Николай Дубровин

История войны и владычества русских на Кавказе. Назначение А.П. Ермолова наместником на Кавказе. Tом 6

Оформление художника Е.Ю. Шурлаповой

Глава 1

Состояние Закавказья: чума и голод. Восстание в Грузии. Провозглашение царевича Григория царем Грузии. Положение наших войск. Действия отрядов полковника Тихоновского и подполковника Ушакова. Неудачный штурм г. Ахалкалак Шериф-пашою. Прокламация маркиза Паулуччи и ответ на нее инсургентов. Освобождение Телава. Временное прекращение волнений. Отозвание маркиза Паулуччи и назначение генерала Ртищева главнокомандующим на Кавказе. Расположение войск. Воззвания Баба-хана. Деятельность Сурхай-хана Казикумухского. Экспедиции генерал-майора Хатунцова в Каракайтаг и Казикумух. Новые волнения в Грузии. Действия генерал-майора Сталя и князя Орбелиани. Воззвания царевича Александра и намерение его пробраться в Грузию

Наступил тяжелый, но славный для России 1812 год. Готовясь к борьбе с Наполеоном, император Александр I принужден был отказаться от всякой помощи главнокомандующему в Закавказье, и именно в такое время, когда, по словам маркиза Паулуччи, край, ему вверенный, нельзя было признать «состоящим в благоприятном виде». Главною причиною тому была чума, внесенная еще в 1810 г. при отступлении наших войск из пределов Турции. Она появилась всюду: в дагестанских селениях, неподалеку от г. Дербента, на Нижне-абазинском посту, во многих городах Грузии, в Елисаветполе и в Имеретин.

Несмотря на все принимаемые меры и на учреждения в Тифлисе особого комитета для охранения здоровья жителей, болезнь долго не прекращалась. Множество семейств сделались жертвою заразы[1], туземцы боялись оставаться в городе и, покидая его, уезжали в селения или укрывались в садах и отдаленных местах. Тифлис был пуст, точно так же как и многие города Грузии.

С другой стороны, проливные дожди повредили жатву, а появившиеся в значительном числе мыши окончательно истребили хлеб, прежде его уборки с полей. В Имеретин реки выступили из берегов, залили поля, а во многих местах унесли дома и скот. Последствием всего этого был голод, болезни и значительная смертность. В весьма короткое время в Имеретин вымерло до 12 000 семейств[2], и осталась только третья часть населения. Пораженное всеобщим ужасом, население бежало в горы и леса. Имеретины мололи желуди, косточки из винограда и питались ими, а когда этого не стало, то и трава казалась вкусною[3]. Недостаток пищи заставлял многих родителей отдавать детей своих в рабство за незначительный кусок хлеба.

В январе 1812 г. было препровождено главнокомандующему 10 000 рублей для вспомоществования страждущему имеретинскому народу и сделано распоряжение о доставлении 10 000 четвертей хлеба из Крыма к мингрельским берегам. Для раздачи бедным пособия составлена, под председательством генерала Симоновича, особая комиссия из двух имеретинских князей и двух духовных особ.

В Грузии также ощущался недостаток в хлебе, и сначала на него возвысилась цена, а потом он вовсе не продавался[4]. В Тифлисе четверть дурной муки стоила от 20 до 30 рублей. Жители скитались по лесам, питались кореньями и травою; почти все население Памбак и Шурагели разошлось по соседним провинциям.

Частое вторжение неприятеля в пограничные мусульманские провинции лишило туземцев скота и хлеба на столько, что они не имели семян для будущего посева. Те из жителей, которые были в силах, покупали хлеб в селениях за р. Арпачаем; но большинство не имело средств этого сделать. Общее бедствие усиливалось от злоупотреблений мелких чиновников, поставленных в непосредственное сношение с народом.

Занятые военными действиями, главнокомандующие не имели возможности входить в самые мелочные подробности гражданского управления, а люди неблагонамеренные пользовались таким недосмотром. Взятки и всякого рода незаконные поборы, обвешивание и обмеривание – все было пущено в ход для собственной наживы. Маркиз Паулуччи хотя и принимал энергические меры против подобных притеснений, но ни угрозы, ни предписания не останавливали от противозаконных поступков. Злоупотребления так глубоко проникли в быт чиновников, что некоторые из них решались не объявлять народу распоряжений главнокомандующих или перетолковывали их в свою пользу. «Дошло до сведения моего, – писал маркиз Паулуччи[5], – что моуравы, в дистанциях им вверенных, не обнародовали ясно данного от меня оповещения жителей всей Грузии о разных предположениях моих для постановления в Грузии порядка, в особенности о введении справедливых весов и мер и об искоренении постыдного корыстолюбия.

И так, замечая из сего цель моуравов, чтобы через ускромление перед народом таковых желаний моих продолжать им по прежним обычаям попущаться на противозаконные поступки и преграждать пути притесняемым несправедливостью приносить мне жалобы, кои всегда готов я принимать, предлагаю вашему превосходительству, по получении сего, немедленно отправить особого чиновника в каждую дистанцию, как-то: Казах, Шамшадыль и Ворчало, поручив им оповестить оное предписание мое самим жителям в селении, при собрании всего общества, дополнив к тому, что моуравы, под опасением строгого наказания, за суд и расправу, кою они производить будут между жителями, отнюдь не должны в пользу свою взыскивать штрафов, также и на содержание себя ни под каким видом не должны брать ничего с народа».

Вслед затем главнокомандующий приказал принимать хлеб в подать и покупать его в казну на русский вес, а не туземною мерою, так как в последнем случае встречались нередко злоупотребления. Не имея сами достаточно хлеба, грузины отказывались поставлять его войскам, а между тем главнокомандующий, опираясь на Грузию, как на почти единственную в то время мирную страну, по необходимости вынужден был пользоваться ее силами для продовольствия войск и обеспечения их перевозочными средствами. Из сохранившихся нарядов видно, что нередко в короткий сравнительно промежуток времени население закавказских провинций выставляло до 112 154 ароб, запряженных волами и буйволами, и 99 780 вьюков лошадей, – число само по себе уже достаточное для заключения, чего стоила эта повинность жителям, которые но недостатку корма и дурным дорогам часто лишались ароб и скота, возвращавшегося из похода не более одной двадцатой части.

Столь усиленные наряды не могли не отзываться на экономическом быте населения. Занятые почти целый год перевозкою провианта и комиссариатских тяжестей, грузины не имели времени обрабатывать свои поля. От этого не только падала промышленность, но чувствовался недостаток в хлебе, и заготовление продовольствия для войск было крайне затруднительно.

Руководясь мыслию, будто грузины в конце прошлого столетия содержали вспомогательные русские войска своим провиантом, маркиз Паулуччи пришел к несколько странному заключению, что для народа, продовольствовавшего прежде войска даром, назначение малых цен на то же самое продовольствие не должно быть чувствительно. На этом основании он сделал раскладку провианта сообразно урожаю и требовал поставки хлеба по назначенным им ценам. Хотя, по словам самого главнокомандующего, грузины протестовали против такой меры, но, говорил он, «несмотря на просьбы и отказы жителей, которые действительно находятся в крайней бедности, я употребил ласки и силу, – все в свое время, дабы обеспечить войска».

Распоряжение главнокомандующего не привело к желаемой цели, и он не употребил бы такого средства, если бы был основательно знаком с продовольствием наших войск в Грузии при царях Ираклии II и Георгии XII. Число этих войск не превышало цифры 3 тысяч человек, продовольствуемых настолько плохо, что часто за русские деньги не было возможности достать провианта. Наконец, если бы эти войска и продовольствовались сборным хлебом без платы, то должно ли было это служить примером для продовольствования значительного числа войск? Между тем пример этот послужил основанием для действий маркиза Паулуччи, и цены на хлеб были назначены вполовину и даже в четыре раза менее против действительной его стоимости. Так, за каждую поставленную в казну коду (2 пуда 10 фунтов) муки было назначено по 6 абазов (1 руб. 20 коп.), тогда как сами жители покупали коду не менее как за 25 абазов (5 руб.).

Грузины отказались поставлять хлеб по этим ценам, и исправлявший должность правителя Грузии генерал-майор Сталь 2-й доносил, что назначенных для покупки в Сигнахском уезде 40 000 код[6] пшеницы жители не соглашаются продать. Сталь просил уездного маршала князя Андроникова, капитан-исправника Сорокина и митрополита Иоанна Бодбеля уговорить жителей поставить требуемое количество пшеницы. Несмотря на увещания, туземцы соглашались поставить только 10 000 код, и притом с условием, чтобы в том числе была одна треть ячменя. Тогда Сталь донес, что упорство жителей происходит от подстреканий князей, маршала и, главное, от наговоров Вачнадзе Бебурова. Он просил назначить экзекуцию, взять хлеб силою «и тем дать им почувствовать над собою власть правления российского и отвлечь от мысли своеволия, возникшего со времени выведения из Сигнахского уезда трех полков и полученных возмутительных писем от беглеца Александра царевича»[7].

Экзекуция была назначена; войска размещены по деревням, и положение населения ухудшилось от более суровых требований. Народ несколько раз обращался с просьбою вывести из деревень войска, но на эту просьбу отвечали требованием скорее поставить хлеб в магазины. Тяготясь таким положением и испытывая сами недостаток в хлебе, жители почти ежедневно собирались около своих церквей для совещания о мерах к скорейшей поставке хлеба. Сюда являлись агенты царевича Александра с фирманами Аббас-Мирзы, который писал об отправлении грузинам значительной суммы денег и, обещая явиться на помощь, просил их оказывать сопротивление русским[8]. Ввиду своего бедственного положения грузины готовы были податься всякого рода внушениям. С каждым днем число недовольных увеличивалось. Духовенство было недовольно уменьшением числа епархий, упразднением некоторых приходов, уничтожением церковных имений и передачею их в казенное ведомство; князья – ограничением их власти и уничтожением моуравств, а народ тяготился притеснениями мелких чиновников, налогами и обременительными нарядами, среди голода, болезней и значительной смертности. При таких условиях беспорядки явились тотчас же, как только известный предел был перейден…

Рано утром, 31 января 1812 г., набатный звон колоколов селения Ахмет собрал в сельской церкви всех жителей деревни. Здесь они узнали о прибытии экзекуции, требовавшей провианта. Отказавшись исполнить требование, грузины бросились на команду и выгнали ее из селения.

Посланный на другой день новый отряд, подходя к селению, был встречен выстрелами возмутившихся, к которым успели присоединиться пшавы, хевсуры и жители сел Матан и Тионет. Из этой последней деревни команда была также изгнана и частью перерезана. Народная ярость была возбуждена одною женщиною, которая, вбежав в средину толпы, бросилась к мужу, стащила с него папаху (шапку), надела ее на себя, а на мужа накинула свое покрывало (чадру).

– Теперь ты жена, а я муж! – кричала она. – Я обесчещена и иду мстить за тебя!

С этими словами она выхватила у мужа кинжал и бросилась к дому; толпа ринулась за нею. Офицер был заколот; команда перерезана[9]. Восстание быстро распространилось и охватило всю Кахетию; увещания капитан-исправников не действовали. Народ повсюду отказывался повиноваться, и от одного селения к другому скакали зачинщики, угрозами заставляя жителей присоединяться к ним и истреблять все экзекуционные команды. Грузины следовали за коноводами, хотя сознавали в душе несообразность своего поведения и искренно желали оставаться верными русскому императору.

«На тот конец сделали мы бунт, – говорили жители селений Нукреян и Магаро, – чтобы нас больше не притесняли, а не на тот, чтобы лишиться российского покровительства… Сопротивлялись же против россиян[10], в чаянии том, чтобы правительство обратило внимание на состояние наше и не оставило определить к нам одного из российских, а другого из грузинских чиновников, для управления нами и удовлетворения просьб наших»[11].

По получении первых известий о восстании военное и гражданское начальство разослало повсюду предписания приостановиться взысканием провианта с жителей. Тогда же разосланы повеления ко всем комендантам, капитан-исправникам, моуравам и уездным маршалам о принятии необходимых мер предосторожности и употреблении всех способов для удержания народа от мятежа; князья, пользовавшиеся уважением народа, и почетные духовные особы были посылаемы для увещания, но все оставалось напрасным. «Ожесточенный народ, – доносил маркиз Паулуччи, – не внимал никаким советам, стрелял по тем, кои старались его успокоить, и умерщвлял всех попадавшихся ему в руки курьеров и лазутчиков, от правительства посланных».

Соединившись с пшавами и хевсурами, возмутившиеся преградили все дороги в Кахетии и отрезали пути отступления нашим войскам. Последние, будучи разбросаны самыми маленькими командами по отдельным деревням, были застигнуты врасплох. Города Телав и Сигнах подверглись осаде; в последнем все чиновники и гарнизон были вырезаны. Та же участь постигла пятый эскадрон Нарвского драгунского полка, стоявший в селении Кака-бети. Нижние чины защищались в сараях, эскадронной конюшне, бане, но, уступая в численности, по большей части погибли. Один только унтер-офицер со штандартом успел прискакать в штаб полка, в деревню Сагореджо; туда же прибыл со знаменем и есаул донского Поздеева 8-го полка Кузнецов, из селения Анаги, которое было сожжено вместе с провиантскими магазинами.

Жители селений Ахмета, Тионет, Матаани и Маралисы, соединившись вместе, при содействии армян, живших в предместье Телава, ворвались, 2 февраля, в форштадт этого города, разграбили все квартиры, умертвили нескольких солдат и расхитили из сельских магазинов податной провиант. Телавский комендант, майор Шматов, с 60 человеками заперся в крепости и защищал ее до прибытия майора Вронского с тремя ротами 9-го егерского полка, стоявшими вблизи Телава, в селении Гомборах, и 250 человек нарвских драгун, отправленных генералом Портнягиным с майором Есиповым. Пробиваясь сквозь толпу инсургентов, Есипов был убит, но драгуны достигли до крепости, хотя и с весьма большою потерею в людях. Из 250 человек драгун пришло в крепость только 148 человек, а отряд егерей, пробиваясь через толпу, потерял 11 человек нижних чинов убитыми, 10 человек захваченными в плен и ранеными: двух офицеров и 30 человек рядовых.

Восставшие кахетинцы провозгласили царевича Григория[12] своим царем и решились признать его власть над собою. Недалекий по своим умственным способностям, хромой от природы и забытый русским правительством, Григорий жил на свободе в Кахетии[13]. Не пользуясь до сих пор ничьим уважением, царевич вдруг, при открывшемся восстании, вырос в глазах народа и стал играть довольно видную роль. Поверив в возможность сохранения за собою звания царя Грузии, Григорий принял предложение и явился среди мятежников предводительствовать их толпами. Имя его стали упоминать в церквах, как законного царя Грузии. Царевич начал издавать от своего имени возмутительные прокламации и письма[14]. Кахетинцы толпами спешили под его знамена. Пристрастие народа к бывшим членам грузинского царского дома сделало теперь особенно вредным пребывание Григория среди инсургентов. Деревни одна за другою присоединялись к возмутившимся. Посланные с разных концов и по разным направлениям развозили возмутительные письма.

«Мы все, кахетинские князья, – говорилось в одном из таких писем, – кизикские (сигнахские) чиновники и кевхи, народ пшавский, тушинский и хевсурский, пишем к вам. Верьте Богу, что начиная от Тионет до Кизика (Сигнаха) и от Кизика до Маркопи, российского имени нет. За наше притеснение и за вас вступаемся мы, что такие дела делаем. Вы, подобно сему, покажите нам, сколько можете, какое-нибудь дело, т. е. пригласите поскорее царевича (Григория). Мы, кроме одного царя, ни в чем недостатка не имеем. Если вы согласны с нами – отвечайте, а если нет, то мы (одни) с ними разведаемся. Если в сем нам не верите, то здесь и татарский народ живет: спросите их и узнаете, что мы в крови замараны»[15].

«Мы наверно знаем, что драться против великого Государя нам трудно, – писали жители Сигнаха тем же агаларам, – но мы до стеснения были доведены… Можем ли мы увериться, чтобы пролитие толикой христианской крови и противность Государю могли быть кем-либо прощены? Ныне все вообще: Кахетия, горцы и на плоскости живущие лезгины – соберемся в Сагореджо… Мы собою рискнули и себя на смерть отдали. Нам умереть – Государю убыток, и их (русских) побить – тоже Государю убыток».

В Сагореджо находился штаб Нарвского драгунского полка, шефом которого был генерал-майор Портнягин, бывший в то же время начальником Сигнахского и Телавского уездов. Он был поставлен обстоятельствами в критическое положение: из всего полка Портнягин мог собрать только до 150 человек драгун. До Тифлиса было 90 верст, и помощь могла прийти в Сагореджо не ранее как дня через три. К тому же главнокомандующего в то время не было в Тифлисе – он отправился в Баку, Кубу, Дербент и для введения нового управления в новопокоренной Кюринской области. Приближение персиян к нашим границам заставило маркиза Паулуччи проехать в Карабаг; но едва только он успел собрать там отряд и поручить его Котляревскому, как, получив известие о восстании в Кахетии, отправился в Тифлис, где присутствие его было более чем необходимо.

С получением первых известий о восстании генерал Портнягин просил о присылке ему подкреплений, но, за отсутствием маркиза Паулуччи, все распоряжения производились весьма вяло и нерешительно. В Сагореджо в первое время хотя и было тихо, но, видимо, жители находились в сильном беспокойстве. Вооруженные с головы до ног, они каждую минуту ожидали прибытия к себе инсургентов. Старшина селения предъявил Портнягину полученное им письмо, в котором говорилось, что вся Кахетия идет на них, и если сагореджинцы не пристанут к восставшим, то селение будет сожжено, а жители истреблены.

– Будете ли вы нас защищать или оставите деревню? – спросил старшина.

Портнягин отвечал утвердительно, но видел, что народ желает, чтобы русские войска оставили селение и тем избавили его от неминуемого разорения.

Ожидая прибытия толпы мятежников, нарвские драгуны укреплялись. Бывшую перед домом Портнягина небольшую площадку они обставили кругом мешками с провиантом. Хотя такое укрепление и обстреливалось из окружающих селение виноградников и высот, но все-таки могло служить некоторою защитою до прибытия подкреплений. Вечером, 5 февраля, толпа инсургентов появилась в садах на соседних высотах и завязала перестрелку с драгунами. Перестрелка эта продолжалась всю ночь, но не причинила нам никакого вреда. С рассветом число неприятеля увеличилось; драгуны лежали под прикрытием мешков и ожидали подкрепления. Переговоры с мятежниками и советы превратить неприязненные действия не приводили к желаемым результатам. Опасность для драгун возрастала: в отряде было ранено до 25 человек и много лошадей. Солнце перешло уже за полдень, когда в селении Сагореджо услышали сначала пушечный выстрел, а затем барабанный бой отряда, спешившего на помощь. То были две роты Херсонского гренадерского полка, посланные из Тифлиса под начальством майора Бухвостова. С появлением гренадеров инсургенты тотчас же стали очищать сады, и перестрелка прекратилась.

Сделав необходимые распоряжения к отступлению, генерал Портнягин сжег все тяжести и в следующую ночь оставил Сагореджо. Драгуны шли пешие и вели в поводу лошадей, которых было втрое более, чем людей, за потерями и командировками. Отряд отступал не по большой дороге, где поджидали его инсургенты, а лесом, в обход, в переправе через р. Иору. Восставшие грузины все-таки открыли это движение и выстрелами преследовали отступавших»[16].

Прибыв в Тифлис и найдя там только шесть рот, Портнягин, как старший, принял над ними начальство и сделал все необходимые распоряжения по обороне города: повсюду были расставлены караулы, а в некоторых местах и орудия, на устроенных для того батареях.

Получавшиеся с разных сторон сведения были далеко неуспокоительны, восстание в Кахетии с каждым днем все более и более усиливалось. Инсургенты врывались в города и селения, грабили казенные деньги и вещи. Многие владельцы просили помощи, говоря, что народ грозит сжечь их дома и имущество, если они не присоединятся к восставшей толпе. Никто из князей не решался ехать уговаривать возмутившихся и отговаривались тем, что не имеют лошадей. Уклонение это признано было неосновательным, и князьям предложено взять казенных лошадей, но они браковали их, говоря, что в таких критических обстоятельствах можно выехать перед толпой только на хороших лошадях (?).

Таким образом, предоставленные самим себе, инсургенты продолжали собираться в различных пунктах. Не имея определенной цели и плана действий, каждая партия действовала по своему усмотрению, занимаясь преимущественно грабежом и насилием. Более или менее значительные толпы появились у Манавы и на Сагурамском поле, с намерением напасть на Гартискарский пост. До сорока человек вооруженных грузин собралось в селении Караджалы, на левом берегу р. Куры, и, несмотря на увещания, не соглашались разойтись по домам.

8 февраля в Тифлисе было получено известие, что главное скопище остановилось в селении Шашебуро и там укрепляется; что значительное число мятежников собралось также между р. Иорой и Марткопи, с намерением идти на Тифлис; что гарнизон, бывший в Пасанауре, истреблен и сообщение с Кавказскою линиею прервано; что возмущение распространилось по всему Ананурскому уезду, и самый город находится в осаде, и, наконец, что Телав и Сигнах окружены вооруженными толпами.

Стоявших в Кахетии войск оказывалось недостаточно для усмирения волнений. На подкрепление их отправлен из Карталинии подполковник Ушаков с батальоном Грузинского гренадерского полка. Ему приказано прямо и как можно поспешнее следовать к г. Анануру и по дороге присоединить к себе отряды, стоявшие в Мухрани и в Гартискаро. Осада мятежниками последнего пункта не дозволила Ушакову присоединить к себе гартискарский гарнизон, а с присоединением команды, находившейся в Мухрани, отряд его состоял всего из пяти рот пехоты.

Вместе с тем владикавказскому коменданту генерал-майору Дельпоццо и подполковнику Казбеку предписано принять меры к восстановлению сообщения с линиею, а для рассеяния толпы, собравшейся у Марткопи, отправлен из Тифлиса полковник Тихоновский с батальоном Херсонского гренадерского полка и четырьмя орудиями.

Взяв с собою двух князей Орбелиани, на случай переговоров с мятежниками, Тихоновский выступил по направлению к Марткопи. Приближение наших войск заставило разъезжавшие близ селения толпы грузин отступить к селению Хашми. Получив донесение, что число вооруженных в этом селении достигает до 4000 человек и что толпа эта состоит преимущественно из тушин, пшавов и хевсур, Тихоновский двинулся прямо к селению Хашми. Встреченный выстрелами с высот и из садов, он штыками вытеснил неприятеля, заставив его бежать к деревне Сартачалам. Жители ближайших селений со всем семейством и имуществом удалились в леса и горы. Тихоновский уговаривал их возвратиться[17], и, после долгих убеждений, десять человек старшин явились к нему с покорностью и обещанием не допускать к себе возмутителей. Двигаясь далее, Тихоновский успел привести к покорности жителей селений Сартачал, Уджарм, Карабулах и Патерзаул[18]. Возвративши их в дома, он пошел обратно в селение Хашми[19].

В это время подполковник Ушаков прибыл с своим отрядом в селение Мухрань и 12 февраля двинулся к Душету. Встреченный сильным огнем неприятеля, Ушаков по позднему времени не мог атаковать города. На рассвете следующего дня он штурмовал форштадт и, после двухчасового боя, овладел как им, так и Душетскою крепостью, восстановив порядок в городе и имея приказание спешить на помощь г. Анануру, Ушаков выступил из Душета и едва только отошел две версты, как был окружен инсургентами. Начиная с 6 часов утра и до 5 часов пополудни наш отряд прокладывал себе дорогу штыками, достиг до Ананура и вытеснил оттуда мятежников.

На следующую ночь, с 17 на 18 февраля, Ушаков узнал, что в трех верстах от города, в небольшом селении, находится арьергард отступавших инсургентов, состоящий из 70 человек. Взяв 150 человек гренадеров, он тихо подошел с ними к селению, окружил сакли и истребил всех, кроме 15 человек, взятых в плен, и трех бежавших. Атака была так неожиданна, что гренадеры не сделали ни одного выстрела, а кололи штыками. Повесив главного предводителя, Ушаков навел тем страх на всю окрестность[20].

Скопища в этом углу Кахетии были рассеяны, и сообщение с линиею восстановлено высланною из Ларса ротою Суздальского полка, которая, перевалив через Крестовую гору, появилась в Закавказье. Жители многих селений стали являться с покорностью, и большая часть деревень, окружающих Душет, была приведена к присяге.

В таком положении были дела, когда 21 февраля маркиз Паулуччи прибыл в Тифлис и узнал, что отряд, бывший в Карагаче, и гарнизон в Телаве находятся в крайней опасности, что они отрезаны и окружены со всех сторон вооруженными толпами, и более пятнадцати дней в Тифлисе не было о них никакого известия. Главнокомандующий тотчас же приказал батальону Тифлисского полка выступить из столицы Грузии в селение Хашми и присоединиться к полковнику Тихоновскому; генерал-майору Портнягину приказано с остатками нарвских драгун перейти в селение Цинцкаро и наблюдать, чтобы хищники не делали разбоев.

«К удивлению найдя, – писал ему маркиз Паулуччи, – что вы, оставив порученный вам Кахетинский округ, прибыли в Тифлис с полком и приняли команду над войсками в Тифлисе и Анануре, где был другой начальник, требую ответа, почему, не истребовав сикурса, когда увидели бунт в Кахетии, не обратились туда со всею поспешностью»[21].

Недовольный таким запросом, генерал Портнягин подал рапорт о болезни и затем не принимал участия в усмирении восстания.

Между тем 23 февраля маркиз Паулуччи, имея в конвое 140 казаков и 40 драгун, выехал из Тифлиса в Ханши, с тем чтобы принять личное начальство над отрядом, там собравшимся.

Здесь он узнал, что инсургенты отправили посланного к Шериф-паше Ахалцихскому с просьбою о помощи. Приняв его ласково, паша думал воспользоваться затруднительностью нашего положения и возвратить в свое владение Ахалкалаки, так недавно, после блестящей победы Котляревского, занятого нашими войсками. Если бы Шерифу удалось овладеть этою крепостью, прикрывавшею всю Кахетию, то, за отозванием войск для усмирения восстания, путь в Борчалинскую провинцию и даже в Тифлис был бы совершенно открыт и беспрепятствен.

Сознавая, что успех может принести огромные выгоды, Шериф собрал до 5 тысяч человек, подошел к Ахалкалакам и 21 февраля штурмовал укрепления. После четырех с половиною часового боя паша принужден был разочароваться в своих ожиданиях и сознать невозможность овладеть крепостью. Геройское сопротивление гарнизона заставило его отступить к укрепленному местечку Хертвиси. Оправившись и устроив свои войска, Шериф намерен был вторично штурмовать Ахалкалаки, но, узнав о прибытии в Грузию главнокомандующего и почти о повсеместном усмирении восстания, он отказался от своего намерения и ушел внутрь своего пашалыка[22].

Маркиз Паулуччи принял действительно весьма решительные меры в подавлении восстания.

Для предварительного увещания возмутившихся он отправил к инсургентам нескольких доверенных лиц, из дворян и духовенства, с прокламациею, в которой обещал им испросить прощение, если они с полным раскаянием и покорностью возвратятся в свои дома.

«– Что вы делаете? – спрашивал главнокомандующий кахетинцев. – Какое ослепление обуяло умы ваши и какая цель ваша? Неужели в несчастном исступлении своем забыли вы силу и могущество неодолимых войск российских, забыли веру христианскую и не видите, что рука Божия, неизбежно карающая клятвопреступных изменников, готова вас поразить!

Вспомните, что вы дерзнули поднять оружие против войск его императорского величества, кои суть братья ваши по вере, защищающие жилища ваши, семейства и имущество от внешних неприятелей, издавна жаждущих вашей погибели, и что вы, в заблуждении своем нарушив присягу, данную вами, в вечной верности его императорскому величеству перед лицом Самого Бога, вооружились против защитников ваших, против самого вашего отечества и против религии. И так, с сердечным соболезнованием, видя бездну, в которую вы сами стремитесь, вовлекая невинные ваши семейства, я счел обязанностью, прежде нежели приступлю к мерам, кои мне предписывает долг и звание мое, объявить вам следующее.

Кахетинский народ! Теперь предлежит вам два пути: один к спасению, а другой к неминуемой гибели. Собрав сильные войска, я иду сам в Кахетию для водворения среди вас покоя. Меч мой готов истребить непокорных мятежников, и вместе с тем рука простерта принять с милосердием раскаивающихся, подобно как отец приемлет заблудшего сына. Почему избирайте немедленно дорогу, которую укажет вам собственное ваше благоразумие. Я же уверяю вас честию моею, что не накажу тех, кои, положив оружие, с раскаянием будут просить прощения и, с семействами своими, возвратясь в свои жилища, примут вновь присягу на верность Его Императорскому Величеству. Но если встречу кого с оружием в руках и противящихся законной власти, то тех предам достойной их казни, без всякого помилования»[23].

Посланные с этою прокламациею явились к инсургентам, но переговоры их были безуспешны.

– Мы, – говорил посланным Коцо Оханов, предводительствовавший толпою[24], – мы знаем, что нас мало в сравнении с русскими, не надеемся их победить, но желаем, чтобы они нас истребили. Мы искали покровительства русского царя, и Бог дал нам его, но несправедливости и жестокости его слуг привели нас в отчаяние. Мы долго терпели. Ныне же, когда Господь послал нам этот ужасный голод, когда мы сами едим коренья и травы, от нас насильственно требуют хлеба и фуража. Нас выгнали из собственных домов, рылись в сундуках и ямах наших, открывали наши запасы вина и, напившись допьяна, оскверняли остальное, бросая туда нечистоты. Неужели и после такого срама дорога нам жизнь? Мы виноваты перед Богом и русским царем, обагрив руки в христианской крови; но Бог свидетель, что изменить русским никогда в нашем помышлении не было: нас вынудили к тому силою, и мы решились погибнуть на месте. На прощение нам надеяться нечего: кто откроет наше положение государю? Разве мы не помним, что нам, бывало, отвечали ваши начальники, когда мы ссылались на него: до Бога высоко, до царя далеко! Ступайте же к ним; ни они, ни вы нас не обманете.

Слова эти, подтвержденные единогласно всеми находившимися в толпе, в тот же день были переданы маркизу Паулуччи. Ему же доставлено было и письмо, служившее ответом на прокламацию.

«Все общество катехинское, – отвечали инсургенты, – в горах и на плоскости живущее, доносит, что мы неопытны в письмах и не можем понять вашего писания. Мы не отрицаемся от Христа, не изменники Государю, ниже клятвопреступники. Вы дали нам повод; что было от всемилостивейшего Государя манифестом повелено, от вас не было исполнено; вы нам дали повод, убивая и вешая на веревке; виновные и усердные не были различены, но и сего мы по усердию к всемилостивейшему Государю и по присяге от нас данной терпели. «Сверх того, чего у нас не было, к тому экзекуциею и штыками вы нас принуждали; убивали наших жен и детей; отняли у нас хлеб и голодом нас морили, а нам говорили, чтобы мы паслись на траве. Как младенцам пастись на траве?

От нарядов не стало у нас быков, а в лесах не нашли мы более лесу для построения ароб (телег) и такой обиды не могли мы более вытерпеть; чем человеку морить своих жен и детей, скорее убьет прежде другого. Мы истинно знаем то, что государь император народа истребить не изволит (не желает). Повод дан вами; сойтись с вами нам более невозможно: мы рискнули и семействами, и собою. Вы давали нам за коду (2 пуда 10 фунт.) по 1 руб. 20 коп., а у кого из нас не было хлеба, брали в плату по 4 рубля за ту же коду.

Мы государю не изменили и не изменники; вы преступили повеление государя, и мы более не могли переносить несправедливости. Нам с вами сойтись невозможно, мы и так мертвы и должны умереть. Мы подали просьбу, а вы не довели оной до государя. Вы нас обманывали – и мы терпели; уже более невозможно. Ныне конец – и мы должны умереть».

Получив это письмо, маркиз Паулуччи в тот же день отвечал инсургентам[25]:

«По приезде моем в деревню Хашми, доставлен был ко мне от вас ответ на мое объявление; видя из того причину, побудившую вас к настоящему мятежу, я нужным почитаю сказать вам:

Кахетинский народ! Вам самим известно, что объясненные вами жалобы при главнокомандовании моем приносимы от вас не были, так равно и просьб, вами поданных, я не получал, по которым я бы не оставил тотчас сделать строгое исследование и доставить вам должную справедливость, но как все сие происходило прежде, до моего командования, и вами мне не было объявлено, то я и не мог быть о том известен, а потому и ныне отправляю к вам с сим преосвященного Ниноцминдели, духовника моего патера Онуфрия и майора князя Соломона Авалова, как доверенных от меня, объявить вам последнее мое слово, дабы вы, опомнясь, оставили предпринятые вами намерения и разошлись по вашим домам. Тогда вы можете все ваши жалобы и просьбы мне представить, и я не оставлю оказать вам всю справедливость и сделать все возможное облегчение. Но если вы и за сим не послушаетесь сего моего обвещения, то буду вас трактовать как изменников».

25 февраля посланные с этим обещанием отправились к инсургентам, укрывавшимся в лесах по дороге к Телаву, близ монастыря Самеба. Обещая дать ответ через два часа, коноводы вооруженной толпы не дали его до ночи. Тогда, на рассвете 26-го числа, маркиз Паулуччи, не обращая внимания ни на густоту леса, ни на то, что противник засел в крепких ущельях, решился атаковать с наличными силами, состоявшими всего из 600 человек пехоты при двух орудиях. Командовавший авангардом полковник Тихоновский двинулся против неприятеля, имея у себя две роты Херсонского полка, роту 9-го егерского и 35 казаков. Вооруженная толпа была разогнана, и некоторые, более виновные, из числа взятых в плен, по приказанию главнокомандующего, повешены. Войска перешли в деревню Патерз-аул, куда прибыл из Сагореджо архимандрит Елевтерий, отправленный для переговоров с инсургентами. Неудовлетворительный ответ, им привезенный, заставил главнокомандующего перейти с войсками в Сагореджо[26].

Сагореджинцы явились с покорностью и просили пощады. Селения Сагореджи, Какабети, Манава и другие были приведены к присяге; почти весь Сигнахский уезд успокоился, и жители возвратились в свои дома.

27 февраля главнокомандующий перешел в селение Какабети, где присоединился к нему полковник Степанов, выступивший с отрядом из Караагача. Отряд этот состоял из сборных команд и образовался при следующих условиях: при первом известии о восстании в Кахетии была отправлена из Пховели в Телаву рота 9-го егерского полка. На пути следования в селение Вакиры и Анаги рота была окружена значительною толпою неприятеля и, не будучи в состоянии пробиться к Телаву, принуждена была отступить к Караагачу, куда прибыла и штаб-квартира Кабардинского полка из Бодбисхеви. 12 февраля прибыл также в Караагач и майор князь Орбелиани, с двумя ротами Кабардинского полка и с одним орудием. Войска эти имели крайний недостаток в продовольствии. В течение двенадцати дней, с 11 по 23 февраля, они питались одним ячменем, заготовленным для лошадей Нижегородского драгунского полка.

В таком критическом положении полковник Степанов, принявший начальство над всеми собравшимися в Караагаче, как только узнал о прибытии маркиза Паулуччи в Ханши, тотчас же двинулся на соединение с главнокомандующим. Последний предписал Степанову остановиться в Сагореджо и наблюдать за общественным спокойствием, а сам двинулся к селению Велисцихе. У селения Чумлаки маркиз Паулуччи встретил, 1 марта, мятежников, бывших под предводительством царевича Григория. Рассеяв толпу, главнокомандующий объявил жителям соседних деревень, что если кем-нибудь будет сделан хотя один выстрел по русским войскам, то деревня будет предаваема огню. Вместе с тем он потребовал выдачи царевича Григория, скрывшегося у анцугских лезгин.

6 марта Григорий был представлен главнокомандующему анцугским старшиною Али-ханом[27], отвезен в Тифлис, помещен в нижнем этаже дома главнокомандующего, а впоследствии отправлен в Россию. «Сей царевич, – доносил маркиз Паулуччи[28], – весьма важен не по личным своим достоинствам, коими, к счастью, не одарен от природы, но по уважению, каковое народ здешнего края имеет к его происхождению…

Опытом же народного легковерия и той истины, что необходимо нужно для спокойствия здешнего края удалить отсель все то, что только носит на себе имя происхождения от бывшего грузинского царственного дома, может служить то, что сей царевич, не имеющий никаких особенных достоинств, оставленный без внимания моими предместниками и даже у самих грузин до сего случая мало имевший уважения, вдруг, при открывшейся революции, начал играть между ними важную роль и, по ослеплению народа, которое, однако же, обнаруживает их всегдашнюю привязанность к прежнему царскому правлению, был с радостью принят мятежниками, провозглашен царем Грузии и предводительствовал толпами бунтовщиков».

Предводительство это хотя и было безуспешно, но с покорностью Григория беспорядки в Грузии не были еще прекращены, и главнокомандующий принужден был спешить к Телаву, осажденному огромною толпою инсургентов.

В самом начале волнений толпа вооруженных окружила Телав и 9 февраля потребовала от русских властей, чтобы они оставили город.

«Господа телавский комендант и исправник! – писали инсургенты[29]. – Клянемся вам Богом, святым крестом и Евангелием, мы все, здесь собравшиеся, что если последуете сему нашему совету и мирно выйдете, то как против нашего брата и отца не согрешим, так и вам ничем не повредим и против вас не согрешим. Где только были войска: в Кизике (Сигнахе), на Арагвах, в Сагореджо по сю сторону Куры, в целой Кахетии, также в Карталинии, везде их истребили и нигде уже нет русских, и где таким образом покорились, то благополучно освободились. Клятвою вас уверяем, что по выходе получите мир, и если сему совету не последуете, то, исполнивши долг свой, отныне мы ничего не пришлем вам сказать. Ведь вы видите, эти войска все против вас собрались; верьте, у вас помощи уже никакой нет, – не умирайте!»

Запершаяся в Телаве команда и представители русской власти предпочли однако же умереть, чем сдаваться, и предложили собравшейся толпе разойтись по домам. Восставшие отказались исполнить этот совет и 13 февраля отправили новое требование сдать им город и крепость.

«Комендант, исправник, и вообще собравшиеся в крепости! – писали они. – Письмо ваше мы получили и, что советовали – все уразумели, которое было писано по глупости; мы давно вас знаем и не обманемся, как ребенок. Будьте уверены, что не только мы против вас, но все наши братья, целая Кахетия и Карталиния за ваше зверское притеснение восстали против вас; нам с вами мириться невозможно, довольно: более не обманемся. Знайте и то, что маркиза казахцы убили в Сала-Оглы; в Кизике войска ваши истреблены кизикцами и джарцами, так равно в Ворчало, в Карталинии, на Арагвах и Сагореджо – вам более помощи нет.

Мы не хотели, так как вы, христиане, напрасно пролить кровь и теперь советуем вам: все мы против вас и клянемся, что если выйдете добровольно, то будете счастливы и избавитесь смерти и никакого вреда вам не будет – клятвою клянемся и поверьте; а если совету сему не последуете, то преданы будете без пощады смерти. Мы отсюда не отступим, и не думайте об этом, чтобы мы не могли взять крепость».

Угрозы эти остались одними словами: среди восставших не было единодушия и единства в действии; они были плохо вооружены и, имея только одно орудие, не решались предпринять штурм. Обложивши со всех сторон Телав, инсургенты отрезали все пути сообщения и намерены были продолжительной блокадою достигнуть своей цели; но прошел месяц, а осажденные не сдавались. Перенося всевозможные лишения, гарнизон дождался прибытия главнокомандующего, который 4 марта появился с отрядом в виду г. Телава.

Оставив пехоту за деревней Цинандали в семи верстах от крепости, маркиз Паулуччи поехал, с 50 казаками и с некоторыми преданными нам грузинскими князьями, вперед, к крепости. Заметив приближение главнокомандующего, инсургенты рассыпались в разные стороны, бросили начатые траншеи и в них одно шестифунтовое орудие.

Телав был освобожден, и с занятием его последние шайки инсургентов были разогнаны. Волнение в Кахетии на время прекратилось, о чем и было объявлено в Грузии, Имеретин и сообщено начальникам войск в ханствах.

С окончанием беспорядков из разных деревень Кахетии были представлены правительству солдаты, спасенные жителями от преследований народной ярости; многие грузины скрывали их у себя под именем рабов. Такие поступки доказывали, что туземцы не питали вражды к русскому правительству и не желали нарушать присяги, данной русскому императору: они восстали против злоупотреблений и недобросовестных исполнителей предначертаний правительства. Маркиз Паулуччи скоро узнал истинные причины волнений и не счел возможным скрыть их от императора Александра I.

«Причины происшедшей здесь революции, – доносил он[30], – по моему образу мыслей и сколько я мог видеть, заключаются: в безнравственности вообще, царствующей здесь между российскими чиновниками, которые, не имея правил религии, пускаются на большие или меньшие преступления. Подарки в числе злоупотреблений не последнее занимают место, и, к несчастью, при том часто на сие зло подавали право самые примеры, начальников, которые, наподобие азиатских сардарей, ханов и пашей, считали подарки, как приобретение законное и как одолжение за услугу».

С одной стороны, лихоимство чиновников, а с другой – неудовольствие дворянства, лишившегося своих прав с уничтожением моуравств и причислением в казну церковных и казенных имений, которыми управляли дворяне на правах собственности, – все это давало прекрасную почву для интриг членов бывшего царского дома и подготовило восстание. К этому присоединялось медленность русского судопроизводства и, наконец, по словам маркиза Паулуччи, тысячи «делаемых подлостей чиновниками провиантского ведомства, которых, невзирая на всю мою бдительность и строгость, в краткое время моего здесь командования, я не имел еще времени открыть всех и остановить зло, которого, в тягость народу и в разорению казны, они не перестают здесь делать с самой смерти генерала князя Цицианова».

Желая искоренить зло и устранить причины в народному неудовольствию, маркиз Паулуччи не находил другого средства, как устранить провиантских чиновников от покупки хлеба, поручив это дело гражданскому губернатору, при содействии частных лиц.

Вместе с тем, признавая несостоятельность уездных судов, главнокомандующий учредил в Сигнахском и Телавском уездах особые временные суды, в которых разбирались дела по законам царя Вахтанга, за исключением дел уголовных, рассматривавшихся по русским законам.

Грузины скоро оценили распоряжения главнокомандующего и с сожалением узнали, что маркиз Паулуччи оставляет Закавказье. Политическое положение России и неизбежность войны с Наполеоном побудили императора Александра I собрать вокруг себя людей, известных своим боевым опытом и военными дарованиями.

«Отличное ваше служение, – писал государь маркизу Паулуччи[31], – обратило особое мое на вас внимание. Я, желая по достоинствам вашим употребить вас с большею блистательностью, повелеваю вам прибыть в С.-Петербург, а начальство над Грузиею сдать генерал-лейтенанту Ртищеву».

Последний был совершенно неизвестен грузинам, и дворянство отправило в Петербург князя Захара Андроникова, с полномочием подать прошение на высочайшее имя об оставлении маркиза по-прежнему в звании главнокомандующего в Закавказье; но государь не признал возможным изменить своего решения.

Назначив маркиза Паулуччи своим генерал-адъютантом, император Александр поручил Ртищеву начальство над Грузнею и Кавказскою линиею на тех же самых правах, какие имел генерал от кавалерии Тормасов. «Почему повелеваю вам, – писал император Ртищеву[32], – отправиться немедленно в Тифлис, а управление на Кавказской линии поручить генерал-майору Портнягину».

Человек преклонных лет, не имевший за собою видной боевой деятельности, Николай Федорович Ртищев был человек религиозный и высокочестный. На долю его выпало одно из затруднительнейших положений в Закавказье; восстание в Кахетии, только что подавленное маркизом Паулуччи, чума и голод, все еще свирепствовавшие в Мингрелии и Имеретин, враждебные отношения к нам Турции и беспрестанные вторжения персиян в наши пределы делали положение Ртищева тем более трудным, что он мог располагать весьма ограниченным числом войск, без надежды получить какое-либо подкрепление.

В донских полках был огромный некомплект в строевых лошадях, а в полках пехоты недоставало 700 человек, пополнить которых было нечем, так как все рекруты шли на укомплектование армий, назначенных для отражения полчищ Наполеона, готовившегося вторгнуться в Россию. Главнокомандующему на Кавказе предоставлено распоряжаться только теми средствами, которые были под рукою; ему вменено в обязанность приостановить наступательные действия и обратить исключительное внимание на переговоры с тегеранским двором[33].

Полагаясь во всем на Бога и опираясь на своих помощников, Ртищев принялся за дело с свойственною его летам осторожностью и ознаменовал свое пребывание на Кавказе заключением мира с Персиею. Блистательные дарования и действия Котляревского неразрывно связаны с этим событием и с расширением нашего владычества в Закавказье…

Прибыв 20 апреля в Тифлис, Ртищев в тот же день вступил в управление краем и командование войсками. Последние, большими или меньшими отрядами, были раскинуты на всем протяжении от Черного до Каспийского морей. Так, в Мингрелии, Гурии и Имеретин находился отряд из пяти с половиною батальонов[34] и донского Балабина полка, под начальством генерал-майора Симоновича. Резервом ему служили расположенные в Карталинии семь рот пехоты[35] и донской Поздеева 8-го полк, под командою полковника Печерского. Пять рот[36] с двумя орудиями находились в Тифлисе, по одной роте Суздальского полка были в Анануре и Пасанауре – пунктах весьма важных для поддержания беспрепятственного сообщения с Кавказскою линиею. Кабардинский пехотный[37] и донской Данилова полки были расположены в Кахетии. Замок, принадлежавший царевичу Давиду и построенный над р. Алазанью, занят двумя ротами; селения Магаро и Караагач – батальоном Кабардинского полка. Вместе с тем, для лучшей охраны и облегчения войск при обороне, сделано распоряжение о вырубке леса по обеим сторонам дорог, ведущих в Балачауры, Тионеты и Ахмети, а также по Сигнахской дороге до г. Телава.

Защита крепости Ахалкалак и обеспечение границы нашей с Турциею возложены на отряд генерал-майора князя Орбелиани[38], которому, сверх того, поручено прикрывать Сомхетию и Шурагельскую провинцию, если бы персияне сосредоточили свои силы против них, для чего и иметь сообщение с стоявшим в Памбаках отрядом генерал-майора Лисаневича[39].

Последний, имея в своем распоряжении пять батальонов и два донских казачьих полка, занимал важнейшие пункты Памбакской и Шурагельской провинций, а именно: селения Караклис, Бекант и Гумри. В первых двух селениях строились укрепления, а в Гумри исправлялась существовавшая там каменная батарея. Под защиту этих укреплений должны были собираться жители, в случае неприятельского вторжения.

