маркиз Паулуччи, имея в конвое 140 казаков и 40 драгун, выехал из Тифлиса в Хашми с тем, чтобы принять личное начальство над отрядом, там собравшимся.

Здесь он узнал, что инсургенты отправили посланного к Шериф-паше Ахалцихскому с просьбой о помощи. Приняв его ласково, паша думал воспользоваться затруднительностью нашего положения и возвратить в свое владение Ахалкалаки, так недавно, после блестящей победы Котляревского, занятого нашими войсками. Если бы Шерифу удалось овладеть этой крепостью, прикрывавшей всю Кахетию, то, за отозванием войск в Кахетию для усмирения восстания, путь в Борчалинскую провинцию и даже в Тифлис был бы совершенно открыт и беспрепятствен.

Сознавая, что успех может принести огромные выгоды, Шериф собрал до 5 тысяч человек, подошел к Ахалкалакам и 21 февраля штурмовал укрепления. После четырех с половиной часового боя, паша принужден был разочароваться в своих ожиданиях и сознать невозможность овладеть крепостью. Геройское сопротивление гарнизона заставило его отступить к укрепленному местечку Хертвиси. Оправившись и устроив свои войска, Шериф намерен был вторично штурмовать Ахалкалаки, но, узнав о прибытии в Грузию главнокомандующего и почти повсеместном усмирении восстания, он отказался от своего намерения и ушел внутрь своего пашалыка[614].

Маркиз Паулуччи принял действительно весьма решительные меры к подавлению восстания.

Для предварительного увещания возмутившихся он отправил к инсургентам нескольких доверенных лиц, из дворян и духовенства, с прокламацией, в которой обещал им испросить прощение, если они с полным раскаянием и покорностью возвратятся в свои дома.

«Что вы делаете? – спрашивал главнокомандующий кахетинцев. – Какое ослепление обуяло умы ваши и какая цель ваша? Неужели в несчастном исступлении своем забыли вы силу и могущество неодолимых войск российских, забыли веру христианскую и не видите, что рука Божия, неизбежно карающая клятвопреступных изменников, готова вас поразить!

Вспомните, что вы дерзнули поднять оружие против войск его императорского величества, кои суть братья ваши по вере, защищающие жилища ваши, семейства и имущество от внешних неприятелей, издавна жаждущих вашей погибели, и что вы, в заблуждении своем нарушив присягу, данную вами в вечной верности его императорскому величеству перед лицом самого Бога, вооружились против защитников ваших, против самого вашего отечества и против религии. И так, с сердечным соболезнованием, видя бездну, в которую вы сами стремитесь, вовлекая невинные ваши семейства, я счел обязанностью, прежде нежели приступлю к мерам, кои мне предписывает долг и звание мое, объявить вам следующее.

Кахетинский народ! Теперь предлежит вам два пути – один к спасению, а другой к неминуемой гибели. Собрав сильные войска, я иду сам в Кахетию для водворения среди вас покоя. Меч мой готов истребить непокорных мятежников, и вместе с тем рука простерта принять с милосердием раскаивающихся, подобно как отец приемлет заблудшего сына. Почему избирайте немедленно дорогу, которую укажет вам собственное ваше благоразумие. Я же уверяю вас честью моей, что не накажу тех, кои, положив оружие, с раскаянием будут просить прощения и, с семействами своими, возвратясь в свои жилища, примут вновь присягу на верность его императорскому величеству. Но если встречу кого с оружием в руках и противящимся законной власти, то тех предам достойной их казни, без всякого помилования»[615].

Присланные с этой прокламацией явились к мятежникам, но переговоры их были безуспешны.

– Мы, – говорил посланным армянин Коцо Оханов, предводительствовавший толпой, – мы знаем, что нас мало в сравнении с русскими, не надеемся их победить, но желаем, чтобы они нас истребили. Мы искали покровительства русского царя, и Бог дал нам его, но несправедливости и жестокости его слуг привели нас в отчаяние. Мы долго терпели. Ныне же, когда Господь послал нам этот ужасный голод, когда мы сами едим коренья и травы, от нас насильственно требуют хлеба и фуража. Нас выгнали из собственных домов; рылись в сундуках и ямах наших, открывали наши запасы, вина и, напившись допьяна, оскверняли остальное, бросая туда нечистоты. Наконец, в глазах наших стали обижать жен и дочерей.

Неужели и после такого семейного срама дорога нам жизнь? Мы виноваты пред Богом и русским царем, обагрив руки в христианской крови; но Бог свидетель, что изменить русским никогда в нашем помышлении не было; нас вынудили к тому силой, и мы решились погибнуть на месте. На прощение нам надеяться нечего: кто откроет наше положение государю? Разве мы не помним, что нам, бывало, отвечали ваши начальники, когда мы ссылались на него: до Бога высоко, до царя далеко! Ступайте же к ним; ни они, ни вы нас не обманете»[616].

Слова эти, подтвержденные единогласно всеми находившимися в толпе, в тот же день были переданы маркизу Паулуччи. Ему же доставлено было и письмо, служившее ответом на прокламацию.

«Все общество кахетинское, – отвечали инсургенты, – в горах и на плоскости живущее, доносит, что мы неопытны в письмах и не можем понять вашего писания. Мы не отрицаемся от Христа, не изменники государю, ниже клятвопреступники. Вы дали нам повод: что было от всемилостивейшего государя манифестом повелено, от вас не было исполнено; вы нам дали повод, убивая и вешая на веревке; виновные и усердные не были различены, но и сего мы по усердию к всемилостивейшему государю и по присяге от нас данной терпели.

Сверх того, чего у нас не было, к тому экзекуцией и штыками вы нас принуждали; убивали наших жен и детей; отняли у нас хлеб и голодом нас морили, а нам говорили, чтобы мы паслись на траве. Как младенцам пастись на траве?

От нарядов не стало у нас быков, а в лесах не нашли мы более лесу для построения ароб (телег) и такой обиды не могли мы более вытерпеть; чем человеку морить своих жен и детей, скорее убьет прежде другого. Мы истинно знаем то, что государь император народа истребить не изволит (не желает). Повод дан вами; сойтись с вами нам более невозможно: мы рискнули и семействами, и собой. Вы давали нам за коду (2 пуда 10 фунтов) по 1 руб. 20 коп., а у кого из нас не было хлеба, брали в плату по 4 рубля за ту же коду.

Мы государю не изменили и не изменники; вы преступили повеление государя, и мы более не могли переносить несправедливости. Нам с вами сойтись невозможно, мы и так мертвы и должны умереть. Мы подали просьбу, а вы не довели оной до государя. Вы нас обманывали, мы терпели; уже более невозможно. Ныне конец – и мы должны умереть»[617].

«По приезде моем в деревню Хашми, – писал на это маркиз Паулуччи инсургентам, – доставлен был ко мне от вас ответ на мое объявление; видя из того причину, побудившую вас к настоящему мятежу, я нужным почитаю сказать вам: кахетинский народ! Вам самим известно, что объясненные вами жалобы при главнокомандовании моем приносимы от вас не были, так равно и просьб вами подданных я не получил, по которым я бы не оставил тотчас сделать строгое исследование и доставить вам должную справедливость, но как все сие происходило прежде до моего командования и вами мне не было объявлено, то я и не мог быть о том известен, а потому и ныне отправляю к вам с сим преосвященного Ниноцминдели, духовника моего патера Онуфрия и майора князя Соломона Авалова, как доверенных от меня, объявить вам последнее мое слово, дабы вы, опомнясь, оставили предпринятые вами намерения и разошлись по вашим домам. Тогда вы можете все ваши жалобы и просьбы мне представить, и я не оставлю оказать вам всю справедливость и сделать все возможное облегчение; но если вы и засим не послушаетесь сего моего обвещения, то буду вас трактовать как изменников»[618].

25 февраля посланные с этим обвещением отправились к инсургентам, укрывавшимся в лесах по дороге к Телаву, близ монастыря Самеба. Обещая дать ответ через два часа, коноводы вооруженной толпы не дали его до ночи. Тогда, на рассвете 26-го числа, маркиз Паулуччи, не обращая внимания ни на густоту леса, ни на то, что противник засел в крепких ущельях, решился атаковать его с наличными силами, состоявшими всего из 600 человек пехоты при двух орудиях. Командовавший авангардом полковник Тихоновский двинулся против неприятеля, имея у себя две роты Херсонского полка, роту 9-го егерского и 35 казаков. Вооруженная толпа была разогнана, и некоторые более виновные, из числа взятых в плен, по приказанию главнокомандующего повешены. Войска перешли в деревню Патерзаул, куда прибыл из Сагореджо архимандрит Елевтерий, отправленный для переговоров с инсургентами. Неудовлетворительный ответ, им привезенный, заставил главнокомандующего перейти с войсками в Сагореджо[619].

Сагоредживцы явились с покорностью и просили пощады. Селения Сагоцеджи, Какабети, Манава и другие были приведены к присяге; почти весь Сигнахский уезд успокоился, и жители возвратились в свои дома.

27 февраля главнокомандующий перешел в селение Какабети, где присоединился к нему полковник Степанов, выступивший с отрядом из Караагача. Отряд этот состоял из сборных команд и образовался при следующих условиях.

При первом известии о восстании в Кахетии была отправлена из Пховели к Телаву рота 9-го егерского полка. На пути следования к селениям Вакиры и Анаги рота была окружена значительной толпой неприятеля и, не будучи в состоянии пробиться к Телаву, принуждена была отступить к Караагачу, куда прибыла и штаб-квартира Кабардинского полка из Бодбисхеви.

12 февраля прибыл также в Караагач и майор князь Орбелиани с двумя ротами Кабардинского полка и с одним орудием. Войска эти имели крайний недостаток в продовольствии. В течение двенадцати дней, с 11 по 23 февраля, они питались одним ячменем, заготовленным для лошадей Нижегородского драгунского полка. В таком критическом положении подполковник Степанов, принявший начальство над всеми собравшимися в Караагаче, как только узнал о прибытии маркиза Паулуччи в Хашми, тотчас же двинулся на соединение с главнокомандующим. Последний предписал Степанову остановиться в Сагореджо и наблюдать за общественным спокойствием, а сам двинулся к селению Велисцихе. У селения Чумлаки маркиз Паулуччи встретил 1 марта мятежников, бывших под предводительством царевича Григория. Рассеяв толпу, главнокомандующий объявил жителям соседних деревень, что если кем-нибудь будет сделан хотя один выстрел по русским войскам, то деревня будет предана огню. Вместе с тем он потребовал выдачи царевича Григория, после поражения скрывшегося у анцугских лезгин.

6 марта Григорий был представлен главнокомандующему анцугским старшиной Али-ханом[620], отвезен в Тифлис, помещен в нижнем этаже дома главнокомандующего, а впоследствии отправлен в Россию. «Сей царевич, – доносил маркиз Паулуччи, – весьма важен не по личным своим достоинствам, коими, к счастью, не одарен от природы, но по уважению, каковое народ здешнего края имеет к его происхождению… Опытом же народного легковерия и той истины, что необходимо нужно для спокойствия здешнего края удалить отсель все то, что только носит на себе имя происхождения от бывшего грузинского царственного дома, может служить то, что сей царевич, не имеющий никаких особенных достоинств, оставленный без внимания моими предместниками и даже у самих грузин до сего случая мало имевший уважения, вдруг, при открывшейся революции начал играть между ними важную роль и, по ослеплению народа, которое, однако же, обнаруживает их всегдашнюю привязанность к прежнему царскому правлению, был с радостью принят мятежниками, провозглашен царем Грузии и предводительствовал толпами бунтовщиков»[621].