Прикрывая своим отрядом большую часть Грузии, генерал Лисаневич имел свои фланги обеспеченными: с одной стороны отрядом генерал-майора князя Орбелиани, а с другой – отрядом генерал-майора Клодта фон Юргенсбурга, стоявшего между Чардахлами и Шамхором, с тремя батальонами пехоты, одним казачьим полком и половиною батарейной роты[40]. Войска эти должны были защищать Шамшадыльский и Елисаветпольский округи. В Елисаветполе находились три роты Севастопольского полка, и гренадерская рота того же батальона поставлена в г. Нухе.

Далее, в Карабаге стоял генерал-майор Котляревский с шестью батальонами и казачьим полком[41]. В Баку и Дербенте находились особые гарнизонные батальоны, а в Дагестане, для защиты Кубинской провинции и Кюринской крепости, был особый отряд, под начальством генерал-майора Хатунцева[42]. Сверх того, в Баку находился еще Каспийский морской батальон, назначенный собственно для десанта, если бы представилась необходимость сделать высадку или воспрепятствовать персиянам строить в своих портах суда[43]. За этим наблюдала каспийская флотилия, суда которой были расположены: корабль «Гром» и корвет «Казань» у острова Capo; бриги «Ящерица» и «Змея» – у Ленкорани; люгер «Горностай» – у гиллянских берегов, а люгер «Щегол» и транспорт «Осетр» стояли на Бакинском рейде.

Из обзора расположения войск и очертания нашей границы видно, что положение генерал-майора Котляревского в Карабаге было самое затруднительное потому, что, куда персияне ни направили бы свои неприязненные действия, они не могли миновать Карабага. Сознавая свое аванпостное положение, Котляревский настолько зорко следил за неприятелем, что большая часть воззваний, посылаемых персиянами в наши мусульманские провинции, попадались в его руки. В конце мая и начале июня деятельность персидского правительства в этом отношении была весьма плодовита, и прокламации в огромном числе распространялись между населением.

«Прежде сего, – писал Баба-хан в своем фирмане[44], – высокостепенный Мехти-Кули-хан Джеванширский (Карабагский), вследствие различных причин, держал себя в отдалении от царской нашей службы и, будучи испуган, дичился нас. Теперь он, признав наши монаршие милости и благосклонность капиталом своей надежды и упования, изъявляет готовность оказывать нам заслуги и повиновение и обещает искоренить, истребить, пленить и изгнать русских гяуров из Карабага.

Вследствие чего мы по монаршему нашему благоволению, забывая прежнее его отчуждение, удостаиваем его монаршей нашей благосклонности и желаем, что если он начнет враждебные действия против русских и успеет выполнить возложенные на него поручения и очистить Карабаг от гадости русских, то обещаем, согласно собственному его желанию, утвердить его в карабахском владении без малейшего вмешательства посторонних и приказать, чтобы, рассеянные по Азербайджану и прочим местам, разные семейства карабагские были опять возвращены в Карабаг и там водворены».

Мехти-Кули-хан представил этот фирман генералу Котляревскому, чтобы он, «по прочтении, узнал его содержание». Такая же точно участь постигала большую часть воззваний, и если они встречали удобную для себя почву, так это в Дагестане, где находились бывший хан Дербентский Ших-Али и Сурхай-хан Казикумухский, самые искренние агитаторы в пользу персидского правительства.

В июне посланные Ших-Али к властителю Персии возвратились обратно. Пробравшись через Табасаранские горы, они привезли ему 1500 червонцев и подарки: Сурхай-хану, брату аварского султана Гассан-хану и акушенским старшинам. Баба-хан просил их собрать как можно более войск и быть готовыми к действию с его войсками, через Ширванское ханство. Сурхай тотчас же пригласил к себе на совещание акушенских и других старшин, но решение их не соответствовало его ожиданиям. Акушенцы отказались принять прямое и открытое участие в неприязненных действиях, но готовы были пригласить охотников сражаться под знаменами Сурхая. Такое заявление не устраивало владельца казикумухского: всем охотникам надо было платить деньги, а этого хан не любил и потому решил, не связывая себя никакими обязательствами с акушенцами, послать приглашение к ахтинцам и рутульцам. Сурхай писал им, что все дагестанцы, согласись между собою, обязались клятвою собраться в одно место и идти против «беззаконных и несчастных врагов Богу и нашему закону, которые при помощи Божией будут побеждены и наказаны».

Посланный с этим письмом попался в наши руки, и вместо письма Сурхая ахтинцы получили предложение генерал-майора Хатун-цева не верить словам хана Казикумухского, но оставаться спокойными и верными тому правительству, которому они уже присягнули.

Хотя на точное исполнение этого совета и нельзя было надеяться, но можно было быть уверенным, что сведения, полученные русскими о намерениях Сурхая, заставят горцев отказаться от поголовного ополчения и оказать сильную помощь казикумухцам. Так оно было в действительности, и Сурхай успел только склонить на свою сторону уцмия[45] Каракайтагского, человека враждебного России.

На границах уцмия с давнего времени производились грабежи, разбои и захват наших товаров, отправляемых в Дербент из Кизляра и Тарков. На требование запретить подобное своевольство и доставить удовлетворение обиженным уцмий отговаривался, что народ его не слушает и он не в состоянии удовлетворить всех требований; а когда дело коснулось до совокупных действий с казикумухским ханом, то власть его оказалась настолько сильною, что он собрал значительное число войск в помощь Сурхаю.

Не желая допустить соединения союзников и предпочитая разбить их по частям, генерал-майор Хатунцев, стоявший лагерем при Калэсуаре, предпринял экспедицию во владения уцмия Каракайтагского. Он разделил отряд на две части: четыре роты Троицкого полка с одним орудием, под командою майора Нешковича 1-го, отправлены в Кураг, в подкрепление тамошнему гарнизону, для противодействия Сурхаю, если бы он попытался вторгнуться в Кюринскую провинцию; три же роты с двумя орудиями Хатунцев взял с собою в Дербент и, присоединив там 250 человек из гарнизона, в ночь на 28 июня форсированным маршем двинулся во владения уцмия Каракайтагского. Пройдя 60 верст от Дербента, Хатунцев, в пять часов по полуночи, остановился лагерем у селения Башлы, в котором насчитывалось до 200 домов и до 5000 жителей мужеского пола. Народ считал себя вольным, признавал уцмия своим протектором, но не платил ему никакой дани.

Неожиданное появление русского отряда навело такой страх, что население, несмотря на свою многочисленность, разбежалось в разные стороны. Разослав по всем соседним селениям гонцов с извещением о появлении русских, башлинцы признали лучшим покориться, и на другой день старшины их явились с просьбою о помиловании, просили не делать им никакого разорения, объявить, с какою целью прибыл русский отряд, и обещались удовлетворить всем нашим требованиям. Присягою над Кораном они обязались: не собирать войск, не оказывать никакой помощи Сурхайхану Казикумухскому и прекратить грабежи по дорогам из Кизляра и Тарков в Дербент.

Титул правителя Кайтага (обл. в Дагестане) с XVI в. Упразднен в 1820 г.

Точно такие же требования были предъявлены самому уцмию Каракайтагскому и старшинам прочих окружных селений. Получив и от них клятвенное обещание поступать во всем согласно желанию русского правительства, генерал-майор Хатунцев пошел обратно в Дербент, а оттуда отправился в Кураг, для осмотра войск и ограждения границ наших от неприятельских предприятий со стороны хана Казикумухского.

Из Курага Хатунцев отправил письмо Сурхаю, советуя ему оставить свои замыслы, распустить войска и не заставлять действовать против него силою оружия[46]. Прибытие в Кураг четырех рот пехоты на усиление тамошних войск, присяга уцмия и башлинцев заставили Сурхая подумать о своем положении. Он отвечал, что оставляет свое намерение действовать неприязненно и клянется Богом, что останется верен и спокоен. Хатунцев потребовал присяги и, зная непостоянство Сурхая и его вероломство, выступил с отрядом из Еурага и двинулся в Казикумух. Появление русских войск на границах владения заставило Сурхая вступить в переговоры, которые тянулись, впрочем, более 10 дней и сопровождались со стороны хана разными отговорками и уклонениями. Наконец, 17 июля он прислал с своим любимым сыном Муртаза-Алием присягу, утвержденную печатью, с извинением, что сам, по старости и слабости здоровья, не может приехать для личного свидания с Хатунцевым. С сыном Сурхая прибыли кадии акушенцев и даргинцев, которые также присягнули и поклялись, что с этих пор живший у них Ших-Али будет спокоен и не предпримет неприязненных действий против России. «В противном же случае, – писал Ртищев[47], – народ акушенский всякое вредное его поведение примет на собственную свою ответственность, только бы Шиху-Али под их надзором позволено было от российского правительства иметь среди их свое жилище беспрепятственно и от них не выгонять, так как народ акушенский, обязанный отцу его Фетх-Али-хану многими благодеяниями, признал его за своего кунака и, по их обыкновениям, обязан призреть его и оказать всякое покровительство».

Согласившись на эту просьбу и обещая, сверх того, уменьшить пошлины с товаров и изделий, привозимых акушенцами в Дербент и Кубу, генерал Хатунцев окончательно парализовал тем содействие дагестанцев персиянам и успел успокоить их, прежде чем Аббас-Мирза подошел к нашим границам.

Сосредоточив свои войска в урочище Яме, в восьми агаджах[48] от Тавриза, наследник персидского престола располагал, по слухам, вторгнувшись в Карабаг, разбить Котляревского, возмутить жителей Нухинского владения против Джафар-Кули-хана и двинуться в Грузию в то время, когда сардарь Хуссейн-Кули-хан направится со стороны Эривани, а Эмир-хан с своею конницею сделает набег на Елисаветпольский округ.

Под предлогом того, чтобы дать время всем отрядам собраться на назначенных им местах и затем действовать одновременно с разных сторон, персияне весьма долгое время не предпринимали ничего решительного и довольствовались одними разглашениями о значительности своих сил и серьезности своих намерений. Хуссейн-хан Эриванский боялся отойти далее 25 верст от Эривани и ограничивался передвижениями к Карасу и Эчмиадзину.

Передвижения эти, не имевшие вовсе решительного характера, производились с единственною целью отвлечь наши войска и внимание от Грузии, где подавленное было восстание проявилось снова. Один из грузинских владельцев, мтиулетинский моурав, по личному неудовольствию на начальство, собрал значительную партию буйных голов и произвел новое волнение в Кахетии. Шайка его состояла из жителей Ананурского уезда, ишавов, хевсур, гудомакарцев и мтиулетинцев. Не ограничиваясь грабежом и убийством русских чиновников, попадавшихся в их руки, восставшие просили помощи лезгин и отправили посланных к царевичу Александру, с приглашением, от имени всего народа, прибыть в Грузию и принять бразды правления. Хотя и было сделано распоряжение, чтобы никто не отлучался из деревень без ведома начальства, но 16 человек грузин Телавского уезда все-таки успели разными путями пробраться к царевичу Александру. Семейства бежавших были арестованы[49], но мера эта вызвала новые осложнения. Противники русского правительства воспользовались этим и стали разглашать, что дарованное маркизом Паулуччи прощение участникам первого бунта не будет исполнено и они будут все-таки наказаны. Большинство поверило разглашениям, и все те, которые считали себя виновными, снова перешли на сторону возмутившихся. Толпа вооруженных быстро возрастала и усилилась прибывшими к ним на помощь лезгинами. Телавский комендант майор Шматов оставил город и двинулся за реку Алазань для отражения лезгин. Рассеявши неприятеля,

Шматов, при возвращении в Телав, был окружен кахетинскими мятежниками и с большим трудом и значительными потерями возвратился в крепость, будучи сам тяжело ранен пулею в левую щеку навылет[50].

Получив об этом сведение, главнокомандующий отправил в Кахетию генерал-майора Сталя, поручив ему познакомиться на месте как с причиною восстания, так и с поступками чиновников. Он был уполномочен объявить народу, что дарованное прощение будет исполнено в точности, и предложить жителям возвратиться в свои дома из гор и лесов, в которых они скрывались[51].

9 мая генерал-майор Сталь с первым батальоном Кабардинского полка прибыл на реку Иору и соединился с двумя ротами второго батальона того же полка. Вместо того чтобы следовать прямо к Телаву, он остановился на несколько дней на реке Поре, в ожидании прибытия к себе четырех эскадронов нижегородских драгун, и отсюда разослал в Сигнахский и Телавский уезды прокламации, от которых, впрочем, и сам не ожидал большего успеха. Он обещал прощение всем тем, которые возвратятся в свои дома и не будут выходить из круга своих обязанностей и повиновения. Вместо исполнения нашего требования, князья Рафаил Эристов и Иван Джорджадзе приглашали всю Кахетию присоединиться к ним, ездили по селениям и силою принуждали жителей переходить на их сторону. Генерал-майор Сталь отправил к ним нарочного, советуя явиться с покорностью и обещая прощение. В ответ на это князья заняли своею шайкою все проходы, ведущие через горы в Телаву, и их передовые пикеты появились вблизи самого города. Таким образом, убеждения не подействовали – оставалось употребить силу для прекращения беспорядков.

В батальоне, с которым пришел Сталь на реку Иору, было только 280 человек строевых, а в двух ротах 2-го батальона состояло 329 человек, из которых более 100 человек не имели ружей[52]. С этим отрядом генерал Сталь, 13 мая, ринулся к селению Велисцихе и на пути узнал, что, накануне вечером, до 100 человек мятежников были в селении и уговаривали жителей вместе с ними напасть на г. Ситах. Получив отказ, инсургенты зажгли несколько домов и 14 мая подошли к Сигнаху[53].

Жители селения Велисцихе и некоторые князья явились с покорностью и объявили, что брат князя Рафаила Эрнстова отправился для уговаривания восставших, и действительно толпа грузин, собравшаяся у деревни Мукузани, в числе 3000 человек, разошлась по домам[54].

Приведя к присяге жителей селения Велисцихе, генерал Сталь двинулся к Сигнаху, разогнал толпу мятежников и привел к покорности жителей города. Отсюда он отправил в Телавский уезд митрополита Бодбеля с прокламациею главнокомандующего[55], но посылка эта не имела успеха; волнение в Кахетии усиливалось, и число инсургентов у Телава возрастало настолько быстро, что для разогнания их было уже недостаточно тех сил, которыми мог располагать генерал-майор Сталь. Главнокомандующий приказал отправить с Кавказской линии в Грузию линейный казачий полк, с тем чтобы он следовал без дневок. Для воспрепятствования инсургентам пробраться в Карталинию был поставлен на границе с Кахетиею наблюдательный отряд. Все места, где мятежники могли переправиться через реку Арагву, заняты войсками; в Душет отправлено пятьдесят драгун для наблюдения за населением[56]. Генерал-майору Симоновичу приказано двинуть из Имеретин в Грузию батальон 15-го егерского полка[57].

Для действий против инсургентов, собравшихся у г. Телава, отправлен начальник 20-й пехотной дивизии генерал-майор князь Орбелиани с отрядом, состоявшим из 150 казаков линейного полка, роты Грузинского гренадерского полка и сборной команды от полков 20-й дивизии, пришедшей в Тифлис за приемкою вещей. Подойдя к Телаву и приняв начальство над отрядом Сталя, генерал-майор князь Орбелиани должен был объявить прокламацию главнокомандующего, и если жители не послушают увещаний, то действовать силою, а пойманных с оружием в руках вешать[58].

Выступив из Гомбор 19 мая, князь Орбелиани надеялся к ночи достигнуть до Телава. Трудность дороги, которая, кроме крутизны, изрыта была во многих местах завалами, заставила его ночевать в 15 верстах от города. Наутро он двинулся далее и, отойдя версты две от ночлега, был встречен выстрелами инсургентов. Пробиваясь сквозь толпу штыками, князь Орбелиани остановился на Телавской равнине, близ деревни Вартазани, в четырех верстах от города[59]. Здесь он узнал, что генерал-майор Сталь занял уже Телав, и многие из предводителей мятежа явились к нему с покорностью, присягнули и обещались оставаться верными и послушными всем распоряжениям правительства.

Князь Орбелиани пригласил их к себе для того, чтобы взять с собою и, перейдя на левый берег реки Алазани, показать народу, считавшему их повешенными или сосланными в Сибирь. Мера эта могла принести двоякую пользу: во-первых, инсургенты должны были убедиться, что зачинщики восстания находятся в наших руках, а во-вторых, что прокламации главнокомандующего исполняются во всей точности. Толпы вооруженных расходились по домам, и население мало-помалу успокаивалось. Князь Орбелиани переправился за реку Алазань и, не встречая нигде вооруженных, дошел до деревни Гавазы, потом перешел обратно через реку и через Сигнах прибыл 30 мая в Тифлис.

Генерал-майор Сталь был назначен командующим войсками в Кахетии. Ему поручено принять меры к окончательному успокоению народа, и с этою целью в его распоряжении оставлены: рота Кабардинского пехотного полка, четыре эскадрона Нижегородского драгунского полка и 25 линейных казаков. Пройдя с этим отрядом по реке Алазани до Кварельской крепости, Сталь привел всех жителей к присяге, «кроме нескольких, – доносил он, – которые обещались принять оную в Алавердском монастыре». Таким образом, казалось, что волнение в Грузии было окончательно подавлено. Карталинцы были спокойны и не принимали никакого участия в восстании. Главные зачинщики получили полное прощение, и некоторые из них изъявили даже желание служить в рядах русских войск. Князь Орбелиани за эту экспедицию произведен в генерал-лейтенанты, митрополит Бодбель награжден орденом Св. Анны 1-й степени, многие князья и духовные лица также получили награды[60].

Прошло несколько спокойных дней, как вдруг в Тифлисе получено было сведение, что царевич Александр намерен пробраться в Кахетию и поднять все население. Слухи эти, к сожалению, оказались справедливыми.

Приняв с распростертыми объятиями прибывших к нему грузин Телавского уезда, Александр немедленно отправил их в Тавриз к Аббас-Мирзе с тою целью, чтобы они лично заявили о желании всего грузинского народа иметь царевича своим верховным вождем. Александр надеялся, что такое заявление вызовет энергические действия со стороны наследника персидского престола и он окажет царевичу помощь к осуществлению его давнишнего желания.

Аббас-Мирза принял посланных с видимым равнодушием и не дал им никакого определенного ответа, что, как увидим, сделано было с особою целью. Царевич Александр был крайне опечален таким приемом, но, как человек всегда готовый произвести замешательство в крае, объявил прибывшим соотечественникам, что если персидское правительство откажется помочь ему, а он убедится в преданности к нему кахетинского народа, то, всегда готовый жертвовать жизнью для отечества, он даже и с 80 человеками своей свиты проберется в Кахетию[61]. Он отправил с посланными целую серию возмутительных писем.

«Царевич Александр, – писал он[62], – докладываю вам множество приветствий, исполненных братской любви, с пожеланиями добра. Столь знаменитая и честная ваша храбрость достигла во все четыре стороны: восток, запад, юг и север, и все народы Персии плетут вам венцы победы и похвалы; ныне прославились жители Грузии и увенчаны венцом славы. Какую похвалу вам принести или какую милость обещать вам, которые превышают все достоинства и почесть, восстановляете толико падший царский дом, приобретаете детей царя Ираклия и не забыли его уважения к вам, как отца к детям. Исполать вашей памяти и доброму выбору и браво таковой вашей храбрости и мужеству!

Что мне делать? Если вас назвать детьми, то более отца вы оказали милостивую память, а если назвать вас братьями, то ни единый из братьев не сделал брату столько добра. Вы есть очи, коими освещается разум и крылья царя Ираклия… От начала поныне такой подданнической любви никто не оказывал своему господину, как вы, а потому, всеми хвалимые, почтенные и вожделенно любезные, царя Ираклия первородные дети и любезнейшие наши братья, хотя мы на письме объясняемся с вами, но я думаю, что среди вас сижу и лично с вами, любезные, вожделенно беседую. Бог да прославит вас более, возвышая имя ваше, а нас да удостоит возблагодарить вас радостно.

Затем, если хотите знать об обстоятельствах здешних, то при Божией милости шах-заде (Аббас-Мирза) изволил прибыть с большим войском и казною на Гокчу, и намерены мы идти на Казахские горы с пушками, с 12 тысячами пехотными сарбазами и 30 тысячами другими войсками; с другой, турецкой, стороны идет еще сераскир с большим приуготовлением, артиллерией и 60 тыс. войсками, коих половина уже перешла в Ахалцихскую землю; из Персии еще один шах-заде (принц) должен следовать елисаветпольскою стороною с 30 тысячами войска. Приготовления сделаны большие, а находящегося здесь сердаря отправляет шах-заде на Гумринскую сторону. Но ждем вашего уведомления; коль скоро от вас получим известие, то тем скорее поспешим по вашему уведомлению и письму».

Точно такие же письма были отправлены царевичем Александром к кахетинскому дворянству, мтиулетинским старшинам и всему арагвскому народу. Царевич просил их занять ущелья и испортить дороги, чтобы с Кавказской линии нельзя было подать помощи нашим войскам, «а с находящимися в Грузии русскими, – говорил самонадеянно Александр[63], – при помощи Божией мы сумеем справиться». Он уверял население, что придет к нему с таким числом войск, какого еще никогда Персия не собирала и, в доказательство справедливости своих слов, присоединил к своим письмам прокламацию эреванского хана. Называя царевича Александра царем Грузии, Хуссейн-Кули-хан просил грузин послужить ему не жалея жизни и присовокуплял, что «чрез короткое время мы переедем горы с большим войском; тогда мы покажем русским и им преданным, что значит мир»[64].

Письма эти, полученные после прекращения мятежа, не произвели особого впечатления в Грузии, но зато они с успехом распространялись между горским населением у тушин, пшавов и хевсур. 12 июня народ собирался, по обыкновению, на годовой праздник в Ломисе. Туда же явился посланный царевича, выдававший себя за пророка и предсказателя. Он привез тушинам, пшавам и хевсурам письма от Александра и Баба-хана, просивших их восстать против русского правительства. Для лучшего привлечения жителей посланный привез от имени Александра в подарок капищу (храму) кусок материи. Подстрекаемый старшинами, народ постановил сделать нападение на посты, расположенные по дороге из Тифлиса во Владикавказ, и разграбить транспорты, шедшие в Тифлис с амунициею и провиантом.

Не имея под рукою свободных войск для усиления важнейших пунктов, находившихся на сообщении нашем с Кавказскою линиею, главнокомандующий отправил в Ломис подполковника князя Эрнстова с тем, чтобы он, как пользующийся уважением народа, уговорил его оставаться спокойным и верным присяге, данной русскому правительству. Пшавы и хевсуры дали слово князю не предпринимать враждебных действий, но в течение целого июня грабили наши транспорты[65]. Их подговаривали к этому царевич Александр и беглый имеретинский царь Соломон.

«Любезные и именитые братья, – писал Соломон[66], – все вообще арагвцы, тушины, хевсуры и пшавы – все до единого горские люди! Докладываем вам привет, исполненный братской любви. Затем, я услышал о вашем доблестном деле и именитости. Вашим именем земля наполнилась, достигнув дворов великих государей. Мое ухо что могло услышать лучше этого? По всему лицу земли повторяют ваше имя, хвалят вас и радуются за вас… Мы также вот, по милости великого государя (султана), с несчетными войсками вступим в Имеретию; наши сторонники тоже к вам прибудут, с Божиею помощью. Ведь мы имеем не одно имеретинское дело, а так как вы столько обязываете Багратионов и проливаете за них кровь, то мы желаем и нашу кровь смешать с вашею доброю кровью. Вот мы уже прибыли с несчетными войсками, с той стороны царевич Александр, а с этой мы».

По словам грузин, царевич Александр ожидал только спадения вод, чтобы прибыть в Кахетию. Это известие, сопоставленное с фактическим наступлением персиян, могло считаться весьма вероятным, и главнокомандующий приказал наблюдать за всеми более скрытыми местами, где только мог пробраться царевич, за поимку которого обещана награда в 200 червонных. Сознавая, что появление царевича в Грузии может произвести огромные замешательства, предводители дворянства просили усилить войска, но Ртищев не признал это возможным, так как и без того незначительные наши боевые силы были необходимы для отражения персиян, уже появившихся в Карабаге.

Глава 2

Вопрос о мирных переговорах с Персиею. Условия, постановленные нашим правительством, на которых может быть заключен мир. Вмешательство Англии. Прибытие в Тифлис Роберта Гордона в качестве уполномоченного. Переговоры его с Ртищевым. Состояние Карабага и войск, там расположенных. Набеги персиян. Письмо Ртищева Аббас-Мирзе. Вторжение персиян в Талыши. Обложение Ленкоранской крепости. Отъезд Ртищева в Карабаг. Прервание мирных переговоров

В самом начале 1812 г., под впечатлением ахалкалакского штурма, эриванский хан писал маркизу Паулеччи, что тегеранский двор готов приступить к мирным переговорам с Россией и он, хан, имеет от своего правительства разрешение снестись по этому предмету. Маркиз отвечал, что если намерение персидского правительства чистосердечно и Хусейн-Кули-хан имеет полномочие от своего двора, то прислал бы своего чиновника с полною доверенностью, для совещаний с русским уполномоченным о постановлении мирных условий.

Пока шла переписка об этом, последовала перемена главнокомандующих, и петербургский кабинет, отправляя полномочие Ртищеву, сообщил ему и те основания, на которых предполагалось заключить мир с Персиею. Вместо прежде предполагаемой границы по рекам Куре, Араксу и Арпачаю дозволялось постановить границу «по межам тех владений и земель, которые ныне во власти нашей уже находятся и которые добровольно покорились скипетру его императорского величества или покорены силою его оружия. Сию границу постановить как можно выгоднее и удобнее во всех и особенно в военном отношениях, что поручается местному сведению, соображению и попечению вашему». Персия должна была признать единственное владычество русского флага на Каспийском море, независимость ханства Талышинского под покровительством России и навсегда отказаться от всех земель и народов, владения которых находятся между вновь поставленною границею и Кавказскою линиею.

В случае согласия тегеранского двора на предложенные ему условия петербургский кабинет обязывался признать шахом властвовавшего в Персии Баба-хана, под именем Фетх-Али-шах, и наследником – его сына Аббас-Мирзу, и такое признание поддерживать силою оружия против всех тех, которые покусились бы его оспаривать[67]. Получив такую инструкцию и пользуясь поручением министра иностранных дел доставить английскому послу сир Гору Узелею[68] депеши бывшего при нашем дворе сицилийского посланника, генерал Ртищев отправил в Персию надворного советника Фрейганга, как с этими депешами, так и с письмом к Аббас-Мирзе, в котором выражал полную готовность приступить к мирным переговорам.

Вслед за тем посланный от Аббас-Мирзы Хаджи-Абдул-Хасан, прибывший в Тифлис с словесным поручением относительно искреннего расположения тегеранского двора приступить к мирным переговорам, обратился с просьбою, чтобы главнокомандующий отправил к ним своего чиновника, для лучшего удостоверения наследника персидского престола, что возложенная на него миссия в точности исполнена. Генерал Ртищев отправил тогда своего адъютанта, подпоручика Попова, с поручением уверить Аббас-Мирзу, что император всегда готов заключить мир и иметь дружбу с Персиею, но что для достижения такой цели недостаточно словесных поручений, а необходимо письменное постановление. Посланному поручено заявить Аббас-Мирзе, что если тегеранский двор действительно желает приступить к составлению такого акта, то уполномочил бы приступить к переговорам такого чиновника, «коего звание и достоинство соответствовало бы важности сего дела и достоинству двух сильных держав». Аббас-Мирза принял Попова весьма ласково и заявил, что не только согласен послать одного из своих чиновников к главнокомандующему, для открытия мирных сношений, но намерен сам иметь с ним личное свидание на границе. В доказательство искренности своих намерений он объявил, что в течение 40 дней не предпримет военных действий, распустил на 20 дней свои войска, собранные в Тавризе, и обещал, в виде подарка главнокомандующему, выдать Попову шесть человек офицеров и 100 человек нижних чинов Троицкого полка, взятых в плен при Султан-Буд-Керчи.

Обещание это не было, однако, исполнено, и, с приездом в Тавриз английского посланника сира Гора Узелея, дела приняли совершенно другой оборот: уполномоченный не был отправлен к Ртищеву, пленные русские офицеры и солдаты не выданы, персидским войскам приказано собираться, и даже в обращении с посланными произошла заметная перемена.

Опасаясь, что Россия приобретет слишком большое влияние в Персии и вообще на Востоке, английское правительство, несмотря на союзные с нами отношения, решилось противодействовать этому, но таким путем, который не мог бы разорвать дружественной связи с Россией – связи, столь необходимой в то время самой Англии.

Под видом услуги и желания подвинуть Персию к скорейшему заключению мира с Россиею английское правительство предложило свое посредничество, и когда оно было отклонено императором Александром, тогда сир Гор Узелей успел заключить трактат с тегеранским правительством, по которому Англия обязалась употребить всевозможное старание, чтобы склонить Россию на возвращение всех земель, нами у Персии завоеванных. Баба-хан, конечно, был очень доволен обещаниями англичан и уполномочил сира Гора Узелея принимать непосредственное участие во всех без исключения делах, относящихся до постановления мира с Россиею.

Это полномочие было равносильно уничтожению самостоятельности персидского правительства и передавало ведение переговоров в руки англичан, так как тегеранский двор был в полной их зависимости: от англичан персияне получали ежегодную субсидию в 200 000 туманов, получали оружие, боевые припасы и даже сукно для обмундирования войск[69].

Представляя затруднительность положения, в котором находится Россия в Европе, вследствие неизбежного разрыва с Наполеоном, указывая на малочисленность русских войск в Закавказье, на волнения в Грузии и всегдашнюю готовность дагестанских горцев содействовать персиянам, сир Гор Узелей успел убедить Аббас-Мирзу, что, при некоторой твердости характера и напряжении своих боевых сил, он может добиться более выгодных условий мира. Безусловная вера в справедливость слов представителя Англии вызвала лихорадочную деятельность в Тавризе, и Аббас-Мирза стал поспешно собирать войска, а Баба-хан выступил из Тегерана в Султанию с многочисленною конницею. Сир Гор Узелей отправил в Тифлис своего племянника Роберта Гордона с заявлением, что персидское правительство несогласно на заключение перемирия. Вместе с Гордоном возвратились: надворный советник Фрейганг, подпоручик Попов и прибыл тот же самый Хаджи-Абдул-Хасан, хотя и тавризский купец, но пользовавшийся, впрочем, не малым значением в Персии.

Доставленное ими Ртищеву письмо от Аббас-Мирзы не заключало в себе ничего, кроме изъявления дружественного расположения и желания иметь подробные условия мирного договора, к заключению которого, по его словам, он готов был прямо приступить без заключения предварительных условий перемирия. Ртищев не соглашался и требовал, чтобы прежде всего было заключено перемирие, а затем безотлагательно приступлено было к переговорам о мире. Мнение свое главнокомандующий сообщил Аббас-Мирзе и передал Гордону.

Английский двор, говорил посланный, имеет искреннее желание, чтобы мир между Россиею и Персиею был восстановлен, и обстоятельство это, будучи согласно с желаниями посла, тем более побуждает его содействовать сему важному делу. Но, при всем том, он никак не может надеяться, чтобы персидское правительство могло согласиться заключить мир, по желанию России, на основании нынешнего status quo.

Цветущее ныне состояние Персии, не имеющей у себя других неприятелей, кроме России, значительное увеличение боевых сил дают ей возможность и способы к поддержанию и не такой войны, какая была до сих пор и которая большею частью заключалась в набегах на границы, но войны правильной и продолжительной, которая возможна для Персии тем более, что Дагестан готов, по его требованию, действовать против русских войск, и сама Грузия ожидает только наступления неприятеля, чтобы принять его сторону. Столь явные преимущества, которые ныне имеет Персия против прежнего своего положения, лишают английского посла возможности, при искреннем его желании, оказать услугу России, и он находит крайне затруднительным дать другое направление намерению персидского правительства.

Высказавши мнение представителя Англии, Гордон спросил главнокомандующего: имеет ли он полномочие на то, чтобы, соображаясь с обстоятельствами, отступить в мирных условиях от status quo и сделать некоторые уступки Персии, по примеру того, как Россия сделала уступки Порте при заключении мира, и на которые Персия имеет еще более прав.

– Я весьма признателен английскому послу, – отвечал Ртищев, – за его старание к сближению нас с персиянами, и уверен, что его содействие к скорейшему заключению мира будет приятно его величеству и что оно будет принято доказательством того расположения к дружественным сношениям, которые возобновляются между Россиею и Англиею. С другой стороны, зная всегдашнее расположение императора прекратить войну, восстановить мир и дружбу с Персиею на самых умеренных основаниях и, оставя прежние требования наши удержать за собою только то, что по праву оружия находится уже в законной власти Русской империи, я всегда готов на этих условиях приступить к переговорам и заключить мир с персидскими полномочными.

Что же касается до величия Персии и мнимых ее преимуществ, на основании которых она может заключить мир с Россиею на более выгодных условиях, то, по моему мнению, надежда эта будет всегда химерною, потому что в течение восьмилетней войны с Персиею русское оружие было всегда победоносно. Завоеванные персидские провинции служат тому неоспоримым доказательством, а удержание их под властью России, невзирая на все усилия Персии, каждый год употребляемые, показывают не слабость сил здешнего края, но преимущество их над Персиею. Заведенные вновь персидским правительством регулярные войска будут еще весьма долго оставаться неустроенными и слабыми против русских войск, строгая дисциплина которых и неподражаемая храбрость известны всему свету. Умножение же в Персии нерегулярных войск не может дать ей перевеса, потому что русские войска привыкли спрашивать не о числе таких войск, а только о месте, где они находятся.

Впрочем, нынешнее величие Персии и способы к продолжению войны никто из благомыслящих не может сравнивать с истинным величием и могуществом Российской империи, имеющей в себе самой гораздо преимущественнейшие способы принудить Персию заключить мир на желаемых ею условиях. За всем тем, как его величество предпочитает мир войне и всегда желает быть в дружественных отношениях с соседними державами, то и я готов восстановить мир с Персиею, не требуя никакой уступки из владений, ей принадлежащих, и полагая только те границы, которые в настоящее время находятся в действительной власти каждой державы.

По этим причинам Персии гораздо благоразумнее воспользоваться выгодным для нее расположением императора, нежели, следуя мечтательным надеждам, вдаваться в неизвестность будущего и возобновлять войну, которая может подать причину к перемене теперешнего дружелюбного расположения России и, поведя дело гораздо далее, произвести следствия, невыгодные для Персии. Дружба, связывающая теперь Англию с персидским правительством, обязывает английского посла, для сохранения выгод союзной державы, стараться, рассеяв пагубные химеры, показать Персии истину в настоящем ее виде и такими действиями оказать справедливость и истинное усердие к пользам обеих держав. Впрочем, если персидское правительство предпочтет военные действия мирным сношениям, то и я, имея войска везде на границах в готовности, не оставлю неприятельскую силу отражать силою же и действовать к славе оружия его величества.

Чтобы доказать на деле справедливость своих последних слов, Ртищев предложил Гордону, при возвращении в Тавриз, отправиться кратчайшею дорогою через Карабаг, посмотреть войска и познакомиться с командующим там генералом. «Особенно же в этом случае, – писал Ртищев[70], – мне желательно было показать ему довольно сильный отряд генерал-майора Котляревского, расположенный в Карабаге на таком месте, с которого менее пяти дней можно пехотою поспеть в самый Тавриз и нанести оному беспокойство».

Глубоко веривший, что не содействие англичан, а наступательные и решительные действия скорее всего заставят Персию вступить на путь мирных переговоров, Котляревский не одобрял такого распоряжения главнокомандующего. Он принял Гордона без галстука и, ссылаясь на жаркую погоду, приказал солдатам сделать то же. Котляревский хорошо знал персидскую искренность и расположение к нам англичан; ему не нравилось то, что Ртищев направил Гордона в Карабаг, где сам не был и где войска, да и самая страна находились вовсе не в таком блестящем виде, в каком предполагал главнокомандующий.

Карабаг находился тогда в самом расстроенном состоянии и защищался отрядом русских войск, весьма незначительным по своему численному составу.

При присоединении, в 1806 г., Карабага к составу империи в нем насчитывалось до 10 000 семейств, богатых хлебом и скотом. Впоследствии набеги персиян, несогласие в ханском семействе, неспособность Мехти-Кули-хана управлять народом, удаление жителей за границу от притеснений хана – все это уменьшило население до 4000 семейств, разоренных и ограбленных ханскими чиновниками, лишившихся скота и нуждающихся в собственном пропитании.

Народ ненавидел хана, желал избавиться от его тирании и легко подпадал под влияние тех, которые сулили ему лучшее будущее. Недостатка в таких лицах не было, и агенты Аббас-Мирзы были рассеяны почти по всему Карабагу. Туземцы верили их разглашениям, и, по словам Котляревского, только самая малая часть карабагцев была предана нам; «прочие же, – доносил он[71], – смотрят, кому Бог поможет, и я должен бороться вместе с внешними и внутренними неприятелями. Надеюсь на Бога, что если Аббас-Мирза станет действовать так, как неприятель, а не как разбойник, то какие бы ни были планы изменников, – все разрушатся».

Располагая весьма ограниченными силами, Котляревский занял ими наиболее важные пункты, и в том числе самый передовой – селение Мигри, расположенное на р. Араксе и находившееся только в ста верстах от Тавриза, возле которого постоянно сосредоточивался неприятель. По дислокации гарнизон в Мигри состоял из одного батальона 17-го егерского полка, но на самом деле защита лежала не более как на двух ротах, а остальные, вследствие убийственного климата, находились в госпиталях и лазаретах.

«В июне, – доносил Котляревский, – начнутся болезни, свирепствующие там[72]. В июле, августе и сентябре до чрезвычайности; в таком случае одна рота есть жертвою гибели, которую отвратить нет возможности».

Имея всегда возможность узнать о положении нашего гарнизона, неприятель мог атаковать с. Мигри весьма значительными силами и прежде, чем мы были в состоянии оказать помощь гарнизону.

Для поддержания спокойствия среди населения приходилось разместить войска в разных пунктах небольшими отрядами и, чтобы собрать их в одно целое, необходимо было не менее трех суток, тогда как персиянам довольно было одного дня, чтобы появиться у Мигри. Предупредить возможность подобного случая можно было только зорким наблюдением за неприятелем и за всеми его движениями, а это могла сделать только кавалерия, в которой Котляревский очень нуждался.

«Ни при каких сборах неприятеля, – доносил он, – ни при каких усилиях Аббас-Мирзы против отряда, мне вверенного, не прошу и не буду просить добавки сюда пехоты, хотя оной у меня в отряде не так-то много, а всего только 1500 человек; но прошу казаков, которые мне необходимы, – и тех не получаю».

Недостаток в кавалерии делал разведывание о неприятеле крайне затруднительным, и персияне, переправляясь через реку Араке небольшими конными партиями, грабили селения, угоняли скот и жгли поля. Одна из таких партий, в числе до 4000 конницы, под начальством Хаджи-Мамед-хана и трех других ханов, 12 июля вступила в Карабаг и разделилась на две части: меньшая двинулась к селению Геронзур, а большая к селению Хинзыреку. Находившийся в этом последнем селении капитан Кулябка 1-й с ротою 17-го егерского полка[73], присоединив к себе 65 человек вооруженных армян и один трехфунтовый единорог, выступил навстречу неприятелю. Персияне атаковали его впереди селения, но, встреченные картечью и беглым ружейным огнем, принуждены были отступить. К ним присоединились та часть, которая была направлена к Герон-зуру и разбита 70-летним карабахским чиновником Касим-беком, собравшим 25 конных и 200 человек пеших обывателей. Соединившись вместе, персияне вторично атаковали наш отряд, но опять неудачно, и затем, по выражению Котляревского, «не рассудив быть более битыми», бежали к Араксу[74].

Для наблюдения за неприятелем Котляревский составил подвижной отряд из трех рот Грузинского гренадерского полка, с которыми и перешел в местечко Аг-Оглан, откуда он мог встретить неприятеля, если бы он двинулся в Ширвань, Нуху или Карабах. Котляревский не раз заявлял о затруднительности своего положения, но главнокомандующий, все еще веривший в чистосердечное намерение персиян приступить к мирным переговорам, не допускал возможности наступательных действий с их стороны. Ртищев надеялся на содействие сира Гора Узелея и на письмо свое Аббас-Мирзе, отправленное с Гордоном. Посылая копию с мирного трактата, заключенного между Россией и Турцией, Ртищев писал Узелею, что немедленно выедет сам на границу для личных переговоров с Аббас-Мирзою. Такая решимость была не согласна с видами английского посла, и он отправил с этим известием секретаря посольства Морьера к Аббас-Мирзе, занимавшемуся охотою в восьми фарсангах от Тавриза.

Принц долго рассматривал трактат, выслушал письмо Ртищева к сиру Гору Узелею и просил Морьера явиться к нему вечером за получением ответа. Следуя советам своего визиря Мирзы-Безюрга, должным образом подготовленного английским посланником, Аббас-Мирза был не прочь испытать еще раз счастье в военных предприятиях. Обстоятельства, по-видимому, сулили ему успех: Наполеон вступал уже в Россию, войска, находившиеся за Кавказом, не комплектовались, а внутренние смуты не утихали. При таких условиях наследник персидского престола решился прибегнуть к двуличию, и когда явился к нему Морьер, то Аббас-Мирза продиктовал ему ответ, ничего не решающий, а заключающийся в заявлении, что единственное желание Персии состоит в скором заключении мира с Россиею.

Отправив ответ, Аббас-Мирза стал собирать войска, но, как секретно ни приводилась в исполнение эта мера, она не укрылась от внимания Котляревского. Он зорко следил за движением неприятеля и наблюдал за поведением карабагцев. Лишь только он узнал, что к Мехти-Кули-хану приехал хаджи с фирманом от Баба-хана, Котляревский приказал арестовать его и отправил за границу. Давший посланному убежище начальник курдов Асет-султан бежал к персиянам со 150 семействами, ему подвластными. Котляревский удвоил свою бдительность и скоро узнал, что Аббас-Мирза показался с своим войском близ урочища Султан-Чесар, в 12 агаджах от Аракса. Котляревский готов был его встретить должным образом, но шах-заде повернул к границам Талышинского ханства и, чтобы парализовать деятельность Котляревского, отправил к нему своего чиновника Неджеф-Кули-хана, под тем предлогом, чтобы встретить главнокомандующего и препроводить его по Персии до лагеря Аббас-Мирзы, избранного персидским принцем местом для свидания. Пользуясь временем, которое проведет Неджеф-хан в переговорах, Аббас-Мирза хотел, при помощи угров, заставить Мир-Мустаф-хана Талышинского передаться на его сторону, чтобы потом быть более свободным в своих действиях против Карабага, Нухи и Грузии.

Порешив с талышинским ханом, Аббас-Мирза мог направить свои действия на Сальяны, занять это местечко и, переправившись через реку Куру в Ширванском ханстве, пройти в Нухинское. Путь этот был гораздо удобнее для персиян, чем идти через разоренный Карабаг и иметь дело с отрядом Котляревского. Конечно, не Аббас-Мирза избрал этот путь, а указан он был англичанами, бывшими в войсках, обучавшими персиян действию при орудиях и командовавшими артиллериею. Повинуясь их указаниям, персидский принц двинул к талышинским границам три отряда: главный – в 10 000 человек со стороны местечка Сары-Камыша, другой от Гиляни и третий – от Ардевиля. Мир-Мустафа-хан просил помощи и защиты.

Большая часть его подвластных и даже некоторые родственники, как только узнали о движении персиян, оставили своего хана и передались на сторону неприятеля, Мир-Мустафа отправил жену и имущество на остров Сару, а сам с сыновьями присоединился к нашему отряду, расположенному на косе Гамушаван и там укрепившемуся. Оставаясь при отряде, хан переносил всю нужду вместе с нашими солдатами[75].

Между тем 9 августа персияне, под предводительством сердаря Эмир-хана, в числе до 20 000 человек ворвались в Ленкорань, и талышинцы первые начали грабить и жечь дома своих соотечественников, оставшихся верными хану. Овладев городом, неприятель двинулся к крепости, с надеждою занять ее так же легко, как и город. Выдвинув вперед восемь орудий, бывших при отряде, персияне с музыкою и барабанным боем бросились на укрепление, но огонь с судов и с крепостных стен отразил наступавших с весьма значительною для них потерею.

На следующий день штурм был повторен, но так же безуспешно. Тогда английский майор Гаррис прислал к командовавшему нашим отрядом капитану 1-го ранга Веселаго предложение заключить перемирие на семь дней, под предлогом того, чтобы иметь время спросить свое посольство, следует ли англичанам действовать против русских, так как он слышал, что между Россиею и Англиею заключен мир и союз. Веселаго отказался исполнить предложение, и тогда Гаррис сам приехал к нему на корвет «Арианда» с тою же просьбою. Он сообщил, что Аббас-Мирза назначил уже своих чиновников для управления ханством, так как, по его мнению, оно должно остаться всегда во владении Персии. Веселаго удивился таким распоряжениям, отказался заключить перемирие, и персияне, расположившись по окружным лесам, заняли выгодные позиции. Один из отрядов занял укрепление Аркевань, а другой, окружавший Ленкорань, отступив от берега, стал укрепляться, «обсыпая себя кругом валом».

Под руководством англичан персияне открыли осадные работы, которые шли довольно успешно, несмотря на то что бомбардирский корабль «Громе» бомбардировал неприятельские укрепления.

Веселаго писал, что если ему не будет дана помощь, то он опасается, чтобы не вышло впоследствии «чего бедственного со мною, с войсками, с ханом и с остальным его народом, укрывшимся в Сен-герской крепости, которою стараются овладеть персияне» и узкий проход в которой охранял один корвет «Арианда».

Имея только 400 человек с одною трехфунтовою пушкою, командовавший сухопутными войсками майор Повалишин не мог сделать вылазки, чтобы прогнать неприятеля, должен был запереться в крепости и сознать, что с каждым днем положение его значительно ухудшалось. Продовольствия для отряда в запасе не было, и суда, его защищавшие, с наступлением бурного времени не могли оставаться в расстоянии пушечного выстрела от берега. «Если забрать на суда солдат из крепости, – писал Веселаго, – и орудия, коими она вооружена, в виду неприятеля, а после сего оставить в жертву до тысячи семейств талышинцев, кои вверили судьбу свою нашему покровительству, никак не можно, или по крайней мере сопряжено с опасностью и стыдом для нас. Сверх сего я должен отворить вольный проход в Сальяны и далее. Не знаю, что теперь предпринять».

Он писал Котляревскому о своем безвыходном положении и просил его помощи. Еще ранее этой просьбы Котляревский сам хотел переправиться через р. Араке и искать персиян, но приезд 10 августа Неджеф-Кули-хана остановил его. «Я посему, – доносил он, – не могу предпринять перейти Араке, дабы не прервать через то переговоры». Сообщив хану Ширванскому, чтобы он оберегал Сальяны, Котляревский объявил Неджеф-Кули-хану, что поступки Аббас-Мирзы и его движение в Талыши не показывают искреннего желания заключить мир с Россиею. Персиянин отвечал на это, что Аббас-Мирза не намерен действовать неприятельски против талышей, но некоторые беки, не принадлежавшие прежде к Талышинскому ханству, просили его защитить их от Мир-Мустафы[76].

В то время, заметил Котляревский, когда посылается посланник для переговоров, военные действия должны быть прекращены. Талышинское ханство находится под покровительством моего государя, охраняется русскими войсками, и если Аббас-Мирза поступит неприятельски с владением, покровительствуемым Россией, то не должен будет винить, если и с ним поступлено будет худо.

Персидский посланный по-прежнему опирался на просьбу беков, а Котляревский доносил Ртищеву, что если через пять дней не получит от него разрешения относительно Неджеф-Кули-хана, то отправит его в Шушу, а сам переправится через р. Араке и пойдет искать неприятеля.

Главнокомандующий торопился остановить смелый порыв пылкого генерала и сообщил Котляревскому, что сам едет в Карабаг для мирных переговоров и личного свидания с Аббас-Мирзою; что он потребовал от наследника Персии, чтобы тот прекратил военные действия, и заявил, что не примет ни переговоров, ни перемирия, если персияне не исполнят его требования.

Аббас-Мирза прислал сказать с нарочным, что им сделано соответствующее распоряжение, и главнокомандующий сообщил капитану 1-го ранга Веселаго, что при таких условиях не находит нужным подкреплять его, а поручает ему с отрядом и флотилиею оставаться в том положении, в котором он находится. «В случае же вероломного поступка персиян, – писал Ртищев[77], – всемерно удержать вверенный вам пост и защищать талышинского хана до последней возможности», а в случае крайности посадить весь отряд на суда, взять туда же артиллерию, талышинского хана с семейством и следовать в Баку.

21 августа Ртищев оставил Тифлис и с трехтысячным отрядом отправился в Карабаг[78]. Столь сильный отряд он взял с собою для того, «чтобы, в случае несогласия в постановлении мира, присоединить оный к отряду генерал-майора Котляревского и, при открытии персиянами военных действий, противопоставить силу главным неприятельским войскам и действовать к славе оружие его величества»[79].

При приближении Ртищева к крепости Аскарани к нему выехал навстречу Неджеф-Кули-хан, и затем главнокомандующий, соединившись с отрядом генерала Котляревского, 9 сентября прибыл в урочище Каракепек, в одном переходе от р. Аракса. Не входя с персидским посланным в переговоры, Ртищев в тот же день отправил командира 19-й пехотной дивизии генерал-майора Ахвердова к Аббас-Мирзе с просьбою назначить место, определить число войск, долженствовавшее находиться с каждой стороны при свидании, и другие подробности.

Вместе с тем главнокомандующий писал Аббас-Мирзе[80]:

«Исполнен будучи усерднейшего желания приблизиться к доброму согласию и вместе с сим увлекаемый чувствованиями истинного уважения к достоинствам, отличающим вашу светлость, я готов по мере моей возможности оказать вам всякую угодность. Однако же долг имею предварительно сообщить, что сколько бы также ни желал я избежать необходимости обеспокоить вас выбором места свидания нашего, которое должно быть непременно близ самого Аракса, но удалить сию необходимость мне невозможно, потому что ни звание, высочайше на меня возложенное, ни обязанности главнокомандующего не позволяют мне иметь место свидания в отдаленности от границ владений, начальству моему вверенных.

Впрочем, хотя строгие правила, наблюдаемые в подобных случаях всеми державами, требовали бы, чтобы место съезда нашего было на самой границе, не удаляясь от оной ни шагу, и чтоб оное назначено было по взаимному согласию обеих сторон, но я, в доказательство искреннего расположения моего к восстановлению мира, не отклонюсь единственно из уважения к вам перейти за Араке и иметь свидание с вашею светлостью в земле, персидскому правительству принадлежащей, но не далее одной или много уже двух верст от Аракса.

Место же к сему способное и для вас угодное я предоставляю единственному вашему выбору, лишь бы оное было в расстоянии от Аракса выше мною объясненном и на которое я буду согласен, если ваша светлость изволите об оном уведомить меня через письмо ваше, долженствующее служить мне в сем деле настоящим актом.

Притом, как срок, назначенный вами перемирию по 10-е число сего месяца, который я с моей стороны сохранил во всей ненарушимости, невзирая на то, что оный был определен вами, без взаимного между нами соглашения, и каковой поступок со стороны моей, я надеюсь, ваша светлость изволите признать также знаком моего особливого к вам уважения, – при получении сего письма должен окончиться, съезд же наш и все время продолжения переговоров, по правилам всеобщего употребления, должен быть обеспечен постановлением с обеих сторон перемирия и превращением во всех местах неприятельских действий, то я и прошу вашу светлость определить срок новому перемирию, какой вам заблагорассудится, и почтить меня вашим о том уведомлением, для отдания со стороны моей предписания во все пограничные места о продолжении перемирия. Между тем, настоящий акт сроку постановляемого вновь перемирия может быть для вящей прочности взаимно утвержден и подписан при нашем свидании.

Угождая таким образом вашей светлости, в том предположении, чтобы всемерно приблизиться к доброму согласию, которое может потом повести к важнейшим успехам в постановлении мира, я ласкаю себя приятною надеждою, что ваша светлость, руководимые истинным благоразумием и желанием счастья народам, коими мы по промыслу Всевышнего предназначены управлять, не найдете более никаких препятствий в избрании места съезду нашему близ самого Аракса и, в соответствие моих искренних намерений, удостоите изъявить согласие ваше на тот порядок, с каковым должно быть учреждено наше свидание и о котором будет иметь честь лично доложить вашей светлости генерал-майор Ахвердов, имеющий от меня полную доверенность».

По прибытии Ахвердова в персидский лагерь Мирза-Безюрг потребовал, чтобы письмо главнокомандующего к наследнику Персии было вручено ему для предварительного прочтения; чтобы прежде своего представления Ахвердов имел личное свидание с английским посланником и, наконец, чтобы он явился к принцу в персидском платье и красных чулках[81].

Ахвердов отказался исполнить эти требования, и тогда Мирза-Безюрг объявил ему, что одно только искреннее желание персидского правительства заключить мир может склонить наследника принять его без халата. Во время представления Мирза-Безюрг, недовольный нарушением обычаев, приказал одному из своих чиновников доложить Аббас-Мирзе, чтобы он в своем присутствии не сажал русского чиновника, «так как сей не согласился следовать их обыкновениям и надеть их платье». Наследник престола не послушал своего наставника и принял Ахвердова весьма ласково, прочел письмо и обещал дать ответ через Мирза-Безюрга. По совещании с последним и с сиром Гором Узелеем принц объявил Ахвердову, что, не имея позволения от своего отца, он не может оставить лагеря и просит, чтобы Ртищев выехал к нему на ту сторону Аракса, внутрь Персии, за восемьдесят верст от границы.

«Относительно назначения пункта свидания, – писал Аббас-Мирза Ртищеву[82], – согласно прежнему моему извещению, ныне же сообщаю вам, что хотя первоначально назначено было место, называемое Султан-Хасари, вблизи Аракса, но ныне, в угоду вашему высокопревосходительству, я переменил место и назначаю более близкий пункт к Араксу, именно Ак-Тепе, в 2 фарсахах[83] расстояния от этой реки, и уверен, что вы более этого не сочтете сообразным с моим саном придвинуться к вам ближе.

Что же касается продолжения перемирия, то, согласно вашему желанию, мы от 20-го числа сего рамазана еще на 20 дней решились таковое продлить. Оно может кончиться к 10-му числу шеваля. На этом основании дано повеление пограничным начальствам и отрядным командирам впредь до нашего особого повеления не начинать военных действий».

Уклонение Аббас-Мирзы от личного свидания с главнокомандующим не указывало искреннего желания вступать на мирный путь. Конечно, при меньшей доверчивости, Ртищев с самого начала переговоров мог уже видеть, что персидское правительство не имеет намерения заключить мир. Вторжение в Карабаг и разорение Талышей были довольно вескими тому доказательствами.

В то время когда Ахвердов находился в лагере Аббас-Мирзы, персиянам было уже известно, что Наполеон вступил в Москву и занял первопрестольную столицу России. Вслед за тем в Тегеран прибыл французский агент, которому поручено было добиться удаления английского посольства из Персии и замены его французским посольством. Заявляя, что Наполеон вступил уже в Россию с многочисленными войсками и покорил большую часть ее провинций, французский агент обещал, с удалением английского посольства, возвратить Баба-хану не только мусульманские провинции, но и всю Грузию[84]. Хотя сиру Гору Узелею и удалось убедить тегеранский двор в неисполнимости подобных обещаний, тем не менее большинство лиц, окружавших Баба-хана, было убеждено, что если русское правительство с уступкою столицы и не признает себя побежденным, то все-таки принуждено будет употребить свои последние боевые силы на изгнание неприятеля; что мировые, европейские события отвлекут наше внимание от Кавказа, и персияне будут иметь возможность поправить свои обстоятельства и вернуть потерянное. Поддерживаемый в этом мнении, Аббас-Мирза желал только протянуть время и выждать.

Котляревский видел всю хитрость персидской политики и просил позволения Ртищева переправиться вместо него через р. Араке и взамен мирных предложений дать знать о своем прибытии пулями и штыками, но главнокомандующий не согласился и предложил персидскому принцу начать переговоры через уполномоченных. Аббас-Мирза принял предложение, избрал местом для совещаний укрепление Асландуз, находившееся на правом персидском берегу р. Аракса, и назначил уполномоченными «приближенного к государю, бесподобного визиря» Мирза-Абуль-Касима[85] и второго секретаря английского посольства Мориера. С нашей стороны были назначены генерал-майор Ахвердов и правитель канцелярии главнокомандующего Могилевский. В сопровождении летучего отряда, составленного из казаков, черкес и грузин, наши уполномоченные отправились за р. Араке. По предварительному соглашению, персидский уполномоченный сделал первый визит Ахвердову, и переговоры начались.

Русские уполномоченные требовали, чтобы тегеранский двор признал за Россиею все ханства и владения, занятые русскими войсками; чтобы все оставалось status quo и чтобы Талышинское ханство считалось под покровительством России. Персидские уполномоченные, напротив того, настаивали на том, чтобы Россия уступила Персии все присоединенные провинции: Дербентскую, Кубинскую, Бакинскую; ханства: Карабахское, Ширванское, Шекинское, области Елисаветпольскую и Шурагельскую[86]. Ни та ни другая сторона не могла согласиться ни на какие уступки, и несговорчивость эта повела к тому, что после двух заседаний переговоры были прерваны и уполномоченные разъехались. Другого исхода и ожидать было нечего. Заранее убежденный в несостоятельности переговоров, Аббас-Мирза не прекращал военных приготовлений и содействовал царевичу Александру пробраться в Грузию, обещая помочь ему деньгами и войсками.

Глава 3

Прибытие в Кахетию царевича Александра. Новые волнения в Грузии. Действия против инсургентов отрядов полковника Тихоновского, генерал-майора князя Орбелиани и генерал-майора Симоновича. Бегство Александра к хевсурам. Письмо Ртищева царевичу Александру и ответ на него. Двуличие Александра. Просьба его эриванскому хану о присылке денег. Сношения царевича с персидским правительством и просьба о помощи

В первых числах сентября 1812 г. было получено в Тифлисе известие, что царевич Александр приближается к Дигому, с намерением переправиться через р. Куру у Авчал.

Командовавший войсками в Грузии, Имеретии и Дагестане генерал-майор князь Орбелиани, взяв 70 человек гренадеров и 25 линейных казаков, отправился с ними к Дигомской переправе. Простоявши там всю ночь, он не дождался царевича, и, полагая, что он избрал иной путь для переправы, князь Орбелиани приказал шефу 15-го егерского полка полковнику Печерскому занять все броды между г. Гори и Мцхетом. Печерский не успел исполнить приказания, когда в ночь на 6 сентября Александр со свитою около 100 человек переправился через р. Куру в этой дистанции и направился к селению Кавтисхеви[87].

Разослав повсюду объявление о своем прибытии, царевич предлагал грузинам присоединиться к нему. Он уверял население, что значительная часть персидских войск будет прислана в его распоряжение, что персияне решились изгнать русских из ханств и непременно придут в Грузию, но не для того, чтобы овладеть ею, а с единственною целью восстановить его на прародительском престоле и провозгласить царем Грузии. Только что успокоившееся было волнение снова возгорелось, и грузины толпами спешили в лагерь царевича. Горцы и кахетинская чернь окружили Александра, и почти весь Телавский уезд присоединился к нему. Согореджинский моурав и некоторые дворяне, видя возрастающую силу царевича, также перешли на его сторону. Александр двинулся к селению Тионетам, где собралось наибольшее скопище его приверженцев. Отсюда он отправил открытое письмо кахетинцам, в котором обещал всем тем, кто окажет ему преданность, раздать в награду имения, села и деревни тех князей и дворян, которые останутся верными русскому правительству.

Между тем, по получении в Тифлисе известия о появлении царевича Александра в Кахетии, генерал-майор князь Орбелиани приказал полковнику Печерскому с батальоном 15-го егерского полка следовать к селению Балачаури, лежащему близ большой дороги, как для охранения его, так и для диверсии в Тионети в случае, если царевич будет там держаться. Для пересечения же пути Александру в Кизик (Сигнах) отправлен в Кахетию полковник Тихоновский с батальоном 46-го егерского полка.

Выступив из Кизика (Сигнаха) 8 сентября, полковник Тихоновский должен был присоединить в себе на пути роту Кабардинского полка из Загореджо, роту из Велис-Цихе, четыре роты Кабардинского полка из Телава и 18 сентября быть непременно у Алавердского монастыря. Это необходимо было потому, что на следующий день, 14 сентября, был храмовый праздник. В день Воздвижения Животворящего креста грузины, по обычаю, стекаются к монастырю на праздник, и так как в алавердском храме прежде хранилась царская корона, то, чтобы не дать возможности царевичу Александру, находившемуся всего в 35 верстах, явиться среди собравшихся и заставить их присягнуть себе, признано было необходимым, чтобы Тихоновский прибыл к монастырю непременно накануне праздника.

Приказание было в точности исполнено, и грузины были озадачены появлением русского отряда. Простоявши у Алавердского монастыря до 20 сентября и узнав, что царевич находится в селении Шильде, Тихоновский переправился вброд через р. Алазань, атаковал селение, сжег его, уничтожил завалы, засеки и разогнал толпу мятежников в 700 человек, состоявших преимущественно из кахетинцев, пшавов, хевсур и лезгин. Царевич бежал в селение Сабуе, а Тихоновский, уничтожив селение Турис-Цихе, направился к Кварельской крепости, с тем чтобы оставить там раненых и больных, число которых доходило до 32 человек.

Пробыв в Кварелях два дня, полковник Тихоновский намерен был перейти к селению Пашаанам, жители которого приняли поголовное участие в восстании. Узнав, что царевич испортил дороги и намерен устроить засаду, Тихоновский двинулся без дороги кратчайшим путем через лес. Партия Александра тщетно ожидала появления Тихоновского и успела напасть только на арьергард, состоявший из трех рот, под командою майора Борщова, и вела с ним перестрелку в течение целой ночи.

Остановившись близ этого селения, Тихоновский ожидал прибытия генерал-майора князя Орбелиани, который в 11 часов ночи 17 сентября выступил из Тифлиса с тремя ротами 9-го егерского полка, одним орудием и 70 казаками. Командование войсками в Тифлисе и его окрестностях было поручено генерал-майору Симоновичу, вызванному для этой цели из Имеретин.

Переночевав в Сартачалах и сделав на следующий день переход в 50 верст, князь Орбелиани на третий день, в пять часов пополудни, прибыл к Сигнаху, где узнал, что сообщение между этим городом и отрядом полковника Тихоновского было прервано. Дождавшись прибытия батальона Херсонского гренадерского полка и присоединив к себе роту Кабардинского полка и 75 человек линейных казаков, князь Орбелиани, 27 сентября, двинулся к селению Велис-Цихе на соединение с отрядом полковника Тихоновского. Встреченный на двенадцатой версте от Сигнаха огромною толпою мятежников, князь Орбелиани, среди жаркой и беспрерывной перестрелки, успел только 30-го числа дойти до селения Пашаан и, соединившись с Тихоновским, 1 октября остановился на р. Шилде.

В это время войска наши были расположены в следующих пунктах: в Коби находилась рота Суздальского полка; в Анануре – полковник Печерский с батальоном 15-го егерского полка; на р. Шилде – генерал-майор князь Орбелиани со своим отрядом. В Сигнахе было всего 200 человек пехоты и казаков с двумя орудиями; две роты 46-го егерского полка и рота Херсонского занимали Сартачалы. В Борчалинской дистанции находились три роты 46-го егерского полка, под начальством полковника Краббе.

Карталиния охранялась эскадроном Нижегородского драгунского полка, малолюдною ротою Грузинского гренадерского и выведенными из Имеретин двумя ротами 15-го егерского полков. В Тифлисе находились: батальон Херсонского гренадерского полка, в котором за разными командировками было налицо не более 400 человек, и рота Тифлисского полка. Из пяти орудий, бывших в столице Грузии, две 6-фунтовые пушки не имели снарядов, а все прочие орудия не могли быть двинуты, так как для запряжки не имелось ни одной лошади[88].

Таким образом, почти все войска были стянуты на север Грузии; южная же ее часть оставалась почти вовсе без защиты, если не считать нескольких мелких отрядов, расположенных в Памбаках и Шурагели.

Чтобы оттянуть часть наших сил от Кахетии, царевич Александр распускал слух, что из Эривани едет к нему посланный от Баба-хана с значительною суммою денег, по получении которых он направится в Карталинию на соединение с персиянами. Александр приглашал к себе лезгин, обещая им хорошее содержание, и в то же время отрядил хевсур для прервания сообщения в горах между Тифлисом и Моздоком. Они почти одновременно появились против селений Казбека, Степан-Цминды, Коби и Ананура, но были отброшены стоявшими в тех селениях небольшими нашими гарнизонами.

Попытка их уничтожить Дарьялский мост не удалась, но у Ананура они успели отогнать несколько казачьих лошадей, пасшихся около города. Обстоятельство это заставило на следующий день оставить лошадей на конюшне, и так как запаса фуража не было, то и пришлось послать казаков для рубки древесных ветвей. При возвращении с фуражировки казаки были атакованы толпою инсургентов, разогнанных высланною из Ананура командою. Отступив от города, мятежники устроили завалы и сожгли все мосты по дороге между Анануром, Пасанауром и Кайшауром. Сообщение по Гуд-горе было прервано, и в Кайтаурском ущелье собралась толпа вооруженных числом до 6000 человек.

Для восстановления сообщения Грузии с Кавказскою линиею владикавказский комендант генерал-майор Дель Подо принужден был отправить батальон, составленный из двух рот 16-го егерского полка и двух рот Казанского полка, под общим начальством майора Гурлебума. Движение этого отряда вызвало лихорадочную деятельность царевича, и он торопился испортить путь, сделать засеки и уничтожить мосты между Казбеком и Ларсом. Александр предлагал владельцу ущелья, подполковнику Казбеку, соединиться с ним и действовать совокупно против русских. Казбек не принял предложения, уведомил главнокомандующего, и попытка царевича не увенчалась успехом. Он успел только занять проходы по южную сторону гор и окружить Пасанаур, на выручку которого спешил полковник Печерский с своим батальоном.

Выступив из Ананура 3 октября, полковник Печерский скоро наткнулся на огромную толпу инсургентов, занявших проходы и прилежащие к ним высоты. Они встретили наступавших выстрелами с гор, и отряд выдержал четырехчасовой упорный бой, прежде чем ему удалось пробиться в Пасанаур и занять его. Неприятель отошел к Кайшауру, и полковник Печерский, находя необходимым преследовать его по пятам, просил прислать ему подкрепление и провиант, в котором ощущал большой недостаток. Генерал-майор Симонович командировал полковника Краббе с тремя ротами 46-го егерского полка и приказал ему следовать в Мухрань, забрать там сколько можно провианта и оставить часть его в Душете, а другую в Анануре и Пасанауре. Соединившись с полковником Печерским, полковник Краббе должен был выгнать мятежников из Арагвского ущелья и очистить путь от Еайшаура до Коби[89].

В это время Ртищев возвратился в Тифлис из Карабага и привел с собою часть войск, его конвоировавших. Признавая восстановление сообщения с Кавказскою линиею делом первостепенной важности, главнокомандующий не ограничился посылкою полковника Краббе в помощь Печерскому, но отправил по тому же направлению и генерал-майора Симоновича с тремя батальонами пехоты. Симонович двинулся из Тифлиса в Пасанаур, но пришел туда тогда, когда полковник Печерский, усиленный прибытием двух отрядов майора Гурлебума и полковника Краббе, очистил Арагвское ущелье от Ананура до Кайшаура и даже успел починить сломанные мосты. При содействии полковника Казбека были собраны нацвалы, священники и старшины мтиулетинского и гудомакарского племен. Повесив, по обычаю, сабли на шеи, они просили прощения, присягнули на верность, обещались оставаться спокойными и выдали аманатов[90] из почетнейших фамилий. Из Пассанаура Симонович пошел вниз по Арагве, с целью усмирить жителей и особенно население Тионетской волости, собрать контрибуцию и хлеб с деревень, принимавших участие в восстании, а главное, рассеять толпу пшавов, хевсур и тионет, собравшихся на горе Углисе и разорявших преданное нам население. С приближением отряда защитники горы отступили к Тионетам, а генерал Симонович, пройдя через Сагурам, Марткопи, Хашму, Патерзаул и Сагореджо, разогнал повсюду мятежников и привел жителей к присяге[91].

Отсюда Симонович двинулся на соединение с отрядом генерал-майора князя Орбелиани, действовавшего против царевича Александра и его главного скопища.

Простояв несколько дней на р. Шилде, князь Орбелиани узнал, что царевич Александр для увеличения своих сил выставил в Велис-Цихе до 20 лезгинских знамен, под которыми и собирались толпы мятежников. Князь Орбелиани тотчас же атаковал селение, рассеял толпу, захватил восемь знамен, множество оружия и багажа. Александр бежал в Шилду, где и укрепился. К нему стекались рассеянные мятежники и спешили на помощь лезгины в числе до 200 человек. Не желая упускать времени и дать возможность царевичу еще более усилиться, князь Орбелиани, 12 октября, после упорного боя, вытеснил его из Шилды и заставил скрыться в самой вершине Шилдинского ущелья, среди гор и лесов. Селение Шилда было сожжено, и сады истреблены до самой крепости.

Недостаток продовольствия заставил генерал-майора князя Орбелиани отправить на фуражировку полковника князя Эрнстова с небольшим отрядом. Воспользовавшись отделением незначительных наших сил от главного отряда, царевич Александр окружил князя Эрнстова со всех сторон и стремительно атаковал его. Как атака, так и оборона были весьма упорны[92].

«Лезгины и грузины, – доносил князь Орбелиани, – до того были пьяны, что некоторые врывались в средину наших и там поколоты». В первое время положение князя Эрнстова было весьма затруднительно, но прибытие из главного отряда 200 человек 9-го егерского полка и 100 человек Кабардинского полка с двумя орудиями изменили дело. Совокупным ударом в штыки двух отрядов мятежники были разогнаны, и царевич Александр принужден был бежать в Велис-Цихе. Упорство, с которым дрались его сообщники, подало повод Александру провозгласить дело у Шилды как одержанную им победу.

«Пред сим, – писал царевич[93], – мы уже сообщили вам о том, как отряд Тахунева (Тихоновского) вошел в Шилду и какой божий гнев разразился над ним и сколько русских было побито; этот же самый шеф ушел было от нас тайком в Кварельскую крепость, а из Кизика (Сигнаха) двинулся князь Димитрий (Орбелиани); они дали друг другу слово и из орудий стреляли. Выйдя из Кварели, шеф (Тихоновский) прибыл к Пашаанскому броду; но с этой стороны его, а с той князя встретили наши войска; началась перестрелка; с утра до вечера продолжался непрерывный огонь. Да будет над нами столько божьих милостей, сколько солдат и офицеров мы убили при этом!

По случаю утомления и наступившей ночи наше войско отступило, и русские, пользуясь этим, соединились тайком в Пашаани и остановились ниже Шильды. Мы дали им дорогу, а сами расположились на прежней их стоянке, у Велис-Цихе. Когда русские вознамерились перейти по сю сторону – жители Санавардо и 400 лезгин встретили их у переправы и открыли стрельбу; с этой стороны на них ринулись кизикские и лезгинские войска; пальба была страшная и избиение русских всеобщее, так что они принуждены были даже всех своих раненых бросать в воду. Сражение это продолжалось до вечера; у нас убито два лезгина и четыре ранены, другого вреда наше войско не понесло. Теперь мы стоим по ту и по сю сторону; по милости Божией, к нам войска прибавляются, а русские слабеют.

Сегодня 7-е число этого месяца, понедельник, а на завтра ожидаем больших войск; число их должно дойти до 40 000, и затем мы сделаем наступление и при помощи Божией надеемся, что окончательно перевернем их вверх дном. Если спросите о других делах, то главноуправляющий Арташев (Ртищев) окружен шах-заде (Аббас-Мирзою); посланный Ртищевым авангард весь истреблен, так что из 1500 человек ни один не уцелел. Теперь он окружен так, что не может пойти ни сюда, ни туда; даже князь Цицианов под Эриванью не был в таком безвыходном положении. Не думай, чтобы он мог сюда прийти. К нам прибыл человек с письмом от сердаря из Эривани; сердарь пошел с 1200 человек в Гумри и Караклис. Он пишет, что ждет от меня вестей, говоря, что, если захочу, он прибудет в Казах или ко мне; но мы еще ответа не написали, хотя и намерены пригласить его в Казах. Письмо это объявите всем и каждому и растолкуйте».

Толкования действовали на многих, и легковерный народ верил всем хвастливым рассказам царевича. Побеги в толпу приверженцев Александра увеличились, и сочувствие к царевичу возрастало. Избегая встречи с нашими войсками, Александр переезжал из одного селения в другое, но вертелся преимущественно около Тионети, с тем чтобы, в случае неудачи, легче было скрыться у пшавов или хевсур. Князь Орбелиани ходил по его следам, дрался и терял людей, а царевич скрывался у жителей, которые всюду его принимали.

«Я действую в одном месте, – писал Орбелиани, – привожу к покорности жителей; они повинуются мне, между тем перехожу в другое, – царевич, партиями своими разоряя их, обращает к своей шайке». Александр, смотря по надобности, переправлялся то на одну, то на другую сторону р. Алазани и разорял те селения, которые не хотели присоединиться к нему.

Среди преследования царевича князь Орбелиани узнал, что Сигнах окружен мятежниками, что Александр перешел в Магаро, близ города лежащее, и что наш гарнизон с 18 октября находится в перестрелке с неприятелем и, чтобы отогнать его от города, делает частые вылазки[94]. При одной из этих вылазок, командовавший в Сигнахе гарнизоном майор князь Орбелиани сжег Вакири, откуда могли быть форсированы городские стены, и успел дать знать генерал-майору князю Орбелиани о своем затруднительном положении. Последний двинулся на помощь осажденным и 23 октября подошел к Прасиани и Верхним Мачхаани, чтобы зайти в тыл Александру и атаковать его тогда, когда гарнизон сделает вылазку из города. Мятежники встретили наступавших сильным огнем, но, не обращая на него внимания, наши войска заняли Прасианы, а майор князь Орбелиани, при содействии армян, вышел из города и взобрался на гору у Магаро так быстро и удачно, что царевич, видя себя атакованным с двух сторон, обратился в бегство, несмотря на значительное превосходство своих сил[95].

Жители явились с покорностью и объявили, что приняли сторону Александра из опасения разорения от бывших с ним лезгин. Князь Орбелиани занял Сигнах, а царевич скрылся в Чалоубанское ущелье, куда стекались искренно ему преданные и рассеянные нашими войсками. В короткое время там собралась толпа до 6000 человек.

Весьма крепкое по природе Чалоубанское ущелье тесно, имеет несколько узких проходов и покрыто лесом. Двигаться по нему и выбивать противника из-за каждого куста или камня было бы весьма затруднительно, и потому князь Орбелиани предпочел частью своих войск занять вершину ущелья, а для занятия устья его со стороны р. Алазани отправил полковника Тихоновского с небольшим отрядом. Хотя с закрытием ущелья и можно было ожидать, что царевич по недостатку продовольствия принужден будет распустить часть своего сборища, но нельзя было рассчитывать на его покорность.

Густота леса давала возможность одиночным людям пробираться по горам, не будучи замеченными, и Александр всегда мог скрыться, но он не решался на это, сознавая, что с уходом его грузины признают его побежденным и дело, за которое он так ратовал, будет навсегда потеряно. Царевич решился попытать счастья и остался. Князья, имевшие свои поместья поблизости Чалоубанского ущелья, доставляли ему провиант и заставили князя Орбелиани перейти в Кадалы, чтобы прекратить подобную доставку.

С занятием этого пункта положение Александра значительно ухудшилось. Он мог получать продовольствие только из двух селений: Чалоубани и Пховели, принадлежавших князьям Андрониковым. Селения эти не могли снабжать долгое время столь большего скопища, а между тем кизикцы, жившие по ту сторону ущелья к лезгинской границе, повиновались нам, дали аманатов и снабжали провиантом не инсургентов, а наши войска. Жители же трех деревень: Бодби, Магаро и Нукреян дрались с нашими войсками против единомышленников царевича.

Находясь в столь затруднительном положении, Александр узнал, что генерал-майор Симонович прибыл в Сагореджо и идет на соединение с князем Орбелиани. Опасаясь быть атакованным в ущелье, царевич перебрался тайком в Манавское ущелье и там укрепился. Как только получено было известие о бегстве Александра, князь Орбелиани оставил небольшой отряд у Сигнаха и, отправив Тихоновского в Велис-Цихе, сам выступил 26 ноября к Манавскому ущелью и расположился в двух верстах от него.

Имея в отряде только 450 человек, князь Орбелиани ожидал прибытия Симоновича, который через три часа после прибытия князя Орбелиани также подошел к Манавскому ущелью, преследуемый неприятелем, напавшим на его арьергард. Жаркий бой продолжался до самой ночи; наши войска вступили в ущелье и вытеснили оттуда мятежников, потянувшихся частью в Сагореджо, частью в горы. Селение Манава было сожжено, и царевич бежал в Казисхеви, где не мог, впрочем, долго оставаться из опасения попасть в руки Тихоновского.

Стоявший у Велис-Цихе полковник Тихоновский, в день штурма Манавского ущелья нашими войсками, был атакован лезгинами, в числе 2000 человек, спешившими на помощь Александру. Отброшенные за р. Алазань на Гавазы, лезгины отправились обратно в свои селения, а полковник Тихоновский перешел в Казисхеви[96].

Царевич перебрался сначала в Пшавели, а потом в Тионети[97]. По следам его шел генерал-майор князь Орбелиани, но при всем желании не мог настичь Александра. Горы, леса и бесчисленные ущелья представляли множество дорог и закрытий для его шайки, состоявшей исключительно из одних конно-вооруженных людей. Они легко проходили там, где нашим войскам с вьюками и обозами почти невозможно было пробраться. Не задаваясь целью нагнать царевича, князь Орбелиани главнейшим образом принимал меры к успокоению жителей и наказанию виновных. Главнокомандующий приказал взыскивать в контрибуцию с каждого двора по три рубля, по три коды пшеницы и по одной коде ячменя; с нацвалов и кевхов, участвовавших в бунте, брать вдвое, а имение князей Андрониковых отобрать в казну[98].

Император Александр не одобрил распоряжения Ртищева и не находил его полезным для края.

«Средства подобного рода, – писал государь[99], – обыкновенно не были успешны к преклонению умов; напротив, составляя разорение, легко послужат они поводом к вящему ожесточению народа, недавно поступившего в подданство России и не имеющего достаточного понятия о законах нового своего государства.

Посему повелеваю вам, на будущее время, никогда контрибуции на российских подданных не налагать, а в наказание бунтовщиков поступать по точной силе законов. Пример таковой в глазах верных катехинцев и покровительство сим последним возбудят их более на приверженность к престолу, нежели взыскание известной, так сказать, за измену платы, неупотребительной в государстве нашем.

Что же принадлежит до предположения вашего производить из собранной в контрибуцию суммы мясную и винную порции войскам, то я желаю знать, для каких войск именно определена сия порция и сколько на оную потребно суммы в месяц равно, сколь велика сумма, в контрибуцию собранная?

Если местное положение позволяет, чего мне отсюда предвидеть невозможно, то лучше, кажется, в те селения, на которые падает подозрение, в каких-либо неблагонамеренных поступках против правительства, располагать самые войска квартирами, с производством им с тех селений мясной порции натурою, чем бы самым еще более различены были жители мирные от бунтовщиков, или брать с оных аманатов, но все сие должно зависеть собственно от вашего усмотрения».

Повеление императора было получено главнокомандующим тогда, когда большая часть контрибуции была собрана. Народ и князья повиновались распоряжениям правительства и являлись с покорностью и просьбою о прощении. Царевич бежал в пшавам, и князь Орбелиани, заняв селение Тионети, вошел в сношение с деканозами (священниками) и потребовал от них выдачи Александра, обещая за то денежную награду. Ртищев также писал об атом пшавсвому старшине.

«Всей Грузии известно, – говорил главнокомандующий[100], – что Александр проклят отцом своим, царем Ираклием, за беззаконные его дела и намерения. Родительская клятва сия, услышанная правосудным Богом, будет преследовать его несчастьями до гробовой доски, навлекать подобный гнев Божий на всех его сообщников и несчастье на ту землю, где он будет иметь свое пристанище, ибо клятва родительская важна перед Богом. Итак, в отвращение многих зол, предстоящих для пшавского народа, я поручаю вам, как благоразумнейшему в своем обществе, имеющему справедливость, уважение от народа и усердному к службе государя императора, принять все меры в поимке сего беглеца и представлении ко мне».

Старшина отвечал, что пшавы не принимали к себе царевича Александра, который ушел к хевсурам. Преследовать его в горах не было никакой возможности, и генерал-майор князь Орбелиани, оставив в Тионетах майора Борщова с 300 человеками пехоты и двумя орудиями, отошел сам в селение Ахмети[101]. Он предполагал запереть небольшими отрядами все хевсурские и пшавские ущелья и, не пропуская жителей, пасших свой скот на полях Грузии, заставить их тем выдать царевича. Мера эта, конечно, могла бы привести к существенным результатам, но главнокомандующий, не желая прибегать к поголовному разорению жителей, решился вступить в сношение с Александром и убедить его покориться русскому императору.

«Доколе пагубное ослепление кахетинского народа, – писал Ртищев царевичу[102], – водило вас на своих помочах вероломных и буйных, хотя слабых, то я, исполняя священные для меня обязанности верного подданного моему всемилостивейшему государю императору, повелевал действовать против вас так, как против неприятеля и нарушителя общественного спокойствия. Но теперь, когда жертвы бессилия вашего пали под бедствием своим, и подпора, впрочем всегда суетная, ваша рушилась, я побуждаюсь гласом человеколюбия и уважения к знаменитому происхождению вашему, а паче ведая неизглаголанное милосердие его императорского величества ко всем членам грузинского царственного дома, только при несчастий вашем обращаюсь к вам на помощь, с искренностью честного человека и христианина, объясняя вам следующее:

Взгляните сами на ужасную картину тех бедствий, в которые ввергнут вами кахетинский народ, и вопросите совесть вашу, угодное ли дело сделали вы перед Богом и пред человечеством, учинившись орудием напрасного пролития крови христианской и несчастья тысячи семейств? Потом посоветуйтесь с сердцем вашим и с рассудком совести вашей, – тогда верно они научат вас, что вам теперь делать и чем вы можете умилостивить правосудного Мздовоздателя как в сем, так и будущем веке!

Не нужно напоминать мне вам, что теперешняя жизнь ваша есть самая бедственная и не может назваться жизнью, а только продолжительным мучением, ибо верно вы чувствуете все сие в собственной вашей совести, боясь врагов своих, боясь наемников, боясь приближенных и друзей своих и, наконец, боясь даже собственной тени вашей. Отчего же все сие происходит? Я вам скажу истину: от того, что дерзаете идти противу неисповедомых преднамерений вышнего Промысла, пекущегося о благе народов и для сего предавшего Грузинское царство, по доброй воле бывших на оном помазанников Божиих, во власть и защиту от врагов, могущественному, сильнейшему и милосерднейшему из христианских государей, российскому императору; от того, что вы, ослепясь бедственною для вас и для участников ваших суетностью, не стремитесь с покорностью воле Божией в отеческие объятия милосердного монарха, устроившего прочное счастие ваших братьев, сестер и всех кровных вам, а стараетесь раздирать утробу собственного вашего отечества, прилепляясь к всегдашним врагам не только дома вашего, но и самой веры, и ищете помощи у тех, кои всегда упивались кровию вашего отечества. Наконец, от того, что вы, усиливаясь проложить себе путь неправдою, может быть, доселе не хотели верить, что Бог не благословляет ваших намерений и что правосудие небесное действует уже над вами и в сей жизни!

После сего, приведя вам на память несчастливейший жребий шедшего по стопам вашим племянника вашего Левана, который, в ознаменование на нем гнева Божия, бесславно погиб от руки хищного разбойника, без покаяния христианского, я, как христианин, уважающий высокий род ваш, призываю вас обратиться на путь истинный, покориться воле Божией и повергнуть себя в ожидающее вас отеческое милосердие его величества».

Главнокомандующий советовал Александру безбоязненно явиться к нему, обещая принять его с почестью, приличною его происхождению, забыть все поступки его и выхлопотать прощение императора. «Но знайте, – прибавлял он, – что если вы останетесь в прежнем своем заблуждении, то я также повелел всюду вас преследовать и не иметь никакой пощады».

Скрывшись у хевсур в селении Шатили и оставив Грузии на память о себе следы всеобщего разорения, царевич сам начинал тяготиться скитальческою жизнью. Он не имел чистосердечного намерения покориться русскому правительству, но, двуличничая, оставлял за собою эту меру на случай безвыходности своего положения.

«Получил я от вашего высокопревосходительства письмо, – отвечал он Ртищеву[103], – которое я желал иметь; но рассмотрение его ввергло меня в пучину дум. Оно наполнено не только обличениями, но и укоризнами мне: вы меня обвиняете в ослеплении кахетинского народа и несчастном его направлении; укоряете меня за то, что ничто, задуманное мною, не благословляется Богом; страшите несметными вашими силами, приписываете мне разрушение общественных связей и радуетесь нашему падению в жертву нашего бессилия. На это и я имею честь изъяснить по истине, и ваш совестливый суд да рассмотрит.

Вину несчастных кахетинских народов вы сваливаете на меня. Они действительно несчастны, ибо трудятся за своего наследника (?!), страдают и ввергаются в темницы; а вы руками заграждаете им уста, причиняя столько мучений безвинно. Укоряете меня за то, что Бог не споспешествует моему намерению. Если это правда, то что же подняло столько народа? Но меня преследует неправосудие. Страшите меня несметною силой; я подлинно знаю, что его императорское величество силен; но он же снисходителен и в милостях неисчерпаем, а вы не доводите до сведения о таковом воззвании народа. Обвиняете меня в расстройстве общества; Бог да отвратит от меня подобное дело. Напротив, вы разрушаете благой выбор народа.

Вы радуетесь моему упадку и бессилию. Но Бог есть восстановитель падших, а судить об истинно христианской справедливости принадлежит христианам. Сколько тысяч истребил Ирод за Христа-младенца новорожденного; но Христос был невинен в их крови, а они были сопричислены к мученикам.

Судите по правде: если не за отечество и веру действуете и трудитесь, то ради чего добрая старость ваша (со дня приезда) из России поныне переносит столько мучений, что изо дня в день не имеете от забот покоя. А меня упрекаете, что за отечество и народ мой я однажды пустил сюда мою лошадь вскачь (т. е. заехал), жертвуя собою отчизне, вере и именитости.

Укоряете, что я пристал к исконным врагам нашей веры и следую за ними. Это правда; но хотя они и враги, однако же имею между ними свободную жизнь и почет, подобающий моему роду.

Вы говорите, что я боюсь и врагов, и ближних, и самой тени своей. Но разве не знаете, что все боязливые осторожностью охраняют себя. Радение об отчизне уподобило мое сердце отломку кремнистой скалы, и что может обратить меня, как не отеческий и ласковый прием со стороны вашей, – доброго христианина и правдивой особы.

Вот правда, которую я изъяснил вашему высокопревосходительству, и судите по совести вашей, если не все то истинно. Думаю, что правдивое суждение совести вашей более смягчит вас в отношении ко мне.

Обносить племянника моего Левана неприлично вам, именитой особе, и я об этом умалчиваю; он же находится в объятиях Авраама, ибо положил голову свою за отечество.

Ваше высокопревосходительство, пройдем все подобное молчанием и начнем о делах настоящих; я доложу вам правду, которая за сим и следует.

Приглашаете меня вы, избранная и правдивая особа, умиленная христиански-отеческим милосердием, а не указываете источников, откуда буду иметь содержание и какой прием будет находящимся со мною; назначьте жалуемое мне место, содержание, и тогда мысль моя успокоится.

Доверяю себя вам по христианству и отечеству и прошу воззреть на меня, как благопопечительный и православный христианин; объявите мне, ваше высокопревосходительство, все, дабы я мог прибегнуть к отеческим объятиям вашим и пребывать навсегда верным его императорскому величеству, до окончательного пролития крови моей; тогда вы уведаете и мою службу, верность и мощь».

Итак, по содержанию приведенного письма можно было предполагать, что царевич готов и желает покориться русскому правительству, но на деле оказывалось не так, и Александр одновременно преследовал две цели. За несколько дней до ответа Ртищеву царевич писал эриванскому хану, что русские просят о примирении, но он и грузины того не желают; что в Кахетии такое возмущение, что русские, даже партиями в 200 человек, не решаются переходить из одного селения в другое; что силы его растут и в самом непродолжительном времени он будет иметь от 80 000 до 100 000 человек войска. «Но ведь изволите знать, – прибавлял скромно Александр[104], – что всем им надо давать, если не каждому из войска, то хоть старшинам и беладам (вожакам). Теперь о чем вас умолять и что представить? Тамошнее дело зависит от вас; поднесите прилежное прошение шах-заде (Аббас-Мирзе), чтобы пожаловал нам поболее денег и парчи. Пятью и десятью тысячами ничего не сделается, – вы это лучше знаете. Доколе в нас есть душа, мы будем проливать кровь за верность иранскому государю и шах-заде».

Он написал несколько писем Мирза-Безюргу и своему единомышленнику Худад-беку и просил их упросить Аббас-Мирзу оказать ему помощь. Царевич уверял, что, поселившись у хевсур, он господствует над Хеви[105] и Ларсом и держит в своих руках всю Военно-Грузинскую дорогу; что вследствие этого русские только уезжают, а приезжих никого нет. Александр уверял, что в Кахетии еще полное восстание, и просил помощи деньгами и войсками. «Постарайся, – писал он Худад-беку, – двинуть сюда войско пораньше; теперь не время обманывать, пора действовать. Съеживанием ничего не поделаем, они (персияне) и сами это знают; чем скорее шах-заде изволит сюда отправиться, тем лучше. Эх, деньги, деньги! Будь они еще в январе, мы нанесли бы им (русским) всеобщее избиение. Они (персияне) жалеют и деньги, и войско, а даром кто им уступит землю?»

Чтобы вернее получить просимое, царевич уверял Мирза-Безюрга, что русское правительство желает примириться с ним, обещает предоставить ему в управление часть Кахетии, 20 000 рублей ежегодного жалованья, а князьям, с ним находящимся, каждому даст по одной деревне и по 600 рублей ежегодного жалованья. По словам Александра, как ни выгодны эти предложения, но он не согласится никогда изменить персидскому правительству. «Бог свидетель, – писал он Мирза-Безюргу[106], – что, пока во мне есть душа, я не отступлюсь от хлеба-соли иранского государя и шах-заде и от верности им, будучи готов проливать кровь из усердия к ним. Но все мои старания, служба и верность ничего не значат, если вы не подкрепите меня либо войском, либо деньгами».

Ни того ни другого он не мог получить, потому что Аббас-Мирза думал теперь не о помощи царевичу и не о вторжении в Грузию, а о собственном спасении после поражений, нанесенных ему генерал-майором Котляревским.

Глава 4

Характеристика Котляревского и его влияние на положение наше в Карабаге. Приготовления персиян к вторжению в наши пределы. Наступательные действия Котляревского. Бой при Асландузе. Штурм Ленкорани

— Вы лучше меня знаете местные обстоятельства и страну, – говорил Ртищев Котляревскому, оставляя Карабаг и уезжая в Грузию. – Делайте все, что благоразумие ваше велит вам. Одного прошу не делать и запрещаю, зная вашу отвагу и примерное мужество: вы, может быть, не потерпите, смотря на персиян, собирающихся у Аракса, и вздумаете переправиться в виду целой их армии, а чрез неудачу, от чего Боже сохрани, и край погибнет.

Произнося эти слова, главнокомандующий как бы предугадывал мысли молодого генерала, который, несмотря на запрещение, привел их в исполнение в самое ближайшее время после отъезда Ртищева. Котляревский не мог сносить медленности и нерешительности; его характер, вполне энергичный, требовал действий к славе и величию России. Осторожность и снисходительность главнокомандующего выводили Котляревского из терпения, и чем труднее были обстоятельства, тем энергичнее и тверже были все его поступки.

Вот ближайший пример тому. Мехти-Кули-хан Карабагский, зная о возмущении, вспыхнувшем в Грузии, о приготовлениях персиян к вторжению в наши пределы и о затруднительности нашего положения в крае, стал оказывать нам явное нерасположение, преследовал беков, приверженных к русскому правительству, и не выехал, как было принято, провожать главнокомандующего до границ своих владений. Котляревский не снес такого пренебрежения. В сопровождении только одного казака, с нагайкою в руке, он проскакал через г. Шушу прямо к ханскому двору. Окруженный своею челядью, Мехти-Кули-хан сидел пред бассейном и курил кальян.

– Я тебя повешу! – кричал Котляревский, не слезая с лошади.

Несмотря на то что хан был окружен вооруженною толпою, готовою броситься по одному мановению своего повелителя и истерзать человека, хан струсил.

– Чем заслужил я такой гнев? – спросил он Котляревского с замешательством.