Предводительство это хотя и было безуспешно, но с покорностью Григория беспорядки в Грузии не были еще прекращены, и главнокомандующий принужден был спешить к Телаву, осажденному огромной толпой инсургентов.

В самом начале волнений толпа вооруженных грузин окружила Телав и 9 февраля потребовала от русских властей, чтобы они оставили город.

«Господа телавский комендант и исправник! – писали инсургенты. – Клянемся вам Богом, святым крестом и Евангелием, мы все, здесь собравшиеся, что если последуете сему нашему совету и мирно выйдете, то как против нашего брата и отца не согрешим, так и вам ничем не повредим и против вас не согрешим. Где только были войска: в Кизике, на Арагвах, в Сагореджо, по сю сторону Куры, в целой Кахетии, также в Карталинии, везде их истребили и нигде уже нет русских, и где таким образом покорились, то благополучно освободились. Клятвой вас уверяем, что по выходе получите мир, и если сему совету не последуете, то, исполнивши долг свой, отныне мы ничего не пришлем вам сказать. Ведь вы видите, эти войска все против вас собрались; верьте, у вас помощи уже никакой нет, – не умирайте!»[622]

Запершаяся в Телаве команда и представители русской власти предпочли, однако же, умереть, чем сдаваться и предложили собравшейся толпе разойтись по домам. Восставшие отказались исполнить этот совет и 13 февраля отправили новое требование сдать им город и крепость.

«Комендант, исправник и вообще собравшиеся в крепости! – писали они. – Письмо ваше мы получили и что советовали – все уразумели, которое было писано по глупости; мы давно вас знаем и не обманемся как ребенок. Будьте уверены, что не только мы против вас, но все наши братья, целая Кахетия и Карталиния за ваше зверское притеснение восстали против вас; нам с вами мириться невозможно, довольно: более не обманемся. Знайте и то, что маркиза казахцы убили в Сала-оглы; в Кизике войска ваши истреблены кизикцами и джарцами, так равно в Ворчало, в Карталинии, на Арагвах и Сагореджо вам более помощи нет. Мы не хотели, так как вы христиане, напрасно пролить кровь и теперь советуем вам: все мы против вас и клянемся, что если выйдете добровольно, то будете счастливы и избавитесь смерти и никакого вреда вам не будет – клятвой клянемся и поверьте; а если совету сему не последуете, то преданы будете без пощады смерти. Мы отсюда не отступим, и не думайте об этом, чтобы мы не могли взять крепость».

Угрозы эти остались одними словами: среди восставших не было единодушия и единства в действии; они были плохо вооружены и, имея только одно орудие, не решались предпринять штурм. Обложивши со всех сторон Телав, инсургенты отрезали все пути сообщения и намерены были продолжительной блокадой достигнуть своей цели; но прошел месяц, а осажденные не сдавались. Перенося всевозможные лишения, они дождались прибытия главнокомандующего, который 4 марта появился с отрядом в виду г. Телава.

Оставив пехоту за деревней Цинандали, в семи верстах от крепости, маркиз Паулуччи поехал, с 50 казаками и с некоторыми преданными нам грузинскими князьями, вперед, к крепости. Заметив приближение главнокомандующего, инсургенты рассыпались в разные стороны, бросили начатые траншеи и в них свое шестифунтовое орудие.

Телав был освобожден, и с занятием его последние шайки инсургентов были разогнаны. Волнение в Кахетии на время прекратилось, о чем и было объявлено в Грузии, Имеретин и сообщено начальникам войск в ханствах.

С окончанием беспорядков из разных деревень Кахетии были представлены правительству солдаты, спасенные жителями от преследований народной ярости; многие грузины скрывали их у себя под именем рабов. Такие поступки доказывали, что туземцы не питали вражды к русскому правительству и не желали нарушать присяги, данной русскому императору: они восстали против злоупотреблений и недобросовестных исполнителей предначертаний правительства. Маркиз Паулуччи скоро узнал истинные причины волнений и не счел возможным скрыть их от императора Александра I.

«Причины происшедшей здесь революции, – доносил он, – по моему образу мыслей и сколько я мог видеть, заключаются: в безнравственности, вообще царствующей здесь между российскими чиновниками, которые, не имея правил религии, пускаются на большие или меньшие преступления. Подарки в числе злоупотреблений не последнее занимают место и, к несчастью, притом часто на сие зло подавали право самые примеры начальников, которые, наподобие азиатских сардарей, ханов и пашей, считали подарки как приобретение законное и как одолжение за услугу»[623].

С одной стороны, лихоимство чиновников, а с другой – неудовольствие дворянства, лишившегося своих прав с уничтожением моуравств и причислением в казну церковных и казенных имений, которыми управляли дворяне на правах собственности, – все это давало прекрасную почву для интриг членов бывшего царского дома и подготовило восстание. К этому присоединялось огромное число подвод, требуемых от жителей для перевозки войсковых тяжестей, медленность русского судопроизводства и, наконец, по словам маркиза Паулуччи, тысячи «делаемых подлостей чиновниками провиантского ведомства, которых, невзирая на всю мою бдительность и строгость в краткое время моего здесь командования, я не имел еще времени открыть всех и остановить зло, которого в тягость народу и к разорению казны они не перестают здесь делать с самой смерти генерала князя Цицианова».

Желая искоренить зло и устранить причины к народному неудовольствию, маркиз Паулуччи не находил другого средства, как устранить провиантских чиновников от покупки хлеба, поручив это дело гражданскому губернатору, при содействии частных лиц.

Вместе с тем, признавая несостоятельность уездных судов, главнокомандующий учредил в Сигнахском и Телавском уездах особые временные суды, в которых разбирались дела по законам царя Вахтанга, за исключением дел уголовных, рассматривавшихся по русским законам.

Грузины скоро оценили распоряжения главнокомандующего и с сожалением узнали, что маркиз Паулуччи оставляет Закавказье. Политическое положение России и неизбежность войны с Наполеоном побудили императора Александра I собрать вокруг себя людей, известных своим боевым опытом и военными дарованиями.

«Отличное ваше служение, – писал государь маркизу Паулуччи, – обратило мое на вас внимание. Я, желая по достоинствам вашим употребить вас с большей блистательностью, повелеваю вам прибыть в С.-Петербург, а начальство над Грузией сдать генерал-лейтенанту Ртищеву»[624].

Последний был совершенно неизвестен грузинам, и дворянство, с согласия Паулуччи, отправило в Петербург князя Захара Андроникова с полномочием подать прошение на высочайшее имя об оставлении маркиза по-прежнему в звании главнокомандующего в Закавказье.

Император Александр не признал возможным изменить назначение, но, по приезде в столицу маркиза Паулуччи, назначил его своим генерал-адъютантом.

Примечания

1

Рапорт Завалишина графу Гудовичу 4 сентября 1806 г., № 530. Рапорт полковника Штауде ему же, 13 сентября, № 377.

2

В рапорте государю императору от 15 февраля 1806 года. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, 1806–1815, № 2.

3

Рескрипт Глазенапу 22 марта 1806 г. Военн. учен, архив, дело № 2416. Предписание Глазенапа генералу Портнягину 9 марта, № 7. Письмо графа Ливена Глазенапу 25 мая. Тифл. арх. Главн. шт. Кав. арм., дело № 33.

4

Предписание Несветаева ко всем командирам отдельных частей, от 8 марта 1806 года.

5

Несветаеву от 16 марта, № 202. Тифл. арх. шт. Кавк. воен. округа, дело № 86.

6

В мусульманских провинциях и в Персии под именем инжектора известен был из всех главнокомандующих только один князь Цицианов.

7

От 16 апреля 1806 г. Арх. Мин. иностр. дел.

8

В подробностях Белевский полк был расположен: гренадерский батальон и два орудия, в которых было 21 офицер и 457 человек нижних чинов, находился в Кутаисе; три мушкетерские роты: 10 офицеров и 306 нижних чинов в м. Марани; три роты с четырьмя орудиями, 12 офицеров, 210 человек нижних чинов, в Редут-Кале. Одна рота: три офицера, 83 рядовых в крепости Рухе, на абхазской границе. Одна рота: четыре офицера, 117 рядовых в Лечгуме и Лайлате (Рыкгоф Несветаеву, 2 апреля, № 181, дело № 309).

9

Рапорт Рыкгофа генералу Несветаеву 20 мая, № 112. Тифлис, арх., дело № 309.

10

Предписание Глазенапа Портнягину 19 апреля, № 97. Там же.

11

Полк этот, под начальством своего шефа, генерал майора Небольсина, вступил в Тифлис 13 мая 1806 года.

12

Письмо князя Чарторижского князю Цицианову 14 февраля 1806 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, 1806–1815, № 3.

13

Рапорт правителя Грузии министру внутренних дел 16 июля 1806 года.

14

Прошение грузинских князей 16 июня. Тифлис, архив.

15

Рапорт правителя Грузии министру внутренних дел, 16 июня, № 637.

16

Уволенного от службы за самовольную отлучку.

17

Отношение министра внутренних дел графу Гудовичу, 12 октября, № 2081.

18

Всеподданнейший доклад 30 апреля. Арх. Мин. иностр. дел, 1—13, № 2.

19

Князю Цицианову на такое употребление было отпущено в сентябре 1806 года 200 000 руб.

20

По современным статистическим сведениям, насчитывалось: в Джаро-Белоканах 8000 дворов, в Мингрелии 15 000 дворов, в Ганжинской области до 8000 дворов, в Имеретин до 40 000 дворов, в Карабаге до 4000 дворов, в ханствах: Шекинском (Нухинском) до 20 000 дворов, Шемахинском (Ширванском) до 25 000 дворов и в Шурагельской провинции 2000 дворов (Арх. Мин. иностр. дел. 1 – 18, № 2).

21

Полки эти были: Кавказский гренадерский; мушкетерские: Кабардинский, Тифлисский, Севастопольский, Саратовский и Троицкий; егерские: 9, 15 и 17-й полки, Нарвский драгунский и 7-й артиллерийский батальон, из которого, согласно положению, утвержденному 23 августа 1806 г., сформирована Кавказская и Грузинская артиллерийские бригады. На Кавказской линии находились полки: драгунские: Владимирский, Таганрогский, Нижегородский и Борисоглебский; мушкетерские: Суздальский, Херсонский, Вологодский, Казанский и 16-й егерский.

22

Всеподданнейший доклад Министерства иностранных дел 30 апреля 1806 г.

23

Арх. Мин. иностр. дел, 1—13, № 2.

24

Рескрипт графу Гудовичу 18 июня. Арх. Мин. иностр. дел, 1—13, № 2.

25

См. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VII, № 160.

26

Мнение графа Гудовича от 12 июня, представленное императору. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, 1806 г., № 2–5.

27

Всеподданнейший рапорт от 27 июля. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, 1806 г., № 2.

28

Там же.

29

Граф Ливен барону Будбергу, 11 августа. Арх. Мин. иностр. дел, 1—13, № 2.

30

Рапорт майора Ребиндера полковнику Карягину, 10 апреля.

31

Рапорт князя Орбелиани Несветаеву, 18 марта, № 90.