– Как чем? Разве ты ни во что не ставишь русского сердаря (начальника), что не удостоил даже приехать, чтобы проститься, тогда, когда тебе следовало явиться к нему и провожать его при отъезде! Разве ты не начал придираться к бекам, нам преданным?

Мехти извинялся и оправдывался; он тотчас же снарядил вьюки с разными сластями, догнал Ртищева на переправе через р. Тертер и почтительно простился с ним.

Поступок Котляревского, помимо поддержания значения главнокомандующего в крае, имел большое влияние на жителей Карабага, всегда верных тому, кто сильнее. «Со всей достоверностью полагать можно, – говорит биограф[107], – что таким решительным поступком Котляревский, хорошо знавший азиатский характер, остановил готовое возмущение, которое могло быть пагубно в то время для русских, но которое вскоре после поражения персиян сделалось невозможным. Эту предварительную, так сказать, победу Котляревский одержал одним собственным своим лицом, благодаря спасительному страху, им внушенному, страху, столь сильному, что до сего времени пугают еще его именем карабагских детей».

Страх этот не был последствием жестокости характера, а твердости и строгого исполнения распоряжений русской власти, столь необходимых в то время, когда Котляревский один с небольшим отрядом стоял против огромных полчищ Аббас-Мирзы.

Последний, как только узнал, что царевич Александр благополучно пробрался в Грузию и что там вспыхнуло восстание, тотчас же стал готовиться к открытию военных действий и намерен был на этот раз привести в исполнение составленный им весьма обширный план операций. Сосредоточивая свои войска против отряда Котляревского и подойдя 8 октября к Асландузу, Аббас-Мирза намерен был для лучшего успеха наступать одновременно по разным направлениям. С этою целью он поручил эриванскому хану беспокоить наши отряды, расположенные в Памбаках и Шурагели, и, чтобы они не могли подать помощи Котляревскому, произвести нападение на Бекант. С другой стороны, «признавая совершенно достаточным оставить в Талышах, для действия против незначительного нашего отряда, тысячу человек пехоты и две тысячи кавалерии, Аббас-Мирза отозвал часть войск, там бывших, и, отправив два батальона для занятия Сальян, из остальных составил летучий отряд под начальством Пир-Кули-хана. Переправившись через р. Куру, Пир-Кули-хан должен был с 3000 конницы вторгнуться в Шекинское ханство, восстановить Селима в ханском достоинстве, поднять тамошнее население и следовать на соединение с царевичем Александром. В то же время главные силы, переправившись через р. Араке, должны были атаковать отряд Котляревского и в случае успеха следовать к Елисаветполю, возбудить против России шамхорских, шамшадыльских, казахских и борчалинских татар и направить их на окончательное истребление русских в Закавказье»[108].

Таков был в общих чертах план действий, для исполнения которого Аббас-Мирза, И октября, подошел к р. Араксу и приступил к переправе. Одна партия персиян, прежде других переправившаяся через реку, покушалась отбить табун казачьих лошадей, но была прогнана. Получив об этом донесение, Котляревский тотчас же написал Аббас-Мирзе весьма резкое письмо. «Вы происходите, – писал он[109], – от знаменитой фамилии персидских шахов, имеете между родными стольких царей и даже считаете себя из родни небесным духам: возможно ли, что при такой знаменитости происхождения, зная всю малочисленность русского отряда, вы решаетесь тайно воровать у него лошадей? После этого вам неприлично называться потомком знаменитого рода». Письмо оканчивалось просьбою запретить подобные набеги. Как бы в ответ на это Аббас-Мирза остановил переправу и, расположившись выше Асландуза, приступил к постройке укрепления.

Поступок этот и отправление к Шехинскому ханству Пир-Кули-хана, всегда командовавшего авангардом главных сил, навели Котляревского на мысль, что он не будет атакован; что Аббас-Мирза переменил план действий и намерен, оставив в Асландузском укреплении четыре или пять тысяч человек, для угрозы Карабагу, с остальными войсками следовать за Пир-Кули-ханом, пройти через Шекинское владение, вступить в Грузию со стороны Кахетии и, соединившись с царевичем Александром, направиться к Тифлису.

Подобное движение, в случае успеха, могло вызвать всеобщее восстание татар и горцев и поставить наши войска за Кавказом почти в безвыходное положение.

Понимая всю важность предпринимаемого Аббас-Мирзою движения и зная, что Ртищев не имеет достаточно войск, чтобы «противостать сильной громаде врагов внешних и внутренних и удержать за собой большой и неукрепленный город»[110], Котляревский счел необходимым облегчить положение главнокомандующего и своим подвигом сохранить наше владычество за Кавказом. Он решился переправиться через р. Араке, атаковать Аббас-Мирзу и нанести ему такое поражение, чтобы слух о нем разнесся по горам и достиг до властителя Персии.

– Бей змея по голове, – говорил часто Суворов. – Удачный удар в голову наносит смерть и прочим частям тела, даже не касаясь их.

Следуя словам великого учителя, Котляревский прибавлял к этому и свой собственный опыт.

– Я знал и знаю, – говорил он, – что идущему вперед одна пуля в грудь или в лоб, а бегущему назад – десять в спину. Это знали все служившие со мною, и никто никогда тыла не показывал. Во всю мою службу отечеству я видел бегущих одних неприятелей.

Сознавая, что в данном случае предприятие это было сопряжено с крайнею трудностью, но «польза и честь оружия российского и положение дел, – доносил он, – того требуют: ибо цель Аббас-Мирзы состоит в том, чтобы разделить силы мои и потом с лучшею уверенностью ударить, а когда не успеет развлечь меня, то удерживать в бездействии, продолжать грабежи и смотреть, что сделают отряды им посланные. Если Бог поможет разбить Аббас-Мирзу, тогда все его замыслы рушатся одним ударом».

Действительно, Пир-Кули-хан с одним своим отрядом не мог иметь успеха, потому что должен был переправляться через р. Куру на лодках, доставая их у жителей; следовательно, при малейшей осторожности и бдительности Джафар-Кули-хана Шекинского, можно было легко не допустить персиян до переправы. Но если бы они и переправились, то, с поражением главных сил Аббас-Мирзы, Пир-Кули-хан был бы отрезан и мог считать себя погребенным. Те же два персидских батальона, которые были посланы к Сальянам, находились в совершенной зависимости от главных сил и вместе с отступлением Аббас-Мирзы принуждены были следовать к нему на соединение.

Таким образом, движением за р. Араке и успешными действиями против главных сил персиян Котляревский одним ударом уничтожал программу действий трех неприятельских отрядов. Предпринимая столь смелую экспедицию и имея в виду, что кочевые племена татар, остававшихся в Карабаге, находились преимущественно на р. Тертере, Котляревский просил генерал-майора барона Клодта фон Юргенсбурга перейти с отрядом к деревне Пиразы, лежавшей на р. Куре, близ впадения в нее р. Тертера, для прикрытия кочевых народов и защиты Шекинского ханства от вторжения Пир-Кули-хана[111].

Сделав эти распоряжения, Котляревский имел полное право написать, что «сколь ни отважным кажется предприятие мое, но польза, честь и слава отечества того требуют, и я надеюсь на помощь Бога, всегда поборающего российскому оружию, и на храбрость вверенного мне отряда, что, если останусь жив, неприятель будет разбит; если же меня убьют, ваше превосходительство найдете мои распоряжения такими, по коим и после смерти обвинять меня не можете. Содержавшийся под надзором карабагский житель Мурад-хан вызвался быть проводником и указать дорогу вброд через реку Араке. Положившись на него, Котляревский собрал свой отряд в Ах-Оглане и объявил ему о предстоящем походе.

– Братцы! – говорил он солдатам. – Нам должно идти за р. Араке и разбить персиян. Их на одного десять, но каждый из вас стоит десяти, и чем более врагов, тем славнее победа. Идем, братцы, и разобьем.

Солдаты с восторгом приняли предложение своего боевого командира.

С донесением о своем выступлении Котляревский отправил в Тифлис каптенармуса, приказав ему не очень торопиться. Он опасался, чтобы Ртищев, оскорбившись неисполнением его приказаний, не донес в Петербург. Действительно, главнокомандующий был поражен поступком Котляревского, но вслед за тем прискакал курьер с известием об одержанной победе.

Выступая в поход, Котляревский решил или разбить персиян наголову, или самому не возвращаться живым с поля сражения.

«Предприняв атаковать персиян за Араксом, – писал он старшему по себе штаб-офицеру, – я сделал распоряжения, о которых вам известно; в случае смерти моей, вы должны принять команду и исполнять по оным. Если б случилось, что первая атака была неудачна, то вы непременно должны атаковать другой раз и разбить, а без того не возвращаться и отнюдь не отступать. Когда неприятель будет разбит, то стараться перевесть на сию сторону кочующие близ Аракса народы, потом возвратиться. По исполнении сей экспедиции, вы должны донести о сем прямо главнокомандующему и представить диспозицию мою и приказ, отданный по отряду».

18 октября Котляревский выступил из Ах-Оглана, имея в отряде 1525 человек пехоты, 495 человек кавалерии и 6 орудий. Располагая атаковать персиян ночью, он должен был скрытно обойти все их караулы, перейти р. Араке в пятнадцати верстах выше лагеря Аббас-Мирзы и сделать в сутки с лишком 70 верст[112]. Отряд шел молча и говорить было строго запрещено. Переправив пехоту на казачьих лошадях, Котляревский встретил задержку при переправе артиллерии. Одно из орудий провалилось в яму вместе с лошадьми, и люди долгое время не могли их вытащить.

В отряде находилось:

– Что вы делаете? – спросил шепотом подъехавший Котляревский.

– Вытаскиваем орудие.

– Эх, братцы, – заметил он, – если будем драться хорошо, то и с пятью орудиями побьем персиян и тогда, вернувшись, вытащим это, а если не вернемся, то оно нам и совсем не нужно[113].

– И впрямь так, – отвечали солдаты, бросая орудие.

Тем не менее случай с орудием задержал несколько переправу, и только утром, на рассвете, наш отряд успел дойти до неприятельского лагеря[114], в котором находилось 30 000 человек, из которых было 14 000 регулярного войска. Не ожидая нападения, персияне не следили за движениями Котляревского. «В ночь, предшествовавшую нападению русских, – говорит персидский историк[115], – часовые лагеря до такой степени были охвачены рукою сети беспечности., что ни один из них не дал вовремя знать об угрожающей войскам опасности».

Так как Джафар-Кули-хан (бежавший) был послан на рекогносцировку к Карабагу, то двигавшиеся русские войска многие приняли за возвращавшийся отряд Джафара; другие же полагали, что возвращается в лагерь команда Садык-хана-Баджара. При таком недоумении персияне оставались покойными, и часть их находилась на учении, на котором присутствовал и Аббас-Мирза.

– Вот и хан едет ко мне, – заметил наследник персидского престола, обращаясь к бывшему при нем английскому офицеру.

– Это не хан, а Котляревский, – отвечал хладнокровно британец, посмотрев в зрительную трубу и передавая ее Аббас-Мирзе.

– Поросята сами лезут на нож, – сказал принц, желая скрыть свое смущение.

Отдав приказание фальконетной артиллерии открыть огонь, Аббас-Мирза поскакал к сарбазам и приказал им строиться, но было уже поздно; русские хозяйничали в персидском лагере…

Находившаяся вблизи гора, командовавшая над всем лагерем, была занята одною только персидскою кавалериею; пехоты на ней не было видно – ошибка, которою Котляревский воспользовался самым блестящим образом, избравши гору главным пунктом атаки.

Составив три каре, «с растянутыми фасами» для лучшего напора в штыки, и поставив по флангам каре егерей, а кавалерию между каре, Котляревский в 8 часов утра 19 октября атаковал Аббас-Мирзу. Он приказал стрелять как можно меньше и атаковать в штыки как можно быстрее. Солдаты в точности исполнили приказание начальника, и насколько быстра была атака, настолько же скоро было отступление персиян. Гора была занята нами прежде, чем Аббас-Мирза успел послать на нее свою пехоту. Приписывая успех русских плохому действию своей артиллерии, персидский принц, по словам его историка, «подобрав за пояс полы своего кафтана, собственноручно сделал несколько выстрелов из пушки и силою их губительного действия помрачил весь свете». Тем не менее русские остались на горе и громили персиян и их лагерь. Тогда Аббас-Мирза, чувствуя невыгоду своего положения, выступил со всеми войсками из лагеря с целью обойти гору и отрезать наш отряд от Аракса. Находя более полезным нанести решительный удар неприятелю, чем оставаться на горе в оборонительном положении, Котляревский оставил на горе все орудия и по одному фасу каре, а сам с остальными войсками спустился вниз и бросился в штыки. Удар этот был настолько гибелен для персиян, «что исламские воины, – говорит их историк, – после трехчасовой кровавой схватки, почли за лучшее отступить, для отдохновения, на другую позицию». Наши солдаты ворвались в вагенбург[116] и завладели как лагерем, так и всем имуществом, в нем находившимся. Объятые паническим страхом персияне бежали в беспорядке за р. Даравюрд, оставив нам в добычу обширный лагерь, 36 фальконетов, множество артиллерийских снарядов и патронов.

Переправившись через речку, Аббас-Мирза устроил свои полки и отошел к укреплению Асландузу, расположенному на высотах, на том самом месте, где р. Даравюрд впадает в Араке. Укрепление было обнесено полисадом и окружено двумя глубокими рвами.

В продолжение дня персияне присылали своих стрелков с конною артиллериею к речке вести перестрелку, которая по временам была весьма оживленною, но всякая попытка со стороны неприятеля к нападению на наш лагерь кончалась его поражением. Видя, что Котляревский не отступает за Араке, Аббас-Мирза был уверен, что этот «свирепо-грозный генерал», как называли его персияне, повторит атаку, и потому в ту же ночь отправил всюду приказание собраться к нему всем отдельным отрядам. Узнав об этом от бежавших из персидского лагеря наших пленных, Котляревский решился вторично атаковать его на следующее утро и не давать ему времени оправиться от понесенного поражения. Он знал, что вторая победа будет легче первой, потому что неприятель находился в расстроенном состоянии; что, по словам их соотечественника, исламские воины проникнуты были большим изумлением и расстройством «и что зрачки счастия их сарбазов находились под влиянием сна».

Призвав к себе одного из возвратившихся из плена унтер-офицеров, Котляревский расспрашивал его, как бы пройти так, чтобы не дать возможности персидской армии скрыться. Тот вызвался провести наш отряд с той стороны, где у неприятеля не было пушек.

– На пушки, братец, – отвечал Котляревский, – на пушки!

Перед рассветом 20 октября наш отряд, переправившись через р. Даравюрд выше персидского лагеря, двинулся на штурм укрепления с тыла. Семь рот грузинского гренадерского полка, двигаясь со стороны Персии, стали огибать укрепление с правой стороны, батальон егерей двинулся по направлению к Араксу для обхода того же укрепления с левой стороны, а небольшое резервное каре направлено было по течению р. Даравюрд, чтобы оказать помощь тому из наступающих отрядов, который прежде встретит в этом необходимость. Казачьи полки получили приказание занять выгодную позицию в тылу укрепления, чтобы удобнее было преследовать бегущего неприятеля.

Персияне, надеясь на неприступность своей позиции, были замечательно беспечны. Расположившись около пылающих костров, они не выставили нигде пикетов, как вдруг увидели перед собою грозные лица русских солдат и сверкающие штыки. «Смятение сделалось невыразимое. Снова грянуло громом ура! и началось кровопролитие; вопли ужаса, крики победителей, стоны умирающих, мольбы о пощаде потрясли воздух в страшную ночь, освещаемую догоравшими огнями. Получив приказание не щадить никого, кроме самого Аббас-Мирзы, русские солдаты страшно ожесточились и кололи без сопротивления. Тщетно сам Котляревский кричал: полно, полно! – он не мог остановить рассвирепевших гренадеров».

Менее чем в два часа времени укрепление было взято и четыре батальона персидской регулярной пехоты погибли при его защите. «Бог, «ура!» и штыки даровали победу», – доносил Котляревский, победу полную и блестящую, прибавим мы. Одиннадцать английских орудий, три знамени, в том числе одно самого Аббас-Мирзы, более 537 пленных сарбазов, в числе которых был один полковник и 16 офицеров, и, наконец, более 1200 человек убитых персиян ознаменовали победу. Сам принц только с 20 человеками своей свиты бежал с поля сражения постыднейшим образом. Персидский историк старается оправдать своих соотечественников и приписывает поражение персиян стечению неблагоприятных обстоятельств. «В самый разгар боя, – говорит он, – замечательный и удивительный случай превратности судьбы проявил себя в армии Ирана: когда принц, воодушевляя ратников, предался размышлениям о средствах к спасению, лошадь его внезапно споткнулась и оборвалась в глубокую яму, отчего его высочество изволил свое благородство перенести с седла на землю. Прислуга не могла заметить такого неприятного казуса и, не видя своего повелителя, исполнилась невыразимого смущения, вообразив, что его высочество, подобный Александру Македонскому и славный деяниями знаменитого государя Дара (Дария), погиб. Следствием всего этого было всеобщее расстройство: свита принца рассеялась в разные стороны, сарбазы же марагинского полка поспешили отретироваться с той горы, которая походила на средоточие невыразимого кровопролития, вниз, к ее подошве». За этим полком последовали другие, и персияне бежали без оглядки…

Наш урон убитыми и ранеными состоял из 127 человек[117]. К Котляревскому явилось 57 нижних чинов Троицкого полка, находившихся в плену[118].

Так одним ударом разрушены были обширные замыслы Аббас-Мирзы, со стыдом ушедшего в Тавриз. Аландуз, в котором несколько дней тому назад происходили мирные переговоры, взят нами штурмом, и укрепления его разрушены.

Оставшись два дня на поле сражения, Котляревский 23 октября возвратился в Карабаг и расположился по-прежнему в Ах-Оглане. Три дня спустя, 27 октября, Тифлис праздновал победу, и во всех церквах его было совершено благодарственное молебствие. За победу эту Ртищев был награжден орденом Св. Александра Невского; Котляревский, по ходатайству главнокомандующего, произведен в генерал-лейтенанты и награжден орденом Св. Георгия 3-й степени, а нижним чинам, принимавшим участие в экспедиции, пожаловано по рублю на человека[119].

В то время когда Котляревский за Араксом одерживал одну победу за другою, генерал-майор барон Клодт фон Юргенсбург спешил навстречу Пир-Кули-хану, переправившемуся уже через р. Куру и разорявшему Шекинское ханство. Барон Клодт двинулся в г. Нухе, с целью соединившись там с шекинскою конницею идти искать Пир-Кули-хана[120]. Последний, узнав о приближении русского отряда и не видя обещанной помощи со стороны Аббас-Мирзы, отступил с такою поспешностью, что в 18 часов сделал сто верст.

Как только генерал-майор Котляревский получил известие об отступлении Пир-Кули-хана, он тотчас же посадил на лошадей 200 человек егерей и, придав им 200 казаков с одним конным орудием, отправил под начальством майора Дьячкова к р. Куре, с целью отрезать отступление персиянам. Но Пир-Кули-хан, предвидя возможность подобного случая, направился в Ширванское ханство и, следуя ночью по камышам, переправился через реву Куру близ селения Нового Тилян-Кевюнлю. Переправа эта и отступление совершены столь быстро, что отряды генерал-майора Клодта и майора Дьячкова не могли нагнать персиян; их преследовали шекинская конница и елисунский султан Ахмед-хан, прибывший на помощь шекинскому хану. Пир-Кули-хан потерял почти весь свой багаж и оставил в руках шекинцев карадагского Аллах-Яр-султана, взятого в плен вместе с другими пятью персидскими офицерами[121].

Таким образом Ширван. Карабаг и Шекинское ханство были совершенно очищены от неприятеля, и Аббас-Мирза отдыхал от понесенных трудов в Мешкине[122]. Все принимало более спокойный вид, и 811 семейств, увлеченных Аббас-Мирзою из Карабага, были, по собственному их желанию, возвращены обратно[123]. Котляревский на короткое время отправился в Тифлис и предлагал Ртищеву, для принуждения персиян к скорейшему заключению мира, сосредоточить довольно значительный отряд в Карабаге и открыть наступательные действия внутрь Персии. Главнокомандующий не решался дать прямо согласие и обещал подумать. Веря в счастливую звезду Котляревского и его блестящие военные дарования, Ртищев готов уже был принять его проект, но происшествия в Талышах совершенно изменили решение главнокомандующего.

«Обращаясь к известному вам предположению, – писал Ртищев к генералу Котляревскому[124], – я сколь ни охотно желал бы немедленно привести оное в действие без упущения времени, потому что мнение ваше признаю основательным и полезным для Карабага, но в то самое время, как я готов был отправить к вам курьера, прибыл ко мне из Талышей лейтенант Кригер с донесением от капитана 1-го ранга Веселаго, что талышинское владение до сих пор занято 700 неприятельских войск, что самый гор. Ленкорань находится в их руках и что, по перехваченным письмам от неприятеля, которые доставлены ко мне оригиналом, а также по показанию пленных, посылается еще новый сикурс неприятелю, который вскоре туда прибудет. Итак, в сих обстоятельствах, следуя здравому суждению, я признал полезнейшим прежде излечить собственную рану, дабы, будучи в полных силах, тем с большею уверенностью можно было напасть на неприятеля.

Талышинское ханство, как вам известно, более двадцати лет состоит в покровительстве Российской империи. Государь император по милосердию своему изволит принимать участие в владельце сей земли, особливо по последствиям войны с Персиею; войска наши там находятся, дерутся каждый день, имеют потерю и не сильны столько, чтобы могли очистить Талыш от неприятеля. Между тем я за владение сие, как покровительствуемое и защищаемое Россиею, должен отдать отчет, точно такой, как бы за самую Грузию, обязан и по достоинству империи, и по человеколюбию освободить талышинского хана от предстоящего ему видимо бедствия и не менее того обратить все мое внимание на самые войска наши, находящиеся в Талышах, которые с прибытием из Персии нового сикурса могут сами подвергнуться опасности, или по позднему уже времени за невозможностью флотилии держаться долго у талышинских берегов оставить сие владение на жертву персиянам, затмить славу российского оружия и потерять у многих владельцев силу нашего влияния. Следовательно, гораздо более может быть для вашего превосходительства чести и славы, если вы, спасши уже Карабаг, спасете и Талыш, истребите или рассеете 7000 персидских войск, занимающих сие владение, восстановите хана в прежней его власти и достоинстве и потом уже обратитесь на новый вред для Персии»[125].

Отряд наших войск, находившихся в Талышах, все еще был окружен неприятелем и переносил все невзгоды осады. По просьбе Веселаго генерал-майор Хатунцев отправил к нему из Дагестана две роты Троицкого полка с двумя орудиями и одну роту в Сальяны, для занятия этого пункта. С прибытием этих рот Веселаго мог перейти в наступление и произвести несколько вылазок. Так, 7 ноября штабс-капитан Мазуренко со 100 человеками Троицкого полка и Мустафа-хан Ширванский с 800 человеками своей конницы совершенно истребили неприятельский отряд, прикрывавший вход в реку, и захватили много лошадей, пшена и фуража. Через день, 9 ноября, капитан Яковлев с отрядом в 260 человек пехоты выбил персиян из позиций, занятых им на пути к Ленкорани, и принудил их запереться в крепости, находившейся в конце города и считавшейся неприступною.

«Видя трусость неприятеля или потерю присутствия духа», капитан Веселаго отправил хана с небольшим числом ему подвластных и со 150 человеками пехоты к Аркеванской крепости для подчинения власти хана нескольких деревень, от него отложившихся. Движение это было весьма успешно, и Мир-Мустафа в короткое время усмирил бунтовщиков, подчинил своей власти всю западную часть Талышинского ханства и, запасшись продовольствием, в котором нуждались войска, возвратился к отряду. Дороги были очищены от неприятеля, но выбить его из г. Ленкорани, по малочисленности нашего отряда, не было возможности. В распоряжении Веселаго, за болезнями и убылью, оставалось 380 человек, которых он разделил на две части: одна часть наблюдала за неприятелем, находившемся в Ленкорани, а другая препятствовала ему ворваться в Гямушаван[126]. Но как персияне не могли быть выгнаны из Талышинского ханства этими отрядами, то Веселаго и просил главнокомандующего о присылке новых подкреплений и получил в ответ, что изгнание персиян из Талышей поручено генерал-майору Котляревскому. Последний давно уже торопился прийти на помощь осажденным, но вывод гарнизона из Мигри задерживал его. Сильное по природе селение Мигри было весьма важно для нас как передовой пункт обороны, но убийственный климат и огромные затруднения в доставке продовольствия заставляли Котляревского несколько раз просить главнокомандующего о выводе оттуда гарнизона и особенно настаивать на том с наступлением осени. С началом снега прекращалось всякое сообщение, и мигринский гарнизон должен был оставаться без продовольствия. Имея в виду, что в течение десяти месяцев батальон лишился 368 человек умершими от болезней[127] и что с наступлением зимы он должен был умереть голодною смертью, Котляревский решился еще раз напомнить главнокомандующему о необходимости оставить это место.

«Сделайте милость, – писал он[128], – бросьте сие местечко и выведите батальон; верьте, что нет уже более никаких способов удерживать оное, и ежели батальон пропадет, то я ни перед Богом, ни перед Государем и ни перед судом виноват не буду, ибо все то, что можно, уже сделано».

Ртищев на этот раз согласился оставить Мигри и приказал вывести оттуда гарнизон[129]. Чтобы исполнить это приказание, Котляревский должен был послать из своего отряда 350 человек в Мигри, чтобы вывести оттуда уцелевших, но больных 160 человек, не имевших возможности двинуться без посторонней помощи[130].

Как только остатки батальона присоединились к отряду, Котляревский тотчас же, 17 декабря, выступил из Ах-Оглана, имея в отряде 1500 человек пехоты, 470 казаков и 6 орудий[131].

Сознавая всю трудность предстоящей экспедиции в зимнее время, он писал правителю канцелярии главнокомандующего Могилевскому: «Итак, дождавшись егерей, наконец, выступаю. Пожелайте мне счастья. Экспедиция сия меня крайне тревожит. Время сделало ее затруднительною слишком. Теперь уже не диверсия, а освобождение Талышей. Диверсия тогда могла быть, когда только еще пошли персияне в Талыши, а теперь они уже давно занимают и крепости, и укрепления. Прошу Бога о помощи и могу назваться слишком счастливым, если Бог даст окончить счастливо».

18 декабря Котляревский переправился через Араке, 19-го прошел 80 верст по Муганской степи без воды и дороги, 20-го числа захватил часть шахсеванских семейств, а у тех, которые бежали, отбил скот и 21-го числа вступил в Талышинское ханство. Путь был трудный; солдаты то переходили по грудь топи и болота, то переносили ужасную вьюгу и снег. Борясь со всеми суровостями природы, они преодолевали «трудности, самое воображение превышающие, и доказали в полной мере врагам нашим, что для войск его императорского Величества, ничем не одолимых, нет ничего непреоборимого»[132].

При самом вступлении в Талышинское ханство Котляревский встретил карабагских жителей, увлеченных Аббас-Мирзою при нападении его на Карабаг. Прикрывавший их Абусалим с 500 человеками конницы бежал в Аркеван. Следуя далее, отряд сошелся с авангардом Пир-Кули-хана, посланного на усиление талышинских войск, но, не вступая с нами в дело, персияне отступили.

22 декабря Котляревский оставил на реке Караязь, для прикрытия отбитых карабагских и шахсеванских семейств, 200 человек пехоты, 170 казаков и одно орудие, а сам двинулся к Аркевану. С приближением его персияне, по выражению своего историка, «лишившись ног твердости», оставили без боя укрепление, два орудия и все снаряды. Укрепление Аркеванское было устроено англичанами вместо бывшей тут старой крепости, окружено рвом и имело нечто в роде цитадели; гарнизон его состоял из 1500 персиян и 400 русских дезертиров. Котляревский отправил для преследования их полковника Ушакова с 400 человеками пехоты, 200 казаками, которые отбили 52 человека русских дезертиров и 600 лошадей. Оставив 100 человек пехоты с орудием в Аркеване[133], отправив 200 человек пехоты и всю конницу к р. Караязь[134] и поручив общее командование ими 17-го егерского полка майору Дьячкову, Котляревский обратился к талышинцам с следующим воззванием[135].

«Народ талышинский! – писал он. – Войска великого и всемогущего в свете императора российского пришли освободить вас от рук персиян. Останьтесь спокойны в домах ваших и будьте уверены, что имущество ваше неприкосновенно. Русские не персияне и не разбойники, они не будут вас грабить. Я требую от вас только, чтобы всякий могущий носить ружье обратил оное противу притеснителей, кои будут вскоре наказаны войсками всемилостивейшего Государя моего. Требую, чтоб вы добивали остатки сих извергов и пресекали им пути к побегу, когда настигнет их победоносное оружие. Обещаю вместе с сим прощение тем из вас, которые обманом и обольщениями персидскими вовлечены, предаться им добровольно. Таковые должны явиться ко мне, или к законному своему хану, не опасаясь никакого наказания, ибо слово русское не есть слово персидское. Русский не знает коварств и не имеет нужды в обманах».

Воззвание это оказало свое действие; народ талышинский взялся за оружие и, как доносил Котляревский, «бьет в городах и лесах бегущих персиян. Все, слава Богу, идет хорошо, только труды солдат велики, но они подкрепляются порциею отбитого скота, коего весьма избыточно»[136].

Поддерживая такое настроение населения, Котляревский двинулся в Ленкорани, где находилось более 4 тысяч персиян, под начальством Садык-хана. В день Рождества Христова, 25 декабря, отряд подошел к Гямушавану, где соединился с отрядом капитана 1-го ранга Веселаго и 26 декабря остановился перед Ленкоранью. В ту же ночь Котляревский обложил крепость, устроил батареи и наутро открыл канонаду.

Аббас-Мирза писал Садык-хану, что если бы целые горы войск восстали противу него, то и тогда он не должен колебаться, но защищать до последней капли крови сей ключ к сердцу Персии»[137].

На следующий день Котляревский потребовал сдачи города.

«По воле главнокомандующего, – писал он Садык-хану[138], – пришел я освободить Талышинское владение от рук персиян и, следовательно, должен взять Ленкорань. Зная вас, сколько со стороны храброго, столько же и благоразумного предводителя, считаю нужным предуведомить, что сопротивление ваше будет напрасно. Какой бы вы отличный полководец ни были, но не лучше Аббас-Мирзы и войска у вас не больше, как тогда было; воины же великого и всемогущего в свете российского государя, находившиеся при разбитии Аббас-Мирзы и при взятии Асландуза, теперь здесь, и, сверх того, присоединены к ним бывшие до сего в Талышинском ханстве. Итак, когда сам Баба-хан не мог устоять противу победоносного оружия, то уже, конечно, вы отравить удар несильны. Во избежание бесполезного пролития крови, я предлагаю вам согласиться сдать крепость. Подумайте, что вы, следуя благоразумию, сохраните безвинно проливаемую кровь человеческую, сохраните жизнь, достоинство и имущество ваше и всех подкомандующих, а напротив потеряете все, не внемля гласу здравого рассудка. Впрочем, мой долг вам сказать, а в воле вашей избрать; только после я буду прав перед Богом и человечеством. На сие ожидаю ответа через три часа и для того приказал на всех батареях остановиться действовать».

Садык-хан отвечал, что будет защищаться. Он писал, что, понимая обязанность щадить человечество и по возможности избегать кровопролития, в настоящем случае он должен защищаться, ибо имеет повеление не сдавать крепости ни в каком случае. «Напрасно вы думаете, генерал, – прибавлял он, – что несчастье, постигшее моего государя, должно служить мне примером. Один Бог располагает судьбою сражения и знает, кому пошлет свою помощь»[139].

Видя неуступчивость Садык-хана, Котляревский приказал свезти с корабля трехпудовую мортиру и открыть бомбардирование города, а спустя два дня, 29 декабря, он написал ко всем ханам, чиновникам и гарнизону, убеждая их пощадить себя, жен, детей, имущество и не защищаться[140].

«Прежде всего скажу, – писал им между прочим Котляревский[141], – что здесь находятся все войска, бывшие при разбитии Аббас-Мирзы и при взятии Асландуза, и к ним присоединились и находившиеся в Талышинском владении. Всякий из вас посудить может, что когда Аббас-Мирза и Асландуз не могли устоять противу победоносного оружия меньшего числа воинов, чем теперь здесь находится, то будет ли достаточно сил ваших отразить удар, какою бы храбростию каждый из вас преисполнен ни был? Вы подумайте, что всякий русский солдат не имеет ни жен, ни детей, ни родственников, ни богатства, – он с одною чистою душою вступил в службу законного государя, с тем чтобы положить жизнь свою для приобретения победы. Напротив, каждый из вас, имея жен, детей и родственников, жертвует всем сим и жизнью».

Котляревский просил их подумать о своем положении, вспомнить, что в Аркеване их войск уже нет, что персияне всюду разбиты, выгнаны из Талышинского ханства, и сам Аббас-Мирза, потерпев поражение, не может прийти к ним на помощь. Он просил не верить словам Садык-хана, желающего пролить напрасно кровь из одного желания прослыть храбрым, и пощадить свои семейства, жен и детей и быть уверенным, что русские не отступят, пока не овладеют Ленкоранью. «Начиная от меня и до последнего солдата, – говорил Котляревский, – или помрем все, или возьмем крепость».

Назначив три часа для окончательного решения и не получив ответа, Котляревский решился штурмовать крепость. Поводом к тому был недостаток снарядов для продолжения бомбардирования. Отступить же он признавал невозможным потому, что, кроме посрамления оружия, отступление было равносильно передаче Талышинского ханства в руки персиян. Сознавая неравенство в силах, Котляревский видел в штурме единственное средство к выходу из того затруднительного положения, в которое был поставлен.

«Истощив все средства, – писал он в приказе по войскам, блокировавшим Ленкорань[142], – принудить неприятеля к сдаче крепости, найдя его к тому непреклонным, не остается более никакого способа покорить крепость сию оружию российскому, как только силою штурма. Решаясь приступить к сему последнему средству, даю знать о том войскам и считаю нужным предварить всех офицеров и солдат, что отступления не будет. Нам должно взять крепость или всем умереть, – за тем мы сюда присланы. Я предлагал два раза неприятелю о сдаче крепости, но он упорствует, так докажем ему, храбрые солдаты, что штыку русского ничто противиться не может. Не такие крепости брали русские и не у таких неприятелей, как персияне; сии против тех ничего не значат.

Предписывается всем первое: послушание; второе: помнить, что чем скорее идешь на штурм и чем шибче лезешь на лестницы, тем менее урону и вернее взята крепость; опытные солдаты сие знают, а неопытные поверят; третье: не бросаться на добычу, под опасением смертной казни, пока совершенно не кончится штурм, ибо прежде конца дела на добыче солдат напрасно убивают. По окончании же штурма приказано будет грабить, и тогда все солдатское, кроме что пушки, знамена, ружья со штыками и магазины принадлежат Государю.

Диспозиция штурма будет дана особо, а теперь остается мне только сказать, что я уверен в храбрости опытных офицеров и солдат Грузинского гренадерского, 17-го егерского и Троицкого пехотного полков, а малоопытные Каспийского батальона, надеюсь, постараются показать себя в сем деле и заслужить лучшую репутацию, чем до сего между неприятелями и чужими народами имеют. Впрочем, ежели бы, сверх всякого ожидания, кто струсил, тот будет наказан как изменник; и здесь вне границ труса расстреляют или повесят, несмотря на чин».

Прочтя этот приказ, привычные к победам войска отряда Котляревского 31 декабря ринулись на штурм.

Оставив прикрытие батареям и разделив роту Грузинского полка на две половины для фальшивых атак по флангам, Котляревский составил из остальных войск три колонны. Первая из шести рот Грузинского гренадерского полка (около 600 чел.), под командою подполковника Ушакова; вторая из 297 человек Каспийского морского батальона и двух рот Троицкого полка, под командою майора Повалишина, и третья под командою майора Терешкевича из 350 человек Грузинского гренадерского и 17-го егерского полков[143].

Войскам приказано следовать с крайнею тишиною, не стрелять и стараться скорее взобраться на крепостные стены. «Барабанщики, – сказано в репозиции, – в колоннах отнюдь не бьют тревогу, пока не будут люди на стенах; и люди в колоннах не стреляют и не кричат «Ура!», пока не влезут на стену. Когда все батареи и стены будут заняты нами, то в средину крепости без приказания не ходить, но бить неприятеля только картечью из пушек и ружей. Не слушать отбоя – его не будет, пока неприятель совершенно истребится или сдастся; и если, прежде чем все батареи и все стены будут заняты, ударят отбой, то считать оный за обман, такой же, как неприятель сделал в Асландузе; сверх того, знать, что наши отбой будут бить три раза, который повторять всем барабанщикам – и тогда уже прекращается дело.

Так как уже сказано в приказе, что отступления не будет, то остается теперь сказать, что если, сверх чаяния, которой-либо колонны люди замнутся идти на лестницы, то всех будут бить картечью».

В 5 часов утра колонны, имея впереди стрелков, двинулись с назначенных им пунктов; под сильным огнем с крепости спустились они в ров и приставили лестницы. Три часа войска переносили и принимали на себя все ужасные средства, употребленные неприятелем для своей обороны. Персияне защищались отчаянно: пики, рогатки, подсветы, ручные гранаты были употреблены ими в дело. Многочисленный неприятель брал перевесь, подполковник Ушаков и многие офицеры были убиты, а силы неприятеля росли. Когда Котляревский получил донесение, что за смертью Ушакова колонна его остановилась во рву и не двигается, он сам явился впереди колонны и, ободряя солдат, получил три раны одну за другою, из коих одна была в щеку. Он упал без чувств на груду тел во рву, но в это время майор Грузинского гренадерского полка Абхазов успел, с одною ротою этой колонны, взобраться на стену и овладеть батареею. Орудия были тотчас же повернуты и открыли картечный огонь по бывшим в крепости. Тогда взобралась вторая колонна, а за нею третья. Солдаты в жаркой схватке карабкались на стены, хватались за дула неприятельских ружей, которые поражали их пулями в упор. Не выпуская из рук ружей, персияне сами втаскивали своих неприятелей на стену, «так что скоро все избегнувшие смерти очутились посредине укреплений»[144].

С очищением стен в самой крепости начался отчаянный рукопашный бой. «Мышцы рук, по словам персидского историка, от взмаха и опускания меча, а пальцы от взвода и спуска ружейного курка в продолжение шести часов были лишены всякой возможности насладиться отдохновением. Бой на стенах и в крепости и был до того кровопролитен, что от грома и молнии пушечных ружейных выстрелов даже сами облака разразились каплями кровавого дождя».

Крепость была взята, несмотря на то что защищалась Садык-ханом, одним из лучших и храбрейших персидских военачальников, что в ней было 4000 гарнизона, и в том числе два батальона регулярной пехоты. В самой крепости неприятель защищался отчаянно, и Садык-хан с другими десятью ханами славною смертью завершили защиту крепости. Урон наш был также весьма значителен; мы потеряли убитыми: 16 штаб– и обер-офицеров и 825 человек нижних чинов; ранеными: 25 штаб– и обер-офицеров и 584 нижних чинов[145]. Персияне потеряли одними убитыми 3737 человек; кроме того, многие бросались через стену в Ленкорань, но тонули, преследуемые и там пулями роты, посланной для фальшивой атаки, и под картечью двух орудий, поставленных на противоположном берегу, под прикрытием 80 человек пехоты. В крепости найдено два знамени, 8 орудий, много снарядов, серебряная булава Садык-хана и магазин с провиантом. «Я сам получил три раны, – доносил Котляревский Ртищеву, – и благодарю Бога, благословившего запечатлеть успех дела сего собственною моею кровью. Надеюсь, что сей же самый успех облегчит страдания мои. Впрочем, никакая потеря не может сравниться с важностью взятия крепости…

Пусть строгая тактика называет штурм сей дерзостью. В позднейшие времена передастся, что 1500 чел. русских штурмовали крепость, защищаемую 4000 персиян; передастся также и то, что девиз штурмового отряда был всем умереть или взять крепость, и потомство возвеселится рвению к славе своих предшественников»[146].

«Сим штурмом, – писал он позже[147], – достойно запечатлен 1812 год, и как при воспоминании сего незабвенного для России года всякий россиянин возвысится духом, так при имени Ленкорани персиянин вздрогнет и преклонит колено славе русской».

С падением Ленкорани персияне очистили Талышинское ханство, и власть Мир-Мустафа-хана была восстановлена. «Известие о взятии Ленкорани, – говорит персидский историк, – присоединясь к молве об Асландузском сражении, породило в делах Ирана некоторую слабость. Персидские военачальники спешили обратить свои лица к стороне Тавриза», т. е. попросту бежали. Аббас-Мирза, спешивший из Тавриза на защиту столь важного пункта и узнавший на пути о падении крепости, остановился в Мешкине. Он был крайне обескуражен; потеря его в два последние месяца превосходила ту, которую имели персияне почти с самого начала войны с Россиею; лучшие его регулярные войска или легли на поле брани, или были расстроены так, что долго не могли служить ему пособием. Принцу не оставалось ничего более, как возвратиться в Тавриз, – он так и сделал.

Оставив по-прежнему в Тальппах отряд капитана 1-го ранга Веселаго, Котляревский пошел обратно в Карабах и 29 января 1813 г. прибыл в Ах-Оглан[148]. За несколько дней перед тем, 26 января, колокольный звон в Тифлисе призывал русских воинов поблагодарить Бога за дарованную победу; благодарственное молебствие с пушечною пальбою было отслужено во всех церквах.

«Скорблю душевно, – писал Ртищев Котляревскому[149], – о полученных вами ранах, но в то же время утешаюсь сведениями, до меня дошедшими, что они неопасны. Я с усердием благодарю Бога за сохранение вам жизни, ибо по искреннейшему участью, мною в вас приемлемому, и по уверенности моей, засвидетельствованной перед самим всемилостивейшим государем императором, что отечество от военных достоинств вашего превосходительства может ожидать важной пользы для службы, никакие приобретенные в сем случае успехи с пожертвованием вашим не могли бы меня обрадовать и наполнили бы сердце мое всегдашнею горестью».

Награжденный орденом Св. Георгия 2-й степени[150] и получивший единовременно шесть тысяч рублей[151], Котляревский уже не мог более водить полки к победам. Он просился в отпуск за границу, для лечения ран, и, не дождавшись разрешения, с согласия главнокомандующего уехал к Кавказским Минеральным Водам[152]. Закавказье навсегда лишилось блестящего своего деятеля, а полки любимого ими предводителя и начальника, мечтавшего теперь только о том, чтобы соотечественники справедливо оценили его заслуги родине.

«Я позволю себе одно желание, – писал Котляревский двадцать три года спустя, – чтобы соотечественники мои были ко мне и сподвижникам моим столько справедливы, сколько народы чуждые и самые враги побежденные. Подвиги во славу отечества должны оцениваться по достоинствам их, а не по частям света, в коих происходили. Кровь русская, пролитая в Азии, на берегах Аракса и Каспия, не менее драгоценна пролитой в Европе, на берегах рек Москвы и Сены. Пули галлов и персов причиняют одинаковые страдания. Не наша воля лишила нас счастия участвовать в священной войне и действовать на защиту отечества внутри оного: мы исполняли долг служить там, где Государю угодно, и, сражаясь в отдаленном краю, на земле Персидской, не посрамили земли Русской».

Глава 5

Деятельность царевича Александра по возбуждению горских народов против России. Его бедственное положение и его воззвания. Сношения царевича с главнокомандующим. Экспедиция в Хевсуретию под начальством генерала Симоновича. Переписка его с царевичем. Бегство царевича в Дагестан и неудачная попытка с толпою горцев прорваться в Грузию

Удаление персиян от границ Карабаха и бегство их из Талышинского ханства дали возможность главнокомандующему водворить окончательное спокойствие в Грузии и обеспечить ее от дальнейших интриг царевича Александра.

Поселившись у хевсур, Александр просил содействия кабардинцев, чеченцев, кумык, кистинцев и осетин. Последние отправились к нему для переговоров и нашли Александра в самом бедственном положении: он не только не мог, по обычаю, одарить прибывших, но не имел чем накормить их[153]. Крайняя нужда в первых потребностях жизни заставляла царевича предпринимать самые разнообразные меры для улучшения своего материального положения. Он то просил прощения у Ртищева, то молил о помощи Аббас-Мирзу; обещая быть покорным русскому императору и скоро приехать в Тифлис, для того чтобы потом отправиться на постоянное жительство в Москву или Малороссию[154], царевич в то же время отправил десять человек своей свиты в Персию с письмами к Аббас-Мирзе. Он писал, что намерен склонить горские народы к возмущению и, сделав с ними нападение на Ларе, Казбек и Дарьял, занять большую дорогу и отрезать русским сообщение с Кавказскою линиею.

Для приведения таких намерений в исполнение Александру необходимы были деньги, о присылке которых он и просил, уверяя, что имеет уже многих сообщников и надеется набрать несколько тысяч человек, с которыми раннею весною он вторгнется в Грузию. Посланные царевича были задержаны и доставлены в Тифлис. Главнокомандующий сообщил Александру копию с его собственных писем, как доказательство того, что намерения его известны.

«Содержание писем ваших к Баба-ханову сыну Аббас-Мирзе, – писал Ртищев царевичу Александру[155], – и разным чиновникам персидского правительства, кои, вместе с шпионами, от вас отправленными, достались в мои руки, показали мне свойство и настоящее расположение ваше. Они были писаны в одно время, как вы и у меня искали посредства, перед всесильным и великим моим Государем, о принятии вас в милосердное покровительство его величества, обещая верность свою сохранить до последней капли крови, которую тогда же вы клялись, в письмах своих к Аббас-Мирзе, пролить и за выгоды персидского правительства.

Итак, сии первые два случая остановили было меня вовсе иметь с вами дело; но, рассудив при том, что вы христианин, что происходите от крови христианских царей и что вы несчастно влачите жизнь свою, тогда как братья и сестры ваши наслаждаются благоденствием, под кровом милосерднейшего моего монарха, готового всегда и вашу светлость принять в отеческое свое лоно, предав забвению все прошедшие ваши деяния, я опять обратился к сердечному об вас соболезнованию. Так как вы в письме своем просите меня об удостоверении вас, какая будет ваша участь, когда явитесь ко мне, то дабы доказать вашей светлости мою благонамеренность и не оставить на совести своей упреки, что не до конца последовал я христианскому терпению в указании вам прямого пути к мирному пристанищу, после напастей, вами претерпенных, решился в последний раз писать к вам и уверить честным словом, что когда ваша светлость, следуя гласу благоразумия, рассудите предать себя в волю и милосердное покровительство Его Величества и прибудете ко мне в Тифлис, то здесь будете приняты с подобающею вам честью; жизнь и свобода ваша останутся в совершенной безопасности, содержание назначится вам самое приличное, и во мне вы найдете усерднейшего в пользу вашу ходатая пред государем императором. Чиновники же и служители, вас окружающие, равным образом все без изъятия будут прощены, дела их предадутся вечному забвению, и дарована будет полная свобода жить им, где они пожелают.

Вот вашей светлости мое искреннее уверение, коего вы желали. Теперь исполнил я против вас все то, что долг христианский, человечество и обязанности мои мне позволили. После же сего, не входя более ни в какие с вами договоры, кои неприличны ни званию моему, ни собственному теперь вашему положению, я буду ожидать, к чему поведет вас рассудок и воля ваша».

К этому письму приложена была записка, которой главнокомандующий уверял царевича, что, прибыв к нему, он найдет только благополучие и полное обеспечение.

«Если вы имеете расположение, – писал Ртищев Александру, – избрать местом своего пребывания Москву или Малороссию, как вы в письме князю Орбелиани упоминаете, то и в исполнении сего желания вашей светлости я даю вам верное слово. Положитесь на честное слово старика, поседевшего в службе Его Величества, и христианина, и приезжайте во мне в Тифлис. Тогда весь напрасный ваш страх и недоверчивость исчезнут; тогда, можно сказать, начнется новая для вас жизнь, после претерпленных вами бурь, и вы будете благословлять милосердое Провидение, обратившее вас к мирному пристанищу».

Царевич долго не отвечал и прекратил сношения, как только узнал, что вторично посланный им в Персию князь Иосиф Андроников был ласково принят Аббас-Мирзою и везет ему значительную сумму[156]. Победы, одержанные Котляревским, убедили персидского принца, что ему не под силу вступать в открытую борьбу с русскими войсками, но желание отомстить и усилить по возможности затруднительность нашего положения в Закавказье побуждали его прийти на помощь врагам России.

С этою целью он обещал Андроникову 200 000 рублей, отправил к джарским лезгинам бывшего текинского хана Селима со 120 000 рублей и приказал отпустить точно такую же сумму бывшему дербентскому Ших-Али-хану, с тем чтобы они подняли джарских лезгин и дагестанцев[157]. Еще далеко было то время, когда князь Андроников, пробираясь тайком и кружными путями, мог прибыть к царевичу, но Александр считал деньги полученными и основывал на них все свои поступки. Он разослал всюду своих посланных и приглашал к себе кабардинцев, осетин, лезгин и дагестанских горцев, обещая им хорошее содержание и награды. Царевич хвалился тем, что в горах, где он живет, все ему покорны; что все мусульмане считают за великое счастие вступить в борьбу с неверными, которые в настоящее время находятся в самом затруднительном положении. Александр просил горцев в «сие хорошее время выступить в поход под грешных россиян, так как Бог послал уже на них свой гнев и наказание через Бонапарта французского государя, живущего в западной стороне»[158]. Кабардинцам и чеченцам было сообщено, что Наполеон сжег Москву, взял Петербург и расположился на большой реке между этими двумя городами.

Русский царь, говорили чеченцам, бежал к стороне Казани и просит мира, но Наполеон соглашается только с тем, чтобы государь возвратил все завоеванные им владения и Грузию прежним их царям; чтобы Россия давала Бонапарту солдат и он был ее повелителем. Государь хотел было согласиться, но народы российские говорили, что он уже не будет тогда государь, и какой же это будет мир! Тогда последовал опять разрыв, и в исходе сего марта начнется война. Русский царь просил повременить ему до Пасхи, но Бонапарт не согласился и обещал увидеться с ним там, где он находится, и пусть дерется, если может.

Рассказ этот принимался горцами на веру, и они готовы были воспользоваться затруднительным положением России, чтобы отстоять свою независимость. Кабардинский князь Арслан-бей писал царевичу, что если персияне прибудут к нему на помощь и Александр успеет занять большую дорогу с Кавказской линии в Грузию, то все кабардинские беи явятся к нему на помощь. Чеченцы говорили то же, а дагестанцы обещали выставить 40 000 (?) войска[159].

Александр радовался такому ходу дел, но, зная превратности судьбы и частое неисполнение обещаний, даваемых горцами, не хотел прерывать сношений с Ртищевым, чтобы сохранить за собою выход в случае неудачи. Не располагая до времени покоряться русскому правительству и опасаясь движения войск в Хевсуретию в том случае, если оставит главнокомандующего без ответа, Александр решился обвинить Ртищева в неисполнении высочайших повелений. Царевич писал, что из перехваченных от курьеров бумаг он узнал, что император, «по несчетной милости своей к нам, пожаловал мне два полка солдат и столько же казаков, дабы я исполнял повеления великого Государя, владел и управлял Грузией; а вы все должны возвратиться в Россию, для других надобностей и для войны с Францией. Таковым милостям ко мне вы завидуете, затевая переписку в другом роде. Нам известны многие тайны внутренней России, о коих умалчиваем, чтобы доказать свою искренность. Вы же уподобляетесь горящим угольям, скрытым под золою; если кто бессознательно разграбит их, тот обожжет себе руки. Так же я поверю вашему чистосердечию, когда вы завидуете обильным милостям Государя ко мне? Не скрывайте истины, а объявите мне подлинное, дабы я мог прибегнуть к отеческим объятиям его величества. А потому прошу вас прислать ко мне верных и благонадежных людей, для удостоверения меня от лица вашего высокопревосходительства, чтоб сердце мое убедилось в правдивости вашего слова и я возвратился бы к вам с радостью»[160].

Ртищев, конечно, не посылал доверенных лиц и не отвечал на последнее письмо. Он знал, что царевич желает только выиграть время и, какие бы обещания ни были даны, он все-таки не явится в Тифлис. Напротив, главнокомандующему известно было, что Александр употребляет все усилия к тому, чтобы с наступлением весны вновь возбудить восстание в Кахетии, устранить которое возможно было только удалением царевича от пределов Грузии. Хевсуры, у которых поселился Александр, несмотря на неоднократные требования, не соглашались его выдать, а потому оставалось одно средство – употребить силу, и главнокомандующий решился предпринять экспедицию в Хевсуретию, несмотря на всю трудность действий в горах, еще покрытых зимним снегом.

Выставив наблюдательные отряды против лезгин и дагестанцев, для обеспечения Кахетии от вторжения этих племен, Ртищев направил в Хевсуретию войска одновременно с четырех разных сторон: первый отряд, под начальством генерал-майора Симоновича, выступив из селения Ахмет, должен был следовать через земли тушин; второй, под командою полковника Тихоновского – из селения Тионет через земли пшавов; третий – Гудомцкарским ущельем, под начальством генерал-майора Сталя 2-го, и четвертый – от Стефан-Цминды Тагаурским ущельем, под начальством полковника Казбека. Почти равносильные по составу колонны эти, направляя свое движение к укрепленному селению Шатили – главному средоточию хевсурского народа и местопребыванию царевича Александра, – должны были соединиться возле него, для нанесения решительного удара.

Зная по опыту, что хевсуры весьма часто получали помощь от соседних им пшавов, и желая не допустить такого соединения, главнокомандующий заарестовал до 40 000 голов скота, принадлежавшего пшавам, пасшегося в Грузии и составлявшего все их богатство. Причины, побудившие к такому поступку, Ртищев объявил в особом отправленном к ним воззвании.

«Народ пшавский! – писал главнокомандующий[161]. – Теперь я вижу, что в вас нет ни страха Божия, ни совести, ни чести! Сколько раз были вы прощаемы за изменнические ваши поступки и сколько раз опять делались клятвопреступниками и нарушителями верности к государю императору! Недавно еще старшины ваши были у меня, обязались честным словом за весь народ, чтобы с беглым царевичем Александром и другими неприятелями России не иметь никаких связей ни делом, ни помышлением; но едва только меч, висевший над преступными головами вашими для справедливого наказания за участие в прежних бунтах, был от вас удален, по неизреченному человеколюбию его величества, даровавшего вам прощение, и тучи, вам грозившие, несколько от вас отклонились, как вы опять, забыв Бога, забыв присягу свою и данное вами мне честное слово, обратились к прежним своим злодеяниям и мятежному духу, ибо я верно узнал, что вы не престаете иметь явных и тайных сношений с беглым царевичем Александром, принимаете шпионов, от него подсылаемых для развращения народа, снабжаете его своею разбойническою шайкою пропитанием, которого он не имел бы, и стараетесь оказывать ему всякую помощь ко вреду всего здешнего края и пользам службы Его Величества. Итак, следуя Божеским и человеческим законам, карающим всегда клятвопреступников, я не мог бы не навлечь на самого себя праведного гнева Божия и моего всемилостивейшего государя императора, если бы остановил правосудие и не наказал злодейства. Почему да будет ведомо всему пшавскому народу, что я на первый раз приказал заарестовать на плоскостях весь ваш скот, запретил возвращать каждому пшавцу суммы денег, какие бы в Грузии ни находились по коммерческим оборотам вашим или у кого-нибудь на сбережении, воспретил продавать вам соль и другие потребности и повелел закрыть для вас всякий вход в Грузию. Испытуя, однако же, последнее терпение мое противу вас, недостойных никакого помилования и сострадания, я и засим еще даю вам сроку две недели на раскаяние и на отвращение ожидающей вас конечной погибели. В сии две недели вы должны непременно переловить всех находящихся у вас людей беглого царевича Александра, и с пятью или шестью из почетнейших ваших старшин прислать их ко мне в Тифлис, с письменным при том обязательством, от лица всего народа, что вы отныне навсегда прекратите всякие сношения с беглым царевичем Александром и как с ним, так и со всеми его сообщниками будете поступать как с неприятелями России и спокойствию всего здешнего края. Если же сие не будет вами исполнено в определенный срок, то увидите ужасный гром и молнию, обрушившимися над вами, меч и пламя будут внесены в самые ваши жилища, я повелю войскам не оставить камня на камне, предать все огню и мечу и наказать вас по делам вашим, не имея ни малейшей пощады. Вот вам мое требование и последний совет! Теперь буду ожидать, к чему вы приступите, а я слово мое сдержу верно».

Последствия показали, что мера эта была весьма полезна, и пшавы, имея возможность действовать в тыл нашим войскам и запереть им выход из хевсурских ущелий, – не только сохранили совершенное спокойствие, но многие из них, находясь при отрядах, служили им лучшими проводниками.

Основывая успех главнейшим образом на быстроте действий и поручая генералу Симоновичу общее начальство над всеми отрядами по их соединении, Ртищев торопил его выступлением и просил действовать самым энергичным образом. Для поддержания сообщения с действующими войсками были выставлены: рота Кабардинского полка с одним орудием в Бахтрианах; две роты 15-го егерского полка с орудием между селениями Шильды и Сабуэ и 100 человек с орудием в Тионетах.

Вступив в землю хевсуров, Симонович должен был прежде всего потребовать выдачи царевича и в случае отказа разорить их жилища, башни, укрепления и стараться захватить в свои руки главного деканоза[162] и нескольких кадаг[163], «которые, быв обольщены от злонамеренных людей, только соблазняют легковерный и погруженный в язычество народ и руководствуют оным по своей воле»[164]. Прикрываясь вдохновением свыше и данным им даром пророчества, лица эти пользовались безусловным к себе повиновением хевсур и за деньги возбуждали их к поднятию оружия.

23 мая Симонович выступил из Ахмета, а полковник Тихоновский – из Тионет. С трудом переправившись через разлившуюся от дождей р. Ильто и вступив в Хевсуретию, Симонович узнал, что назначенный ему путь покрыт непроходимым снегом и что затем нет никакой дороги. Видя невозможность при таких условиях перевалить через снеговой хребет, он, по совету находившихся при его отряде тушин, решился переменить направление и пошел в обход через Черные горы, со стороны урочища Панки. Но новое направление, принятое отрядом, было также неудачно: глубина снега доходила до 5 аршин, и раскапывать его не было никакой возможности. Три дня отряд подвигался вперед с большими усилиями: орудия несли на себе, вьючные лошади обрывались в пропасти, а люди теряли зрение от ослепительного света солнечных лучей, отражавшихся на снегу. Кое-как Симонович добрался до Муку и отсюда пошел к селению Лебайс-Кари на соединение с полковником Тихоновским и генералом Сталем 2-м[165].

Последний выступил 23 мая, перевалил через снеговой хребет, отделявший гудомакарцев от хевсур, и двинулся к селению Барис-Ахо. Почти с самого начала движения отряд встретил в горах большое скопище хевсур, с ожесточением нападавших на наш отряд, с целью преградить войскам доступ к их селениям. Следуя все время под выстрелами неприятеля и выбивая его из засад, Сталь встретил особенно сильное сопротивление в узком ущелье при переправе через быструю реку Хевсурскую Арагву. Более трех сот человек хевсур, расположившихся на высотах, окружающих ущелье, встретили сильным огнем наш отряд при переправе его через реку 27 мая. Вытеснивши неприятеля из его крепких позиций, генерал-майор Сталь занял селение Гулы и, после дневки, двинулся к Хахматис-Тави, где 29 мая соединился с отрядом полковника Тихоновского. Отсюда оба отряда направились к Лебайсекари на соединение с генералом Симоновичем, которое состоялось 30 мая, после того как Симонович перевалил на северную сторону хребта у Митурис-Тави, против сел. Хахабо.

Видя невозможность сопротивляться, хевсуры покидали селения и, скрыв свои семейства и имущества в глубине гор, рассыпались в разные стороны[166]. О царевиче Александре ходили разные слухи: одни говорили, что он, собрав до тысячи человек вооруженных, укрепляется в Шатили, а другие – что намерен бежать в Дагестан. Не ожидая прибытия отряда полковника Казбека, задержанного сначала недоставлением в отряд продовольствия, а потом снеговыми завалами, Симонович решился двинуться к Шатили, отправив вперед посланного с письмом к царевичу.

«Светлейший царевич Александр Ираклиевич! – писал ему Симонович[167]. – Я уже вступил с победоносными российскими войсками в недра самого Кавказа и иду с оными освободить вас из заточения, в которое вы нечаянно сами себя заключили. Я, принимая сердечное участие в вашем бедственном положении, несчастных князей, которые чрез вас пострадали, и чрез вас же терпящего народа, предлагаю вашей светлости воспользоваться сим последним случаем, явиться с чистым раскаянием к российскому начальству на честное слово мое и гг. генерал-майора Сталя и шефа полковника Тихоновского, находящихся со мною в походе. Вы будете всемилостивейшим Государем нашим точно так приняты, как вас уверял г. главнокомандующий в Грузии, генерал-лейтенант Николай Федорович Ртищев. Вы явкою вашею осчастливите и означенных князей, как равно и тех, которые находятся при вас и в разных местах в бегах, кои все будут всемилостивейше прощены с возвращением каждому своего имения. Я даю вашей светлости к сей явке три дни срока, т. е. по 2-е число будущего июня месяца. Воля ваша явиться или нет, только в сем последнем случае подумайте, какой вы и ваши единомышленники принесете конец, а, впрочем, лично доложит вам явившийся ко мне на честное слово из бегов князь Иван Гургенидзе».

На письмо это не было ответа. Посланный был убит передовыми пикетами царевича, но письмо доставлено было по назначению и найдено впоследствии в квартире Александра.

Не получив ответа, Симонович оставил в Лебайскари всех раненых, слабых и тяжести под прикрытием 300 человек пехоты, сам 31-го числа с остальными войсками выступил к укрепленному сел. Шатили. Предуведомленный, что хевсуры вместе с кистинцами заняли весьма крепкое и утесистое Аргунское ущелье и оба хребта гор, покрытых глубоким и непроходимым снегом, Симонович 1 июня отправил на правые высоты отряд генерал-майора Сталя, на левые полковника Тихоновского, сам же двинулся в центре по ущелью. Войска, карабкаясь по скатам гор, завязали в снегу, натыкались неожиданно на стремнины и пропасти и среди таких затруднений должны были вытеснять неприятеля штыками.

«Одним только неустрашимым российским войскам, – доносил Ртищев, – преисполненным единодушного усердия к службе вашего императорского величества и к славе оружия, свойственно было пройти сие место и восторжествовать над всеми преградами, положенными самою природою».

Симонович не мог однако двигаться по ущелью. Большая вода в р. Аргуне заставила его принять влево, подняться на гору к селению Гуро и пробиваться сквозь толпы укрепившегося неприятеля. Сражение продолжалось целый день, хотя хевсуры и кистинцы, надеясь на свои панцири, силились удерживаться, но штыки и «ура!» опрокидывали их. Защищаясь почти целый день и потеряв до 600 человек одними убитыми, неприятель скрылся в ущельях, и селение Гуро было истреблено до основания. Отряд двинулся далее, но отвесные почти скалы затрудняли его движение. У урочища Георгицминда хевсуры, снова собравшись на высотах в значительном числе, с отчаянием защищали последний проход к Шатильской крепости, но были рассеяны и преследуемы с такою быстротою и настойчивостью, что бросили без защиты Шатили, которое 3 июня и было занято нашими войсками.

Царевич Александр 31 мая оставил селение Шатили и под предлогом сбора войск бежал в Аварию, в Осоколо. Для преследования его и вместе с тем для наказания кистинцев был отправлен полковник Тихоновский, который разбил неприятеля у Житхо и сжег 9 селений. Дождавшись его возвращения, генерал-майор Симонович уничтожил до основания Шатили, разрушил его башни и укрепления и пошел обратно к Лебайс-Кари. Отсюда он отправил по ущельям три отряда, которые, разорив до 20 хевсурских селений, соединились с отрядом Симоновича у пшавского селения Шуапко и вместе с ним возвратились 15 июня в Тионеты[168].

«Труды, понесенные войсками, были неимоверны, – доносил Ртищев[169], – но еще удивительнее непреоборимый дух мужества, каковой показали они в сем деле, победив не одних воинственных горских народов, но и другого, можно сказать, важнейшего неприятеля – дикую природу со всеми ее ужасами, полагавшую на каждом шагу чрезвычайные препоны движению и действиям храбрых войск.

По свидетельству служащих здесь в полках воинских чинов, бывших при незабвенном проходе российских войск через Альпийские горы, кои также находились в действиях и при сей экспедиции, превышают те препятствия и труды, кои встречены были на Альпах, ибо известен добродушный и тихий народ, там обитающий, равным образом и дороги большею частью обработанные с удобностью для прохода. Здесь же войска, побеждая зверских народов, обращающихся в одних разбоях и имеющих жилища свои в самых диких местах, должны были переходить хребты высочайших Кавказских гор и быстрые реки в самых пропастях, преодолевая через пять дней сряду чувствительную глазную боль, производимую отражением солнечных лучей от снега; сверх того, противоборствуя самой природе, переносить необычайные трудности, приобретая всякий шаг вперед одним неустрашимым мужеством и сражаясь то на каменистых скалах гор, то в глубоких безднах, несши при том на людях не только прочие тягости, но и самую артиллерию.

Невзирая на все сие, одним войскам вашего величества, после многих протекших веков, предоставлена была слава проникнуть в такие места Кавказа, куда ни греческие полководцы завоевателя Александра Македонского, покорявшего здешний край, ни римляне, владевшие многими в сих местах народами, и ниже который либо из знаменитых шахов персидских никогда не достигали. В первый еще раз с торжеством победы развевались знамена среди сих мест Кавказа и побеждены такие народы, кои никем не были побеждаемы».

Перебравшись из Аварии в Унцукуль, царевич Александр склонял на свою сторону койсубулинцев и просил их содействия к овладению Тифлисом и всею Грузиею, обещая каждому вооруженному по 50 рублей. Койсубулинцы выражали свою готовность явиться к царевичу в том случае, если он представит им доказательство, что грузины желают его иметь у себя и помогут в сдаче Тифлиса. Александр не затруднился предъявить им фальшивое письмо, написанное на огромном листе и испещренное множеством печатей[170]. Койсубулинцы и соседние с ними дагестанские общества поверили, и Александр, собрав такими средствами толпу до 200 человек, подошел с нею к Шильдам. Отсюда он отправил возмутительные письма к тушинам, кахетинцам и казахцам.

30 августа толпа вооруженных горцев спустилась с горе ближе к селению Шильды и остановилась недалеко от лагеря отряда полковника Тихоновского. Последний в ночь на 31 августа двинулся для разогнания собравшейся толпы. С рассветом неприятель, с удивлением увидевший перед собою русские войска, без выстрела рассыпался в разные стороны и скрылся в горах и лесах. Александр бежал сначала в Сабуэ, а затем поселился у дидойцев. В октябре он опять успел собрать до 6000 человек лезгин, с которыми и появился на высотах близ Сабуэ. Полковник Тихоновский 16 октября атаковал это скопище и заставил его бежать в свои селения. Царевич едва не попался в плен; лошадь его была ранена и осталась на поле сражения[171]. Поселившись у дидойцев, Александр находился в самом бедственном положении: горцы не выпускали его от себя, считая за ним много обещанных денег, и мулла взял его из сожаления к себе на прокормление[172]. Надеяться на помощь персиян и на получение оттуда денег он не мог, так как между Россиею и Персиею были открыты мирные переговоры, окончившиеся вслед за тем заключением Гюлистанского мира.

Глава 6

Желание персиян вступить в переговоры о мире. Участие в этом деле английского посла в Персии. Переписка его с Ртищевым. Вторжение персиян в Талыгии. Приготовления обеих сторон к открытию военных действий. Наступательный план Ртищева. Возобновление мирных переговоров. Заключение Гюлистанского мирного трактата

Победы Котляревского при Асландузе и Ленкорани, а главное, появление русских войск за р. Араксом произвело панику между населением и возбудило опасения Аббас-Мирзы. Сознавая, что с открытием наступательных действий со стороны России трудно будет собрать рассеянные полки и встретить неприятеля, персидский принц, через своих посланных, обратился к капитану 1-го ранга Веселаго с предложением прекратить военные действия. Не имея на то никакого разрешения, Веселаго вступил, однако же, в переговоры и пригласил к тому же Мир-Мустафа-хана Талышинского. Узнав об этом, Ртищев просил Котляревского внушить хану, что кроме главнокомандующего никто не имеет права входить с неприятелем в какие бы то ни было сношения. Веселаго же было замечено, что обязанность его драться с неприятелем, а не принимать мирных предложений и отвечать, что с этим следует обратиться в Тифлис к самому главнокомандующему.

Столь резкий ответ еще более озаботил Аббас-Мирзу, и он решился обратиться к самому Ртищеву, через армянского патриарха Ефрема. Главнокомандующий отвечал, что, зная миролюбивое расположение императора, он никогда не откажется от мирных переговоров с персидским правительством, но имеет весьма малую надежду на успех.

Действительно, заключение мира с персиянами было делом далеко не легким. «Неблагонамеренность, – писал Мориер к лорду Вальполю[173], – лукавство и вероломство персиян затрудняли его (заключение мира) до сих пор до невозможности, и если бы русские им не задали прошедшею зимою двух или трех уроков самых порядочных, то я никак и не поверил бы, чтобы мы могли склонить их к замирению. Люди, имеющие всю власть на границе, и в числе оных мнимый наследник Персии и один из министров шаха Мирза-Безюрг, находят в том большую выгоду, чтобы сие дело не состоялось, и они-то делали главное в том препятствие».

Предыдущие переговоры и сношения с Аббас-Мирзою показали, что главным противником заключения мира был Мирза-Безюрг, дядька и наставник принца, находившегося под полным его влиянием. Следовательно, начинать снова переговоры с Аббас-Мирзою было бы бесполезно, и главнокомандующий решился начать их не иначе, как с тегеранским кабинетом. Пользуясь союзом России с Англией и участием, которое принимал сир Гор Узелей в предшествовавших переговорах, Ртищев сообщил ему о желании персидского правительства, но выразил сомнение в успешном исполнении этого желания. Если для ведения мирных переговоров, говорил главнокомандующий, будут назначены со стороны Персии те же лица, которые наблюдают прежде всего свои личные выгоды, сопряженные с продолжением войны, чем помышляют о благе общественном; если на ведение переговоров будет иметь влияние тавризский министр (Мирза-Безюрг), который в течение шести лет ежегодно возобновлял переговоры и, своею хитростью достигал того, что они прерывались, то едва ли можно ожидать каких бы то ни было успехов.

«Намерения Российской империи к постановлению мира с Персиею самые искренние, – присовокуплял Ртищев[174], – основания, миру полагаемые, сколько умеренны, столько же и справедливы. Напротив того, неискренность особ, договаривающихся со стороны персидского правительства, и разные обороты, вредящие согласию, всегда затмевают справедливость и отдаляют благополучный мир. Если бы тегеранскому кабинету беспристрастно были представлены все те пользы, кои Персия приобрести может от союза со столь сильною империею, какова Россия, – вред, который она невозвратно понести может от продолжения войны с неравными силами, и истинное положение, в каковом ныне находятся дела обеих воюющих сторон, с присовокуплением также, сколь умеренна Российская империя при всех своих преимуществах, не требуя от Персии никаких пожертвований при постановлении мира, а только удерживая свою собственность, принадлежащую ей по праву войны, то, без сомнения, тегеранский кабинет, убежденный справедливостью дела, дал бы оному другое направление и с такою же искренностью приступил бы к заключению мира, с какою желает сего события мой всемилостивейший государь император».

Сир Гор Узелей отвечал, что он искренно и «всем сердцем» желает скорейшего заключения мира между Россиею и Персией; что он еще ранее писал об этом несколько писем главнокомандующему, но они были задержаны Мирза-Безюргом, старавшимся воспрепятствовать свободной корреспонденции между английским послом и русским главнокомандующим; что, наконец, ему удалось открыть тегеранскому кабинету происки тавризского министра и заставить Баба-хана понять те выгоды, которые он приобретает с заключением мира с Россией.

Будучи уверен, что настоящая причина, по которой Мирза-Безюрг не желал прекращать военных действий, было получение от английского правительства 200 000 туманов субсидии на военные издержки, сир Гор Узелей заявил Баба-хану, что если со стороны России будут предложены справедливые условия мира, то английское правительство, быть может, почтет себя вправе прекратить субсидию, которая, по смыслу трактата, отпускается, чтобы вредить неприятелям, а не союзникам Англии.

Заявление это произвело крутой поворот в политике тегеранского кабинета и вызвало желание Баба-хана принять непосредственное участие в мирных переговорах. Он решился устранить Мирза-Безюрга и дать полномочие находившемуся при нем английскому посланнику.

«Благодаря Бога, – писал сир Узелей[175], – я был довольно счастлив в том, что обратил взоры шаха на существенные его выгоды, открыл обманы и лукавства министров, его сына (Аббас-Мирзы), и ожидаю только вашего ответа, дабы обязать Баба-хана на отправление к стопам государя императора своего чрезвычайного посла с употребительными в таких случаях подарками».

Ртищев отклонил отправление чрезвычайного посольства в Петербург, находя меру эту совершенно бесполезною и клонящеюся только к одной напрасной потере времени. Если цель посольства заключалась в том, чтобы через него вступить в переговоры о мире, то в этом не представлялось необходимости, так как главнокомандующий был уполномочен на все случаи и, находясь на месте, мог гораздо скорее окончить переговоры; если же целью отправления посольства было принесение подарков, то они могли быть приняты только от дружественной державы, следовательно, после заключения мирных условий. Тогда, писал Ртищев[176], «чрезвычайные послы взаимно к каждому двору должны быть с обеих сторон отправлены с приличными на таковой случай приветствиями и изъявлением дружбы».

Соглашаясь с мнением главнокомандующего, сир Гор Узелей уведомлял, что переговоры о мире будут теперь ведены самим Баба-ханом и его первым министром Мирзою-Шефи, который вместе с тем отправляет в Тифлис своего чиновника Мамед-Алибека с письмом, заключающим в себе изъявление дружбы и расположение к доброму согласию. Ртищев просил снабдить посланного письменным удостоверением в том, что со стороны Персии во всех пограничных местах строго воспрещены неприязненные действия. Удостоверение это было необходимо ввиду того, что персидское правительство, переговариваясь о мире и желая склонить главнокомандующего на некоторые уступки, не останавливало своих обширных приготовлений и не воспрещало Аббас-Мирзе производить хищнические вторжения в наши границы.

В половине апреля персияне вторглись в Талыши, отогнали скот неподалеку от Аркеванской крепости и успели захватить в плен нескольких жителей. По просьбе Мир-Мустафа-хана из Ленкорани была выслана команда в 50 человек с одним орудием, не успевшая догнать неприятеля. Другая партия, переправившись, в мае, через Худаферинский мост, ворвалась в Карабаг для грабежей, но была прогнана командою, стоявшею в Хонзыряхе, и преследована до р. Боргушета. Баба-хан прибыл с войсками в урочище Уджан-Джеман в четырех агаджах за Тавризом. При нем, по сведениям, было 18 000 человек пехоты, 40 000 кавалерии и 20 орудий. Он намерен был, в случае неудачи переговоров, открыть военные действия под своим личным начальством и с этою целью строил укрепления в Талынях и приказал всех жителей Эриванской и Нахичеванской областей, живших вдали от укрепленных пунктов, переселить на летнее время за р. Араке, со всем имуществом и скотом.

С своей стороны Ртищев, желая прекратить вторжение персиян в наши границы и побудить их к скорейшему заключению мира, решился перенести военные действия в Персию и действовать наступательно. С этою целью предполагалось сухопутные войска двинуть к Тавризу и одновременно с этим отправить в Энзели сильную эскадру с десантом. В состав эскадры назначены: один корабль, один корвет, три брига, три люгера, два транспорта и четыре купеческих шкоута[177].

Для составления десанта формировался в Астрахани временный Ленкоранский батальон, в состав которого вошли 489 рекрутов, взятых по двум наборам с Астраханской, Кавказской, Казанской и Саратовской губерний, и рота Астраханского гарнизонного батальона. Присоединив к этому батальону 100 человек астраханских казаков, десант к июле был отправлен к талышинским берегам, где часть батальона велено оставить в Ленкорани, а взамен того посадить на суда из тамошнего гарнизона старых солдат и действовать по обстоятельствам против неприятеля. Для командования эскадрою и десантом назначен астраханский комендант генерал-лейтенант Ротгоф.

25 июля эскадра с десантом прибыла к талышинским берегам[178], но в употреблении ее не представилось надобности, так как мирные переговоры с Персиею приняли благоприятный исход.

Прибывший в Тифлис персидский чиновник Мамед-Али-бек доставил главнокомандующему письмо Мирзы-Шефи, в котором визирь писал об искреннем желании персидского правительства прекратить вражду с Россиею. Ртищев отвечал, что мысли его о мирных переговорах известны английскому посланнику[179], и в тот же день сообщил сиру Гору Узелею, что выбор места для переговоров предоставляет усмотрению тегеранского кабинета, но отказывается сам вести их, если они будут назначены в Тегеране. «Мне самому принять на себя сию обязанность, – писал главнокомандующий[180], – было бы несходственно ни с высочайшею волею, ни с моими обязанностями главнокомандующего войсками и всем здешним краем, коего я ни по какому случаю без особой высочайшей воли оставить не могу». Если же персидское правительство уполномочит для ведения переговоров Мирзу-Шефи и назначит место где-нибудь на границе, тогда ведение переговоров Ртищев принимал на себя.

Сознавая, что всякий день промедления сопряжен с чрезвычайными издержками на содержание войск, собранных в Уджан-Джемане, Баба-хан желал скорее выйти из этого положения и распустить свои войска. Он просил сира Гора Узелея поторопиться с заключением перемирия, и английский посланник предлагал Ртищеву заключить его на двенадцать месяцев. «Впрочем, – писал он[181], – если бы ваше превосходительство пожелали заключить перемирие на 15 или 16 месяцев вместо 12, то я надеюсь иметь столько влияния на шаха, что склонил бы его согласиться на ваши желания».

Ртищеву предоставлялся выбор иметь свидание по поводу заключения перемирия или самому лично в Памбаках с персидским полномочным ханом Эриванским, или послать от себя поверенного. В последнем случае и эриванский хан пошлет от себя брата или кого-либо другого. С заключением перемирия войска обеих сторон должны были быть распущены по квартирам, не ожидая окончательного заключения мирных условий.

«Относительно status quo ad presentem, – писал сир Гор Узелей, – то, в уважение трудностей, какие я должен был превозмочь, дабы согласить на сие персиян (так как последние поражения их делали согласие сие еще более затруднительным по их гордости), я надеюсь, что ваше превосходительство охотно уступите Персии какую-нибудь малую частицу владений, через что докажется великодушие великого государя императора, его благодетельность и великость души, и в то же время излечатся раны, кои персияне действительно чувствуют. Обстоятельство сие я прошу вас покорно принять не в виде требования со стороны Персии (ибо держава сия согласна на status quo ad presentem), но только как простую просьбу со стороны моей, как искреннего друга обеим сторонам».

Ртищев не соглашался ни на какую уступку и находил ее совершенно невозможною.

– Если в прошлом году, – говорил он, – когда Россия находилась в весьма затруднительном положении, в рассуждении вторжения французов, и даже в Грузии произведен был мятеж царевичем Александром, я отвергнул перемирие с Персиею единственно по поводу точно таких же требований со стороны персидского правительства, то тем более теперь я не могу и не вправе, без нарушения своих обязанностей, сделать какую-либо уступку из владений, состоящих под единственною властью его величества.

Вместе с тем Ртищев признавал неудобным заключать перемирие на столь продолжительный срок, так как император поручил ему одновременно с перемирием заключить и самый мирный трактат.

– Одно перемирие, – говорил главнокомандующий, – сколько бы продолжительно оно ни было, не может составить обеспечения для обеих воюющих сторон. Желание же персидского правительства заключить перемирие для того, чтобы постановить прелиминарные пункты, сообщенные ему мною еще в прошлом году, доказывает только намерение продлить время и может побудить императора заставить подписать мир силою оружия. Мир этот, конечно, не представит уже тех выгод персиянам, которые они могут приобрести теперь.

На этом основании Ртищев предлагал заключить перемирие не более как на 50 дней, которых было совершенно достаточно для постановления окончательного мира. Местом для переговоров он предлагал избрать Гюлистан, лежавший в вершинах р. Тертера, почти на границе между Эриванью и Нахичеванью.

Отказ Ртищева заключить перемирие на год и уступить что-либо из занятых нами провинций произвел между персиянами некоторое колебание, «и чуть было не остались тщетны все мои старания», – говорил сир Гор Узелей[182]. Он писал главнокомандующему, что персидское правительство и во главе его сам шах желают особым пунктом трактата выговорить себе законное право на уступку Персии некоторых владений из состоящих уже под властью России.

Ртищев не согласился. Тогда тегеранский кабинет предложил заключить краткий трактат о мире, с тем чтобы более подробный договор был заключен впоследствии в Петербурге. Баба-хан надеялся, что переговоры в русской столице будут для него выгоднее, и он, пользуясь великодушием императора, успеет склонить его на уступку некоторых областей. Главнокомандующий не согласился и на это предложение; он настаивал на заключении полного или окончательного трактата и грозил прекращением переговоров. Но чтобы отчасти удовлетворить желанию Баба-хана, генерал Ртищев обещал по заключении договора составить особый акт, по которому будет предоставлено Персии, по отправлении посла в Петербург, просить у императора «о всех надобностях и желаниях, какие имеет персидское правительство», но не как требование, подлежащее непременному удовлетворению, а единственно как просьба, исполнение которой зависит от усмотрения императора[183].

Видя такую неуступчивость со стороны России, зная о появлении уже флота с десантом у талышинских берегов и о готовности русских войск вступить в пределы Персии, Баба-хан принужден был согласиться с требованиями главнокомандующего и назначил своим уполномоченным Мирза-Абуль-Хасан-хана, бывшего перед тем чрезвычайным послом в Англии, а местом переговоров избрал Гюлистан, в Карабаге, при речке Зейве.

Отправив на встречу персидского уполномоченного майора Мандрыкина, исправлявшего должность дежурного генерала армии, главнокомандующий 10 сентября выехал из Тифлиса в Гюлистан. Остановившись в Елисаветполе, в ожидании известия о прибытии персидского уполномоченного к нашим границам, Ртищев получил донесение от майора Мандрыкина, что Мирза-Абуль-Хасан выехал из Тавриза 20 сентября и 23-го числа прибудет в Гюлистан. Главнокомандующий поторопился отъездом из Елисаветполя и 21-го числа был уже на месте. Он отправил в различные пункты своих адъютантов с небольшими отрядами казаков, чтобы приветствовать персидского уполномоченного, сопровождаемого четырьмя почетными чиновниками и 350 человеками конвоя.

27 сентября Мирза-Абуль-Хасан-хан прибыл в Гюлистан и остановился в приготовленном для него лагере, против лагеря наших войск. В тот же самый день он имел свидание с Ртищевым в особой палатке, назначенной собственно для переговоров и поставленной посредине между обоими лагерями.

После взаимных визитов и размена полномочий приступлено было к переговорам о перемирии, и 1 октября акт этот был подписан. Обе стороны обязались в течение 50 дней, т. е. до 21 ноября, не предпринимать никаких военных действий или хищничеств и немедленно приступить к переговорам о мире на основании status quo ad presentem. В случае же, если бы не последовало соглашения между уполномоченными и заключение мира не состоялось, то неприятельские действия не прежде могли быть открыты, как через 20 дней после прекращения переговоров, т. е. «через такое время, в которое уполномоченный со стороны персидского правительства может, с оказанием ему всех почестей, свободно и со всею безопасностью быть препровожден за границу». Предложивши затем Мирза-Абуль-Хасан-хану приступить безотлагательно к заключению мирных условий, Ртищев получил от него заявление, что из особого уважения к русскому главнокомандующему и ценя искреннее его расположение к персидскому правительству, он предоставляет ему самому, на основании status quo ad presentem, составить краткий трактат и предложить статьи оного на общее обсуждение.

Со своей стороны Мирза-Абуль-Хасан-хан просил уважить только одну просьбу, чтобы прежде всего согласиться в сепаратном акте, так как этим документом обеспечивалось «право персидскому правительству надеяться на удовлетворение в просьбах, кои будут по заключении мирного трактата представлены высочайшему российскому двору через полномочного персидского посланника».

– Следуя общим правилам, – отвечал на это Ртищев, – сепаратный пункт должен быть постановлен тогда, когда мы согласимся уже в главных основаниях мирного трактата и подпишем его.

– По наставлениям мне данным, – заметил Мирза-Абуль, – я обязан первоначально иметь переговор о сепаратном акте и, только удостоверясь в согласии вашем постановить оный сходно с желанием персидского правительства, приступить уже к переговорам о статьях самого мира.

Не находя ничего важного в такой просьбе и несогласного с видами нашего правительства, Ртищев не отвечал прямым отказом.

– Хотя с моей стороны, – говорил он, – как английский министр, так и персидское правительство предварены уже письменно, что я не прежде могу согласиться на постановление сепаратного пункта, как после подписания настоящего трактата, но, имея искреннее расположение стараться по мере моей возможности о сближении истинных польз обеих высоких держав и с удовольствием желая оказать особое уважение к личным достоинствам вашим, я охотно готов удовлетворить вашему желанию.

Тогда Мирза-Абуль-Хасан-хан представил Ртищеву записку, данную ему от тегеранского двора, какого содержания должен быть заключен сепаратный акт. Тегеранский двор желал включить в мирный трактат особый параграф, по которому полномочному персидскому послу, имеющему отправиться в Петербург по заключении мира, было бы предоставлено право просить императора о возвращении Персии некоторых владений, отходящих по трактату к составу России, с тем условием, чтобы просьба эта была уважена петербургским кабинетом.

Ртищев был удивлен такому домогательству тегеранского двора, и тем более что об этом были уже переговоры и персидское правительство согласилось отказаться от своих требований. Он заявил персидскому уполномоченному, что готов заключить сепаратный параграф, но на основаниях предложенного им содержания и с некоторыми переменами, наиболее соответствующими желаниям Персии.

При этом Ртищев старался изложить сепаратный параграф с возможною ясностью и настоять на том, чтобы из него были исключены все те выражения, которые могли бы присвоить персидскому правительству право ожидать непременного удовлетворения в своих просьбах, когда они будут представлены нашему правительству.

После продолжительных споров и весьма долгих убеждений Мирза-Абуль-Хасан-хан согласился наконец принять сепаратный акт, предложенный Ртищевым, но просил прежде окончательного утверждения отправить его в Тегеран с нарочным курьером «для испрошения от своего государя согласия, в коем он хотя не сомневается нимало, но дабы отклонить от себя всякую клевету со стороны сильной партии, недоброжелательствующей совершенно миру и вредящей собственно его лицу». Персидский уполномоченный заявил, что меру эту он признает необходимою для собственной безопасности. Ртищев не вполне верил такому заявлению и предполагал, что Мирза или ограничен в данном ему полномочии, или имеет поручение протянуть переговоры и тем дать возможность своему правительству выиграть время и приготовиться к новым военным действиям. Главнокомандующий убеждал персидского уполномоченного действовать самостоятельно и решительно на основании данных ему полномочий и не скрыл от него, что в противном случае, не желая быть обманутым, принужден будет прервать переговоры. В данном случае Ртищев согласился, чтобы «на сей один только раз» курьер был отправлен в Тегеран, но и то при условии, чтобы, не ожидая ответа, приступить к дальнейшей разработке условий мирного трактата.

С отправленным в Тегеран курьером Ртищев писал сиру Гору Узелею[184]: «Я покорнейше прошу ваше превосходительство употребить и со своей стороны уважаемое Персией старание ваше, чтобы в разрешении, какое дано будет персидским правительством уполномоченному Мирза-Абуль-Хасан-хану, по предмету нынешнего представления его о сепаратном пункте, не заключалось ничего противного основанию status quo ad presentem и чтобы последовало сие разрешение со всевозможною скоростию и с предоставлением ему полного права, как полномочному, действовать прямо от своего лица, не прибегая к пересылкам через курьеров, для испрашивания разрешения, так как сие не будет более мною принято.

В противном случае, как первое, так и последнее может уверить меня в нерасположении персидского правительства к миру и довести постановленное перемирение до разрыва, тем более, что давно уже прибыли ко мне в лагерь важные депутаты со стороны всего туркменского и иомудского народов, ищущих покровительства Е. И. В., с коими, однако же, во уважение расположения моего заключить мир с Персиею, доселе еще не имел я никаких переговоров по делу их миссии, и что для того всякая напрасная потеря времени могла бы сделаться вредною для пользы службы моего великого и всемилостивейшего государя императора».

Между тем, в ожидании ответа из Тегерана, переговоры о мире продолжались ежедневно, и вопрос о будущих границах между двумя державами и перечисление владений, поступающих в подданство России, встретил немаловажные затруднения. Не имея ни малейшего понятия о географической карте и не зная в точности, какие именно места находились в действительном владении России и Персии, Мирза-Абуль-Хасан-хан поступал нерешительно и долго не соглашался на предложенные Ртищевым границы, опасаясь лишиться части владений, принадлежащих Персии. Он просил обозначить их одним общим перечнем главных пограничных провинций, состоящих в непосредственном владении каждой стороны, с присовокуплением, что «границу между ними должны составлять прежние межи, издревле существующие». Такое обозначение границ было крайне неудобно, могло возбудить в будущем споры, но упорство персидского уполномоченного было столь велико, что Ртищев вынужден был, по вопросу о границах, предоставить право обеим державам по заключении мира и ратификации трактата назначить взаимных комиссаров для разграничения. Под руководством главнокомандующего комиссары должны были определить и обозначить действительную черту границ на основании status quo ad preseutem. «Сим средством, – писал Ртищев, – на которое Мирза-Абуль-Хасан-хан по убедительным моим внушениям наконец изъявил свое согласие, удержано мною в вечном подданстве Российской империи и Талышинское ханство, которое в продолжение войны с Персиею несколько раз переходило из рук в руки и которое по положению своему весьма для России важно во многих отношениях, ибо через удержание в наших руках креп. Ленкорани, постановив теперь в Талышах твердый пункт, мы можем иметь в здешнем крае превосходную пристань, на Каспийском море, удобную для военных судов и полезную как для коммерции, так и для свободного сообщения».

Пристань эта была важна для нас еще и по удобству наблюдения за единством русского флага на Каспийском море.

Соглашаясь, после долгих убеждений, признать наш флаг господствующим на Каспийском море, Мирза-Абуль-Хасан-хан просил, чтобы в особое для него одолжение уступить Персии хотя малую часть земли, для доказательства уважения и доброжелательства России к повелителю Персии, что могло бы также служить и ему защитою от «злобствующих клевет недоброжелательствующих миру». Ртищев согласился на это и предложил оставить Мигри с окрестностями в зависимости Персии, что и было принято Абуль-Хасан-ханом с особою благодарностью. Таким образом, мигринский округ был отделен от Карабага и предоставлен во власть Персии. Округ этот был не что иное, как пустое гористое место, без жителей, большая часть которых в разные времена была увлечена персиянами за Араке, а остальные по всегдашней опасности от неприятеля рассеялись по другим округам Карабага. Самое укрепление Мигри было оставлено нами по убийственному климату, причинившему нам в течение двух лет потерю более 800 человек из одного батальона, комплектованного два раза.

Уступка хотя бесплодного и вредного в климатическом отношении округа побудила, однако же, Мирза-Абуль-Хасан-хана согласиться на все остальные предложенные ему условия, и 12 октября 1813 г. Гюлистанский мирный трактат был подписан уполномоченными. По этому трактату каждая из договаривающихся сторон осталась при владении теми землями, ханствами и провинциями, «какие ныне находятся в совершенной их власти». Таким образом, к составу России присоединены на вечные времена ханства: Карабахское (Шушинское), Ганжинское (давно уже переименованное в Елисаветпольскую провинцию), Шекинское (Нухинское), Ширванское (Шемахинское), Дербентское, Кубинское, Бакинское и Талышинское, с теми землями этого последнего ханства, «которые ныне состоят во власти Российской империи». При этом весь Дагестан, Грузия с Шурагельскою провинциею и все земли и владения между вновь постановленною границей и Кавказскою линией признаны Персиею принадлежащими России. Статья пятая мирного трактата подтверждала единство русского флага на Каспийском море, и никакая другая держава, даже и Персия, не могла иметь военных судов на этом море. Обе договаривающиеся державы постановили произвести размен пленных, дозволить всем бежавшим во время войны возвратиться в свои жилища, покровительствовать торговле и иметь в наиболее важных торговых пунктах своих консулов или агентов. Персидское правительство обязалось взимать не более пяти процентов пошлины с русских товаров и только один раз, куда бы потом русские купцы с своими товарами ни ехали; «более же никаких сборов, податей, налогов и пошлин ни под каким предлогом и вымыслом не требовать».