32

В отряде находилось нижних чинов Кабардинского полка 369; 15-го егерского 298; казачьего Ребрикова 262, 7-го артиллерийского батальона 87; всего 893 человека. Из этого числа было в Александровском редуте 123 человека Кабардинского полка (Рапорт князя Орбелиани Несветаеву, 19 марта, № 3. Тифл. арх. Глав. шт. Кавк. армии, дело № 297).

33

Письмо, приложенное к рапорту Карягина генералу Несветаеву, 2 апреля, № 235. Тифлис, арх. Гл. шт. Кавк. армии, дело № 297.

34

Рапорт Карягина Несветаеву, 6 апреля, № 252. Там же.

35

Предписание Несветаева Карягину, 15 апреля, № 489.

36

Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, 1806 г., № 2.

37

Тифлис, арх. Гл. шт. Кавк. армии, дело № 297.

38

Рапорт майора Ребиндера Карягину, 15 апреля, № 85.

39

То же, 13 апреля, № 84.

40

Кавказского гренадерского полка 53 чел. и Тифлисского мушкетерского 54 человека.

41

Выписки происшествий. Тифлис, арх. Гл. шт. Кавк. армии. Книга донесений, 241.

42

Рапорт Котляревского Карягину 21 мая, дело № 297.

43

Письмо князя Цицианова Селим-хану 29 января 1806 г. Тифлис, арх. Гл. шт. Кавк. армии, дело № 124.

44

Предписание Глазенапа Несветаеву 10 мая, № 115, дело № 209.

45

Впоследствии сын его и карабагские старшины, подавшие жалобу на поступки Лисаневича, не отрицая того, что Ибрагим имел сношение с персиянами, говорили, что причиною тому было желание хана до прибытия русских войск сохранить свое владение от нового разорения и «дабы по прошлогоднему не лишиться урожая».

46

Перехваченное письмо карабагского чиновника Мамед-аги к Селим-хану.

47

См. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 598.

48

Рапорт Лисаневича полковнику Карягину 18 марта, № 45.

49

Агач почти равен немецкой миле.

50

Джафар-Кули-бек был сын умершего наследника Мамед-Хасан-аги, человека нам преданного, при посредстве которого Ибрагим согласился вступить в подданство России.

51

См. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 600 и 615.

52

В Артике были расположены две роты Троицкого полка; в Караул-Тепи – Кавказского и в Кавчаго – Саратовского полков.

53

Рапорт Несветаева генералу Глазенапу от 16 июня, № 1287.

54

В отряде Небольсина находилось: Троицкого мушкетерского полка 726 строевых рядовых; Тифлисского мушкетерского 117 человек; 17-го егерского 249 строевых рядовых; казаков Сидорова полка 66 человек; Кондра-шева 47 человек и 8 орудий 7-го артиллерийского батальона с 98 человеками прислуги (Рапорт Небольсина Несветаеву 4 июня, № 561, Тифлис, арх. Гл. шт. Кавк. армии, дело № 312).

55

«Вы всегда усердные подданные были нам, – писал Угурли-ага елисаветпольским жителям христианского исповедания, – и никогда не отказывались от службы нашей. Если вы опасаетесь со стороны того, что вы крестопоклонники и, по прибытии нашем и завладении страною, будем давать татарам почести, а вас притеснять, то клянусь вам Богом и душою покойного отца моего, что будем давать вам почести, нимало не различая от татар. Если вы полагаете, что нынешний поход будет сообразен прежним походам, т. е. на короткое время, и мы опять возвратимся, то это не так, а сего года останемся здесь, и Шах-заде будет в здешних владениях, и будьте уверены, что персияне не оставят сие намерение, а напротив того, сам государь с многочисленными непобедимыми войсками изволил выступить из Тавриза и находится в Софияне. Ежели вы окажете свое усердие, получите милость, а если нет, то напрасно предадитесь разорению» (Тифлис, арх. Гл. шт. Кавк. армии, книга донесений, № 243).

56

Рапорт Небольсина Несветаеву 14 июня, № 575.

57

Рапорт Лисаневича Небольсину, 9 июля № 156. Тифлис, арх. Гл. шт. Кавк. армии, дело № 312.

58

Письмо царевича. Книга донесений, № 241.

59

Рапорт князя Бебутова правителю. Грузии, 25 июля, № 185.

60

Рапорт Несветаева Глазенапу, 31 июля, № 1092. Книга донесений № 241.

61

Секретное предписание Несветаеву, № 5.

62

От 24 августа 1806 году. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 121.

63

Рапорт Несветаева Глазенапу, 29 июня, № 1464. Книга донесений, № 241.

64

Тути-бегюм, бывшей замужем за Селим-ханом Шекинским. См. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 607.

65

Рапорт Несветаева генералу Глазенапу, 18 июля. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 602.

66

Из рассказов Мирзы-Фетх-Али-Ахундова, Ширмазана Вартанова и других.

67

Отношение графа Гудовича барону Будбергу 23 ноября 1806 года. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 621.

68

После смерти мужа Геоухер возвратилась в Карабаг. Она была еще так хороша собою, что соседние персидские владетели один за другим искали ее руки. Князь Мадатов уговорил ее выйти замуж за хана Киши-бека, человека слабоумного, но владевшего огромными богатствами. Хан Киши-бек умер в начале тридцатых годов, и Геоухер, присвоив себе все его сокровища, жила на славу. Когда она выходила замуж вторично, карабагские поэты писали в честь ее стихи и сожалели, что осел – как называли они будущего ее слабоумного супруга, – недостойный даже ослиного стекляруса, завладел лучшею в мире жемчужиною (из рассказов Мирзы-Фетх-Али-Ахундова).

69

Высочайшая грамота Мехти-Кули-хану и обвещение карабагскому народу от 10 сентября 1806 года.

70

Газета «Кавказ», 1855 года, № 69.

71

Притеснения эти заставили Джафара отправиться в Тифлис, где, явясь к графу Гудовичу, он подал ему прошение. Несмотря на обиду, нанесенную ему презрением его прав на ханство, Джафар просил только, чтобы обратили на него внимание и дали случай воспользоваться щедротами русского императора. «Впрочем, – прибавлял он в своем прошении, – что вашему сиятельству угодно будет мне приказать, я все то буду стараться исполнить и, поступая по советам вашим, служить со всем усердием Его императорскому величеству до пролития крови моей». Джафару предоставлено было в пользование 36 деревень в Карабаге; он произведен в полковники с жалованьем по чину.

72

Перехваченное письмо Мамед-аги к Селим-хану. См. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 607.

73

Прошение карабагских старшин генерал-майору Несветаеву. По следствию, произведенному над Лисаневичем (см. всепод. рапорт графа Гудовича от 14 июля 1807 года, № 130), все наговоры эти оказались ложными. Вещи были расхищены собственными служителями Ибрагима, и многие из них отысканы. Скот и провиант Ибрагим-хан давал несколько раз в подарок войскам, и Лисаневич никаких денег на покупку его не выводил.

74

Рап. Парфенова полковн. Карягину 26 мая, № 109, дело № 298.

75

Рапорт Парфенова Несветаеву 12 июня, № 121. Тифлис, арх. Гл. шт. Кавк. арм. Книга донесений, № 123.

76

То же от 12 июня, № 123.

77

В отряде находилось: 581 человек Казанского, 364 Вологодского и 464 человека 16-го Егерского полков; кавалерии: 275 человек Нижегородского драгунского и 268 человек Борисоглебского драгунского полков; 259 человек Моздокского, 137 Хоперского, 157 Волгского, 102 Кубанского казачьих полков; 128 человек Гребенского, 81 Терского-семейного, 32 Терского-кизлярского, 21 Моздокской команды, набираемой из горцев, и 156 человек артиллерийской прислуги. Таким образом, весь отряд состоял из 5 генералов, 82 штаб– и обер-офицеров, 26 казачьих старшин, 2919 человек нижних чинов (Военно-ученый архив, дело № 2416).

78

Князю Чарторижскому, от 3 мая, № 105. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, № 2.

79

Известие о взятии Дербента, изд. 1806 года.

80

Известие о взятии Дербента. С.-Петербург, изд. 1806 года.

81

Отношение Глазенапа князю Чарторижскому 26 июня, № 154. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, 1806–1807, № 5.

82

Из прошения дербентских жителей графу Гудовичу. Тифлис, арх. Гл. шт. Кавк. арм., Книга донесений 1807 года, № 247.

83

Князю Чарторижскому, от 26 июня 1806 года, № 154. Арх. Мин. иностр. дел, 1—13, 1806–1807, № 5.

84

Высочайшая грамота шамхалу и обвещение дербентскому народу от 10 сентября 1806 года.

85

Письма Гудовича шамхалу 4 сентября и 6 декабря 1806 года. Акты Кавк. археогр. комиссии, том III, № 766 и 768.

86

10 ноября 1806 года, № 349. Исход, журнал.

87

Графу Гудовичу, от 6 января 1807 года. Книга донесений, № 247.

88

Рапорт Котляревского 27 июля 1806 года, № 197.

89

Письмо Мустафы графу Гудовичу 24 июля 1860 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, том III, № 531.

90

Рапорт Котляревского Небольсину 2 августа, № 205. Книга донесений, № 241.

91

Рапорт Несветаева графу Гудовичу 27 августа, № 2523. Книга донесений, № 241.

92

Несветаев Небольсину 27 августа, № 2522 и 28 августа, № 2536.

93

Рапорт Несветаева графу Гудовичу 6 сентября, № 2690, дело № 176.

94

Там же.

95

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 534.

96

Там же, № 547.

97

Фирман Баба-хана Пир-Кули-хану. Книга донесений, № 241.

98

Там же, № 24.

99

Всеподданнейший доклад министерства 16 го апреля. Арх. Мин. иностр. дел, 1—13, 1806–1807, № 2.

100

Предписание графа Гудовича Булгакову, 16 августа, № 10.

101

Войска регулярные состояли из следующего числа чинов: Нижегородского драгунского полка 15 штаб– и обер-офицеров, 245 человек нижних чинов; Борисоглебского драгунского полка 10 штаб– и обер-офицеров, 239 нижних чинов; Казанского мушкетерского полка 18 штаб– и обер-офицеров, 522 нижних чина; Вологодского мушкетерского полка 18 штаб– и обер-офицеров, 304 нижних чина; 16-го егерского полка 18 штаб– и обер-офицеров, 422 нижних чина; 7-го артил. батальона 3 штаб– и обер-офицера, 143 нижних чина. Иррегулярные: донского Нечаева 6 штаб– и обер-офицеров, 315 нижних чинов; линейных: Моздокского полка 6 штаб– и обер-офицеров, 198 нижних чинов; Хоперского 5 штаб– и обер-офицеров, 102 нижних чина; Кубанского 1 офицер, 84 нижних чина; Волгского 5 штаб– и обер-офицеров, 120 нижних чинов; Гребенского войска 2 офицера, 112 нижних чинов; Семейного 2 офицера, 67 нижних чинов; Терского 1 офицер, 19 нижних чинов; Моздокской горской команды 1 офицер, 15 нижних чинов (Рапорт Булгакова Гудовичу, 18 сентября, № 113).

102

Булгакову от 9 сентября, № 40. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 166.

103

Рапорт капитан-лейтенанта Веселаго графу Гудовичу, 5 сентября, № 187, дело № 20.

104

Рапорт подполковника Булгакова отцу, 4 октября.

105

Рап. Булгакова графу Гудовичу, 8 октября, № 190, дело № 200.

106

Рап. его же, 9 октября, № 195. Ibid.

107

Предписание графа Гудовича Гурьеву, 22 октября, № 1672.

108

На эскадре было 42 орудия разного калибра и экипажа: 18 штаб– и обер-офицеров и 605 человек нижних чинов. Владимирского драгунского 7 офицеров, 169 рядовых; Таганрогского 5 офицеров, 153 рядовых; 7-го артил. 2 офиц., 59 ряд.; осади, пуш. 4 (рапорт Булгакова графу Гудовичу, 10 ноября, № 416, дело № 200). В гарнизоне состояло: Севастопольского мушкетерского полка 16 штаб– и обер-офицеров, 574 человека нижних чинов; Тифлисского полка 4 офицера, 153 человека нижних чинов; 7-го артиллерийского батальона 1 офицер и 31 человек нижних чинов; гарнизонного артиллерийского батальона 1 офиц., 19 челов. нижн. чинов; Донского Нечаева полка 3 офицера, 296 рядовых и три крепостные пушки (рапорт Булгакова Гудовичу 28 октября, № 333, и 10 ноября, № 416).

109

Булгакову, 10 ноября, № 1837.

110

Там же.

111

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 650.

112

Рапорт Булгакова графу Гудовичу, от 10 ноября, № 494.

113

Инструкция, данная Булгаковым Хаджи-Беку.

114

Сурхай-хану, от 16 декабря, № 429. Исходящий журнал.

115

Предписание графа Гудовича князю Орбелиани, 31 октября, № 1743. Исходящий журнал.

116

В отряде Небольсина находились: Троицкого полка 22 офицера, 727 нижних чинов; Тифлисского 2 офицера, 52 нижних чина; 7-го артиллерийского батальона 2 офицера, 66 нижних чинов; казачьих полков: Богачева 2 офицера, 82 нижних чина; Кондратьева 25 нижних чинов (Рапорты Небольсина, 6 и 19 ноября, за № 1299 и 1365, дело № 124).

117

Рапорт генерал-лейтенанта барона Розена графу Гудовичу, 17 октября, № 606.

118

Рапорт Небольсина генерал-лейтенанту барону Розену, 13 октября, № 1251, дело № 124.

119

То же, от 23 октября, № 1257. Там же.

120

Рапорт Небольсина генерал-лейтенанту Глазенапу, 30 октября, № 1279.

121

Письмо Небольсина Селим-хану, 30 октября.

122

Генерал-майору Небольсину, 9 ноября, № 348. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 482.

123

Рапорты Небольсина графу Гудовичу, 19 ноября, № 1365 и 1367. Книга донесений, № 241.

124

От 22 октября 1806 года. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 642.

125

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 487–494, 625.

126

Предписание графа Гудовича князю Орбелиани 31 октября 1806 г., № 1743. Исходящий журнал.

127

В отряде состояло налицо, за исключением больных: Кабардинского мушкетерского полка 40 штаб– и обер-офицеров, 821 чел. нижних чинов; 15-го егерского полка 22 офицера, 238 чел. нижних чинов; Донского Ребрикова 6 офицеров, 197 рядовых; артиллерийской команды 2 офицера, 83 чел. нижних чинов (рапорт князя Орбелиани генералу барону Розену 15 октября, № 314, дело № 218).

128

Предписание графа Гудовича князю Орбелиани 6 ноября, № 1800. Исходящий журнал.

129

Рапорт барона Розена гр. Гудовичу 28 октября, № 765, дело № 128.

130

С прибытием рот и возвращением из командировок отряд состоял: Кабардинского полка 30 офицеров, 902 рядовых; 15-го егерского 31 офицер, 544 рядовых; Донского Ребрикова 6 офицеров, 78 рядовых; артиллерийской команды 2 офицера, 78 нижних чинов; всего 1602 строевых. Рапорт кн. Орбелиани гр. Гудовичу, 15 ноября, № 370, дело № 218.

131

Кн. Орбелиани. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 713.

132

Письмо графа Гудовича Ахмет-хану 3 декабря 1806 года, № 405. Исход. жури.

133

См. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 703–707.

134

Предписание графа Гудовича князю Орбелиани 5 декабря, № 406. Акты Кавк. археогр. комиссии, том III, № 586.

135

Графу Гудовичу, в рапорте от 14 ноября, за № 361. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 586.

136

От 8 декабря, за № 476. Акты Кавк. археогр. комиссии, том III, № 587.

137

Отношение графа Гудовича Булгакову, 16 декабря, № 480. Исход, жури.

138

Прокламация лезгинам 16 декабря, № 423. Там же.

139

Рапорт Симоновича Несветаеву, 16 июня, № 181.

140

Рап. Несветаева гр. Гудовичу, 10 сентября, № 2755, дело № 188.

141

Рап. его же Глазенапу 31 июля, № 2005. Книга донесений, № 241.

142

Рап. подполк. Симоновича Несветаеву, 29 сентября, № 311, дело № 209.

143

Письмо Италинского д. с. с. Литвинову, 2 (14) июня 1806 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 905.

144

Кеса (Kis), или кошелек золота, равен 1670 руб. 75½_2 коп.

145

Гр. Гудовичу, 3 сентября 1086 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, № 4

146

Здесь идет речь о своевольном занятии генералом Рыкгофом турецкой крепости Анаклии.

147

Воен. учен, архив, № 47372.

148

Депеша Италинского 11 августа 1806 года.

149

Барон Будберг графу Гудовичу, 3 сентября 1806 года. Акты Кавк. археогр. комиссии, том III, № 911.

150

В рескрипте от 7 августа 1806 г. Арх. Мин. иностр. дел, «Campagne de Turquie», картон № 58.

151

Отношение барона Будберга графу Гудовичу 14 ноября 1806 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, том III, № 920.

152

От 25 сентября 1806 года, № 25. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, 1806–1808, № 9.

153

Письмо графа Гудовича барону Будбергу 31 октября, № 69. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 10, 1806–1814, № 3.

154

То же, от 3 декабря. Там же.

155

В состав шурагельского отряда были назначены: батальон Троицкого полка с тремя орудиями, 150 казаков Агеева полка и 100 человек конницы Джафар-Кули хана Хойского.

156

Рапорты Портнягина графу Гудовичу 3 и 12 ноября 1806 г., № 3 и 10.

157

Письмо графа Гудовича Будбергу, 17 сентября 1806 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 10, 1806–1814, № 3.

158

Письмо графа Гудовича Будбергу, 31 октября, № 69. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 10, 1806–1814, № 3.

159

От 15 сентября 1806 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 10, 1806–1814, № 3.

160

То есть что Баба-хан может быть признан шахом всей Персии.

161

Письмо Будберга графу Гудовичу, 5 октября 1806 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1-10, 1806–1814, № 3.

162

В рескрипте от 4 октября 1806 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, 790.

163

В письме от 5 октября 1806 года, Арх. Мин. иностр. дел. 1 – 10, 1806–1814, № 3.

164

Отношение графа Гудовича барону Будбергу, 31 октября, № 69, там же, № 794.

165

От 14 ноября 1806 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 795.

166

Письмо графа Гудовича к Мирза-Шефи, от 10 декабря, 1806 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 797.

167

Дневник Степанова. Арх. Минист. иностр. дел, 1 – 10, 1806–1814, № 3.

168

Отношение графа Гудовича барону Будбергу, 5 февраля 1807 года. Акты Кавк. археогр. комиссии, том III, № 802.

169

Вождь сербского народа.

170

От 12 февраля 1807 г., № 50. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 804.

171

В воззвании кадиям Акушенскому и Табасаранскому, обществу джаро-белоканскому и Сурхай-хану Казикумухскому. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 800.

172

Письмо барона Будберга графу Гудовичу, 7 января 1807 года. Акты Кавк. археогр. комиссии, том III, № 923.

173

От 7 января 1807 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, 1806–1809, № 4.

174

От 25 сентября 1806 года. Акты Кавк. археогр. комиссии, том III, № 918.

175

От 7 января 1807 г. Там же, № 923.

176

В состав ее входили полки: Владимирский, Таганрогский, Нижегородский и Борисоглебский драгунские; Казанский, Суздальский и Вологодский мушкетерские; Севастопольский и Белевский, находившиеся в Закавказье; 16-й егерский полк; гарнизонные полки: Астраханский, Кизлярский, Владикавказский и Моздокский.

177

В 20-й дивизии были полки: Нарвский драгунский; Херсонский и Кавказский гренадерские; Кабардинский, Троицкий, Тифлисский и Саратовский мушкетерские; 9, 15 и 17-й егерские.

178

Перевод турецкого письма анапского паши. Военно-ученый архив. «Дело о нападении закубанских черкесов».

179

Отношение графа Гудовича военному министру, 31 марта 1807 г., № 105. Рапорт Шеншина графу Гудовичу, 3 апреля, № 366.

180

В состав этого отряда вошли: 16-й егерский полк, Нижегородский и Борисоглебский драгунские и часть Казанского мушкетерского полка.

181

Вологодский мушкетерский и Таганрогский драгунский.

182

Предписание графа Гудовича генералу Булгакову, 6 апреля, № 111.

183

Рапорт Гурьева графу Гудовичу, б февраля 1807 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, том III, № 749.

184

Предписание Гурьеву 3 июля 1807 г. Там же, № 750.

185

От 13 марта 1807 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 626.

186

Рапорт Котляревского графу Гудовичу, 7 февраля 1807 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, том III, № 629.

187

Предписание графа Гудовича Небольсину, 17 марта 1807 года. Там же, № 631.

188

От 14 января 1807 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, том III, № 495.

189

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 496.

190

Письмо графа Гудовича Джафару, от 7 марта 1807 г. Там же, № 497.

191

Графу Гудовичу, 29 марта 1807 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 499.

192

Рапорт Несветаева графу Гудовичу, 13 января, № 39.

193

См. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 800.

194

Рапорт действ, ст. сов. Литвинова графу Гудовичу, 28 июля, 1806 г., № 1103.

195

Рапорт генерала Рыкгофа графу Гудовичу, 1 февраля 1807 г., № 57.

196

Генералу Рыкгофу, от 19 января 1807 г., № 10.

197

См. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 931–942.

198

Всеподданнейший рапорт графа Гудовича 16 февраля и предписание генералу Рыкгофу 22 февраля 1807 г. Там же, № 936 и 937.

199

Барону Будбергу, 5 февраля 1807 года. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 929.

200

Просьба карсского паши императору, 10 октября 1806 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 1009.

201

От 21 декабря 1806 г. Тифл. арх. кавк. намест., дело № 36.

202

Предписание графа Гудовича Несветаеву, 21 января 1807 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 1012.

203

Барону Будбергу, 5 февраля 1807 г. Акты Кав. арх. ком., т. III, № 929.

204

От 27 февраля 1807 г., № 69. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, 1020.

205

От 23 февраля 1807 г. Акты Кавк. арх. ком., т. III, № 1024.

206

Рапорт Несветаева графу Гудовичу, 1 марта 1807 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 1022.

207

Графу Гудовичу, от 6 марта 1807 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 1025.

208

Предписание графа Гудовича Несветаеву, 5 марта, № 67.