Весьма значительные уступки, сделанные Персиею в пользу России, побудили императора Александра I принять на себя ручательство в охранении престолонаследия и внутреннего спокойствия в Персии. В четвертой статье трактата было сказано, что «его величество император всероссийский, в оказание взаимной приязни своей к его величеству шаху персидскому и в доказательство искреннего желания своего видеть в Персии самодержавие и господственную власть на прочном основании, сим, торжественно за себя и преемников своих, обещает тому из сыновей персидского шаха, который от него назначен будет наследником персидского государства, оказывать помощь в случае надобности, дабы никакие внешние неприятели не могли мешаться в дела персидского государства и дабы помощию высочайшего российского двора персидский двор был подкрепляем. Впрочем, если по делам персидского государства произойдут споры между шахскими сыновьями, то Российская империя не войдет в оное до того времени, пока владеющий тогда шах не будет просить об оной».

Обязательство об охранении престолонаследия не могло загладить того неприятного впечатления, которое возбуждалось у каждого из персиян при мысли об уступке земель, и, взглянув на карту, не трудно сказать, что уступка эта должна была быть очень чувствительна для тегеранского двора. Поэтому генерал от инфантерии Ртищев, особым сепаратным актом, предоставил право тегеранскому двору просить императора Александра I о возвращении Персии хотя некоторых из уступленных земель. «Посланник, – сказано было в сепаратном акте[185], – имеющий отправиться от персидского двора, с поздравлением к российскому двору, повеленные ему от своего шаха просьбы представит на волю великого императора. Главнокомандующий российский обещает по возможности употребить старание о просьбах Персии».

Итак, на долю Ртищева выпало восстановить мирные отношения между двумя державами.

«Мир с Персией, – сказано в высочайшем манифесте 16 июля 1818 г., – оградил спокойствием и безопасностью восточные пределы России. Он заключен был в час решительный, тогда, когда Европа увидела новую судьбу свою, и единодушие сие увенчалось победою».

«Всевышний, – писал военный министр князь Горчаков Ртищеву[186], – благословляя на Рейне успехи оружия нашего, на спасение Европы поднятого, благословил восстановить тишину и спокойствие на Араксе. Вы виновник сего последнего заключением столь давно желаемого и столь достохвального мира с Персиею. Вам предоставлено было прекратить семнадцать лет беспрерывно продолжавшуюся войну – сие да пребудет вам памятником!

Как верный сын отечества, как чтущий вас, разделяю я с вами ту приятность, которую вы ощущаете. Надеюсь скоро поздравить вас с возведением вас в высшую степень. Сего испрашивал я у всемилостивейшего Государя нашего, как справедливо вами заслуженного. Наслаждайтесь спокойствием после трудов ваших».

В награду за труды по заключению мира Ртищев был произведен в генералы от инфантерии. Шах пожаловал ему знаки ордена Льва и Солнца[187] на золотой с эмалью цепи, для ношения на шее, с зеленою шелковою лентою через плечо и приказал отпустить ему в подарок 500 тавризских батманов шелку. Мирза-Абуль-Хасан-хан был назначен чрезвычайным посланником в Петербург и награжден шахом подарками, состоявшими из ножа, сабли, кинжала, усыпанного бриллиантами, и нити жемчуга (100 зерен), полной лошадиной сбруи, украшенной алмазами, и разной одежды из тирмэ[188]. Сир Гор Узелей получил письменное изъявление благодарности за свое участие в переговорах как от шаха, так и от наследника и многих министров. «В самом деле, – писал он[189], – я обязан всем неограниченной доверенности шаха к моим советам и тому (деньгам), что я привез с собою в Адербейджан для своего подкрепления».

Заключение Гюлистанского мира, прибавлял Узелей, произвело «необычайную радость между персиянами всякого состояния». Надеясь возвратить хотя часть уступленного России по трактату, шах торопился отправлением посольства в Петербург, и 21 июня 1814 г. Мирза-Абуль-Хасан-хан прибыл уже в Тифлис в звании чрезвычайного посла персидского шаха. Он имел с собою ратификованный трактат, привел двух слонов, несколько разной породы персидских жеребцов, назначенных в подарок императору, и привез значительное число вещей, состоявших из сабель древних шахов, драгоценных каменьев, жемчуга и дорогих шалей. Он намерен был немедленно ехать в Петербург, но политические обстоятельства в Европе были причиною того, что не только путешествие Мирза-Абуль-Хасан-хана замедлилось, но и самая ратификация императора Александра I последовала тогда, когда Ртищева не было уже на Кавказе.

Глава 7

Отношения между Россией и Турциею после Бухарестского мира. Вопрос о возвращении туркам некоторых крепостей в Закавказье. Интриги Порты среди горцев и кабардинцев. Волнения в Абхазии. Посылка турецкого уполномоченного в Петербург для переговоров о крепостях. Ответ, ему данный. Приближение эрзерумского сераскира к нашим границам. Меры, принятые Ртищевым к отклонению могущих произойти неприязненных действий. Прекращение притязаний Порты

С заключением Гюлистанского трактата окончились военные действия на Кавказе, и генерал-лейтенанту Ртищеву оставалось обратить внимание на внутреннее положение вверенного ему края и сгладить те недоразумения, которые встречались от неясности и неполноты мирных трактатов, заключенных как с Персиею, так и с Турциею.

16 мая 1812 г. был подписан в Бухаресте мирный договор России с Турциею. В VI статье этого акта было сказано, что границы в Азии восстановляются так, как были прежде, до войны. На этом основании Россия обязывалась возвратить Порте все те занятые нами укрепленные пункты, которые находились за чертою наших владений.

«По смыслу оной статьи ясно разумеется, – писал граф Румянцев Ртищеву[190], – что она отнюдь не относится до владений и областей, которые прежде и в продолжение последней войны нашей с Портою добровольно покорились скипетру его величества и присоединились к Российской империи; а потому и никакие притязания со стороны Порты на сии области и владения не должны быть нами приняты и не могут быть уважены. Содержание оной статьи касается единственно до тех только крепостей и замков с землями, к ним принадлежащими, которые в нынешнюю войну у турок завоеваны силою оружия».

Для сохранения полного доверия к русскому правительству тех владельцев и ханов, которые добровольно признали над собою власть России, необходимо было удержать за собою все пограничные владения, и потому император Александр I повелел Ртищеву резиденцию абхазского владетеля, крепость Сухум-Кале, несмотря ни на какие домогательства Порты, не отдавать во власть ее. Ртищев возвратил туркам крепости Ахалкалаки и Поти, первую 29 октября, вторую 7 декабря, и на домогательство Порты получить в свои руки Сухум-Кале отвечал, что сделать этого не может.

Абхазское владение, говорил он, никогда Порте непосредственно не принадлежало, всегда сохраняло свою независимость, а потому и в мирном трактате о нем ничего не упомянуто.

Отказ Ртищева заставил Порту прибегнуть к обыкновенным ее мерам – к распространению ложных слухов и к возбуждению магометанского населения против России. Распуская слухи, что по Бухарестскому миру все магометане будут переселены в Турцию, анапский паша волновал живших в черте нашего кордона нагайцев и кабардинцев.

Когда русское правительство вступило в сношение с кабардинцами, тогда оно имело дело с двумя или тремя владельцами. Существовавший в Кабарде обычай, по которому отец семейства делил свое имение на столько частей, сколько у него было сыновей, сделал то, что в короткий сравнительно промежуток времени число владельцев увеличилось до 200 человек. Будучи независимы друг от друга, они преследовали свои личные интересы, не считали нужным исполнять условий, заключенных с русским правительством, и часто случалось, что, переговариваясь с русским правительством о мире и добром согласии, владелец в то же время посылал своих подвластных в набег в русские владения, чтобы получить на свою долю часть добычи. Производство в чины и денежные награды кабардинским владельцам мало помогали делу, потому что ими пользовались такие лица, которым подчинялось не более двадцатой части населения; остальные сохраняли постоянные сношения с враждебными нам закубанцами и вместе с ними хищничали в наших пределах.

С другой стороны, многие военнослужащие, как доносил Ртищев[191], «из высших и нижних чинов, будучи расположены на одном месте более 15 лет, занимаются менее службою, чем своим хозяйством, как-то: построением собственных домов, развитием скота, овощей и тому подобного». Начальство, допуская подобные занятия, тем самым допускало нижним чинам сводить «как с внутренними, так и с заграничными народами знакомство, более ко вреду благосостояния всего кавказского народа, нежели к пользе оного служащее». Казаки тайком хищничали вместе с закубанцами, и прорывы хищников в наши пределы стали повторяться чаще и чаще[192]. Знакомство горцев и частные сношения с жителями на линии давали им средства узнавать о силе русских войск, расположенных в каждой крепости, на каждом пикете и кордоне. Пользуясь этими сведениями, горцы шли за добычей почти безнаказанно, тем более что начальство не принимало почти никаких мер к прекращению хищничества. Командовавший войсками на линии генерал-майор Портнягин злоупотреблял здесь властью точно так же, как злоупотреблял ею в Грузии[193]. Он не столько заботился о безопасности края, сколько об увеличении своего благосостояния: вмешивался в гражданские дела, доставлявшие ему известную прибыль, не исполнял приказаний главнокомандующего, принимал подарки, притеснял чиновников и отличался полнейшею бездеятельностью относительно обеспечения границы. Турецкий чиновник Сеид-Ахмед-эфенди, находясь за Кубанью, свободно переговаривался с ногайцами относительно переселения их в Турцию. Он уверял их, что по последнему мирному трактату России с Портою все ногайцы могут, если желают, перейти в Турцию, где получат удобные земли для поселения, деньги и свободу религии. Ногайцы перестали обрабатывать землю и в течение нескольких месяцев собирались к переселению. Портнягин знал это и не принимал никаких мер. Ахмед-эфенди с 1500 человеками закубанцев подошел к Кубани и с согласия Портнягина виделся с ногайскими мурзами и старшинами. Он убедил ногайцев, что если они останутся в пределах России, то будут обложены новыми податями и обязаны нести рекрутскую повинность, что они не сохранят тогда магометанской религии и будут преданы проклятию. Ногайцы были недовольны русским правлением «за необращение к ним ни малейшего внимания, также за то, что самые справедливейшие их просьбы оставляются начальством в пренебрежении и что все притеснения, терпимые ими от воровства, делаемого у них казаками, не только никогда почти не удовлетворяются, но нередко случается, что когда открыты бывают самые следы похищения, то вместо розыска искавшие бывают захватываемы и содержимы долгое время под караулом»[194].

Таким образом, притесняемые тем же Портнягиным ногайцы решились переселиться, и 6 сентября 1813 г. Ахмед-эфенди беспрепятственно вступил в пределы Кавказской губернии. Он переправился через р. Кубань в таком месте, где в двух верстах находилась крепость с войсками и сам генерал Портнягин. В течение пяти дней Ахмед оставался в наших владениях, поднял 2000 ногайских аулов с населением до 27 000 душ обоего пола и спокойно, никем не тревожимый, ушел с ними за р. Кубань. Ногайцы переправлялись через реку в виду наших войск, успевших только захватить часть скота, о задержании которого Портнягин донес как о неприятельской добыче, взятой войсками от народа, состоявшего в подданстве России[195]. Имея личную вражду с ногайским приставом султаном Менгли-Гиреем и из мести к нему допустив переселение ногайцев, Портнягин обвинял во всем султана и, несмотря на то что тот был предан России и подчинен Министерству иностранных дел, Портнягин самовольно удалил его от управления ногайцами. Главнокомандующий, напротив, находил, что все беспорядки на Кавказской линии происходят от злоупотреблений Портнягина. «Доколе, – писал он[196], – генерал-майор Портнягин будет оставаться командующим войсками на Кавказской линии и не переменит он своего поведения, до того времени не может быть водворено тишины и спокойствия. Я убедительнейше прошу взять его из моей команды, чтобы я не мог ответствовать за беспорядки и впредь какие на Кавказской линии в командование его последовать могут».

Император Александр I повелел за противозаконные поступки генерал-майора Портнягина предать его суду, а начальником Кавказской линии и командующим там войсками назначить бывшего во Владикавказе комендантом генерал-майора Дельпоццо[197].

Пока высочайшее повеление достигло до главнокомандующего, Портнягин успел произвести две экспедиции за Кубанью, разорил несколько аулов и восстановил тем все население. Этим случаем старались воспользоваться турки, распускавшие слухи о близком разрыве с Россиею и приглашавшие закубанцев действовать с ними против врагов магометан. «По всеобщему притом слуху за Кубанью, – писал Ртищев[198], – ожидают в непродолжительном времени прибытия из Константинополя назыря Сеид-Ахмед-эфендия, который будто бы, по уважению к единодушному желанию всех закубанских народов, назначен Портою Оттоманскою главнокомандующим пашою в Анапу».

Ахмед действительно прибыл и стал укреплять Анапу. Он уговорил черкесские племена отправить депутацию в Константинополь с просьбою поддержать их неприязненные действия против России. Порта приняла прибывших весьма благосклонно, но не давала решительного ответа в ожидании, какой оборот примут домогательства ее о возвращении Россией укрепленных пунктов в Закавказье. Чтобы вернее достигнуть желаемого, турецкое правительство вскоре после заключения Бухарестского мира отправило эмиссаров в Мингрелию, Гурию, Абхазию и в Закубанье с поручением склонять население на сторону Турции и объявить ему, что по трактату все эти владения уступлены Порте. Сообщая, что Мингрелия, Гурия, Абхазия и Имеретия с давних пор принадлежат высокой Порте и что Россия не имеет никакого права на эти земли, трапезондский сераскир вызывал в Поти владетелей для совещаний о подданстве султану и о недопущении к себе ни одного русского, «считая себя освобожденными от них»[199].

Получив такое письмо, князь Леван Дадиани представил его Ртищеву и отвечал посланному, что он предпочтет смерть подданству султана. «Скорее подставлю обнаженную выю мою обнаженному мечу, – писал он главнокомандующему[200], – но уже не выйду из рабства обожаемого и августейшего государя. Несколько раз присягал я ангелоподобному российскому императору и как нарушу обещание и клятву мою? Лучше бы было мне не родиться, нежели слышать об этом. Если бы даже он (султан турецкий) наполнил дом мой множеством разнообразной славы, возложил на меня венец и облек в порфиру, то и тогда немыслимо, чтоб я вышел из подданства счастливейшему и непорочному российскому престолу».

Князья Дадиани и Гуриели просили защитить их от притязаний турок, возмущающих их подданных и в особенности абхазцев, среди которых было много сторонников Порты, вследствие кровавой вражды, существовавшей между двумя родными братьями, спорившими за право владения страною. Ртищев приказал усилить сухумский гарнизон одною ротою Белевского полка[201] и тем поддержал владельца Абхазии Сефер-Али-бея, принявшего христианство и названного Георгием Шервашидзе. С своей стороны турки распространяли слух, что Абхазия уступлена Порте, которая утвердила законным владельцем Арслан-бея. В Абхазии произошло волнение, и сторонники враждующих братьев разделились на две партии, причем Порта всеми силами старалась усилить партию Арслана. По ее интригам преданный нам полковник князь Манучар Шервашидзе, зять владетельного князя Мингрельского Левана Дадиани, был убит родным братом, передавшимся на сторону турок. Вслед за этим политическим убийством партия турок, вместе с Арслан-беем, явилась в Абхазию с намерением силою овладеть Сухумом, Редут-Кале и Анаклиею. Расположившись в селении Гудаве, на границе Абхазии с Мингрелиею, турки ожидали прибытия из Поти подкреплений, отправленных на лодках. На требование выйти из наших границ они отвечали, что донесут об этом трапезондскому сераскиру, но сами этого сделать не могут[202]. Тогда находившийся с войсками в Имеретин полковник Мерлини, по приказанию главнокомандующего, отправил отряд под начальством майора 15-го егерского полка князя Кутиева, который, присоединив в себе войска Дадиана Мингрельского, разогнал собравшуюся толпу без выстрела. Арслан-бей с десятью человеками своих приверженцев бежал и скрылся в соседних с Абхазиею горах, а оставленный им на произвол народ явился с покорностью, присягнул на верность и выдал аманатов[203].

Видя неудачу в этом направлении, эрзерумский сераскир Ахмед-паша, тот самый, который подписал мирные условия в Бухаресте, обратился к Ртищеву с официальным письмом, в котором, по повелению султана, требовал, «чтобы царство Имеретинское, также княжества Гуриельское, Мингрельское и Абхазское и разные другие крепости, к сим владениям принадлежащие, кои в краю здешнем состоят непосредственно в подданстве Российской империи, были немедленно отданы под власть Порты Оттоманской»[204].

Ртищев отвечал, что Имеретия и Гурия более 40 лет уже не зависят от Порты и добровольно поступили в подданство России, что они давно составляют одну из российских провинций; что Мингрелия и Абхазия до присоединения к России точно так же не зависели ни от какой державы. Присоединение этих областей к русской державе, – писал Ртищев[205], «происходило во время теснейшей дружбы, существовавшей между Россиею и Портою Оттоманскою, т. е. за несколько лет до последовавшего разрыва мира, и Порта ни в то время, ни по прекращении войны в 1807 г., которая вскоре потом опять возобновилась, даже до сего времени не делала притязаний своих на сии владения, потому что и не имела на то права, так как все сии владения, управляемые своими собственными и притом самовластными владельцами, не подлежали никакой над ними законной власти Порты».

Не ограничиваясь только этим ответом, главнокомандующий для лучшего обеспечения того края отправил в Имеретию два батальона и усилил небольшим отрядом гарнизон Редут-Кале, находившийся всего в 30 верстах от Поти. Движение этих войск до того испугало трапезондского пашу, что он, опасаясь нападения, сжег весь потийский форштадт и собственный дом, а находившегося у него под покровительством беглого имеретинского царя Соломона взял в крепость, в которой и сам заперся[206]. Паша донес, что русские самовольно вступили в Абхазское владение, усиливают там войска и таким образом приближаются к Анатолии, что считал он весьма опасным для Порты. Донесение это не произвело того впечатления в Константинополе, на которое рассчитывал паша. Порта не считала возможным становиться в неприязненные отношения к России, после блистательных успехов наших во Франции, хотя и смотрела на них неприязненно. В случае успеха Наполеона турецкое правительство намерено было, по покорении Сербии, учредить в Шумле главную квартиру верховного визиря и при первом удобном случае вторгнуться в пределы России. Случай этот не представился, и получаемые ежедневно сведения об успехах союзников заставили

Порту отозвать верховного визиря в Константинополь. Рейс-эфенди заявил только нашему посланнику Италинскому крайнее сожаление, что Россия, в отношении азиатских владений, будто бы принадлежащих султану, пользуется могуществом своих сил и первенствующим положением в Европе. Наш посланник отвечал относительно этих владений то же, что писал Ртищев эрзерумскому сераскиру, и рейс-эфенди, по обстоятельствам, принужден был удовольствоваться таким ответом.

«Министры, – писал Италинский[207], – с которыми нахожусь я в сношении по делам текущим, не представляются в прежнем их жестоком и угрюмом виде. Но все сие происходит из одного повиновения силе обстоятельств, преодолевающей ненависть к нам правителей империи сей. Я не сомневаюсь, что они везде, где могут открыть себе тайные пути для направлений по оным усилий своих вредить нам, всякая в сем виде деятельность употреблена будет».

Такой вывод был сделан из тех поступков Порты, которые совершались на глазах нашего посланника и состояли в поддержке и обнадеживании имеретинского царя Соломона.

Проживая в Эрзеруме, Соломон находился в самом бедственном положении, и сераскир помогал ему из одного человеколюбия. Вся свита беглого имеретинского царя, состоявшая первоначально из 400 человек, разбежалась, и при нем осталось не более 25 человек, но и те, точно так же как и сам Соломон, распродали своих лошадей, оружие и имущество, чтобы на вырученные деньги поддержать свое существование. В таком безвыходном положении бывший царь естественно употреблял все усилия к тому, чтобы возвратить себе потерянное владение или по крайней мере получить от турецкого правительства денежное пособие. С этою целью он отправил в Константинополь зятя своего князя Малхаза Андроникова с чиновником эрзерумского сераскира с просьбою о присылке войск и денег[208]. Порта приняла посланного благосклонно, поместила его на жительство у греческого патриарха и, не отказывая в просьбе, затягивала окончательный ответ[209]. Решение вопроса о помощи Соломону турецкое правительство ставило в зависимость от результата посылки своего курьера в главную квартиру русского государя.

Видя, что главнокомандующий на Кавказе и представитель России в Константинополе не соглашаются ни на какие территориальные уступки, Порта решилась обратиться прямо к императору Александру. В депеше графу Нессельроде рейс-эфенди Талиб, бывший в Бухаресте первым полномочным при заключении мирных условий, подробно развил мнимые свои права на требуемые Турциею пункты и просил принять в уважение его доказательства. Ответ на домогательство султана был получен весьма скоро в Константинополе, и Италийскому поручено было объявить турецкому министерству о падении Бонапарта, о возведении Людовика XVIII на престол и обнадежить Порту в искреннем расположении императора Александра.

«Сходственно с оными расположениями, – говорил Италинский, – Его Величество желает, чтобы Порта, отвергая всякие коварные советы и внушения, наблюдала в отношениях своих с Россией правила доброго соседства и постановления существующих трактатов; желает, затем, чтобы она была уверена в благонамерениях и усердии его к империи Оттоманской. По предмету же представлений ее о возвращении нескольких мест в Азии, которых она не почитает принадлежностью России, государь император обещает рассмотреть оные со всею существу их приличною умеренностью и снисхождением, коль скоро позволят нынешние его величества упражнения, спокойствие и благоденствие Европы на непоколебимом основании утвердить имеющие».

Выслушав столь резкое и решительное заявление русского посла, Порта приняла его с наружным видом признательности, но в действительности с сознанием, что все эти обещания в будущем могут быть легко преданы забвению. Она покорилась необходимости потому, писал Италинский[210], что «Россия, представляясь теперь Порте во сне и наяву страшилищем, от которого ничто не может ей обещать заступления, принудила ее принять вид кротости и добросердечия». Обвиняя как в заключении мира, так и в неуспехе своих домогательств рейс-эфенди Талиба, султан, по совету своих приближенных, лишил его всех чинов и отправил в ссылку. «Новый рейс-эфенди, – писал Италийский[211], – добр и со способностями, но качества сии остаются в совершенной праздности: будучи творением врагов предместника своего, он единственно вдохновениями их живет и действует в новом звании своем». Когда наш посланник потребовал от Порты отправки фирмана пограничным пашам, чтобы они не предпринимали никаких неприязненных действий и чтобы наши транспортные суда были пропущены до р. Риону, то рейс-эфенди отвечал, что Порта не согласна, опасаясь, что Россия может основать на этом в пользу свою право, предосудительное желаемому со стороны Порты окончанию дела».

Что же касается до фирманов пограничным пашам, то рейс-эфенди хотя и обещал исполнить желание нашего посла, но медлил своим распоряжением, и турки производили хищничества в наших пределах. В конце 1814 г. сын кобулетского бека ворвался в Гурию с 500 человеками турецких войск и разграбил Озургеты. Часто турки, переправляясь на лодках через р. Рион и скрываясь в лесах, стреляли по нашей команде, расположенной у пристани, где выгружался провиант; они нападали на наши небольшие команды, находившиеся у Редут-Кале, и захватывали в плен одиночных людей.

Бегство Наполеона с острова Эльба и переворот, им сделанный в делах Европы, произвели сильное впечатление в Константинополе, тем более что вскоре в столицу султана явился французский агент Жобер, знакомый туркам по прежним сношениям с Наполеоном. Порта втайне радовалась такому обороту дел в Европе, но не решалась открыто признать в Жобере представителя Франции. Она приказала снять герб Наполеона, самовольно выставленный Жобером на доме французского посольства, что и было исполнено особым отрядом янычар, для того назначенным[212]. Хотя Порта и заявила, что не потерпит никаких трехцветных знаков Наполеонова владычества, что она признает законным государем Франции короля Людовика XVIII, но Жобер оставался в Константинополе и переговаривался с влиятельными лицами. Турецкое правительство прислушивалось к гулу европейских выстрелов и, готовясь извлечь из них пользу, подготовляло для того почву. Оно отправило в наши пограничные владения своих посланных, распускавших слухи, что все союзные державы, отклонясь от России, присоединились к Наполеону и что находящиеся в Закавказье войска вызываются в Россию для защиты собственных ее границ. Считая неудобным выжидать окончания борьбы в Европе и полагая, что главнокомандующий на Кавказе будет теперь более уступчив, Порта предписала эрзерумскому сераскиру вновь потребовать уступки провинций и поддержать свое требование военными демонстрациями.

В половине июня 1815 г. эрзерумский сераскир, под предлогом наказания ахалцихского Селим-паши, собрал до 15 000 войск, подошел к имеретинским границам и остановился недалеко от Ахалциха. Он прислал к Ртищеву своего чиновника с письменным требованием, чтобы ему были уступлены Имеретия, Гурия, Мингрелия и Абхазия, как собственность, принадлежащая Порте, и чтобы русские войска очистили крепости Кутаис, Багдад, Шаропань, Кемгал (Редут-Кале) и Анаклию. Предуведомленный заранее о движении сераскира, главнокомандующий хотя и располагал весьма ограниченным числом войск[213], но успел сосредоточить их в трех небольших отрядах, расположенных в таких пунктах, из которых они могли двинуться в Ахалцихский пашалык и выйти в тыл туркам. В то же самое время владетели Гурии и Мингрелии были приглашены содействовать своими силами русским войскам, если бы неприятель покусился вторгнуться в Имеретию, а командующему войсками в Крыму была отправлена просьба немедленно командировать из черноморского флота эскадру судов с десантом, для крейсерования у наших берегов[214], и посадить на нее потийский гарнизон[215].

Сделав все эти распоряжения, Ртищев отвечал сераскиру, что требование, «дабы я, очистив от российских войск Имеретию, Гурию, Мингрелию, Сухум-Кале, Анаклию и Кемгал (Редут-Кале), также крепости Багдади, Кутаис и Шаропань, отдал бы вам на основании мирных условий, как принадлежность Порты, – то позвольте мне отвечать вам на сие со всею искренностью, что требование такового рода для меня уже не новое. Предместники ваши, сераскир Эмин-паша и также Ахмед-паша, равным образом требовали от меня уступки сих владений… Предместники вашего высокостепенства, по благоразумию своему, вняли истине моих доказательств и не входили более ко мне со своими о сем требованиями. Сама Порта, убедившись справедливыми представлениями по сему предмету полномочного российского посла, находящегося при высочайшем турецком дворе, которому я сообщил подробно все сведения, до сего касающиеся, оставила было через своих главнокомандующих в здешнем крае продолжать притязания на земли, вами упоминаемые, и, как мне известно, обратилась по законному порядку к объяснениям с кабинетом его величества. Но по какому поводу вы изволили возобновить сии предложения, – мне неизвестно».

Ртищев говорил, что, не находя в трактате ни малейшего намека на уступку требуемых провинций и не имея на то высочайшего повеления, он не уступит четверти аршина и будет защищаться силою оружия. «Думаю также, – присовокуплял он[216], – что и вы без особой воли вашего государя не покуситесь ни на какое насилие, без объявления войны самими государями, по существующим правилам во всем свете. А потому, если вы имеете от своего государя фирман, чтобы начать войну, то обяжите меня присылкою копии с оного, дабы, при неизбежном в сем случае кровопролитии, мы оба могли оправдать себя перед судом всей Европы – ваше высокостепенство в том, что действовали по воле султана вашего государя, а я, что при всех миролюбивых расположениях моего великого императора, чуждающегося всякого напрасного пролития крови человеческой, невольно вынужден был встретиться с вами в поле и насилие ваше отвратить силою оружия».

Сераскир не отвечал на это письмо, а полученные в Константинополе известия о новых успехах русского оружия во Франции заставили Порту отложить до времени свои притязания. В половине августа сераскир поспешно отступил, и главнокомандующий получил возможность принять меры к водворению спокойствия в Грузии и в сопредельных ей мусульманских провинциях.

Глава 8

Кончина Мир-Мустафы, хана Талышинского, и Джафар-Кули, хана Текинского. Назначение новых правителей. Волнение в ханстве Шекинском. Меры, принятые Ртищевым к прекращению волнений. Жестокость Измаил-хана Шекинского. Необходимость административных преобразований в крае вообще и уничтожение ханской власти в мусульманских провинциях в особенности. Распоряжения Ртищева в этом направлении. Возвращение в Казикумух бежавшего в Персию Сурхай-хана и его присяга на верность. Бедственное положение царевича Александра и переговоры с ним Ртищева

В половине 1814 г. скончался Мир-Мустафа-хан Талышинский, и владение его было передано старшему сыну умершего Мир-Хасан-хану. Вслед за тем было получено известие, что 22 августа того же года умер от горячки Джафар-Кули-хан Шекинский[217]. Ханство по трактату должно было перейти в управление старшего его сына, но как последний не состоял в русском подданстве и находился аманатом в Персии еще со времен правления Ага-Магомет-хана, то по просьбе самого Джафара император Александр утвердил наследником Шекинского ханства второго его сына полковника Измаил-пашу.

По получении известия о смерти Джафара генерал Ртищев отправил в Нуху генерал-майора Ахвердова, приказав ему собрать к себе всех родственников хана, почетнейших беков и в присутствии их ввести Измаил-пашу в управление Шекинским ханством. Ахвердов при особом церемониале привел Измаила к присяге и передал ему бриллиантовое перо, как знак ханского достоинства, и письмо главнокомандующего, утверждавшего его в правах правителя текинского народа. При этом, по поручению главнокомандующего, генерал-майор Ахвердов просил нового хана поступать с подвластным ему народом кротко и правосудно, а в особенности с армянским народом, «не обременяя его излишними податями, против прочих жителей мухамеданского исповедания, и наипаче не взыскивая под каким бы то ни было предлогом или названием особой подати за веру христианскую, так как вера сия есть господствующая во всей Российской империи»[218].

Притесняемые прежними ханами и обязанные платить особые деньги за право исповедовать христианскую религию, армяне неоднократно просили избавить их от хана и прислать для управления ими или русского чиновника, или даже солдата. Такое желание большей части населения было для главнокомандующего прекрасным предлогом к тому, чтобы со смертью Джафара уничтожить ханское управление и слить навсегда шекинское владение с империею. Сомнительная преданность ханов и правителей разных областей и возникавшие вследствие того почти беспрерывные беспорядки должны были бы убедить в необходимости уничтожения вассального отношения ханов к русскому правительству. Но в то время думали иначе, и часто случалось, что по смерти хана, нам преданного, восстановляли в ханском достоинстве человека заведомо сомнительной преданности и при этом считали неделикатным вмешиваться во внутренние его дела. Так было и с Ртищевым. Не отвечая на жалобы армян удовлетворением, главнокомандующий отсылал их для разбора претензий к тому же хану, который выдергивал им зубы, беспощадно бил, сажал в тюрьму, брал до 5000 рублей штрафа, и оставались все армяне «без помощи и без призрения»[219].

С другой стороны, некоторые старшины жаловались Ахвердову на притеснения покойного Джафара и, зная, что Измаил-хан еще более жестокого характера, просили, чтобы народ шекинский был под непосредственным управлением русского правительства, а власть хана вовсе уничтожена. Генерал Ахвердов отклонил эту просьбу и лишь только уехал, как в предместье г. Нухи было замечено волнение народа.

В текинском владении существовало три партии: одна вовсе не желала иметь хана, другая держала сторону бывшего владельца слепого Мамед-Хасан-хана, жившего в Тифлисе, и, наконец, третья была на стороне изменника Селим-хана, который тотчас же прискакал из Персии и, скитаясь по разным местам, вел тайные переговоры со своими приверженцами. Хасан-хан из Тифлиса также работал в свою пользу, и таким образом обе стороны волновали народ.

Собравшийся в предместье г. Нухи народ стал требовать, чтобы ханский диван был закрыт и чтобы никто не признавал власти нового хана. Находившийся в крепости Нухе с ротою Севастопольского полка капитан Данибегов, по совету с ханом, успел вытребовать к себе четырех главных предводителей мятежа, и когда узнал от них, что народ не желает иметь у себя ханом полковника Измаила-пашу, то Данибегов посадил их в крепость и потребовал, чтобы толпа разошлась. Шекинцы удалились и, собравшись за форштадтом, стали укрепляться.

Данибегов взял тогда 70 человек нижних чинов с одним орудием и, подойдя к толпе, потребовал, чтобы она разошлась по домам. «Робкая чернь» просила прощения, но коноводы не остановились на этом. Подговорив до 250 человек, они, через владения джаро-белаканских лезгин, отправились в Кахетию, а оттуда в Тифлис, с жалобою к главнокомандующему. Ртищев приказал их пропустить, но, не доезжая до Тифлиса, остановить в карантине, окружить батальоном и 100 казаками, отобрать оружие и, выбрав 16 человек из числа почетнейших, представить ему. Депутаты, в числе которых был и мулла, заявили главнокомандующему о своем нежелании иметь Измаила своим ханом, как врага религии всего населения. Шекинское владение было населено армянами, исповедавшими христианскую религию, и магометанами секты Омара. Измаил-хан был Алиевой секты и, следовательно, враждебен даже и магометанскому населению. Ртищев убеждал депутатов покориться обстоятельствам, но они отказывались, и тогда главнокомандующий приказал арестовать их и судить военным судом. Наиболее упорствовавшие 23 человека были наказаны шпицрутенами и сосланы частью в Сибирь, частью в Оренбург, а остальные отправлены для водворения на прежних местах жительства. Слепой Мамед-Хасан-хан, с десятилетним сыном, также выслан на жительство в Харьков[220].

Поступив таким образом, генерал Ртищев ободрил Измаил-хана, разнуздал его и дал полную волю его зверским инстинктам. Он разорил 70 дворов евреев, живших в Варташете, и взял с них до 40 000 рублей. Чиновники хана, посланные для этой экзекуции, насиловали женщин, резали носы и уши мужчинам. Не давая никакого содержания своим братьям, грабя народ, отдавая преимущество во всем хойским жителям, приведенным Джафаром, молодой хан скоро заслужил всеобщую ненависть народа, и Ртищеву пришлось не раз сожалеть, что он не послушал населения и не уничтожил ханской власти в Шекинском владении. «С крайним сокрушением сердца вижу, – писал главнокомандующий Измаил-хану[221], – что кротость, снисхождение и дружеские советы, многократно вам от меня преподанные, не могут на вас действовать, ибо грабительства, насилие и разорение, час от часа умножаясь под вашим управлением, выходят из всякой меры. Народ шекинский, которому вы должны быть отцом попечительным о его благе и защитником от несправедливости, страждет в неимоверном угнетении. Итак, если собственные ваши чувствования и понятия не могли вас привести к той цели, с каковою российское правительство вверило вам управление Шекинским ханством, то священнейший долг звания моего и обязанности, высочайше на меня возложенные, заставляют меня в сем случае обратиться к другим мерам и принять посредство между народом и вами. На сей конец, препроводив к военному окружному начальнику генерал-майору Тихоновскому все просьбы, дошедшие до меня о беспорядках и насилиях, происходящих в Шекинском владении, я приказал ему немедленно отправиться в г. Нуху, исследовать на месте с верностью и беспристрастием народные жалобы и заставить ваше превосходительство быть правосудным в удовлетворении всех претензий, кои окажутся действительно истинными».

Таким образом, генералу Ртищеву под конец своего управления краем пришлось собственным опытом дойти до сознания о и необходимости скорейшего слияния с составом империи всего населения, или добровольно покорившегося, или завоеванного русским оружием. Слияние это могло произойти только с уничтожением власти отдельных правителей и со введением русского правления. Последняя мера была необходима даже и там, где ни царской, ни ханской власти не существовало. Прежнее местное управление оказывалось несостоятельным, и главнокомандующему приходилось вводить в крае новые административные начала. Так, в начале 1814 г., в Елисаветпольском округе был учрежден окружной суд по примеру того, который был в Грузии в Телавском и Сигнахском округах[222].

Моуравы в Грузии получили новую инструкцию, в основание которой положено каждому из них снискивать любовь народа «ласковым обхождением, примерным поведением и поступками», стараться избегать притеснений и, напротив того, «каждому по жалобе доставлять скорое и справедливое удовлетворение»[223].

По положению, утвержденному в марте 1814 г., временное правление в Имеретин составлено из четырех мдиван-беков или советников, из коих двое были из имеретинских князей и двое из русских чиновников. Все дела, относившиеся до частей исполнительной и казенной, возложены на правителя, как на главного хозяина. Производство дел гражданских предоставлено мдиван-бекам, обязанным судить по законам Вахтанга и по обычаям народа; дела решались большинством голосов, и решения приводились в исполнение посылаемыми на место бакаулами (есаулами). В случае недовольства тяжущихся решением оно представлялось на рассмотрение правителя Имеретин, а затем и главнокомандующего.

Такими мерами, а главное, уничтожением мысли в народе о возможности когда-либо возвратиться к царскому правлению, Имеретия доведена была до спокойного состояния. «Следы величайших бедствий в течение трех лет сряду, – доносил Ртищев[224], – попеременно опустошавших сию землю внутренними мятежами, нашествием неприятеля, чрезвычайным голодом, необыкновенным наводнением и свирепою язвою, которая одна истребила почти треть жителей, начали изглаживаться весьма ощущительным образом; но, за всем тем, в многочисленности рассеявшиеся в разные соседственные владения семейства и в половину не возвратились еще в свои жилища, а народ в состоянии своем едва только дошел до посредственной возможности удовлетворять необходимые нужды своих семейств. Что же касается до нравственности, то, взяв от первых классов людей всякого звания до народа, я заметил вообще отличнейшую их преимущественно простоту нравов, чистосердечие и отменную приветливость, с свойственным всем состояниям гостеприимством и многие добродетельные черты, могущие ручаться, что народ с подобными свойствами и ныне искренно раскаявшийся в ослеплении, объявшем их умы, которое произошло от увлекаемой их привязанности к бывшему законному их царю, просившему их помощи… в скором времени может соделаться в верности и преданности к высочайшему российскому престолу ничем не различаемым с природными российскими подданными».

Заботясь о возвращении населения в свои жилища, главнокомандующий ограничил власть помещиков и запретил продажу крестьян. «Дворянство и вообще имеретинские помещики, – доносил Ртищев, – при необразованности своей, удивительной беспечности и страсти к поддержанию азиатской пышности своих соседей туров, не находя способов удовлетворять оной иначе как на счет подвластных им крестьян, почти все приняли правилом, чтобы за хорошую лошадь, ружье, парчи и прочее им нужное, равно и в приятельских подарках отделываться уступкою своего крестьянина, а иногда и нескольких семейств, несмотря на вывод их вне границ Имеретин. Не говорю уже о существовавшей под конец царского правления терпимости богопротивной продажи христиан туркам, которая ныне принятыми строгими мерами от российского правительства почти вовсе прекращена».

Узнав от духовенства и почетнейших князей, что в прежнее время в Имеретин за пленнопродавство существовала строжайшая казнь и продажа крестьян за границы Имеретин была строго запрещена и лишь в последнее время допущена была Соломоном, главнокомандующий объявил населению, что отныне строго запрещается дворянам и помещикам всякого состояния продавать или дарить людей вне границ Имеретин как поодиночке, так и целыми семействами. Виновных в неисполнении этого распоряжения приказано было подвергать уголовному суду. Внутри Имеретин продажа крестьян допускалась, но не иначе как целыми семействами с землею и только по купчим-крепостям и со взносом в пользу казны надлежащей пошлины за совершение купчей.

«Сверх сего, – писал Ртищев, – по разысканиям моим я открыл другое зло, которое также слабостию последнего царя вкоренилось в Имеретин между помещиками к предосуждению веры христианской и состоящее в том, что они почитали себе позволенным крестьян своих христианского исповедания отдавать незаконно под залог и даже продавать евреям природным кутаисским жителям».

Для пресечения этого обычая главнокомандующий предписал временному имеретинскому правлению: чтобы все таковые христианские семейства были отобраны от евреев и помещики заплатили за них ту сумму, за которую семейства эти были заложены. Если бы помещик оказался несостоятельным к выкупу своего крестьянина, то предоставлялось это сделать его родственнику «или другим помещикам, для удовлетворения евреев по мере возможности. Буде бы ни сами помещики, ни их родственники, ни другие желающие не явились к сему выкупу, в таком случае семейства сии обратить в казенных крестьян, предоставив свободу евреям судебным порядком – искать своего удовлетворения».

Вместе с тем, для лучшего управления духовенством, как в Имеретин, так и в Грузии, был назначен один экзарх Грузинский и Имеретинский, непосредственно подчиненный Синоду. В Тифлисе учреждена синодальная контора[225], а бывшая там дикастерия упразднена и должна была быть перенесенною в Кутаис, для церквей, состоящих в Имеретин, Мингрелии и Гурии.

Новое устройство духовной части еще до введения его в действие вызвало волнения в Имеретин, Гурии и Мингрелии, так как с преобразованием ее вызывалось преобразование церковных имений. Владетели Мингрелии и Гурии видели в этом посягательство на нарушение заключенных с ними трактатов. Имеретинское духовенство смотрело как на лишение доходов, и многочисленные просьбы заставили Ртищева оставить управление духовною частью на прежнем основании, установить в Имеретин над несколькими церквами благочинных и подчинить все духовенство в Имеретин, Мингрелии и Гурии тифлисской синодальной конторе. Вся же Грузия была разделена на три епархии: Карталинскую, Осетинскую и Сигнахскую[226].

Заботясь о благосостоянии населения, главнокомандующему необходимо было, для окончательного успокоения Грузии, покончить дело с царевичем Александром, поселившимся в Дагестане у анцухских лезгин и продолжавшим волновать население. Терпя во всем нужду, царевич рассылал письма, в которых жаловался, что грузины забыли его и ни один «не вспомнил хлеба и соли отца нашего».

С заключением Гюлистанского трактата положение царевича еще более ухудшилось: Персия не могла уже оказать ему никакой другой помощи, кроме покровительства и присылки денег для поддержания его существования. Аббас-Мирза просил Ртищева дозволить Александру выехать в Персию и остаться под покровительством этой державы. Главнокомандующий соглашался, но с условием, что если царевич войдет в сношения с грузинами и это будет доказано, то персидское правительство его выдаст[227]. При согласии на это условие Ртищев требовал: 1) чтобы Александр немедленно освободил захваченных им в плен русских офицеров и солдат; 2) чтобы он ехал в Персию по тем местам, которые будут указаны и 3) чтобы царевич дал окончательный ответ в течение одного месяца, и затем уже по истечении этого времени главнокомандующий не будет отвечать за его безопасность. Не зная, на что решиться, царевич сначала затягивал переговоры, а потом совершенно отказался от предложенных ему условий и предпочел остаться в Дагестане. Он надеялся на содействие Сурхай-хана Казикумухского, возвратившегося из Персии и возмущавшего окрестное население.

Несколько раз возобновлявший присягу на верность и нарушавший ее при каждом удобном случае, Сурхай-хан, 11 июня 1813 г., с скопищем до 3 тысяч человек ворвался в Кюринскую провинцию и, прибыв в селение Колханы, стал укрепляться. Он был уверен, что жители Кюринской провинции перейдут на его сторону и признают его власть. Получив известие о появлении неприятеля, Севастопольского полка майор Рябинин составил отряд из 50 стрелков и 10 казаков и, присоединив к ним часть кюринской конницы, приказал выбить Сурхая из его укрепленной позиции. 12 июня неприятельские пикеты были сбиты, но, по неимению артиллерии, штурмовать деревню Колханы было невозможно. Тогда Рябинин отправил в отряд одно орудие под прикрытием 25 стрелков, и после пятичасового боя деревня Колханы была взята, причем победителям досталось до тысячи ружей, весь багаж и много лошадей[228]. Сурхай бежал с поля сражения и, не смея показаться в Казикумухе, ушел в Персию с 30 человеками своей свиты.

Прожив около года в Тавризе в свите Аббас-Мирзы и не получив никакой помощи, казикумухский хан с заключением Гюлистанского мира решился возвратиться в свое владение. С партиею, составленною из дагестанцев разных обществ, шатавшихся в Персии, и простиравшеюся до 125 человек, Сурхай прибыл на границу Елисаветпольской области с намерением тайными путями пробраться в Казикумух. Замеченный нашими разъездами, он решился прорваться силою и после небольшой перестрелки с казаками направился по Чаламбирской дороге. У устья р. Качкарки, впадающей в р. Куру, он был настигнут елисаветпольским окружным начальником, подполковником Калатузовым, с казаками, собранными с разных постов. Калатузов застал еще весь багаж Сурхая на этой стороне реки под прикрытием половины конвоя; другая же половина с Сурхаем и родственниками уже переправилась на левый берег р. Куры. Отрядив часть людей, для воспрепятствования оставшейся неприятельской коннице переправиться, Калатузов с остальными бросился в р. Куру, переправился на противоположный берег и атаковал Сурхая. Вероломный 75-летний старик обратился в бегство, а старший сын его, известный своею храбростью Закар-бек, решился защищаться и пожертвовать собою, чтобы спасти отца и дать ему средства к побегу. Он защищался отчаянно до тех пор, пока не был убит вместе с старшим внуком Сурхая – Ибраим-беком. Тогда оставшиеся спутники бывшего хана рассыпались в разные стороны и были преследованы до р. Поры на расстоянии 25 верст от Куры. Другая часть дагестанцев, остававшаяся на правом берегу, при первом появлении казаков, бросилась вплавь, но не успела спасти багажа, большая часть которого была потоплена, а часть осталась в добычу победителям. Многие из переправлявшихся также утонули, а остальные были или убиты, или взяты в плен. В числе последних были родной племянник Сурхая и второй его внук, которые были отвезены в Тифлис и содержались в крепости под самым строгим караулом.

«Сей его внук, – доносил Ртищев[229], – весьма для него важен по великой силе и доверию, какие отец его Нух-бек имеет в кумухском народе. А потому сам Сурхай-хан, не будучи в безопасности, прилагает все старания об освобождении его и недавно прислал ко мне первого своего чиновника с письмом, в коем, ходатайствуя за него, приносит повинность свою и раскаяние в содеянных им преступлениях, обещая притом доказать впоследствии верноподданническую покорность свою вашему императорскому величеству самыми важными опытами».

Не веря в искренность обещаний вероломного хана, главнокомандующий не отвечал на письмо, отправил обратно его посланного и поручил словесно передать Сурхаю, что не поверит его раскаянию, пока он не задержит царевича Александра и не представит его в Тифлис. Без этого, прибавил Ртищев, он не может надеяться на прощение, и войска «уже готовы найти его в самом Кумухе, истребить сие гнездо, обитаемое вероломными разбойниками». Получив такой ответ, Сурхай-хан прекратил переговоры и стал производить периодические набеги на Кюринскую провинцию. В августе 1815 г. толпа дагестанцев, под начальством сына Сурхая Муртузали-бека, ворвалась в верхние деревни Кюринского ханства и грабила жителей. Тогда генерал-майор Хатунцов поручил майору Подревскому 2-му выгнать неприятеля, что и было исполнено с весьма значительным уроном для горцев[230]. Сурхай снова искал примирения и наконец, по совету Ртищева, в присутствии майора Севастопольского пехотного полка Данибекова 1-го присягнул 6 июля 1816 г. на верность России вместе с подвластным ему народом[231].