209

Саратовского мушкетерского полка 34 офицера и 1209 чел. нижних чинов; Кавказского гренадерского 13 офицеров и 340 чел. нижних чинов; Троицкого мушкетерского 13 офицеров и 245 чел. нижних чинов; Донского казачьего Агеева 2-го полка 10 офицеров и 347 казаков; Донского казачьего Богачева полка 6 офицеров 120 казаков; Грузинской артиллерийской бригады 3 офицера, 151 чел. нижних чинов (Акты Кавк. арх. ком., т. III, № 1031).

210

От 17 марта 1807 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 1028.

211

От 18 марта 1807 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 1029.

212

Рапорт Несветаева графу Гудовичу, 18 марта, № 530. Книга донесений, № 245.

213

То же, от 24 марта, № 589. Там же.

214

Рапорт Несветаева графу Гудовичу, 27 марта, № 615.

215

Предписание графа Гудовича Несветаеву, 21 апреля, № 128.

216

Около 11 руб. 12 коп.

217

Рапорт Несветаева графу Гудовичу, 6 мая, № 865.

218

То же, 6 мая, № 864.

219

Рапорт Несветаева графу Гудовичу, 7 апреля. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 1035.

220

Во всеподданнейшем рапорте от 4 апреля. Акты Кав. арх, ком., т. III, № 1034.

221

Граф Гудович Несветаеву, 28 апреля, № 133.

222

Начальнику ахалкалакской крепости, 6 мая 1807 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, том III, № 995.

223

Колонны состояли: первая из 350 человек Херсонского гренадерского полка, 50 человек 9-го егерского полка, под общею командою полковника Штауде. В резерве этой колонны было 150 человек Херсонского гренадерского полка и одно орудие, под начальством генерал-майора Титова.

Вторая колонна из 400 человек 15 и 9-го егерских полков под командою полковника Головачева. В резерве генерал-майор Портнягин, со 150 человеками Кавказского гренадерского полка.

Третья колонна из 350 человек Кавказского гренадерского полка и 50 человек егерей, под командою полковника Симоновича. В резерве генерал-майор граф Гудович (сын главнокомандующего), со 150 человеками Кавказского гренадерского полка и одним орудием.

Главный резерв, под командою генерал-лейтенанта барона Розена, из трех эскадронов Нарвского драгунского полка, 500 человек Херсонского гренадерского полка, 200 егерей и четырех орудий.

Для прикрытия батареи оставлено 120 человек Херсонского, 100 человек Кавказского полков и 80 человек егерей, под командою майора Жменского. В деревне находилось 100 человек Херсонского полка и два орудия, а в вагенбурге – 80 человек Кавказского полка, 35 человек Херсонского полка и 37 егерей, под командою майора Колотузова.

224

При штурме Ахалкалак мы потеряли 9 офицеров убитыми и 25 ранеными; нижних чинов убито 258 и ранено 588 человек. Урон турок определить трудно; носились слухи, что комендант и три важных чиновника были убиты.

225

Барону Будбергу, 21 мая 1807 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, том III, № 998.

226

Предписание графа Гудовича генералу Рыкгофу, от 4 марта, № 76.

227

То же, 21 апреля, № 1 127.

228

А именно: Белевского полка 888 человек; 9-го егерского 255 человек; казачьих полков: Митрофанова 77 человек, Ежова 22 человека и артиллерийской прислуги 57 человек (Рапорт Рыкгофа графу Гудовичу, 6 мая. Акты Кавк. археогр. комиссии, том III, № 176).

229

Три роты 9-го егерского и одна Белевского полков, под общим начальством князя Уракова.

230

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 922.

231

Два батальона 9-го егерского и весь 15-й егерский полк.

232

Предписания графа Гудовича генералу Портнягину 3 июня. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 948 и 950.

233

В отношении от 3 июня 1807 года. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 947.

234

Рапорт Несветаева графу Гудовичу, 30 мая. № 1017, дело № 36.

235

Действия войск в Азиатской Турции (рукопись).

236

От 5 июня. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 951.

237

Всеподданнейший рапорт графа Гудовича от 20 июня 1807 г., № 11.

238

Всепод. рапорт гр. Гудовича, от 15 ноября, № 15.

239

См. прилагаемый план сражения.

240

Всеподданнейшие донесения графа Гудовича 20 июня, 29 июля и 15 ноября 1807 года.

241

Всеподданейшее донесение графа Гудовича 16 июля 1807 года. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 959.

242

Рапорт Несветаева графу Гудовичу 18 июля 1807 года. Там же, № 1056.

243

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 1061.

244

В собственноручном письме от 6 декабря 1806 г. из Тифлиса. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, 1806 г., № 2.

245

В рескрипте графу Гудовичу от 12 августа 1807 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 22.

246

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 810.

247

В письме к Мирза-Шефи от 9 мая 1807 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 812.

248

В письме от 21 апреля 1807 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 809.

249

В § 3 трактата говорилось: «Sa majeste Гешрегеиг des frangais reconnait la Georgie comme apartenant legitimement a sa mageste Гешрегеиг de Perse. § 4. 11 s’engage a faire tous les efforts pour contraindre la Russie a l’evacuation, de la Georgie et du territoire persan: cette evacuation sera constamment l’objet de sa politique et de toute sa sollicitude».

250

Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, 1807–1810, № 1.

251

Граф Гудович барону Будбергу 27 мая. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 813.

252

Там же, № 814.

253

Письмо графа Гудовича мирзе Безюрку 7 июня, № 177.

254

Гудович Будбергу, от 16 июля 1807 г., № 178. Арх. Мин. иностр. дел, 1-10, 1806–1814, № 3.

255

Поли. собр. зак., т. XXIX, № 22584.

256

Отношение барона Будберга графу Гудовичу 30 июня 1807 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, 1806–1815, № 3.

257

Всепод. донесение графа Гудовича 8 сентября 1807 г. Там же, 1 – 13, 1806–1808, № 9.

258

От 17 сентября 1807 года.

259

От 28 сентября 1807 года.

260

Письмо Соломона графу Гудовичу, 24 ноября 1807 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 10, 1803–1811, № 4.

261

Письмо графа Гудовича Соломону, 28 ноября 1807 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 10, 1803–1811, № 4.

262

Графу Румянцову, 4 декабря. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 270.

263

Рапорт полковника Тарасова генералу Рыкгофу 8 января 1808 года, № 2.

264

Графу Гудовичу, от 18 января 1808 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 275.

265

В ноябре 1807 года недоставало в войсках 19-й дивизии: в драгунских полках: Владимирском 68 человек, Таганрогском 91, Нижегородском 99 и Борисоглебском 42; в мушкетерских полках: Казанском 524, Суздальском 226, Вологодском 442, 16-м егерском 178; в гарнизонных полках: Астраханском 733, Кизлярском 504, Владикавказском 823 и Моздокском 299 человек. В 20-й дивизии: в Нарвском драгунском 87, Херсонском гренадерском 321, Кавказском гренадерском 331, Кабардинском мушкетерском 440, Троицком 471, Тифлисском 440, Севастопольском 333, Саратовском 324, Белевском 442, 9-м егерском 262, 15-м егерском 316 и 17-м егерском 191. Всего 7887 человек.

266

Графу Гудовичу, в рескрипте от 14 декабря 1807 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, 1806–1808 года, № 9.

267

Предписание графа Гудовича генералу Рыкгофу, 30 января, № 11.

268

Предписание графа Гудовича генералу Рыкгофу 4 февраля 1808 г. Акты Кавк. археогр. комиссии; т. III, № 282.

269

Раи. Рыкгофа графу Гудовичу, 8 марта, № 51. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 289.

270

Рескрипт графу Гудовичу от 10 февраля 1808 г. Там же, № 286.

271

В письме от 11 июня 1808 г.

272

Рапорт Рыкгофа графу Гудовичу, от 26 августа 1808 г., № 160.

273

От 30 августа 1808 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 304.

274

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 306.

275

Рапорт генерала Несветаева графу Гудовичу, 5 января 1808 г., № 35.

276

Рапорт генерала Гурьева графу Гудовичу 10 марта 1806 года. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 830.

277

У Саганлуга стояли лагерем: полки Херсонский и Кавказский гренадерские, каждый в трехбатальонном составе, 9 и 15-й егерские – в двухбатальонном; четыре эскадрона Нарвского и пять эскадронов Борисоглебского, драгунских полков и казачьи полки: Донской Ребрикова и линейный, и 34 орудия.

278

Здесь находились: Троицкий мушкетерский полк, шесть рот 17-го егерского и Донской Попова 16-й полк, под общим начальством генерал-майора Небольсина.

279

При сел. Амамлах были расположены: Саратовский мушкетерский и Донской Агеева 2-го полки, под начальством генерал-майора Несветаева, а после смерти его, последовавшей в июне 1808 г., отряд этот поступил под начальство генерал-майора Портнягина.

280

Отношение графа Гудовича графу Румянцеву от 6 июля 1808 г.

281

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 832.

282

В рескрипте от 31 июля 1808. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 857.

283

Отряд его состоял из драгунских полков: Нарвского, 23 офицера, 539 чел. нижних чинов; Борисоглебского, 21 офицер, 449 чел. и. ч.; гренадерских пехотных: Херсонского, 40 офицеров, 1467 чел. н. ч.; Кавказского, 44 офицера и 1660 ч. н. ч.; мушкетерских полков: Саратовского, 13 офицеров, 555 и. ч.; Тифлисского, 11 офицеров, 463 ч. и. ч.; егерских полков: Девятого, 26 офицеров, 667 и. ч.; Пятнадцатого, 29 офицеров, 1004 ниж. ч.; 20-й артиллерийской бригады, 17 офицеров, 476 чел. и. ч.; Донского Денисова полка, 90 офицеров, 401 чел. и. ч.; Ребрикова 2-го полка, 7 офицеров, 315 и. ч. (Рапорт генерала барона Розена графу Гудовичу 29 декабря 1808 г., дело № 251).

284

В прокламации начальнику эриванского гарнизона, старшинам, духовенству и народу 4 октября 1808 г., № 147. Акты Кавк. арх. ком., т. III, № 443.

285

Батальон Тифлисского и два 15-го егерского полков.

286

Нарвского драгунского полка.

287

Прокламация жителям шалдуйским и Ведисского ущелья, от 8 октября.

288

См. прилагаемый при сем план действий.

289

Графу Гудовичу, 17 октября 1808 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 874.

290

В письме коменданту Хасан-хану от 17 октября 1808 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 447.

291

Военно-учен, архив, д. № 2419 (А).

292

Троицкого полка, 54 офиц., 2104 чел. н. ч.; Семнадцатого егерского, 18 офицеров, 716 чел. и. ч.; Донского Попова 16 полка, 6 офиц. и 232 чел. н. ч.

293

Это преданность заставила потом Ших-Али-бека бежать в Россию, и он поселился в Карабаге.

294

Всепод. рапорт графа Гудовича 29 октября. Воен. учен, архив, д. № 2419 (А).

295

Письмо Гардана Аббас-Мирзе на татарском языке. Воен. учен, арх., д. № 2419 (А).

296

Письмо Хусейн-Кули-хана графу Гудовичу. Воен. уч. арх., д. № 2419 (А).

297

От 23 октября 1808 г., там же.

298

Отношение графа Гудовича графу Салтыкову 11 декабря 1808 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 468.

299

В письме от 14 ноября 1808 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. III, № 459.

300

Кавказского гренад. 430 челов.; 9-го егерского 270; в резерве – 16-го егерского 400 челов. Для прикрытия батареи 100 челов. Борисоглебского драгунского полка.