Между тем главнокомандующий, пользуясь последним поражением сына Сурхая и прибытием в Тифлис Келб-Али-хана, присланного Аббас-Мирзою с 1500 рублей денег для вызова Александра в Персию, вошел опять в сношение с царевичем. Он отправил к Александру нескольких человек персиян из свиты Келб-Али-хана и, присоединив к ним своего чиновника Егора (Гогия) Бастамова, писал царевичу, чтобы он избрал одно из двух: или покорился русскому императору, или же отправился в Персию. В первом случае Ртищев обещал принять его с почестью, приличною «знаменитому» его роду, испросить прощение всей его свите и водворить ее на прежних местах жительства. В случае же желания Александра отправиться в Персию главнокомандующий обещал принять меры к безопасному его препровождению.

«Без сомнения, – прибавлял Ртищев[232], – милосердие Божие не вовсе еще оставило вашу светлость, когда в нынешнем положении вашем, столь не соответствующем знаменитой крови предков ваших, дарует вам средство провести остаток своей жизни благородно и спокойно, под покровом кого-либо из двух сильных государей, соединенных между собою неразрывною дружбою, кои не отклоняются принять вас с милосердием и дать вам убежище, приличное вашему происхождению.

Итак, теперь от собственной воли и благоразумия вашей светлости зависит не упускать своего счастия и решиться немедленно на предлагаемый вам выбор, ибо для вас нет другой средины, как или теперь же поручить судьбу свою милосердию которого-либо из двух союзных монархов, или навсегда потерять надежду на их покровительство. Притом по чистосердечию моему, я не скрою перед вашею светлостью, что, знавши каждый шаг, сделанный вами в нынешнем году, и даже имея в руках своих подлинные возмутительные письма ваши к кахетинскому народу, если и терпел до сих пор пребывание ваше у анцухских народов, то делал сие единственно из уважения к участью, принимаемому в вас персидским правительством, и в ожидании, что вы, наконец, сами признавши неосновательность своих предприятий, обратитесь на путь истинный. Но когда вы и теперь, в течение нынешнего августа, не решитесь или отправиться в Персию, или прибыть ко мне в Тифлис, то никакое место в Дагестане не укроет вас от праведного преследования, и казнь небесная падет не только на главу вашу, но и на тех, кои по коварству и недоброжелательству к вам удерживают вас от прямого пути, давая вам пристанище.

В заключение же, следуя гласу человеколюбия, я должен привести вам на память, что вы человек и притом христианин. Как человек, вы должны вспомнить, что вы смертны, и час, в который должно будет заплатить дань природе, может наступить неожиданно, а как христианин должны позаботиться об очищении своей совести и приготовить себя к тому страшному времени, в которое всякий в деяниях своих и даже в сокровеннейших помышлениях обязан отдать отчет Сердцеведцу и нелицеприятному судии. Где же более ваша светлость можете найти способов к сему душевному спокойствию, как не в недрах святой религии, нас соединяющей, как не пред милосердным престолом христианнейшего российского государя императора, приявшего под покров свой братьев и сестер ваших, коим, осыпав своими щедротами, даровал истинное благоденствие, и который готов также принять и вашу светлость с нежностью человеколюбивейшего отца…

Впрочем, если воля и собственный рассудок вашей светлости заставляют вас предпочесть для себя покровительство Фетх-Али-шаха, то и в сем случае никто из здравомыслящих не осудит вас, потому что ваша светлость по крайней мере имели благоразумие прибегнуть к тому монарху, который велик, милосерд и соединен сердечною дружбою с моим великим и всемилостивейшим государем императором и коего высочайший двор может служить приличным убежищем для царского сына. Но, оставшись у лезгин, среди разбойнических скопищ, ваша светлость, кроме того, что должны будете опасаться всегда той же участи, какая постигла племянника вашего царевича Левана, вы учинитесь рабом у прежних рабов светлейшего дома вашего, унизите себя до того, что протрете руку для принятия насущного хлеба от их милосердия, воля и свобода ваша будут зависеть от их воли и расположений, и, наконец, погуби и тело и душу свою, покроете себя вечным посрамлением.

Вот мои искренние суждения! Помыслите о них со вниманием и не оставьте как можно скорее, через почтенного Егора Бастамова почтить меня ответом вашим, на что вы решитесь».

Царевич отвечал, что он давно искал покровительства России и предпочитает его всякому другому; что он несколько раз обращался к графу Гудовичу и Тормасову, но они оставили его желание без внимания и с тех пор он постоянно изыскивает средства «получить наследие свое».

«Ваше высокопревосходительство пишете ко мне, – говорил Александр[233], – что я имею переписку в Кахетии и письма мои доставлены к вам. Сие нимало не удивляет меня, ибо каждый человек, имея здравый рассудок, обязан до скончания жизни пещись о себе и до последней капли крови жертвовать за приобретение наследственного своего имения, а не напротив оставаться беспечным. Касательно же того, что я, если в течение текущего августа не пожелаю избрать покровительство кого-либо из сих великих держав, лишусь пристанища, довольно может вам служить сие примером, что и пернатые, будучи защищаемы всемогущим Творцом, пользуются покровительством его и имеют пристанище – следовательно, Всевышний и меня не оставит без оного, чтобы я нигде не мог приобрести по крайней мере приличного состоянию моему пристанища и нужного содержания».

Царевич писал, что он не нуждается в Келб-Али-хане, что сам найдет дорогу в Персию и просит только прислать ему бумагу на свободный проезд по русским владениям. Александр поручил Бастамову словесно передать главнокомандующему, что он примет покровительство России только в том случае, когда ему будет возвращено его владение или, другими словами, когда он будет царем Грузии. Получив ложные известия, что Наполеон опять покорил всю Россию, что турки также в войне с Россиею, что истребили всех русских в здешнем крае и, наконец, что все грузинские царевичи, находящиеся в России, сосланы в Сибирь и что самого его, когда он поедет с Келб-Али-ханом, приказано схватить, – Александр поручил Бастамову передать Ртищеву, что если к исходу августа главнокомандующий не согласится на уступку Грузии, то он объявляет ему войну[234].

Угроза эта могла вызвать только улыбку главнокомандующего, хорошо знавшего то положение, в котором находился царевич. Голод в Дагестане и недостаток корма для скота заставили ближайших к нам лезгин просить о дозволенье пасти свой скот на полях Грузии. Им обещано было разрешение, если доставят в Тифлис Александра, который со слезами умолял их не выдавать его русскому правительству и обещал немедленно уехать в Персию. Он отправил письмо Ртищеву, в котором просил дозволить его посланным проехать в Эривань за какими-то приказаниями шаха. «Когда между обоими великими государями заключен договор, – писал Александр[235], – то могу ли я сопротивляться и начать другое дело? Какое повеление я получил от персидского государя по сему повелению расположил себя и какие я имел намерения и мысли все оставил». Ртищев не согласился на просьбу царевича, но с прибытием в Тифлис персидского чиновника Мамед-Вели-бека принужден был вновь войти в сношение с Александром. Не зная, какой оборот примут переговоры посла Абуль-Хасан-хана в Петербурге, и считая выгодным для Персии иметь в своих руках царевича Александра, Аббас-Мирза отправил в столицу Грузии Мамед-Вели-бека, с тем чтобы снова уговорить царевича ехать в Персию. Наследник персидского престола находил, что в случае каких бы то ни было несогласий с Россиею такой человек, как Александр, мог быть весьма полезен для тегеранского двора, и приписывал ему влияние в Грузии, которого царевич вовсе не имел. По просьбе Вели-бека Ртищев спрашивал царевича, в каком месте он желает быть принятым в Кахетии и через какие места он намерен отправиться до границ персидских. «Тогда, – писал главнокомандующий[236], – я отправлю к вам остающегося здесь персидского чиновника Мамед-Вели-бека, который примет вас на свои руки, заплатит за вас долги из денег с ним присланных и вручит вам халат, имеющийся для вас от его высочества Аббас-Мирзы; с моей же стороны дан вам будет безопаснейший воинский конвой, для препровождения до самой персидской границы, и предписано будет всем по той дороге находящимся российским начальникам и воинским командам пропустить вас без малейшего препятствия».

Царевич Александр и на этот раз не дал решительного ответа, так как ожидал известий из Петербурга от лиц, посланных им с прошением к императору Александру. Избрав армянина Георгия (Гогия) Бастамова своим поверенным, царевич просил его съездить в Петербург с прошением к императору Александру. Бастамову ехать было невозможно, и он передал врученные ему бумаги армянину Курганову, который самовольно и никем не уполномоченный отправился в столицу. Явившись мнимым уполномоченным, Варганов представил два письма царевича: одно на высочайшее имя, а другое на имя управлявшего Министерством иностранных дел графа Нессельроде.

«Всемилостивейший государь! – писал царевич[237]. – Известно вашему величеству все обстоятельство мое; хотя имею причину оправдать себя, но, оставляя оную, прибегаю к благодетельному снисхождению вашему, так вопиющий: великий государь, прими меня милостиво под покровительство Вашего Величества и удостой мя узреть вас, государя моего, о чем жаждущая душа моя с Соломоном вопиет в тебе: «преклони ухо твое к нищему и отвечай ему мирная в кротости, изми обидимого из руки обидящего и не малодушествуй егда судиши». После милостивого принятия меня дай мне случай воспеть с Давидом: «Господь часть достояния моего и чаша моя: Ты еси удостой достояние мое мне».

«Всемилостивейший государь! Ныне я нахожусь на Кавказе и именно в Дагестане, и сие душевное мое желание есть не новое, но давнишнее, которое я всегда имел».

Не вникнув хорошо в содержание письма царевича и упустив из вида, что Александр выражает желание покориться только при условии возвращения ему его достояния, гр. Нессельроде вошел в объяснение с Каргановым.

Последний, 26 апреля 1816 г., подал министру иностранных дел записку, в которой писал, что царевич Александр «желает, по прибытии в С.-Петербург, находиться всегда при лице императора, занимаясь военною службою. И сие полагает таким образом, что из находящейся при нем свиты и из вызванных еще из Грузии преданных ему людей сформирует конный полк и будет его командиром». Министр иностранных дел, поверив всем рассказам Карганова, не заметил в них никакого противоречия с письмом самого царевича и находил, что если и нельзя положиться вполне на искренность Александра, то все-таки «надобно не упустить из вида сего случая и все возможное и приличное приноровить к тому, чтобы попытаться его из ущельев лезгинских вызвать благовидно».

Не справившись о том, что за люди Карганов и Бастамов, граф Нессельроде устранил главнокомандующего от всякого участия в вызове Александра в Россию и, помимо Ртищева, сделал все распоряжения к принятию царевича на Кавказской линии[238]. Отправив Карганова на линию, граф Нессельроде поручил командовавшему там войсками генерал-майору Дельпоццо принять Александра с почестями в Кизляре и доставить оттуда в Петербург, вместе с Бастамовым, которого вызвать предварительно на линию. Получив такое распоряжение, Дельпоццо донес о том Ртищеву и просил его прислать в нему Бастамова. Не зная, зачем и почему требуют последнего, Ртищев приказал его арестовать и под конвоем отправил на линию. Так как Бастамов передал все бумаги Карганову, то и мог сказать Дельпоццо только то, что Александр, по-видимому, имеет искреннее намерение покориться русскому императору. Дельпоццо отправил тогда своего посланного к царевичу с письмом Карганова, в котором тот обнадежил его многими милостями императора и намекнул, чтобы Александр просил денег. Через три недели посланный возвратился в Кизляр и привез с собой трех человек грузин из свиты царевича и следующий ответ его Карганову[239]: «Письмо ваше от 30 мая получил я, в коем вы пишете и клятвою уверяете, что я нашел хлеб родителя моего у государя императора. Вы пишете о денежных расходах, сколько потребно здесь будет? Вы знаете, что страна сия дагестанская прескудная, и я ничего не имею, а для того отправил я к его превосходительству Ивану Петровичу (Дельпоццо) Ростома Сагинова, Давида Матарела и Хихо Масакла. Они вам скажут, сколько нужно будет денег. Притом прошу вас как можно скорее приехать ко мне».

Прибывшие грузины заявили, что царевич не может тронуться из Дагестана, потому что обременен долгами, для уплаты которых необходимо до 20 000 рублей. Имея широкое полномочие от Нессельроде расходовать деньги по своему усмотрению и требовать их из кавказской казенной палаты, Дельпоццо остановился перед столь значительной суммой, но решился послать Александру 500 червонцев и 1500 рублей серебром, что составляло более 11 000 рублей ассигнациями. Отправив сверх того много вещей и платья как для царевича, так и бывших с ним князей, Дельпоццо послал со всем этим армян Карганова и Бастамова, трех грузин, прибывших от Александра, кумыкского владельца князя Биарслана и штабс-капитана Филатова. С этим посольством было отправлено и письмо царевичу от графа Нессельроде, в котором тот писал, что император будет рад, «если без малейшего отлагательства, оставя место нынешнего пребывания вашего, отправитесь прямо сюда, дабы повергнуться с покорностью пред престолом кротости и милосердия»[240] .

Прибыв 10 августа 1816 г. в Анцух, Карганов передал царевичу только часть денег, вещи и письмо графа Нессельроде, а остальные предпочел оставить у себя. Видя, что письмо управлявшего Министерством иностранных дел не служит прямым ответом на просьбу, посланную императору Александру, и получив достаточную сумму денег, царевич отложил свой отъезд в Россию и намерен был извлечь пользу из письма графа Нессельроде. Он отправил в Тифлис армянина Мадатова с письмом к Ртищеву, в котором писал, что «как свита, при нем служащая из грузинских князей, дворян и другого состояния людей, по большей части оставлена им в Персии и находится в Эривани и Тавризе, то прежде исполнения воли императора, он намерен предварительно известить всех своих людей, чтобы и они могли воспользоваться милостью государя». Царевич спрашивал главнокомандующего, дозволит ли он посланным с таким объявлением его людям проехать в Персию?

Только теперь Ртищев узнал о прямых переговорах Александра с Петербургом, и распоряжения министра иностранных дел показались ему обидными.

«Сколь ни велика чрезвычайность сего случая, – доносил он[241], – и сколь ни вредное может иметь влияние на дела здешнего края известность, что предметы подобной важности, сопряженные с политическими видами здешнего правительства в отношении к разным державам и народам, сопредельным Грузии, могут быть поручаемы к исполнению частным чиновникам, мимо главного здесь местного начальства, но я, имея в предмете единую священную волю вашего императорского величества, немедленно обратил к царевичу Александру армянина Мадатова».

Ртищев отвечал Александру, что готов пропустить его посланных в Персию, но в душе был убежден, что царевич не имеет вовсе намерения выехать в Россию. Об этом тянулись переговоры уже более шести лет почти беспрерывно, и Александр то выражал свое желание покориться, то отказывался от него. Он требовал, чтобы в случае его покорности был оставлен в Грузии на всегдашнее пребывание, чтобы ему дан был приличный удел, были предоставлены все почесть и уважение, приличные его званию, и, наконец, чтобы для удостоверения в исполнении его желаний был бы прислан к нему один из важных русских чиновников.

Выбор царевича всегда падал или на одного из известных генералов, или на правителя канцелярии главнокомандующего, т. е. на таких лиц, задержание которых в горах обеспечивало положение самого Александра. Ему хотелось «заманить к себе в горы и задержать у дикого народа таких чиновников, кои по званию и заслугам своим могли, по мнению их, быть верными заложниками в безопасности самого царевича и в том, что войска российские в таком случае не предпримут наказания сих народов открытою силою». Последнее обстоятельство было особенно важно для царевича: будучи кругом должен, он жил в Дагестане из милости, и, чтобы обеспечить свою безопасность, он хотел получить от России то же, что и от Персии, задержавшей депутатов анцухского народа, посланных Александром под предлогом просьбы о помощи. Депутаты были люди из лучших фамилий, пользовавшиеся уважением населения, и, будучи задержаны тегеранским двором, служили залогом спокойного и безопасного пребывания царевича в Анцухе. Все эти поступки Александра убеждали Ртищева, что в действительности царевич не имеет намерения покориться русскому правительству, что он служит двум богам и что для склонения его на нашу сторону, надо много умения, такта, а главное, чтобы лицо, которому поручено будет вести переговоры, пользовалось известностью и общим уважением.

«Прапорщик Карганов же, – доносил главнокомандующий[242], – сверх молодости своей и легкомыслия, известен всей Грузии по дурному поведению и нравственности самой развращенной, неоднократно подвергавшей его уголовному суду, церковным покаяниям и дошедший наконец до такого к нему презрения, что самые грузины убегают обхождения с ним, а благородное общество князей прошлого года, при дворянских выборах, запретило ему в полном собрании подавать свой голос и участвовать в баллотировании. Сих-то свойств человек, потерянный в своем отечестве, испросив от правительства письменный вид на отъезд в С.-Петербург по своим делам, принимает на себя в губерниях, им проезжаемых, ложное название чиновника, принадлежащего к штату главнокомандующего в Грузии и от него отправленного с важными делами, именуется достоинством поручика, как я усматриваю сие из сообщенного его ко мне рапорта, вероятно присвоенным им ложным же образом, потому что он не оказал еще никакой заслуги, за которую мог бы получить столь важное награждение, и, явясь перед министерством, находит такое к себе внимание, что на него возлагается весьма важная порученность».

Такой человек, конечно, не мог с успехом исполнить возложенного на него поручения, и во второй половине сентября 1816 г. армяне Мадатов и Бастамов прибыли в Тифлис с письмом царевича, в котором тот писал главнокомандующему, что отправляет с ними своих людей в Персию. Людей этих, однако же, не было, и на вопрос Ртищева, где же они, Мадатов и Бастамов отвечали, что посланных с ними царевич вернул обратно, ввиду распущенного Каргановым слуха, что они будут схвачены и отправлены в Сибирь. Они добавили при этом, что царевич недоволен Каргановым за то, что он передал ему не все деньги, посланные генерал-майором Дельпоццо, и что значительную часть их он промотал.

Через три дня явился к Ртищеву бежавший из свиты Александра имеретинский дворянин Семен Мачавариани и представил ему рапорт Карганова. Последний доносил, что он находится под строгим арестом у анцухских лезгин за то будто бы, что писал правителю канцелярии главнокомандующего Могилевскому о нечистосердечии, коварстве и намерении царевича пробраться в Персию тайными путями. По словам Карганова, письмо это он передал своему товарищу Мадатову, а тот представил его Александру и тем навлек на него гнев царевича. На самом деле Александр был недоволен и возмущен тем, что Карганов утаил часть денег, присланных ему от русского правительства, о чем и сообщил Дельпоццо.

«Ныне долгом себе поставляю сим объяснить, – писал царевич генерал-майору Дельпоццо[243], – все мои обстоятельства с самого начала и до днесь. В 1815 г. получил я письмо от главнокомандующего в Грузии, г. Ртищева, коим приглашал он меня вступить в покровительство великого монарха, всегда мною желаемое душевно. В ответ на письмо Ртищева отправил я к нему верного мне дворянина Георгия Бастамова с объявлением того желания моего, дабы удостовериться в условии, на каком можно было мне выехать в Россию, но Ртищев на то ничего не отвечал и дворянина того к высочайшему двору не пропустил с просьбою моею на имя государя императора и с письмом к гр. Нессельроде. Верный оный Бастамов, увидя себя в таком положении, искал способа как-нибудь просьбу мою доставить в С.-Петербург гр. Нессельроде. В сем случае нашел он Ивана Карганова, отправлявшегося в Петербург, и дал ему те просьбы мои с тем, чтобы он представил их к гр. Нессельроде и испросил бы позволения ему, Бастамову, мною уполномоченному, приехать туда же, а до приезда его Карганову быть в Петербурге. Напротив того, Карганов выдумал от себя разные пустые слова и объявил их министру гр. Нессельроде от моего имени. Уверяю ваше превосходительство, что Карганов от меня ни слова не слыхал и никакого дела я ему не поручал, да и в глаза его не видывал, а уполномочен мною во всем Бастамов, а не Карганов.

Ныне же, как открылись непозволительные его поступки, я хотел наказать его за оные достойно, но из уважения к высочайшему двору, яко посланного к оному, не наказал; однако отрешил его от всех дел моих и лишил доверенности, почему и вас покорнейше прошу так же с ним поступить, а притом и написать гр. Нессельроде, чтобы он также его отрешил и не имел бы к нему никакого доверия, ибо Карганов не только от дел наших исключения достоин, но и от службы государевой.

Ныне, имея письма государя императора и гр. Нессельроде, я совсем готов выехать в Россию, только ожидаю оставшихся в Персии людей моей свиты, послать за коими просил я позволения Ртищева и, получив оное, отправил за ними моего человека, коего вскоре сюда ожидаю с ними. Сверх сего, желая оказать усердие мое, привлек старанием моим всех андухцев к добровольному повиновению государю императору, как прежде они повиновались царям грузинским. Они писали письмо Ртищеву, а другое к вашему превосходительству на случай буде г. Ртищев не уважит письма их, то чтоб вы представили его куда следует. Кроме того, если благоугодно будет государю императору дать мне волю и способ, то могу и весь Дагестан привесть к добровольному повиновению государю императору».

Это письмо царевича и заявление Мачавариани, что Бастамов и Мадатов на животворящем кресте, носимом Александром на шее, присягали служить ему верно, убедили Ртищева, что они люди подозрительные, точно так же, как и Карганов. Устроив за ними секретный надзор, главнокомандующий скоро узнал, что Бастамов и Мадатов были подосланы разведать: 1) сохранятся ли мирные отношения России с Персиею; 2) известно ли главнокомандующему, что персидское правительство прислало царевичу тысячу червонцев для расплаты с анцухцами, и 3) выманить у русского правительства еще тысячу червонцев, которые было поручено Бастамову выпросить у генерал-майора Дельпоццо.

По получении всех этих сведений Ртищев принял меры, чтобы Александр не мог пробраться в Персию, и писал анцухцам, что они тогда только могут рассчитывать на прощение, когда убедят царевича ехать в Кизляр; но если они его упустят, то сила русского оружие превратит в прах их жилища и покарает их самих и их семейства[244]. Тем не менее царевич не ехал в Кизляр и писал генерал-майору Дельпоццо, что причиною тому ожидание прибытия в Грузию назначенного вместо Ртищева нового главнокомандующего, генерал-лейтенанта Ермолова.

Глава 9

Алексей Петрович Ермолов при назначении его на Кавказ

Находясь в отпуску и живя в г. Орле с родными, А.П. Ермолов в конце апреля 1816 г. получил приказание прибыть в Петербург, где ему было объявлено желание государя назначить его главнокомандующим на Кавказ и чрезвычайным послом в Персию. Не без удовольствия и улыбки принято было им это известие: он видел в нем удовлетворение своего самолюбия.

– Я бы не поверил, – говорил ему при свидании император Александр I, – что ты можешь желать этого назначения, если бы не предстали свидетели: граф Аракчеев и князь Волконский, ручавшиеся, что оно согласно с твоим намерением.

И правда, Алексей Петрович доволен был, как нельзя более, таким вниманием к нему императора. Он призван быть руководителем в той стране, в которой так давно стремились все его желания, прежде всякой надежды на возможность их осуществления. Он там, где, несмотря на все трудности, «на недостаток познания о земле, на предметы многоразличные» и для него совершенно новые, он видел все-таки, что при усердии и доброй воле мог быть полезным для горячо любимого им отечества и народа, вверенного его управлению.

«Следовательно, достиг я моей цели![245] – писал Ермолов вскоре после назначения. – Доселе, большею частью, праздная жизнь, и в продолжение лишь войны кратковременная деятельность не удовлетворяли моей наклонности; теперь обширное поле!.. Мог ли я предвидеть, что таково будет по службе моей назначение? Если доселе я иду путем не совсем обыкновенным, то перед тем же счастием должен стать я на колени, на которое и теперь я полагаю мою надежду. Я знаю, как ты меня любишь и сколько приятно тебе находить во мне что-нибудь доброго. Прошу тебя, как друга, убедиться истиною того, что я тебе говорю, и отнюдь, как всегда ты делаешь, не относить действия простого счастия к другим достойнейшим причинам. Поверь лучше мне в сем случае. Нет моей выгоды, собственно о себе делать каждому подобное признание, но тебе, как другу, сказал я правду, и ты сам то должен видеть, знав меня с самых дней моей молодости»[246].

На тридцать девятом году от роду, в лучшую пору деятельности человека, вдали от преследования врагов и завистников, Ермолов надеялся и имел случай развернуть свои силы и свою самостоятельность.

Не без злой иронии вспомнил теперь Алексей Петрович о всех препятствиях и неудачах по службе, не без едкого сарказма смотрел он на лица, перед тем преследовавшие его, а теперь заискивавшие его внимания. Но неудачи по службе были школою для характера и опытности, а прошлая жизнь неминуемо должна была отразиться и руководить будущею его деятельностью.

Алексей Петрович родился в Москве 24 мая 1777 г.[247]

Отец его, Петр Алексеевич, стодушный помещик Орловской губернии, служил по гражданской службе и пользовался уважением за свой ум, прямоту души и многосторонние сведения. Пройдя последовательно многие должности гражданской служебной иерархии, он был председателем гражданской палаты и затем, в последние годы царствования императрицы Екатерины, управлял канцеляриею графа Самойлова. Родной племянник князя Потемкина-Таврического, граф Самойлов был назначен генерал-прокурором, в руках которого, по тогдашнему времени, соединена была почти вся администрация внутреннего гражданского управления государства.

Мать Алексея Петровича, Мария Денисовна Давыдова, родная тетка партизана-поэта, была в первом браке за Каховским, от которого и имела одного сына, Александра Михайловича. Мария Денисовна была женщина очень умная, отличавшаяся остротою и удачно язвительною резкостью выражений. Оба сына ее «как бы всосали эту способность с молоком матери, которая, по выражению одного близкого ее знакомого, до глубокой старости была «бичом всех гордецов, взяточников, пролазов и дураков всякого рода, занимавших почетные места в провинциальном мире»[248].

Как все богатые и небогатые дворяне того времени, А.П. Ермолов получил первое образование от дворового служителя, по имени Алексей. Водя по букварю резною указкою, расписанною синими чернилами, Алексей учил маленького своего тезку грамоте.

Занятый службою, отец Ермолова не имел времени сам заниматься с сыном, а нанять для него сведущего учителя не было средств: такие учителя в то время были очень дороги. Свое участие в деле воспитания сына старик ограничил тем, что с самого малолетства внушал ему служить со всевозможным усердием и ревностью. «Твердил я также ему, – писал впоследствии Петр Алексеевич, – что когда требует государь и отечество службы, служить не щадя ничего, не ожидая награды, ибо наша обязанность только служить»[249].

«Бедное состояние семьи моей, – говорил Алексей Петрович, – не допустило дать мне нужное воспитание. Подобно отцу моему, поздно я обратил внимание к службе моей и усердию. Впоследствии доставили они мне некоторые способы, но уже вознаградить недостатка знаний, а потому и способности, не было времени»[250].

Первоначальное свое образование молодой Ермолов получил в чужих домах. Сначала он жил в доме своего родственника, орловского наместника Щербинина, а потом в доме Левина. Тогдашние наместники, выбираемые самою императрицею, знавшею хорошо их способности и нравственные качества, пользовались неограниченною доверенностью Екатерины. Эта доверенность увеличивала гордость не только самих наместников, но и их родственников, а главное родственниц. Хотя в чужой семье и мало обращали внимания на воспитание Алексея Петровича, однако сметливый мальчик привык смотреть на людей глазами его окружающих, и в него незаметно вкрались гордость и сознание собственного достоинства.

Неопределенность положения Ермолова среди родственников заставила отца его отправить сына в Москву, в университетский благородный пансион, где он и был сдан на руки профессору Ивану Андреевичу Гейму.

Москва была в то время то же самое, что за семьдесят лет до приезда Ермолова, а пожалуй, то же самое, что и теперь: село отставных всякого рода придворных, военных и гражданских лиц. Древняя русская столица, по выражению Алексея Петровича, была гостеприимна и обжорлива. Длинным обедам не было конца, и они бывали так часто, что многие не знали домашних хлопот об этом, не знали других обедов, кроме званых. На таких пирах Москва все критиковала: двор, правительство, бранила прежде всего Петербург, а сама смотрела на него с завистью и соблюдала на обедах чинопочитание более, чем «в австрийских войсках».

Шампанское подавалось гостям только до известного ранга: в одном доме угощали им только превосходительных, в другом, где хозяин был побогаче, этой чести удостаивались чины высокоблагородные и асессорские. Младшие не обижались таким предпочтением и, смотря на шипучее вино, скромно ожидали… производства в чин, дававший право на получение шампанского.

«Москва не годится в главнокомандующие, – говаривал Алексей Петрович, – она перепутает всякое приказание; я никогда не спрашиваю, что говорят в городе, а что врут в городе. Зато московские басни правдивее петербургской правды, как Вальтер Скотт, в своих романах, рисует лучше Средние века, чем многие историки»[251].

Москва всегда была русским городом, в самом обширном значении этого слова. Она была средоточием почти всего аристократического общества русского дворянства. При Екатерине II русское дворянство стало самостоятельною и сильною опорою государства. Гениальная женщина, сумевшая из немки по рождению сделаться в душе русскою императрицею, сумела также внушить и своим подданным горячую любовь к своему отечеству и полную готовность пожертвовать для него всем своим достоянием. Она блистательно и мастерски умела свои успехи и славу сделать общим достоянием славы русского народа, и тем развила народную гордость.

«Блистательное царствование Екатерины, ряд побед, обширные завоевания, значение России во всех делах Европы безгранично развивали нашу народную гордость. Покушение на могущество России всякий считал бы личною для себя обидою».

Эта священная любовь к родине отражалась на всех питомцах Екатерининского века, отражалась и на подрастающем поколении. Русское юношество хотя и было малообразованно, но тем не менее охотно несло свои знания на пользу любимого отечества. Что же касается до образования, то оно, находясь на низкой степени, в последние годы царствования Екатерины приняло еще более ложное направление, от нашествия в Россию иностранцев и в особенности французов, сначала в виде парикмахеров, содержателей модных лавок и увеселительных заведений всякого рода, а потом аббатов и разорившихся дворян, бежавших от революции.

Из всех этих выходцев было немного таких, которых нельзя было назвать шарлатанами или невеждами; но несмотря на то, кому не везло по торговой части, тот брался за воспитание русского юношества и искал места учителя.

«Шарлатаны учили взрослых, – рассказывал впоследствии Ермолов, – выдавая себя за жрецов мистических таинств; невежды учили детей, и все достигали цели, т. е. скоро добывали деньги. Между учителями были такие, которые, стоя перед картою Европы, говорили: Paris, capitale de la France… cherchez, mes enfans![252] – потому что сам наставник не сумел бы сразу ткнуть в него пальцем»[253].

При таких обстоятельствах не успехи и познания определяли окончание воспитания, а возраст молодого питомца. Кто желал прослыть образованным и даже ученым, тот с четырнадцатилетнего возраста садился за энциклопедистов и ограничивался громким заявлением, что прочел Вольтера и Руссо.

Вот в каких условиях к делу воспитания находился молодой Ермолов. Он вынес из него наместническую гордость, неподкупную любовь к родине и взгляд истинно русского человека, каким было тогда дворянство, а гостеприимная Москва сделала его хлебосолом и вместе с тем укоренила в нем критический взгляд, острое слово и едкую насмешку над людьми, стоявшими ниже его по образованию.

С этими качествами Алексей Петрович явился в Петербург в чине сержанта Преображенского полка. Поступив на действительную службу, Ермолов, по своим материальным средствам, не в силах был тянуться за прочими гвардейскими офицерами, державшими экипаж и огромное количество прислуги. Пятнадцатилетний юноша стал искать для себя другого рода службы. Судьба привела первую служебную деятельность Алексея Петровича связать с тем полком, слава которого гремела впоследствии на Кавказе в течение полустолетия. 1 января 1791 г. Ермолов был выпущен капитаном в Нижегородский драгунский полк, шефом которого был граф Самойлов. Ермолов тотчас же отправился в Молдавию, где стоял тогда полк, командиром которого был двадцатилетний родной племянник графа Самойлова, И.Н. Раевский, один из знаменитых деятелей 1812 г.

В бытность свою в полку Алексей Петрович ближе познакомился с артиллериею. При полку находились полковые пушки, имевшие специальное назначение стрелять при осушении бокалов. Раевский, стараясь дать им лучшее назначение, ввел некоторые усовершенствования: переделал лафеты и переменил расчет прислуги. За всем этим Ермолов тщательно следил, и едва только стал привыкать к фронтовой службе, как был вызван опять в Петербург, по случаю назначения его флигель-адъютантом к графу Самойлову.

Петербург снова принял с распростертыми объятиями молодого и красивого адъютанта. Одаренный от природы необыкновенною физическою силою, крепким здоровьем и замечательным ростом, Ермолов своею красивою наружностью обращал на себя внимание многих. Его большая голова, с лежащими в беспорядке волосами, маленькие, но проницательные и быстрые глаза делали его похожим на льва. Взгляд его, в особенности во время гнева, был необыкновенно суров. Горцы говорили впоследствии о Ермолове, что горы дрожат от его гнева, а взор его рассекает как молния.

Острые шутки шестнадцатилетнего юноши, его мнения, часто противоречившие большинству суждений, повторялись как выражения молодого оригинала. Между тем оригинал этот присматривался к окружавшим его лицам. Как человек домашний у графа Самойлова, Алексей Петрович был членом высшего петербургского общества и по утрам слышал откровенные отзывы о тех лицах, которые по вечерам наполняли залу Самойлова.

Смотря на все, так сказать, сверху, Ермолов привык понимать предметы шире и глубже, чем понимали их другие, и эта ширина взгляда дала ему нравственное превосходство над многими. Сознавая свои силы, Ермолов, сделавшись непомерно честолюбив и упрям, стал открыто относиться к некоторым с едким сарказмом, ирониею и насмешками, что и послужило первым шагом нерасположения к нему многих лиц. Остроты, которыми Алексей Петрович осыпал немцев, переходили из уст в уста и, конечно, не нравились многим.

К счастью для самого Ермолова, жажда к занятиям не дозволила ему предаться исключительно праздной светской жизни и удовольствиям. Занятия военными науками привели его в артиллерийскому шляхетному корпусу, обладавшему более других заведений научными средствами. Пожертвовав своим адъютантством, Брюлов просил графа Самойлова о зачислении его в артиллерию. Переименованный в капитаны 2-го бомбардирского батальона, он был, 9 октября 1793 г., зачислен в артиллерийский шляхетный корпус, где и принялся с полным жаром за изучение военных наук.

Восстание в Польше, в следующем году, отозвало его от ученых занятий, и Алексей Петрович торопился на поле брани. Сделав всю кампанию и будучи награжден орденом Св. Георгия за штурм Праги, Ермолов в следующем году был отправлен за границу в Италию, где, прикомандированный к главной квартире австрийского главнокомандующего, был участником войны австрийцев с французами. Едва только он успел вернуться в Россию, как в 1796 г. принял участие в персидском походе графа Валериана Зубова.

Замечательные способности дали ему все средства к тому, чтобы приобрести все качества отличного воина. Начавши службу так удачно и успев уже командовать отдельною частью, Алексей Петрович с шестнадцати лет приобрел самостоятельность и репутацию, которые сулили ему блестящую будущность. Но обстоятельства временно сложились несколько иначе.

Смоленский губернатор сделал донос на брата его по матери, Каховского. Тот был взят, а вместе с ним был взят Ермолов и отвезен в Калугу.

«Ты знал брата моего, – писал по этому делу Алексей Петрович[254], – он впал в какое-то преступление; трудно верить мне как брату, но я самим Богом свидетельствуюсь, что преступление его мне неизвестно! Бумаги его были взяты, и в том числе найдено и мое письмо, два года назад писанное, признаюсь, что дерзкое несколько, но злоумышления и коварства в себе не скрывающее. Я был взят к ответу в Калугу, к генералу Линденеру, и пока ехал я туда, был уже я, в продолжение того времени, прощен и Линденером возвращена была мне шпага и объявлено всемилостивейшее государя прощение»[255].

Пылкий, честолюбивый и самонадеянный молодой офицер, приобретший уже некоторую самостоятельность и не знавший за собою никакой вины, считал себя оскорбленным. Он потребовал от Линденера объяснения причины такого с ним поступка, просил, чтобы ему объяснили: за что он был взят и почему теперь прощен? Этого было достаточно, чтобы сделать Ермолова окончательно политическим преступником. Отпустив его обратно, Линденер секретно донес о Ермолове как о человеке неблагонамеренном.

«Я обратно прибыл в батальон[256], – продолжает Алексей Петрович в том же письме, – питая в душе моей чистейшие чувства благодарности к нашему монарху. Но недолго, любезный друг, был я счастлив: в другой раз прислан был за мною курьер и я отправился в Петербург, однако же имея добрую надежду, ибо я ни арестован, ни выключен не был, и льстился счастием быть представленным государю. Не таковы были следствия моей надежды. Я вместо (того, чтобы) быть представленным государю, посажен был в Петропавловскую крепость и оттуда препровожден в Кострому, где уже полгода более живу!.. Так, любезнейший друг, пал жребий судьбы на меня, и в моей воле осталось лишь только терпеливо сносить ее жестокости».

В Костроме он нашел другого изгнанника, Платова, впоследствии графа и знаменитого атамана войска Донского.

Жизнь в ссылке оставила тяжелое воспоминание у Алексея Петровича. Он был исключен из службы; у него не было защитников, которые могли бы облегчить его участь; все средства к выходу из такого положения пресеклись вместе с утратою свободы. Отдаленный от родных, он потерял из виду брата своего (Каховского), об участи которого не только ничего не знал, но не имел даже сведения о его местопребывании. Бывшие друзья и приятели все сразу отреклись от Ермолова; к кому ни писал он, все молчали и никто из них не решался ответить. Один только из всех его друзей продолжал с ним переписку и облегчал страдания заключенного – это был Александр Васильевич Казадаев.

«Теперь и самое здоровье мое, от чрезвычайной скорби, ослабевает, – писал ему Алексей Петрович, – исчезают способности, существование меня отягощает, лишь обязанность к родным моим обращает меня к должности христианина. Живу я здесь совершенно как монах, отдален от общества, питаю скорбь мою в уединении».

Он умолял своего друга продолжать писать, облегчать его участь и не презирать тем состоянием, в котором он находился[257]. Человеку с такою энергиею и жаждою к деятельности, какая была у Ермолова, трудно было свыкнуться с тогдашним положением, а еще тяжелее было сознать его самолюбию, что, оставленный всеми, он должен был искать к себе сочувствия. Будучи горд и самолюбив, Алексей Петрович долгое время, даже и в несчастье, не решался пускаться в искательства.

«Долго думал я, – пишет он[258], – о твоем мне совете писать письма к известным тебе особам[259]; но, кажется, слишком я несчастлив, чтобы могло это средство послужить в пользу. Однако же, невзирая на все предузнания, должно все испытать, чтобы не упрекнуть себя после. Ты начал сам делать мне сие, мало если скажу я вспоможение, но милости; тебе одному предоставлено сие усовершенствовать. Воспользуйся, любезный друг, сим верным случаем и напиши мне обратно: нужно ли необходимо употребить в действие сие единое средство? Ты можешь все писать без малейшего сумнения, и тогда примемся мы за дело. Или, может быть, нужно уже будет иметь терпение; если и так, то верь, что я много его имею и недостатком оного не можешь ты упрекнуть своего друга. Располагай по возможностям; я на одного тебя имею мою надежду и слишком я тебя знаю, чтобы мог сколько-нибудь усомниться; я с нетерпением ожидаю твоего ответа. Сделай мне сие удовольствие, которое одно я имею; не лиши меня оного и верь, что я полную цену ему дать умею»[260].

Такое неутешительное положение Ермолова продолжалось три года. От нечего делать он принялся за изучение латинского языка, а впоследствии стал учиться играть на кларнете. Познакомившись с протоиереем Груздевым, он брал у него уроки латинского языка, читал и переводил Юлия Цезаря. Так проводил он время, не видя никакого исхода в своем положении. Со смертью императора Павла I, в первый день восшествия своего на престол, Александр I приказал освободить всех лиц, замешанных но делу Каховского. В числе освобожденных был и Алексей Петрович. Он приехал в Петербург, но уже совершенно чуждый и незнакомый петербургскому обществу, среди которого появились новые люди и новые интересы. Будучи прежде того вхож в дом В.И. Ламба, бывшего теперь президентом военной коллегии[261], Ермолов обратился прежде всего к нему. Генерал Ламб, при всем уважении к нему государя, первое время ничего не мог сделать в пользу Ермолова. Около двух месяцев Алексей Петрович ежедневно являлся в военной коллегии, «наскучив, – как сам выражался, – всему миру секретарей и писцов». Наконец, в июне 1801 г., Ермолов был принят тем же чином на службу в 8-й артиллерийский полк[262] и получил роту, расположенную в Вильне.

Время, проведенное в ссылке, оставило свои следы, отразилось на характере Алексея Петровича. Он стал сосредоточен, задумчив и привык к уединению. «Я редко или почти никогда весел не бываю, сижу один дома, – писал он впоследствии своему другу Казадаеву[263]. – Я сыскал себе славного учителя на кларнете и страшно надуваю и по-латыни упражняюсь».

Нравственная борьба и испытание закалили его сильный характер и развили в нем необычайную силу воли. Человек, при склонностях не совершенно дурных, испытавший несчастья, не мог быть нечувствительным к нуждам других. Имея от природы добрую душу и узнав на опыте всю беззащитность человека, не имеющего покровителей, Ермолов, до конца своих дней, остался лучшим ходатаем и защитником своих подчиненных. Он всегда хлопотал о том, чтобы представить службу их в истинном свете и наградить по заслугам. Подчиненные находили в Алексее Петровиче самого ревностного, смелого и правдивого защитника своих прав и достоинств.

«Ты не худо делаешь, что иногда пишешь ко мне, ибо я о заслугах других всегда кричать умею», – писал он Денису Давыдову. Будучи еще подполковником, командуя ротою, он поминутно просит то за фельдфебеля, то за рядового, принимает меры к улучшению их положения и, сознаваясь сам, что надоедает своими просьбами, все-таки шлет и следующее письмо с просьбою о подчиненных…

Вдали от Петербурга Ермолов жил весело и, имея приятную наружность, пользовался расположением многих особ прекрасного пола. Одна из местных девиц обращала на себя особенное внимание Алексея Петровича; но судьба не привела его вступить с нею в брак.

«Правда, она мне нравится, – писал он в одном из писем[264], – но это до 1 апреля, ибо теперь совершенно делать нечего, а тогда начнутся ученья и должно будет ими заняться».

И действительно, мучимый мыслию о повышении в чинах, он скоро забыл о своих любовных похождениях. Самолюбие и честолюбие его страдали. Алексей Петрович не мог свыкнуться с мыслию, что многие, моложе его по службе, благодаря постигшему его несчастью, обошли его и стали старшими в чине, из подчиненных и товарищей сделались или могли сделаться в будущем его начальниками.

«Что будет со сверхкомплектными подполковниками? – спрашивал он своего друга Казадаева. – Сделай милость объясни: будут ли они иметь роты на капитанском жалованье или будут получать по чину».

Ермолова особенно беспокоило то, что, будучи майором, он был в комплекте, а теперь, в чине подполковника, очутился сверх комплекта. Он просил выискать ему какую-нибудь комиссию, в которой можно бы было возвратить потери по службе, сделанные по несчастью, «а без того жестоко худо», писал он. Вопрос о старшинстве крайне беспокоил Алексея Петровича; он писал несколько писем к Казадаеву, прося его выслать ему список старшинства. «Итак, – писал он[265], – я теперь имею пустую выгоду быть первым подполковником… Ей-богу, больно столько времени быть в одном чине, и служба, имеющая для меня все приятности, иногда их теряет… Боюсь только, чтобы ты мне не упрекнул малодушием, но кто служа не ищет протесниться сквозь кучу обежавших?»

Не малодушие, а, напротив того, честолюбие понукало Ермолова выйти из такого положения, и он, не имея в виду ничего определенного, бросался из стороны в сторону. То хотел перейти в инженеры и сопровождать генерала Анрепа на Ионические острова, то хлопотал о переводе в казаки. Словом, просил отправить его куда-нибудь, выискать для него какой-нибудь подвиг, с тем чтобы выдвинуть его по службе и произвести в полковники, а «то заваляешься полуполковником, – писал он, – русская пословица: не все хлыстом, иногда и свистом – вот мое правило с давнего уже времени».

«Третья неделя, – пишет Ермолов[266], – как вижу я во сне беспрерывно, что очень недурно под каким-нибудь видом попасть в конную казацкую артиллерию, под маскою достойного офицера, нужного для исправления оной, а там две роты, и честолюбие заставляет желать таким лестным образом сделаться над оными фельдцейхмейстером. Богатая мысль! Донской атаман (Платов) мне приятель, по сходству некогда нашего положения; следовательно, если кому быть там, то мне всех приличнее. Страшная охота испытать все роды службы, на каждом шагу встретиться с счастием и, вопреки самому себе, может быть, ни на одном не воспользоваться. Положим, что все мои планы пустые, но однако же не невозможные; следовательно, любезнейший друг, сохрани сие про себя, а случая не пропускай. Я думаю, не найдется завидующих жизни на Дону; а мне, как склонному к уединению человеку, весьма прилично».

Хлопоты А.В. Казадаева о переводе Ермолова в казачью артиллерию не удались, и последний очень сожалел об этом. «Признаюсь тебе, – писал он[267], – что я и в запорожцы идти не отказался бы; едва ли лестно служить теперь в артиллерии. Я желал бы ускользнуть, но не предвижу никаких возможностей, а еще менее людей к тому способствовать могущих. Терпение необходимо; может быть, не будет ли со временем случая употребить себя полезнее; надобно ожидать… Бывши первым или вторым в моем чине, еще на несколько лет удалился я от производства. Как слышно, многие из генералов останутся лишними, да сверх того миллионы полковников; и так нет надежды, чтобы когда-либо что получить можно. Одно утешение то, что наши чины гораздо реже, нежели генеральские».

Лихорадочное настроение Ермолова относительно производства было заглушено на некоторое время хлопотами по службе. Алексей Петрович стал деятельно заниматься своею ротою, подготовляя ее к смотру государя, проезжавшего через Вильну. В этот проезд император Александр I в первый раз обратил особенное внимание на Ермолова. Он остался исключительно доволен его ротою.

Всегда веселый, милостивый и приветливый, император Александр очаровывал всех, к кому обращался, и не было ни одного человека, кто бы не боготворил его. Он осматривал все, что было достойно его внимания, и, невзирая на краткость пребывания своего в Вильне, успел посетить больницы, в пользу которых пожаловал деньги и деревни.