301

Тифлисского полка 300 челов.; в резерве 180 челов. того же полка и 28 челов. 9-го егерского полка. Для прикрытия батареи 50 человек пеших драгун Борисоглебского полка.

302

Херсонского гренад. полка 400; в резерве – 332 человека того же полка.

303

Саратовского полка 400 челов.; 15-го егерского 100 челов. и в резерве – 145 чел. Саратовского полка. Для прикрытия батареи 50 человек Борисоглебского драгунского полка.

304

По одному батальону Херсонского и Кавказского полков, 100 чел. драгун Борисоглебского полка и 200 челов. линейных казаков.

305

Всеподданнейший рапорт 11 декабря 1808 г. Воен. учен, арх., № 2419 (А).

306

Рапорт генерал-лейтенанта барона Розена, 29 декабря, № 4105, дело № 251.

307

Там же.

308

В объявлении коменданту, духовенству и народу от 23 ноября, № 170.

309

Предписание ген. – лейт. барону Розену, 28 ноября, № 173.

310

Предписание графа Гудовича генералу Небольсину, 23 ноября, № 169.

311

Графу Гудовичу, в рескрипте от 25 октября 1808 года.

312

Всеподданнейший рапорт гр. Гудовича, 12 апреля. Воен. учен, арх., дело № 2416.

313

В состав 19-й пехотной дивизии входили полки: Суздальский, Вологодский, Казанский, Белевский, Севастопольский мушкетерские и 16-й егерский. В 20-й дивизии были: Херсонский и Кавказский гренадерские; Кабардинский, Саратовский, Тифлисский, Троицкий мушкетерские, 9, 15 и 17-й егерские полки.

314

Кизлярский двухбатальонный, Моздокский однобатальонный, Владикавказский двухбатальонный и Астраханский трехбатальонный.

315

Владимирский, Таганрогский, Нижегородский, Борисоглебский и Нарвский драгунские полки.

316

Кавказское войско, Кубанское, Хоперское, Волгское, Гребенское, Терское-Семейное, Терское-Кизлярское; полки: Моздокский, Астраханский и Линейный казачьи и Моздокская Морская команда.

317

Донские полки: Персианова, Ахлова, Поздеева, Грекова, Араканцева, Быхалова, Ильина, Петрова 1-го, Картина, Балабина 1-го, Апостолова, Ежова 1-го, Денисова 9-го, Ребрикова 2-го, Данилова, Агеева, Богачева, Попова 16-го и Сысоева.

318

Суздальский, Вологодский, Казанский мушкетерские и 16-й егерский полки; драгунские: Владимирский, Таганрогский, Нижегородский и Борисоглебский.

319

Персианова, Ахлова, Поздеева, Грекова, Араканцева, Быхалова, Ильина, Петрова 1-го, Картина, Балабина 1-го и Апостолова.

320

19-й дивизии полки Белевский и Севастопольский, вся 20-я дивизия и Нарвский драгунский полк.

321

В том числе 825 человек генералов, штаб– и обер-офицеров пехоты и 424 человека офицеров кавалерии.

322

В рескрипте графу Гудовичу, от 3 декабря 1808 г.

323

Отношение главнокомандующего военному министру, 3 января, № 3.

324

В письме от 27 июня 1809 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 1060.

325

Письмо Тормасова ханам, от 30 июля 1809 г.

326

Рапорт Небольсина Тормасову, 19 августа, № 276.

327

Рапорт подполковника Тихановского, 24 июля. А. Е. А. К., т. IV, № 759.

328

Отношение Тормасова графу Аракчееву, 11 июля 1809 г. Акты кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 1062.

329

В отряде Тормасова находилось по два батальона от полков Херсонского и Кавказского гренадерских, два батальона 9-го и один 15-го егерского полков; по четыре эскадрона Нарвского и Нижегородского драгунских полков и донские Денисова и Ежова полки.

330

Предписание правителю Грузии, 14 августа, № 1503.

331

Рапорт полковника Якимова Тормасову. 14 августа, № 680.

332

См. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 1070.

333

Тормасов военному министру, 10 сентября. Воен. учен, арх., д. № 2420.

334

Тормасову, от 1 сентября. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 875.

335

Тормасову, от 19 сентября 1809 г. Ак. Кав. арх. ком., т. IV. № 880.

336

Тормасову, от 15 октября. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 884.

337

Рапорт Челеева Тормасову, 11 ноября. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 885.

338

Предписание Челееву, 20 ноября. Там же, № 887.

339

В письме от 29 декабря. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 891.

340

От 31 августа. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 191.

341

Предписание Тормасова генералу Ахвердову, 24 августа. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 1071.

342

Отношение Тормасова военному министру, 10 сентября. Воен. – учен. архив, д. № 2420.

343

Секретное предписание кн. Орбелиани, от 10 февраля 1809 г., № 15.

344

Рапорт кн. Орбелиани Тормасову, 12 июня. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 280.

345

Предписание главнокомандующего князю Орбелиани 17 июня. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 281.

346

Отношение Тормасова министру иностранных дел 10 июля. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 284.

347

В письме Тормасову от 30 июля 1809 г. Акты Кавк. археогр. комиссии т. IV, № 287.

348

Князю Орбелиани, от 17 июня. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 286.

349

Рапорт Рыкгофа графу Гудовичу, 6 мая 1808 года, № 83.

350

Влюбленный в сестру покойного князя Григория Дадиана, Сефер-бей искал ее руки, но владетель Мингрелии не соглашался выдать ее, пока Сефер не примет христианства. Названный при крещении Григорием, Сефер женился на сестре Дадиана, но скрывал от отца свою новую религию.

351

Отношение графа Румянцева графу Гудовичу 13 июня 1808 г. Предписание Гудовича генерал-майору Рыкгофу, 14 июля 1808 г., № 99.

352

Рапорт генерала Рыкгофа графу Гудовичу. 10 августа 1808 г., № 151.

353

Рапорты князя Орбелиани Тормасову 30 мая и 7 июня 1809 г.

354

Предписание Тормасова князю Орбелиани, 17 июня 1809 г., № 38.

355

Предписание Тормасова кн. Орбелиани, 17 июня 1809 г., № 38.

356

В рапорте Тормасову, от 21 октября, № 598.

357

Она состояла из 8 раненых и 12 убитых мингрельских и абхазских милиционеров.

358

Рапорт князя Орбелиани Тормасову 21 октября. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 522.

359

Отношение Тормасова графу Румянцеву 11 января 1810 г. Там же, № 524.

360

В предписании от 11 октября, № 103. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 290.

361

В письме от 11 октября 1809 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 290.

362

Всеподданнейший рапорт Тормасова, 16 декабря 1809 г., № 171.

363

Всеподданнейший рапорт Тормасова, 16 декабря 1809 г., № 171.

364

«Славянин» 1828 г., т. VII, с. 272 и 273.

365

«Действия в Азиатской Турции», рукой, в Воен. – учен. арх.

366

Всеподданнейший рапорт Тормасова, 3 декабря 1809 г., № 156.

367

В прокламации от 24 ноября. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 1158.

368

Отношение графа Румянцова Тормасову 14 февраля 1810 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 527.

369

Тормасову, 130 декабря 1809 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 298.

370

Предписание Репину, 27 апреля и 22 июня 1809 г., № 44 и 249. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 941 и 974.

371

Предписание генералу Репину, 27 апреля 1809 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 941.

372

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 924–948.

373

Письмо Сурхая Тормасову, 13 июля.

374

Ген. – лейт. Репину, 22 июля 1809 года, № 325. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 950.

375

Рапорты Репина Тормасову, 19 сентября, № 1098, и 23 сентября, № 1121.

376

Перехваченное письмо Ших-Али первому визирю Баба-хана Мирза-Шефи, без числа.

377

Румянцев Тормасову, 16 ноября 1809 г, Акты Кавк. археогр. комиссии, № 1080.

378

Наше правительство указывало на Австрию, которая при заключении перемирия вверила Наполеону не только крепости, но и целые области, что и послужило к скорейшему заключению мира между двумя державами.

379

Румянцев Тормасову, 26 декабря 1809 г. Акты Кавк. археогр. комиссии. № 1082.

380

Тормасов Румянцеву, 8 марта 1810 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, № 1085.

381

Рапорт Неклюдова капитан-лейтенанту Челееву, 30 марта. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 898.

382

От 28 апреля 1810 года. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 899.

383

Румянцев Тормасову, от 54 июня 1810 г.

384

Тормасов графу Румянцеву, 26 мая 1810 г., № 74. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 1092.

385

Из отношения Тормасова Симоновичу, от 10 мая, № 67.

386

В письме от 5 января 1810 года.

387

Предписание Симоновичу, 20 января 1810 г., № 9.

388

Царю Соломону, от 21 января 1810 г., № 7. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 300.

389

От 29 января 1810 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 306.

390

В рапорте Тормасову, от 12 февраля 1810 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 308.

391

Гос. арх., XI, № 1049.

392

В письме от 24 февраля. Гос. арх., XI, № 1049.

393

В письме от 28 февраля 1810 г. Гос. арх., XI, № 1049.

394

Письмо Могилевского Тормасову, от 24 февраля 1810 г. Гос. арх., XI, № 1049.

395

Там же.

396

Всеподданнейший рапорт Тормасова, 30 апреля 1810 г. Воен. – учен. архив, д. № 3873, ч. II.

397

Письмо Могилевского Тормасову, 28 февраля 1810 г. Гос. арх., XI, № 1049.

398

Рапорт Симоновича Тормасову, 24 февраля. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 313.

399

Всеподданнейший рапорт Тормасова, 30 апреля. Воен. – учен. архив, д. № 3873.

400

Гос. арх., XI, № 1049.

401

Могилевский Тормасову, 21 февраля 1810 г., Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 310.

402

В письме от 22 февраля 1810 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 311.

403

От 23 февраля, Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 312.

404

Князю Зурабу Церетели, от 7 марта. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 316.

405

От 28 февраля 1810 г. Гос. арх., XI, № 1040.

406

Всеподданнейшее донесение Тормасова, от 30 апреля. Воен. – учен. арх., д. № 3873, ч. II.

407

Симонович Тормасову, 9 марта 1810 г., № 194.

408

Письмо Могилевского Тормасову, 14 марта 1810 г., Гос. арх. XI, № 1049.

409

Рапорт Симоновича Тормасову, 5 июля 1810 г., № 1621.

410

Рапорт его же, 14 марта 1810 г., № 206.

411

Письмо Могилевского Тормасову, 14 марта 1810 г.

412

Письмо Могилевского Тормасову, 27 марта 1810 г., Гос. арх., XII, № 1049.

413

Графу Румянцеву, 3 июля 1810 г., № 108. Арх. Мин. иностр. дел, 1—10, 1803–1811, № 4.

414

Предписание Тормасова Симоновичу, 10 июня, № 557. Отношение главнокомандующего графу Румянцову, 3 июля, № 108.

415

Отношение Тормасова министру иностранных дел, от 26 мая 1810 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 342 и 350.

416

Графу Румянцову, 20 сентября 1809 года, № 93. Арх. Мин. иностр. дел, 1-10, 1808–1811, № 4.

417

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 1191.

418

В письме митрополиту Генателю и архиепископу Софронию, от 17 мая. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 342.

419

В письме от 17 мая 1810 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 343.

420

Тормасову, от 7 июня 1810 года. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 358.

421

Предписание Тормасова Симоновичу, 8 июня 1810 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 360.

422

В рапорте Тормасову 10 июня 1810 г. Там же, № 365.

423

Рапорт Симоновича Тормасову 23 июня. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 373.

424

В предписании князю Орбелиани, от 28 июня. Там же, № 378.

425

Предписание майору Прибыловскому, 27 июня, № 1007.

426

Предписание князю Орбелиани 15 июля 1810 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 402.

427

Предписание барону Розену 16 июля 1810 г., № 706.

428

То же, правителю Грузии, генералу Ахвердову, 20 июля 1810 года, № 1143.

429

Рапорт генерал-лейтенанта Розена главнокомандующему 23 июля 1810 г., № 11.

430

Отношение Тормасова Симоновичу 3 сентября 1810 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 426.

431

Рапорт Симоновича Тормасову, от 30 сентября 1810 г., № 1007. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 436.

432

От 3 июня 1810 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1—13, № 5.

433

В отряде генерал-лейтенанта Розена находились: под командою генерал-майора Титова: четыре эскадрона Нижегородского драгунского полка, два батальона Херсонского гренадерского полка, два батальона 9-го егерского полка. Под командою генерал-майора князя Орбелиани: два эскадрона Нарвского драгунского полка, два батальона Кабардинского мушкетерского полка, два батальона 15-го егерского полка (из них две роты назначены занимать пост со стороны Ахалциха при деревне Думанисе); десять орудий 20-й артиллерийской бригады под командою барона Клодта-фон-Юргенсбурга 1-го, казачьи полки: Донской Денисова 9-го, Донской Ежова 1-го, линейный казачий полк Потапова и грузинская конница.

434

В отряде генерал-майора Портнягина были: при сел. Амамлах: два эскадрона нарвских драгун, два батальона Саратовского мушкетерского полка, Донской казачий Агеева 2-го полк, казахская и памбакская конница. В Гумри – два батальона Тифлисского мушкетерского полка, Донской казачий Богачева полк. Третьи же батальоны Саратовского и Тифлисского полков расположены были на постах по персидской и турецкой границам.

435

В отряде генерал-майора Небольсина было: два батальона Троицкого мушкетерского полка при урочище Чардахлы, а 3-й батальон в Елисаветполе. Три батальона 17-го егерского полка, из которых две роты в Шуше, две на Тертере; Донской казачий Попова 16-го полк, шекинская, ширванская и карабагская конницы.

436

Письмо Тормасова карабагскому хану, 20 мая 1810 г., № 426.

437

Письмо хану Шекинскому, 20 мая 1810 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 740.

438

Письмо Тормасова хану Ширванскому, 19 мая 1810 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 776.

439

Рапорт подполковника Тихановского Тормасову, 15 октября 1809 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 768.

440

В письмах от 28 октября 1809 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 821.

441

Тормасову, от 3 июня 1810 г., № 136.

442

Письмо Тормасова хану Карабагскому, 31 мая. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 829.

443

Письмо Тормасова от 10 мая. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 826.

444

Сын царевича Юлона, в то время находившегося в России.

445

Акты Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 867.

446

В письме хану Талышенскому, 4 июля 1810 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 904.

447

Отношение Тормасова гр. Каменскому, 26 сентября 1810 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 1445.

448

Во всеподданнейшем рапорте от 6 июля, № 118.

449

Рапорт Портнягина Тормасову, 23 июля, № 235.

450

Рапорт Портнягина Тормасову, 15 августа, № 316. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 1114.

451

Он назначен в эту должность высочайшим повелением 10 июня 1810 года.

452

Тормасов военному министру 21 сентября 1810 г. Воен. – учен. арх., дело № 2416, пап. В.

453

Предписание Портнягину, 31 августа 1810 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 1123.

454

В отряде находилось 500 человек Саратовского мушкетерского полка, 140 драгун, 100 казаков и 35 человек казахской конницы.

455

Впоследствии царевич был по собственному желанию отправлен в Петербург. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 215.

456

Рапорт маркиза Паулуччи Тормасову, 3 сентября 1810 г., № 32.

457

Тормасову в рапорте от 6 сентября 1810 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 1128.

458

Военному министру 21 сентября, 1810 г. Воен. – учен. архив, д. № 2416, папка В.

459

Рапорт маркиза Паулуччи Тормасову, 8 сентября. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 1168.

460

Тормасов военному министру, 21 января 1811 г. Воен. – учен. архив, д. № 2416, д. В.

461

Рапорт Небольсина Тормасову, 16 сентября, № 312.

462

Предписание Небольсина Котляревскому, 23 августа, № 1301. Рапорт Небольсина Тормасову, 11 сентября, № 300.

463

В письме от 15 сентября 1810 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 825.

464

Два батальона Кавказского гренадерского, один 15-го егерского и рота 9-го егерского полков.

465

Два батальона Херсонского гренадерского, один Кавказского гренадерского, один Кабардинского мушкетерского и два 9-го егерского полков.

466

По одному батальону от полков: Тифлисского, Саратовского и 15-го егерского.

467

В прокламации от 25 октября 1810 года. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 1225.

468

Предписание Симоновичу 15 ноября, № 1145.

469

Предписание полковнику Печерскому 17 ноября № 1737.

470

Ему же, от 20 ноября, № 1749.

471

В отношении от 17 ноября, № 1151.

472

Так, князь Иосиф Цицианов, прибыв в отряд, не явился ни к кому, самовольно разграбил селение Катели, присягнувшее императору, и ушел обратно в Грузию с награбленным имуществом. Главнокомандующий приказал расследовать его поступок.

473

Графу Румянцеву, от 19 декабря 1810 г., № 221. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 1238.

474

Сына царевича Юлона, выехавшего в Россию.

475

Предписание Тормасова генералу Репину 2 июня, № 83.

476

Рапорт майора Писемского генералу Репину, 24 июля, № 327.

477

Предписание Тормасова генералу Репину, 18 августа, № 786.

478

То же, Лисаневичу, 14 сентября, № 906.

479

Рапорт генерала Репина Тормасову, 10 августа, № 1015.

480

Предписание Тормасова генералу Репину, от 22 августа, № 168.

481

В предписании от 14 сентября 1810 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 1021.

482

От 12 сентября 1810 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 791.

483

Рапорты Лисаневича, от 21 октября и 9 ноября, № 75 и № 126.

484

От 9 ноября, № 122. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 1026.

485

Генералу Ахвердову, от 5 августа 1810 года, № 152. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 640.

486

Генералу Ахвердову, от 5 августа, № 153.

487

В рапорте Тормасову, от 27 августа 1810 года. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 148.

488

От 23 сентября 1810 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 645.

489

Рапорт Ахвердова Тормасову, 2 октября 1810 г., № 506.

490

Отношение Тормасова генералу Симоновичу, 29 октября, № 1686.

491

Поступок этот выражает знак величайшего унижения и покорности. Он почитается у горцев столь важным, что повесивший себе саблю на шею для испрошения пощады не может быть признан воином.

492

Отношение Тормасова военному министру 16 декабря 1810 года. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 652.

493

Слово персидское, означающее ящики с порохом, пулями, снарядами и проч., словом, запас боевых припасов.

494

От 24 октября 1810 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 154.

495

Предписание Ениколопову, 19 июля 1811 года, № 122. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 179.

496

Инструкция Ениколопову. Там же.

497

Рап. подполков. Ениколопова Тормасову. 29 июля 1811 года.

498

Долгое время потом не было никаких известий о Леване, и, наконец, в октябре 1811 года генерал Симонович донес главнокомандующему, что Леван с тремя пешими осетинами, пробираясь в Ахалцих, был заколот лезгином в хеобе, при Гогиас-Цихе; платье его было доставлено Шериф-паше осетинами, сопровождавшими царевича.

499

В отношении от 7 января 1811 года, № 3. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 457.

500

В рапорте от 24 января 1811 г., № 13. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 465.

501

Последний, по старости и слабости здоровья, отказался принять на себя звание депутата.

502

Предписание Тормасова Симоновичу 8 февраля. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 468.

503

В рапорте от 15 февраля. Там же, № 469.

504

Рапорт Симоновича Тормасову, от 25 апреля 1811 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 487.

505

Письмо Тормасова Зурабу Церетели 24 марта. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 480.

506

В рапорте от 25 апреля, № 857.

507

Тормасов Симоновичу, 1 июля 1811 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 500.

508

Рапорт Симоновича Тормасову, 5 июля, № 1621.

509

Рапорт Симоновича Тормасову, 7 июля 1810 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 570.

510

В письме Соломону, от 22 июля 1811 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 504.

511

Предписание Тормасова Болецову, от 17 августа 1811 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 1241.

512

От 22 августа, № 189. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 508.

513

Военному министру, от 8 марта 1811 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 1152.

514

Тормасов графу Румянцеву, от 24 февраля 1811 г., № 31.

515

Воен. – учен. архив, д. 3873, ч. II.

516

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 1254.

517

В отношении Ртищеву, от 23 октября 1811 г., № 4087.

518

В 1802 году, в 36 верстах от Георгиевска, близ константиногорских минеральных вод, поселилась колония шотландцев, с целью учредить в горах протестантское миссионерство. В 1810 году население колонии увеличилось прибытием 123 человек немцев из саратовских колоний. В 1804 году переселилось на линию 146 семей (403 человека мужеского пола), в 1805 году 178 семей (420 чел. мужеск. пола), в 1806 году 277 семей (727 чел. мужск. пола), в 1807 году 362 семьи (1006 чел. муж. пола), в 1808 году три семьи (9 чел. муж. пола), в 1809 году 151 семья (396 чел. муж. пола) и в 1810 году 224 семьи (603 чел. муж. пола). Все эти переселенцы были водворены в селениях: Безопасном, Преградном, Медвежском, Летникском, Пещанокопском, Среднеегорлыцком, Новалександровском, Успенском и Новоегорлыцком. Сверх того, в 1810 году было переселено из Курской губернии 217 семей (912 чел. муж. пола) и из Тульской губернии 73 семьи (395 чел. муж. пола). Они были поселены в Ставропольском уезде, в селениях: Новорожественском, Рожественском, Новотроицком и Покровском; в Георгиевском уезде, в селениях: Верхне-Подгорном и Нижне-Подгорном и Александровского уезда в селении Медведицком.

519

Отношение главнокомандующего военному министру, 28 февраля 1811 г., № 52.

520

В 1811 году все число служащих казаков простиралось до 4181 человека.

521

В отношении военному министру, от 12 октября 1810 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 1257.

522

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 1326.

523

Донесение Булгакова Тормасову, от 29 ноября 1810 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 1362.

524

Генерал-майору Репину, от 7 января 1811 г., № 25.

525

Приложение к рапорту Репина Тормасову, от 15 июля, № 891.

526

Так, на берегу Черного моря были следующие крепости и оборонительные пункты: Сухум, Поти, Редут-Кале и Анаклия; в Имеретин – Кутано, Багдад, Шаропани, Чхери и Модинахе; в Грузии – Тифлис; на турецкой границе – Сурам и Гори; к стороне лезгин – Ананур, Телав и Сигнал; на персидской границе – Елисаветполь, Караклис, Гумри, Артик и Бекант; в ханствах: Нуха, Шуша, Фит-Даг, Куба и укрепление Мигри; на берегу Каспийского моря – Баку и Дербент.

527

В рескрипте от 6 июля 1811 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 59.

528

Отношение обер-прокурора главноком. 28 сентября 1810 г., № 778.

529

В рескрипте от 6 июля 1811 года.

530

См. главу 16.

531

В приказе от 11 октября, № 8. Тифлисский архив штаба Кавказского военного округа, д. № 309.

532

От 25 октября, 1811 года. «Русская старина». 1876 г. № 11.

533

Приказ маркиза Паулуччи, от 17 ноября 1811 г., № 18.

534

Рапорт главнокомандующего военному министру 20 ноября 1811 г., № 57.

535

В циркулярном письме от 25 сентября 1811 года.

536

Предписание маркиза Паулуччи генералу Хатунцеву, 26 октября, № 27.

537

Рапорт генерал-майора Гурьева маркизу Паулуччи 28 ноября, № 1043.

538

За это дело Хатунцев был награжден орденом Св. Анны 1-й степени.

539

В письме от 24 декабря 1811 года. № 303.

540

Военному министру, от 9 февраля 1812 г., № 38.

541

В письме от 3 февраля 1812 г., № 164.

542

Военному министру, от 14 декабря 1811 г., № 81.

543

Лестницы приготовлялись самым скрытным образом только двумя плотниками, которым Котляревский обещал особую награду.

544

Бывший прежде старшим адъютантом у Тормасова.

545

Рапорт маркиза Паулуччи государю императору, 14 декабря, № 80.

546

Рапорт Котляревского Паулуччи, 8 декабря, № 136.

547

Высочайший приказ 18 января 1812 года. Высочайшая грамота полку из Вильны, от 25 мая 1812 года.

548

Рапорт Котляревского маркизу Паулуччи 11 декабря 1811 г., № 143.

549

Впоследствии была арестована и привезена в Тифлис мать Джафара, Хейр-Ниса-бегюм. Маркиз Паулуччи предложил ей или немедленно отправиться на вечное пребывание в Россию, или заплатить в казну 150 000 руб. серебром, т. е. ту сумму, которая получена была сыном ее от персидского правительства. Если требование это будет исполнено, то главнокомандующий обещал дать ей паспорт на выезд за границу, куда она пожелает. Арестованная женщина охотно согласилась отдать в казну все свои драгоценности, с обязательством пополнить деньгами до 150 000 рублей, если представленные вещи оказались бы не стоящими требуемой от нее суммы. Для оценки их, по приказанию маркиза Паулуччи, была составлена особая комиссия, под председательством Котляревского, из двух штаб-офицеров, двух чиновников по назначению Мехти-Кули-хана Карабагского и одного по выбору матери Джафара. Вещи эти были оценены в 20 000 рублей, и так как Хейр-Ниса-бегюм не могла уплатить остальной суммы, то и предположено было отправить ее на жительство в Воронежскую губернию. Мера эта не была приведена в исполнение потому, что в мае 1815 года Джафар просил о помиловании и добровольно возвратился в Карабаг с 300 подвластных ему семейств, удалившихся вместе с ним за границу. Джафар был прощен и вместе с матерью водворен на жительство в Карабаге.

550

Письмо Джафара, приложенное к рапорту полковника Живковича от 21 января 1812 г., № 34.

551

В письме от 9 января 1812 г., № 39.

552

Рапорт майора Афанасьева главнокомандующему, от 8 января 1812 года, № 10.

553

Письмо маркиза Паулуччи хану Ширванскому, 9 января 1812 года, № 37.

554

В письме от 15 января 1812 г., № 65.

555

В письме на имя Тормасова, полученном 13 ноября 1811 года.

556

Рапорт капитана 1-го ранга Веселаго, 22 января 1812 г., № 62.

557

Предписание главнокомандующего генерал-майору Репину, 29 января 1812 г., № 102.

558

Рапорт генерал-майора князя Орбелиани от 2 апреля 1812 г. Рапорт главнокомандующего военному министру 21 марта 1812 г.

559

Тот самый, который конвоировал Джафар-Кули-агу.

560

Рапорт полковника Живковича маркизу Паулуччи, 4 февраля, № 63.

561

Рапорт Котляревского маркизу Паулуччи, 8 марта 1812 г., № 40.

562

Маркизу Паулуччи, от 12 марта 1812 г., № 43.

563

Рапорт Котляревского маркизу Паулуччи, 22 марта 1812 г., № 74.

564

Известие о получении награды дошло до Котляревского только в феврале 1813 года. Объявить об этом досталось на долю нового главнокомандующего, генерала Ртищева. «Имевши в виду, – писал он Котляревскому, высочайшее повеление, сообщенное мне через военного министра, и желая, чтобы вы безотлагательно украсили себя сим знаком отличия, с толикою похвалою вами заслуженным, посылаю при сем мой собственный орден в знак истинного моего к вам усердия и позволяю вам, возложив оный на себя, носить по установленному порядку» (См. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 527).

565

Обвещение Котляревского 19 марта, № 59.

566

Со дня появления заразы и до ее окончания умерло в Грузии от чумы 2042 мужчин, 1646 женщин и 567 детей.

567

В Имеретин по 1 марта 1812 года умерло от голода и заразы: 32 750 человек, разошлось в соседние провинции 7450 и распродано 2000 душ обоего пола.

568

Письма из Имеретин князя Р. Эрнстова. «Кавказ», 1857 г., № 81.

569

Отношение министра полиции 24 ноября 1811 г., № 1408.

570

Отношение главнокомандующего министру полиции от 25 сентября 1812 г., № 4.

571

В прошении от 17 марта 1812 г. Следственное дело.

572

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. IV, № 45.

573

Там же, т. V, № 154.

574

Действ, статск. совет. Малиновскому от 29 ноября 1811 года. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, 19.

575

Следственное дело. См. также Воен. – учен. архив, д. № 47358.

576

Прошение жителей сел. Просиан кн. Андроникову 7 марта 1812 г.

577

Прошение жителей, поданное сигнахскому моураву б марта 1812 г.

578

Прошение общества Телавского уезда 18 марта 1812 года.

579

От марта 1812 года. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 99.

580

Следственное дело.

581

В прошении без числа и месяца. Следственное дело.

582

Прошение жителей обоих Мигран.

583

Записка г.-м. кн. Чавчавадзе, поданная императору Николаю I в 1837 г. Воен. – учен. архив Главного штаба.

584

Показание жителей сел. Кайсхеви 2 мая. Следственное дело.

585

Донесение следственной комиссии.

586

Записка ген. – майора кн. Чавчавадзе.

587

См. изданный нами т. II.

588

Отношение министра финансов Гурьева главнокомандующему 20 мая, № 5393.

589

Рапорт ген. майора кн. Орбелиани 14 марта 1812 г., № 11.

590

Отношение маркиза Паулуччи военному министру 5 января, № 5.

591

Рапорт главнокомандующего Г. И. 14 декабря 1811 г., № 80.

592

Рапорт Сталя главнокомандующему, 25 августа 1811 г., № 2809.

593

Показание жителей сел. Машкары 4 мая 1812 г. Следственное дело.

594

Записка генерал-майора князя Чавчавадзе.

595

В донесении моураву кн. Иосифу Андроникову от 6 марта 1812 года. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 90.

596

Следственное дело.

597

В показании от 4 мая 1812 г. Там же.

598

От 7 марта 1812 г. Следственное дело.

599

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 100.

600

Всепод. рапорт маркиза Паулуччи, 26 марта. Фирманы Аббас-Мирзы. Воен. – учен. архив Главн. штаба.

601

Записки князя Д.О. Бебутова. «Военный сборник» 1867 года, № 6 и 7.

602

Показания жителей сел Арагвиспири и Ораниси, 1 мая. Там же.

603

В прошении от 26 марта 1812 г. Воен. – учен. архив.

604

Григорий был сын царевича Ивана, находившегося в Москве. Так как старший брат Ивана, царевич Давид, был бездетен, то грузины и считали за Григорием право наследства престола.

605

Отношение маркиза Паулуччи генералу Ртищеву, 17 марта, № 252.

606

«Высокосиятельные кизикские князья, чиновники и вообще жители! – писал Григорий. – Нижайше вам кланяемся, и если хотите знать наше обстоятельство, то сегодня, то есть суббота, переедем на Хашми с большим войском. Если хотите знать о Карталинии, то войска обоих лиахвских ущелий собрались, и сколько в Цхинвальской волости было русских, всех побили, мосты сорвали, и всякий карталинец вас ожидает; всю же силу русских составляют войска, на Хашми стоящие; если ее погубим, то знайте, что все в руках будем иметь – Карталинию, Арагви и Тифлис, и ныне просьба наша к вам состоит в сем, а воля ваша».

«Сегодня, в пятницу, – писал Григорий джимитским и уканамхарским жителям, – мы, хевсуры, пшавы и кахетинцы, кто только носит шапку, у Ахтальской речки встретили русских, и до сумерек сражение продолжалось; много людей и солдат побили, так что ружьями и лошадьми, от них доставшимися, Кахетия наполнилась, а с наступлением ночи расположились русские на Капризском поле; мы с нашим войском кругом их стоим, и с рассветом будет опять драка, и Бог нам помощь! Пока хотя один кахетинец жив, Кахетия не отступит; поспешите на помощь, кто хочет только христианства, поспешите на помощь вашим соседям, и если хотите жизни ваших семейств, то поспешите на помощь».

607

Казахским агаларам. Письмо подписано 31 лицом и приложено к рапорту маркиза Паулуччи Г.И. от 26 марта 1812 г. Воен. – учен. архив.

608

От 27 февраля. Письмо подписано 17 лицами. Там же.

609

Рапорт Тихоновского главнокомандующему, 14 февраля 1812 года, № 20.

610

То же, от 15 февраля, № 23.

611

То же, 16 марта, № 50.

612

Рапорт Ушакова генерал-майору Портнягину, 19 февраля, № 165.

613

В предписании от 21 февраля 1812 г., № 226.

614

Рапорт маркиза Паулуччи Г. И. 11 марта 1812 г., № 13. Рапорт подполковника Загорельского главнокомандующему, 10 марта, № 69.

615

В прокламации от 22 апреля 1812 г., № 177. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 97.

616

Записка генерал-майора князя Чавчавадзе, поданная императору Николаю в 1837 г. Воен. – учен. арх. Глав, штаба.

617

Записка кн. Чавчавадзе.

618

Хотя в Актах Кавказской археографической комиссии (т. V, № 96) документ этот помечен 24-м числом марта, но его следует отнести к 24 февраля, так как волнения продолжались только до 10 марта. С этого дня, по словам всеподданнейшего донесения маркиза Паулуччи (см. там же, № 97, с. 80), «окончились и все действия против мятежников», мятежный дух истреблен в Кахетии, и «вся Грузия приведена в спокойствие».

619

Из предписания генерал-майору барону Клодту, № 266.

620

Из предписания генерал-майору барону Клодту, 6 марта 1812 г., № 304.

621

Графу Румянцеву, от 18 марта 1812 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 77.

622

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 97.

623

Во всепод. рапорте от 26 марта 1812 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 97.

624

В рескрипте от 16 февраля 1812 года.

Content

Николай Дубровин
История войны и владычества русских на Кавказе. Новые главнокомандующие на Кавказе после смерти князя Цицианова. Приготовления Персии и Турции к открытым военным действиям. Том 5

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Примечания