«Осматривал войска, Капцевича легион и мою когорту, – писал Ермолов[268], – изволил объявить мне благоволение сам лично, говорил со мною и два раза повторил: очень доволен как скорою пальбою, так и проворством движения. Приказал отменить некоторые маневры и изволил сказать, что о том прикажет Алексею Ивановичу (Корсакову?). Генерал-майору Маркову, Псковского полка, пожаловал перстень. Капцевича батальоном, как все единогласно говорят, был недоволен; мое ученье изволил смотреть около полутора часа, а его ни четверти, из которого более половины изволил говорить со мною. Капцевичу ничего (не пожаловал), и как мы в одном месте и я кажусь быть под его начальством, то и мне ничего – все возлагают на него, а государь и после изволил отозваться о конной артиллерии милостиво. Государь встречен был с восклицаниями; повсюду кричали «ура!», отпрягли лошадей и везли на себе карету; на бале изволил быть до трех часов утра, очень весел, а сколько милостив – описать не в состоянии».

Всякое известие о преобразовании в артиллерии, часто ложный слух, пущенный о перемене начальника, и тому подобные известия сильно беспокоили Алексея Петровича. Сознавая, что репутация его после ссылки недостаточно еще окрепла, он страшился за свою будущность и смотрел на все довольно мрачными глазами. Руководимый этою идеею, он в некоторых случаях выказывал юношескую робость и даже ребяческую боязнь. Вот один из подобных случаев. Офицер его роты, некто К**, проиграл 600 рублей казенных денег. Ермолов тотчас же арестовал его, взыскал деньги с выигравших и, уступив просьбам, а главное, «избегая случая сделать ему несчастье, сам собою испытавши, сколько тягостно переносить оное», он согласился не допосить о поступке офицера. Написав своему начальнику частное письмо, Ермолов рассказал поступок К** как он был и просил его перевести в другую роту, как человека, возбуждающего негодование своих товарищей. Совершенно неожиданно для всех, К** был переведен, по неспособности, в кизлярскую гарнизонную роту. Переведенный, будучи всегда аттестован отлично, обиделся тем, что его назвали неспособным, решился признаться и раскрыть свой поступок. Вот тут-то и проявилась вся трусливая боязнь Ермолова. К** передает ему письмо и просит представить по команде. Алексей Петрович, по честности своих правил и убеждений, не в силах был сделать несправедливость и отказать офицеру в принятии письма, но боялся взыскания за сокрытие преступления. Он начинает уговаривать К** не подымать дела; представляет ему, что через это ничего не выиграет, а может лишиться чинов, но К** остается непреклонен. Ермолов, по необходимости, принимает письмо, но сам не знает, как поступить с ним. «Все оборвется на мне, – пишет он, – для чего я скрыл его преступление и тотчас не донес по команде. Хотя во времена кроткого и милосердного государя нашего, чувствительность и добродушие не поставляются, конечно, в порок, но все я не буду прав, что довольствовался одним арестом, а не предал его суду».

После долгих размышлений он решается отправить письмо К**, при своем письме, к А.В. Казадаеву. Ермолов просит его протянуть свою руку помощи молодому офицеру, остановить перевод его в гарнизон, а перевести его в какой-нибудь другой батальон. Ходатайствуя за офицера, он, в сущности, ходатайствует за себя, из желания выгородить свою особу из неприятной истории. Алексей Петрович страшится за свою опрометчивость.

«Вот, любезный друг, каково быть добросердечным! Ищешь способов сделать добро, радуешься, сделав оное, способствовать другим поставляешь то первым долгом и благополучием, а в награду обращается то самому во вред и наконец кончится тем, что сам потерпишь и всего лишишься. Страшно боюсь я хлопот; трехлетнее несчастье сделало меня робким».

Через три дня Ермолов пишет новое письмо Казадаеву, в котором ходатайствует за К** и просит выгородить как-нибудь его от ответственности. Он утешает себя только мыслию, что поступок этот нарисует его в глазах каждого человеком, елико возможно избегавшим делать несчастье другому. Такое боязливое состояние Ермолова кончилось лишь тогда, когда К** согласился не подымать о себе дела, взять обратно письмо и, смирившись, ехать в кизлярский гарнизон. Усмирился К** – успокоился и Алексей Петрович, боявшийся вообще, чтобы, с переменою обстоятельств, не переменился и самый род его жизни; боявшийся, чтобы не пришлось ему выйти в отставку, несмотря на всю привязанность к службе.

«С давнего времени примечаю я, – жаловался Ермолов[269], – что для меня все идет напротив… Что делать! беспрерывные, случающиеся со мною перемены приучили сносить их, если не с удовольствием, по крайней мере с присутствием некоторого рассудка. Подождем последствий, что они нам покажут, или, лучше сказать, посидим у моря и пождем погоды».

Погода эта, казалось, наставала; слухи о скорой войне радовали Ермолова; он рассчитывал удвоить свое прилежание по службе, с тем чтобы, как выражается, с конца шпаги доставать померенное[270].

Так или иначе, было ли то предчувствие или нет, но Алексей Петрович в последующие кампании с лихвою возвратил потерянное. Принимая непосредственное участие во всех войнах, веденных в царствование императора Александра против французов, Ермолов быстро шел вперед и весьма скоро стал лично известен государю. Самою блистательною деятельностью его, эпохою популярности и известности, был, конечно, 1812 год. В этот год характер, способности и сила воли Алексея Петровича развернулись во всем величии. Пройдя военную школу под руководством Суворова, Кутузова, Барклая-де-Толли, имея отличное военное образование, здравый ум, понимающий вещи сразу, увлекательный дар слова и рыцарскую храбрость, Ермолов явился теперь на поле брани не учеником, а учителем многих старших его по службе.

Еще в течение войны 1806 и 1807 гг. Алексей Петрович составил себе известность храброго и замечательного военного человека. Будучи тогда только полковником, он приобрел такую славу и самостоятельность, что одного удостоверения его было достаточно для получения знаков ордена Св. Георгия. В продолжение этой войны он, можно сказать, создал артиллерийский строевой устав. Каждое действие Алексея Петровича в бою становилось потом тактическим правилом для артиллерии; он дал артиллерии практические правила построения батарей, что до того времени составляло весьма слабую сторону артиллерии[271]. Солдаты, смотря на роту Ермолова, выезжавшую на позицию, и на храброго командира ее, бывшего всегда впереди, говаривали: «Напрасно француз порет горячку, Ермолов за себя постоит». Несмотря на то что Аракчеев был вначале одним из врагов Ермолова, последний получил рескрипт императора Александра с препровождением 100 рублей для раздачи нижним чинам его роты. До него очень немногие, в чине полковника, получали подобные рескрипты.

В таких случаях своей жизни Ермолов находил некоторый исход и удовлетворение своему необъятному честолюбию, которое заставляло его теперь хлопотать о приобретении общественного влияния и народной известности. Как человек недюжинный, выходивший из ряда обыкновенных смертных, он скоро достиг того и другого. Редко упоминаемый в реляциях, он сумел, однако, сделаться любимцем войска, кумиром молодых офицеров и рыцарем без страха и упрека для народа. Никто не мог воодушевить войска лучше Ермолова. Кутузов отдавал ему в этом должную справедливость, любил его и видел в нем своего питомца. Однажды, окруженный своим штабом, Кутузов смотрел с высоты на отступление французов. Глядя на Ермолова, как гнев небесный мчавшегося за неприятелем, – на своем боевом коне, фельдмаршал не без удовольствия указал на него окружающим.

– Еще этому орлу я полета не даю, – проговорил он.

Старик несколько раз повторял потом: «Il vise au commandement des armée»[272] – и это было безусловно справедливо.

Некоторые видят в поступках Ермолова неестественность характера, хитрость, затаенную мысль и желание Алексея Петровича передать свое имя потомству. Правда, для приобретения популярности в войске и между народом случалось, что он кривил душою, советовал, например, защищать Москву и не отдавать ее неприятелю без боя, тогда как сам хорошо видел, что драться под стенами ее нет никакой возможности; правда, он во многих случаях поступал с «обманцем», как выражался великий князь Константин Павлович, но все эти недостатки и, так сказать, темные стороны характера с излишком выкупались его увлекательным даром слова, гигантскою памятью, замечательным бескорыстием, решимостью, смелостью, находчивостью и неутомимою деятельностью.

Поступая с «обманцем», Ермолов имел настолько силы воли, чтобы самому сознаться в своем двуличии и искательстве популярности. «Не хочу, однако же, – говорит он, – защищать мнения моего (о необходимости и возможности сражения под Москвою), ибо оно было неосновательно, но, страшась упрека соотечественников, дал я голос атаковать неприятеля»[273].

Никто из упрекающих Ермолова в искательстве популярности, не откажется, конечно, стать на его место, но немногие сумеют достигнуть до того, до чего достиг Ермолов. Одного желания в этом случае недостаточно; трудно ввести в заблуждение и одного человека, а замаскировать свои поступки или представить свои действия в выгодном свете перед целым обществом, сословием или народом еще труднее. Чтобы подняться высоко в глазах народа, необходимы поступки и действия, выходящие из ряда обыкновенных. Успех Ермолова главнейшим образом заключался в том сознании, что не подчиненные созданы для начальника, а начальник для подчиненных; что не обстоятельства применяются к воле и желаниям человека, а человек должен применяться к ним. Кто успел применить к себе это простое правило, тот вправе рассчитывать на симпатию своих подчиненных. Усвоив себе это качество превосходно, Ермолов стал кумиром подчиненных, готовых с ним и за него в огонь и в воду. Он очаровывал своим обращением не только офицеров, но и всех тех, кто имел случай с ним сталкиваться. Скрытый за официальною славою и заслугами других, он стал на самом видном месте из всех героев 1812 г.

Часто те, которым приписана была слава успехов, действовали по совету Ермолова. Многие из начальников, не отличаясь особенным даром высших военных способностей и соображений, в присутствии Алексея Петровича, как бы озаренные особенным светом, блеснут своею распорядительностью и затем погружаются опять в прежнюю посредственность.

Отчего же это? Оттого, что при отступлении, например, от Пирны к Кульму князь Шаховской посылает своих ординарцев с донесениями и за приказаниями к принцу Евгению, тот отправляет их к графу Остерману, а этот к Алексею Петровичу. «Почему, для сокращения времени, – говорит Шаховской, – я стал прямо посылать их к нему и ни разу в том не раскаялся».

Могильное молчание реляций не могло уничтожить заслуг Ермолова, а, напротив того, послужило ему в пользу. Подвиги Алексея Петровича сделались достоянием устных рассказов, усиливавших его славу еще и потому, что воочию всех подчиненных ему не отдавали должной справедливости, и в глазах обожавшего его войска он являлся преследуемым несправедливостью и как бы жертвою. Устная молва сделала для Ермолова гораздо более, чем для очень многих сделали реляции и донесения главнокомандующего. Ермолов стал как бы представителем славы русского народа, и вот многие стали хлопотать о приобретении его портрета. В моем распоряжении находятся письма к отцу Ермолова, в которых просят выслать портрет Алексея Петровича. Старик был удивлен такими просьбами; на нем лучше всего оправдалась та неизменная истина, что о заслугах человека после всего узнают в родной семье.

«Обязательное и приятное письмо ваше, – писал Петр Алексеевич[274], – имел честь получить. Портрет, требуемый вами, был у меня миниатюрный, но когда меня обокрали, тогда и он украден. Есть еще у одного моего приятеля масляный, хотя не очень сходный. Я с сего же почтою писал к нему, чтобы его ко мне прислал, и как скоро получу, в угодность вашу к вам доставлю. Изволите писать, что вы к подлиннику привязаны… Прилепление ваше к нему разрисовало портрет его, ежели можно сказать, пристрастно».

«Подвигов героя вашего не видал я ни разу ни в реляциях, ни в газетах, которые наполнены генералами Винценгероде, Тетенборном, Чернышевым, Бенкендорфом и проч. и проч. Герой ваш был начальник штаба, потом командующий артиллериею, наконец дивизионным начальником, а теперь, благодаря Бога, опять корпусный командир. По привязанности вашей, вы возбудили господ граверов, и я крайне сожалеть буду, если они будут внакладе; не надеюсь, чтобы много было охотников разбирать оные портреты»[275].

Если, с одной стороны, Ермолов был популярен в армии и имел множество поклонников, то, с другой стороны, имел и множество врагов, преимущественно в высших слоях общества. Причиною тому был язык, неудержимый до колкости. Алексей Петрович еще в молодости, в чине полковника, не стеснялся в выражениях. На замечание, что лошади его роты дурны, он отвечал Аракчееву при многих посторонних: «к сожалению, ваше сиятельство, участь наша часто зависит от скотов»[276]. Это возражение послужило поводом к нерасположению всесильного тогда инспектора артиллерии, весьма долго преследовавшего Алексея Петровича. Последний имел тот важный недостаток, по которому он не признавал подчиненности и чинопочитания: чем выше было поставлено лицо, с которым приходилось иметь дело Ермолову, тем сношения его с ним были более резки и колкости более ядовиты.

– Главнокомандующий (Барклай-де-Толли), – говорит сам Ермолов, – терпеливо выслушавший мое возражение, простил горячность, по незнанию моему обращаться с людьми, и я заметил, что он часто удивлялся, как я, дожив до лет моих, не перестал быть Кандидом!

Алексей Петрович постоянно видел в себе превосходство перед другими и потому почти всегда, обращаясь с старшими себя с презрением, осыпал их меткими остротами и замечаниями. Когда он был еще полковником, то один из генералов сказал: «Хоть бы его скорее произвели в генералы, авось он тогда будет обходительнее и вежливее с нами».

Однажды, во время кампании 1812 г., Барклай-де-Толли приказал образовать легкий отряд. Ермолов назначил Шевича начальником отряда, в состав которого вошли казаки, бывшие под начальством генерала Краснова. Шевич оказался моложе Краснова. Платов, как атаман, вступился за своего подчиненного и просил Ермолова разъяснить ему: давно ли старшего отдают под команду младшего, и притом в чужие войска?

– О старшинстве Краснова я знаю не более вашего, – отвечал Ермолов, – потому что из вашей канцелярии еще не доставлен список этого генерала, недавно к нам переведенного из черноморского войска. Я вместе с тем должен заключить из слов ваших, что вы почитаете себя лишь союзниками русского государя, но никак не подданными его.

Казаки обиделись таким ответом, и правитель дел атамана предлагал возражать Ермолову.

– Оставь Ермолова в покое, – отвечал Платов, – ты его не знаешь: он в состоянии с нами сделать то, что приведет наших казаков в сокрушение, а меня в размышление[277].

Алексей Петрович сознавал в себе недостаток сдержанности. Он сам признавался, что порывчивость его характера – «верный признак недостатка во мне благоразумия, которому многие в жизни неприятности должны были научить меня и которому, во сто раз умноженные, знаю я, что не покорят». Сознавая свои ошибки тогда уже, когда сказанного нельзя было воротить, он сознавал также и то, что не в состоянии удержать себя от необузданной вспыльчивости и едкости.

Чем шире была деятельность Ермолова, тем на большее число лиц распространялись его остроты и тем больше он приобретал себе врагов. Генералы, носившие иностранные фамилии, и в особенности немцы, не терпели его, потому что он, с редким постоянством и ожесточением, преследовал их с самых юных лет и с первых дней службы. Граф Аракчеев, рекомендуя Ермолова в 1815 г. как человека, вполне достойного звания военного министра, сказал императору Александру в Варшаве:

– Армия наша, изнуренная продолжительными войнами, нуждается в хорошем военном министре; я могу указать вашему величеству на двух генералов, которые могли бы в особенности занять это место с большою пользою: графа Воронцова и Ермолова. Назначению первого, имеющего большие связи и богатства, всегда любезного и приятного в обществе и не лишенного деятельности и тонкого ума, возрадовались бы все, но ваше величество вскоре усмотрели бы в нем недостаток энергии и бережливости, какие нам в настоящее время необходимы. Назначение Ермолова было бы для многих весьма неприятно, потому что он начнет с того, что перегрызется со всеми; но его деятельность, ум, твердость характера, бескорыстие и бережливость его бы вполне впоследствии оправдали[278].

Так составилось мнение об Алексее Петровиче как о человеке неуживчивого характера; мнение это поддерживалось в высших слоях общества, и многие сторонились его, из боязни попасть на язык… Язык был причиною многих неудовольствий, перенесенных Ермоловым по службе, так что, на верху своей славы, он думал оставить службу, не представлявшую ему ничего приятного. В откровенном и дружеском письме к А.В. Казадаеву он хорошо сам рисует свое положение в армии и отношения к окружавшим его лицам. «Напрасно стал бы я искать извинений, – писал он[279], – в том, что не писал тебе. Скажу правду: пустого писать не хотел, а о деле не смел. Представился верный случай[280], и я душевно рад говорить с другом, от которого никогда не укрывал чувств моих.

Мы отдыхаем не после побед, не на лаврах – отдыхаем после горячего начала кампании. Перемирие положило на нас узы бездействия; скоро оно кончится, и нет сомнения, что действия начнутся с жестокостью. Многие думали, что перемирие сие поведет к миру. Обольщенные надеждою на содействие австрийцев мнили, что они дадут мир Европе. Дипломаты наши как неким очарованием уповали нас, но кажется, что нельзя уже обманываться, а остается только благодарить ловкость дипломатов за продолжительный обман. Австрийцы, кажется, уже не союзники нам. Наполеон господствует над ними страхом, над Францом II родством и законом, к которому привязан он с возможным малодушием.

Перемирие дало нам время усилить нашу и прусскую армии значительно, но я думаю, что Наполеон еще с большею пользою употребил время. Недавно еще верили мы, что когорты его не согласятся перейти Рейн, набраны будучи для внутренней отечества обороны; что не посмеют предстать перед лицо наше и что страх и ужас в сердце их. В Люцене встретили мы силы превосходные. Сражению дан был вид победы; но, поистине, она не склонилась ни на ту, ни на другую стороны. Мы остались на поле сражения и на другой день отступили. Армия прусская, потеряв много, имела нужду устроиться, и граф Витгенштейн не видал возможности противустать на другой день. Далее и далее, мы перешли Эльбу и перенесли с собою неудачи. Под Бауценом решились дать сражение. Многие полагали выгоднее отступить, в ожидании, что австрийцы начнут действовать и что неприятель, следуя за нами, удобнее даст им тыл свой. Многие из самого преследования неприятеля уразумевали, что Наполеон, без уверенности в австрийцах, не шел бы с такою дерзостию и так далеко. Бауценское сражение было плодом дерзости людей, счастием избалованных. Граф Витгенштейн желал его; Дибич, достойнейший и знающий офицер, поддерживал его мнение. Говорят, что Яшвиль уверял в необходимости сражения. Могущество Витгенштейна облекло Яшвиля в великую силу; государь приписывает ему сверхъестественные дарования и с удивлением говорит о нем; сказывают, что он был причиною сего сражения. Оно было не весьма кровопролитно; артиллерия играла главнейшую роль; атак было весьма мало или почти не было, а потому и потеря умеренная. Неприятель, искусным движением войск своих, может быть и превосходством сил, а более, думаю, Наполеон, поверхностью искусства и головы, растянул нас чрезвычайно и ударил на правое крыло, где Барклай-де-Толли, с известною храбростию и хладнокровием, не мог противиться.

На центре явились ужасные силы, и генерал Блюхер, опрокинутый, отступить должен был первый. Левое крыло наше, по слабости против его неприятеля, имело в продолжение целого дня успехи, но только отражало неприятеля, а никому не пришло в голову атаковать его и тем отвлечь от прочих пунктов, где мы были преодолеваемы. Я, с небольшим отрядом, стоял в центре, сменивши корпус Йорка, который послан был в подкрепление Блюхеру. Сей последний, отступая, завел за собою неприятеля в тыл мне. Я с одной стороны был уже окружен и вышел потому только, что счастие не устало сопровождать меня. За три часа до захождения солнца определено отступление армии, и в шесть часов не было никого уже на поле сражения. Остались три арьергарда, из которых находящийся в центре, самый слабейший, дан мне в команду. Я имел на руках 60 орудий артиллерии, должен был отпустить их и дать время удалиться. С особенным счастием исполнил сие; главнокомандующий с удивлением кричал о сем. Конечно, говорил государю, который и сам видел, где я находился, ибо сам дал мне команду и послал туда, но мне не сказано даже спасибо: не хотят видеть, что я сделал, и невзирая, что граф Витгенштейн говорит, что я подарил 60 орудий. Государь относит искусному распоряжению князя Яшвиля, что артиллерия не досталась в руки неприятеля. В люценском деле также многое приписано ему, хотя он командовал только двумя ротами артиллерии. Ему тотчас дана Александровская лента. Я был в должности начальника всей артиллерии, но и заметить не хотели, что я был в деле, хотя, сверх того, особенно был употреблен Витгенштейном.

Помню одно письмо твое, чувствительно меня тронувшее, в котором ты с сожалением говорил мне, что ни в одной реляции не было упомянуто обо мне. Письмо это раздирало сердце мое, ибо я полагал, что ты заключал обо мне как о человеке, уклонявшемся от опасностей. Нет, друг любезнейший, я не избегал их, но я боролся и с самим неприятелем, и с злодеями моими главной квартиры. И сии последние суть самые опаснейшие. Они поставили против меня слабого и низкой души покойного фельдмаршала; он уважал меня до смерти, но делал мне много вреда. Я, в оправдание мое, вкратце скажу тебе, что в нынешнюю войну я сделал. Ты, как друг мой, оцени труды мои и никому не говори ни слова.

Против воли Барклая, дан я ему в начальники главного штаба; он не любил меня и делывал мне неприятности, доволен был трудами моими и уважал службу мою. За сражение 7 августа при Смоленске, представил меня в генерал-лейтенанты, отнеся ко мне успех сего дела. За Бородино, где, в глазах армии, отбил я взятую у нас на центре батарею и 18 орудий, Барклай представил меня ко второму Георгию (Георгия второй степени). Весьма справедливо сделали, что его не дали, ибо не должно уменьшать важности оного, но странно, что отказали Александра (орден Св. Александра Невского), которого просил для меня светлейший (Кутузов), а дали Анненскую, наравне с чиновниками, бывшими у построения мостов. В деле против Мюрата я находился; в Малоярославце я был в городе с семью полками и удержал его до прибытия армии – награжден одинаково с теми, кто и не был там. В реляциях обо всех делах нет имени моего.

В Вязьме командовал я правым флангом – нет имени моего, и, что страннее, все по представлениям моим награждены, а обо мне нет ни слова. В делах при Красном также ничего не сказано, и я слышу, что даже я награжден шпагою за несколько дел, когда обо мне были лестнейшие представления. Словом, от Малого Ярославца и до Вильны я был в авангарде и никогда в главной квартире, и никто о том не знает. Успел прийти на Березину к делу Чичагова; к несчастью моему, увидел я, что Витгенштейн не то делает, что должно, и не содействовал Чичагову. Светлейший велел дать себе о происшествии записку. Витгенштейн сделался мне злодеем, и могущественным. Получа командование армиями, первое что он сделал – истребил меня, и самым несправедливейшим образом. Обратил на меня недостаток снарядов, тогда как их было довольно[281]; никто не хотел слышать моих оправданий, никто не хотел принять моих бумаг, ясно показывающих недостаток данных мне средств, о которых всегда прежде известно было начальству. У меня взяли команду самым подлейшим образом, наделали тысячу оскорблений. Вскоре увидел я падение Витгенштейна, от которого он не восстанет. Командовать двадцатью тысячами и армиею, иметь дело с маршалом Удино, которого и французы удивляются невежеству, и дело с Наполеоном – разница!.. Никто лучше не доказал истину слов: tel brille au second rang qui s’eclipse au premier[282], как Витгенштейн; он в полном свете явил свою неспособность. Признаюсь тебе, что редко можно видеть человека столь ничтожного для военного ремесла. Храбрость в нем одно достоинство военное; как человек, имеет он прекраснейшие свойства.

Место его заступил Барклай, человек мне уже хорошо известный. Он далеко превосходит его способностью, и если в наших обстоятельствах нужен выбор, то, кажется мне, наилучший. Несчастлив он потому, что кампания 1812 г. не в пользу его по наружности, ибо он отступал беспрестанно, но последствия его совершенно оправдают. Какое было другое средство против сил всей Европы? Рассуждающие на стороне его; но множество, или те, которые заключают по наружности, против него. Сих последних гораздо более, и к нему нет доверия. Я защищаю его не по приверженности к нему, но точно по сущей справедливости. Он весьма худо ко мне расположен; успели расстроить меня с ним. Узнал он, что, бывши начальником главного штаба, я писал к государю; может быть и открыл даже, что писано было. Беспрерывное отступление, потерянный Смоленск, некоторые прежде сделанные ошибки и, наконец, приближение к Москве, конечно, не давали мне случая утешать государя: сие и сделало его мне неприятелем. Теперь представь, друг любезный, мое положение: был Витгенштейн главнокомандующим, меня истребил; теперь Барклай истребляет; что же, наконец, из меня выйдет? Отняты у меня все средства служить, ибо я сделан начальником 2-й гвардейской дивизии, из четырех полков состоящей, когда прежде командовал я всею гвардиею. Случаи отличиться или сделать себя полезным в гвардии весьма редки, а между тем Барклай, делая расписание армии, дал корпуса младшим, и, без всякого самолюбия сказать истину, гораздо менее способным. Мне преграждены все пути. Я хотел просить увольнения в Россию – никого не отпускают.

Итак, с охлаждением к службе, с погасшим усердием и отвращением к ремеслу моему должен я служить. Тяну до окончания войны, с сожалением о теряемых трудах моих. Война кончена, и я не сижу ни минуты! Я умел постигнуть ничтожность достигаемой людьми ремесла нашего цели. Исчезло предубеждение, что одно только состояние военное насыщать может честолюбие человека. Военное состояние терпит каждого человека; но надобно быть или верховных дарований, чтобы наслаждаться преимуществами оного, или, бывши обыкновенным человеком, в степени моей, бежать неразлучных с ним неприятностей. Я себя чувствую, знаю и клялся всем, что свято, не служить более. Хочу жить, не быть игралищем происков, подлости и самопроизвольства и не зависеть от случайностей. Мне близко уже к сорока годам, ничем не одолжен, исполнил обязанности, излишне балован не был, не испортился. Служить не хочу, и заставить меня нет власти… Поцелуй сыновей и научи их мерзить военной службой для их счастия…»

Твердый в своем слове, Ермолов действительно искал случая оставить армию и в ноябре 1815 г., сдав в Познани свой корпус генерал-лейтенанту Паскевичу, отправился в Россию. Считая свою службу оконченною, он жил в Орловской губернии, в имении старика отца, когда, назначением на Кавказ, был призван к новой деятельности.

Переходя к описанию его административных и боевых распоряжений на Кавказе, мы сведем прежде в один общий итог все сказанное о характере Ермолова.

Алексей Петрович, бесспорно, принадлежал в числу замечательных государственных людей, хотя и имел большие недостатки в характере. Как начальник, он был ласков с подчиненными, умел привлечь и расположить их к себе и поступками, и словами. Отдавая должную справедливость достоинствам каждого, не присваивая себе заслуг других и карая виновных, он был ярым и неутомимым защитником славы своих подчиненных, ревнивым блюстителем их чести и лучшим ходатаем за них и в жизни, и по службе. Владея увлекательным даром слова, уменьем вдохновить войска до фанатизма и показать в себе самом пример храбрости, неустрашимости и отсутствия всяких привычек к роскоши, Ермолов был для всех примером неутомимой деятельности. Необыкновенное бескорыстие, а главное, бережливость казенного интереса, доходившая до скупости, составляли отличительную черту его характера и в то опасное в этом отношении время снискивали к нему уважение всех без исключения, высших и низших, другов и недругов.

Но если все эти душевные качества Ермолова ставили его неизмеримо высоко, то были и такие черты в его характере, которые отчасти низводили его с столь блестящего положения. В нем был тот огромный недостаток, что он считал себя выше всех, был горд и не признавал возможным подчиняться кому бы то ни было, в строгом смысле дисциплины. Ермолов был настойчив, упрям и вспыльчив – качества весьма неудобные и невыгодные для подчиненного.

Алексей Петрович никогда и ни перед кем не стеснялся в выражениях. В минуты разгоряченного состояния души он давал полный простор своему едкому и колкому языку и не стеснялся ничьим присутствием. Но зато какой бы вред ему ни принесли выражения, он никогда от них не отказывался. Как начальник, он владел огромным и ничем не заменимым достоинством – твердостью слова и неизменностью своего решения, становившегося как для него самого, так и для его подчиненных законом.

Император Александр, сроднившийся со своею победною армиею, знал Ермолова со всеми его достоинствами и недостатками. Оценив вполне высокие его качества, император, несмотря на слабые стороны характера Алексея Петровича и на множество врагов, избрал его главнокомандующим на Кавказ.

Кавказу необходим был тогда такой главнокомандующий, как Ермолов, про которого можно сказать словами лейб-медика Вилье: homme aux grands moyens[283].

Глава 10

Прибытие в Петербург Мирза-Абуль-Хасан-хана, чрезвычайного посла шаха. Совещания его с представителями Англии. Письмо Хасан-хана императору Александру. Ответ государя. Торжественная аудиенция послу. Вопрос об уступках Персии. Письмо императора Фетх-Али-шаху. Инструкция, данная Ермолову при отправлении его послом в Персию

Первою и самою главною задачею Ермолова было устройство дел с Персиею и, так сказать, окончательное закрепление Гюлистанского договора.

Мы видели[284], что тотчас после заключения мирных условий шах поторопился ратификовать трактат и отправить посольство в Петербург. В конце июля 1814 г. чрезвычайный посол Мирза-Абуль-Хасан-хан прибыл в Тифлис и намерен был немедленно ехать в столицу, но Ртищев, не получивший не только ратификации трактата, но и никакого ответа на свои донесения, был в затруднении, как поступить ему с прибывшим послом. Он уговорил Хасан-хана остаться в Тифлисе до получения ратификации трактата и, чтобы показать послу, что остановка эта не будет продолжительна, приказал отправить из Тифлиса на Кавказскую линию большую часть свиты посла и все его тяжести. Не уведомленный министерством Ртищев и сам не подозревал того, что события во Франции заставили императора Александра оставить столицу. Только в конце сентября Абуль-Хасан-хан, в сопровождении генерал-майора Лисаневича, выехал из Тифлиса и 11 декабря прибыл в Москву, где был задержан на три месяца. 18 марта 1815 г. посол выехал из первопрестольной столицы и 27-го числа прибыл в Царское Село. Здесь ему было объявлено, что, если желает, он может переехать в Петербург, но что неожиданное появление Наполеона во Франции побуждает императора продолжить пребывание свое в чужих краях. Что же касается до поручений, возложенных на посла «от двора его, то государь император, не имея возможности посвятить им теперь все то внимание, которого они заслуживают, предоставляет себе, по возвращении в С.-Петербург, войти в рассмотрение оных, с искренним желанием найти в сем обстоятельстве возможность дать персидскому правительству новые опыты своей дружбы».

Абуль-Хасан-хан высказал сначала желание остаться в Царском Селе и ожидать возвращения императора, но потом, соскучившись однообразием жизни, вечером 14 мая 1815 г. без всякой церемонии переехал в Петербург. Эта скромность переезда подала повод ко многим толкам в Персии. Торгующие в России персидские купцы распространили слух, что Абуль-Хасан, по прибытии в Петербург, не нашел соответственного своему званию ни приема, ни внимания со стороны правительственных лиц и что, за отсутствием императора, он живет уединенно, всеми оставленный[285]. Слух этот проник до Тегерана и возбудил всеобщее беспокойство. Ртищеву пришлось убеждать тегеранский двор в противном, и хорошо еще, что убеждение это стоило только посылки шаху собольего меха и трех ястребов, «для страстно им любимой охоты»[286].

Получивши подарки, Фехт-Али-шах успокоился насчет дружественных связей с Россиею, но не успокоился относительно возвращения части земель, уступленных по трактату. Он требовал от Абуль-Хасан-хана результатов тогда, когда тот не вступал еще ни в какие переговоры и даже не имел ни одной аудиенции. Получаемые из Персии письма ставили посла в крайне затруднительное положение, и он обратился за советом к английскому посланнику лорду Вальполю и к случайно находившемуся в Петербурге, проездом из Персии, сиру Гору Узелею. Последний употреблял все средства к тому, чтобы склонить петербургский кабинет к уступке желаемых Персиею земель. Узелей уверял временно управлявшего Министерством иностранных дел тайного советника Вейдемейера, что утверждению дружбы и доброго согласия между двумя державами более всего может способствовать снисхождение на просьбу посла по сепаратной статье мирного договора и что уступки со стороны России не могут быть ей ощутительны. Сторонник Персии, сир Гор Узелей увлекся до того, что советовал русскому правительству отдать даже более того, чем желал тегеранский двор.

Уступка шаху, говорил Узелей, даже и всех приобретений ваших в том крае до самой Грузии была бы выгодна для России. Она уменьшила бы бесполезную трату людей и денег. По моему мнению, естественною границею между Россиею и Персиею должна быть река Терек и кряж гор Кавказских. Хищные обитатели тех неприступных мест не могут никогда быть ни истреблены, ни укрощены, но всегда вредны для вас по своей необузданности и многолюдию.

Сир Гор Узелей уверял, что необходимо поторопиться скреплением дружественных связей, так как ему известно, что посланный Наполеоном г. Жобер уже прибыл в Константинополь и нет сомнения, что имеет виды и на Персию, для восстановления ее против России. Ссылаясь на доверенность к нему шаха, Узелей не прочь был бы явиться и здесь посредником, но не получил на это никакого намека. Петербургский кабинет хорошо понимал, что Англия всеми мерами старалась сохранить свое влияние на шаха, чтобы отвлечь нас от торговли с Индиею через Персию, «ибо, конечно, – писал Вейдемейер[287],– сент-джеймский кабинет не предвидит невозможности в проходе туда через области персидские». По этой причине Англия сначала употребляла все средства, чтобы помешать заключению мира, но когда произошло восстание в Хорасане и Туркмении, сир Гор Узелей, опасаясь за целость Персии, явился посредником в примирении с Россиею, убедив шаха сделать уступки, и обещал возвратить уступленные провинции посредством переговоров в Петербурге. Переговоры эти затянулись на неопределенное время; Узел ею оставаться долго в столице России было невозможно, и потому, по взаимному совещанию трех лиц, лорд Вальполь составил от имени Абуль-Хасан-хана письмо к императору Александру, в котором излагалась просьба и необходимость персидскому послу отправиться в главную квартиру государя.

«Четырнадцать уже месяцев, – писал Мирза-Абуль-Хасан-хан, – как я выехал из Тегерана и по отсутствию вашего величества из Петербурга зимовал в Москве. Теперь около трех месяцев нахожусь в Петербурге. Во всю мою дорогу я был принят очень дружелюбно и надеюсь, что и всегда так принят буду, о чем я и писал своему государю. В ответ на сие шах пишет, что видит из моего письма, что я живу весело, но не видит никакого окончания дел, мне порученных. Ныне я очень опасаюсь и не смею после такого долгого времени написать шаху, что вы, государь, не здесь, ибо он этому не поверит, потому что в Азии никогда государи из своих государств не отлучаются и никогда не уверятся в том, что государь может оставить свое государство на несколько лет, а между тем все дела могут течь покойно и благополучно.

«Находясь чрез сие в большой опасности относительно даже моей жизни, я прибегаю к великодушию вашего величества: дозвольте мне с двумя или тремя служителями отправиться по почте к местопребыванию вашего величества. А ежели сие невозможно, то прошу вас, государь, о другой еще милости, а именно: оставить (уступить) Персии несколько пограничных мест, в которых никакой пользы, кроме больших убытков, для России нет. Если по врожденному вашему великодушию и милосердию, вам угодно оказать нам сию величайшую милость, то успокойте и осчастливьте меня, государь, несколькими строками, для сообщения шаху. Сие великое монаршее благодеяние обрадует всю Персию, и шах, смотря на оное, простит мою медлительность. Сир Гор Узелей в бытность свою здесь часто обнадеживал меня в рассуждении вашего милосердия. Теперь он уехал; я один, без знакомых, без друзей, и много беспокоюсь и страшусь гнева шаха. Вся моя надежда на ваше великодушие и милость Бога, который да даст вам силу победить ваших врагов, о чем мы твердим в наших молитвах».

Император Александр не изъявил согласия на новое путешествие Абуль-Хасан-хана, но обещал по возвращении заняться с особенным вниманием возложенным на посла поручением.

«По прибытии в Париж, – отвечал император Абуль-Хасан-хану[288], – получил я через генерал-майора Лисаневича письмо ваше. Усмотри из оного беспокойствие ваше насчет встретившихся и невольных с вашей стороны остановок в окончании возложенных на вас поручений, я искренно сожалею, что обстоятельства, столь важные для блага целого мира, продолжили отсутствие мое из России долее, нежели я сие первоначально полагать мог. Вернейшее доказательство, какое вы представить можете вашему государю для удостоверения его в отсутствии моем, есть письмо сие, писанное к вам из Парижа, и из коего известится его величество о происшествиях, не допустивших меня до сих пор заняться делом вам вверенным с тем вниманием, каковое он заслуживает, и окончить оное к взаимному моему и персидского шаха удовольствию. Я надеюсь с помощью Всевышнего достигнуть здесь в непродолжительном времени предмета моих попечений и возвратиться в пределы моей империи, а потому и не приглашая вас к прибытию сюда, возлагаю между тем на вас удостоверить от имени моего его величество персидского шаха в искреннем желании моем утвердить вящше и вящше связи дружбы и доброго соседства, столь счастливо между обоими государствами восстановленные».

Мирза-Абуль-Хасан-хан был чрезвычайно обрадован получением рескрипта, прикладывал его, по персидскому обычаю, к голове, несколько раз заставлял себе читать и объявил, что немедленно отправит его шаху с присланным к нему из Персии курьером[289].

По возвращении императора в Петербург и не дожидаясь церемонии въезда посла в столицу, Абуль-Хасан-хан, в день рождения государя, 12 декабря, приглашен был на бал, где был принят с особым монаршим вниманием. 20 декабря персидский посол имел торжественный въезд в столицу, а 22-го числа был на публичной аудиенции у его величества и у всей императорской фамилии.

В этот день обыкновенный дворцовый караул был увеличен двумя батальонами, из коих один поставлен в сенях, ведущих к лестнице; в прихожих комнатах, по которым приходилось проходить послу, были поставлены шпалерами взводы от полков гвардейской кавалерии. Во дворце были собраны все придворные кавалеры, особы первых пяти классов, гвардии штаб– и обер-офицеры.

Входя в аудиенц-залу, Абуль-Хасан-хан сделал первый поклон, посредине комнаты – второй и, наконец, третий, остановившись перед императором Александром I.

– Всемилостивейший государь! – произнес он по-персидски. – При изъявлении подобающего благоговения да позволено будет покорнейше донести, что как в прежние времена между двумя высочайшими державами – Всероссийскою империею и Персидским государством – неприязни и вражды не было, а коварства, поколебавшие на некоторое время столь счастливо существовавшую между ними взаимную дружбу, ныне Божиего милостию и стараниями споспешествовавших к тому с обеих сторон достойных людей совершенно истреблены, так что после бурной осени неприятностей настала вожделенная весна дружелюбного сношения, и прочная связь доброго согласия снова восстановилась: то я усерднейше Господа Бога молю, да счастливый сей мир, предзнаменуя и вмещая в себе все возможные блага, сохранится ненарушимо и непоколебимо навсегда. Слава Всевышнему, что сильною рукою и неутомимым постоянством вашего величества сокрушен и истреблен толико до сего страшный Наполеон. Неусыпным попечением твоим, великий государь, восстановлена всемирная тишина, и род человеческий, успокоясь под сению покрова твоего, будет благодарен тебе во веки веков, бессмертная слава твоя затмит славу Александра древнего.

По прочтении этой речи по-русски посол поднес грамоту шаха, которую принял управляющий Министерством иностранных дел и от имени императора отвечал Абуль-Хасан-хану.

– После всех усилий, – сказал он, – употребленных всемилостивейшим государем для безопасности его империи и для восстановления всеобщего спокойствия, усилий, кои Всевышнему промыслу благоугодно было увенчать полным и вожделеннейшим успехом, его императорское величество, помышляя единственно о пользах и благе своих подданных, приемлет с истинным удовольствием приносимые вами, превосходительный посол, уверения в дружбе его величества шаха Персидского. Государь император повелел мне уверить вас в искреннем своем желании сохранить доброе согласие, столь счастливо восстановленное между обоими государствами, и в твердом своем намерении споспешествовать в вящшему утверждению взаимной дружбы. Его императорское величество равномерно поручить мне изволил объявить вам особенное свое удовольствие, что его шахову величеству угодно было избрать вас для засвидетельствования дружелюбных его чувств и расположения.

По окончании этой речи посол представил подарки, и аудиенция была окончена.

Наступили Святки. Абуль-Хасан-хан жил в Петербурге праздно и весело, а 20 января 1816 г. подал графу Нессельроде записку, в которой изложил цель своего прибытия и желания шаха. Ссылаясь на краткость трактата, посол выражал уверенность, что трактат этот будет заменен другим, более подробным, который определит взаимные границы, и что он будет иметь возможность видоизменить некоторые параграфы, согласно с желанием шаха. Хасан-хан домогался, чтобы русское правительство, оставив за собою только Дагестан и Грузию, возвратило обратно Персии все земли, уступленные по Гюлистанскому трактату, или часть их за денежное вознаграждение. «Шах, – писал Абуль-Хасан[290], – полагаясь вполне на известную всем доброту и великодушие императора, убежден, что не получит отказа в просьбах, столь ничтожных в сравнении с величием души государя. Исполнение желаний шаха упрочит дружбу между двумя державами, и слава его величества, распространившись по всему свету, приобретет еще более блеска».

Домогательства посла о возвращении Персии за деньги всех уступленных земель было более чем странно и не могло быть исполнено, но при дальнейших переговорах оказалось, что Абуль-Хасан-хан руководствовался правилом: проси как можно более – получишь желаемое. Спустя несколько дней он ограничил свои желания и заявил, что Персия считала бы себя счастливою и вполне удовлетворенною, если бы ей были уступлены ханства: Талышинское, Карабагское и Ганжинское. Хотя это последнее желание видоизменяло вопрос и облегчало переговоры, тем не менее граф Нессельроде счел необходимым напомнить Абуль-Хасан-хану, что не Россия подала повод к последней войне и что, перенося свое оружие за Кавказ, она не имела никаких завоевательных видов, но была вынуждена необходимостью сохранить землю (Грузию), с давних лет вверившую себя ее покровительству, и защитить единоверный народ от нападения Ага-Магомет-хана, угрожавшего оному совершенною гибелью. После смерти Ага-Магомет-хана и вследствие бывшего в Персии междуцарствия многие области, присоединение которых к России шах признал последним договором, добровольно поступили в ее подданство. Талышинское ханство также с давних пор было под покровительством России и никогда не соглашалось признавать себя зависимым от Персии, и лишь одно ханство Ганжинское было покорено оружием.

После всего сказанного министр иностранных дел счел необходимым заявить Хасан-хану, что, при всем искреннем желании сделать угодное шаху, император Александр не признает возможным следовать «токмо единым побуждениям сердца своего», но считает своею обязанностью принять прежде всего в уважение пользу империи. Граф Нессельроде просил посла сказать по совести: может ли русский император, без душевного прискорбия, согласиться на уступку земель и народов, добровольно присоединившихся к Российской империи?

«При всем расположении соответствовать желаниям его шахского величества, – писал Нессельроде[291], – государь император не прежде может приступить к какой-либо решимости, как получив точное сведение о положении нынешних границ и областей, утвержденных мирным договором за Россиею.

Сим только образом, а не иначе его императорское величество изволит надеяться, что можно будет найти способ к оказанию Персии удовлетворения, не подвергая себя опасности поступить во вред существенным своим выгодам, сделав ныне же решительное заключение по таким делам, о коих нужно иметь пояснения и кое было бы вопреки точным постановлениям договора, служащего неоспоримым доказательством, сколь желания России умеренны, ибо оный договор далеко не соответствует даже тому, чего требует безопасность границ наших. Но поелику нельзя приступить к столь трудному соображению и к нужным по оному распоряжениям иначе, как на месте, то государь император изволил назначить одного из своих военачальников, удостоенного полною доверенностью его императорского величества, который туда отправится с тем, чтобы обозреть во всей подробности нынешнее положение границ наших, равно как и тех мест, до коих особенно относятся требования его шахова величества.

Для сего поручения высочайше избран генерал-лейтенант Ермолов, и по сведениям, кои от него будут представлены, его императорское величество изволит дать отзыв решительный, сообразив оный с пользами своей империи и с искренним своим желанием сделать угодное его величеству шаху персидскому.

Приемля же в рассуждение, что при таковом ходе сего дела, впрочем неизбежном в столь трудных обстоятельствах, нельзя ожидать скорого последствия, его императорское величество предоставляет себе объявить о решительной воле своей посредством чрезвычайного посла, который отправлен будет к его шахову величеству. Государь император изволил назначить ныне же к сему важному поручению того же генерала Ермолова, который, прибыв в Персию со всеми сведениями, приобретенными на самом месте, тем удобнее может выполнить высочайшие намерения его императорского величества. А потому Государь император желает, чтобы ваше высокостепенство благоволили немедленно донести высочайшему двору вашему о сем назначении и чтобы вы паче всего оный удостоверили, что генералу Ермолову особенно поручено будет, чтобы он во время пребывания своего в Персии изыскивал все способы, дабы укрепить те дружественные связи, на коих незыблемо должны быть основаны мир и доброе согласие между обоими государствами».

Этот ответ был последним выражением воли государя, и 22 мая 1816 г. Мирза-Абуль-Хасан-хан имел прощальную аудиенцию в министерстве иностранных дел. Он выехал из Петербурга с грамотою императора, выражавшего самое искреннейшее желание сохранить дружбу и удовлетворить желаниям повелителя Ирана.

«По благополучном нашем возвращении в столицу нашу, – писал Александр I шаху[292], – отправленный к нам от вашего шахова величества чрезвычайный и полномочный посол Мирза-Абуль-Хасан-хан был допущен к нам на аудиенцию без замедления, и дружеская к нам грамота вашего величества, а также приятные дары, с удовольствием от него приняты.

Сие, по силе вечно мирного договора, торжественное вашего величества посольство для нас тем приятнее, что как из оной грамоты, так и по изустным помянутого посла представлениям, мы удостоверились в твердом и истинном намерении вашего величества сохранять свято и непоколебимо дружбу и доброе согласие, толь счастливо оным договором восстановленные между обоими государствами.

Во взаимство того мы твердо можем уверить ваше величество, что мы не токмо во всякое время будем соответствовать в полной мере таковым дружественным вашим расположениям и ненарушимо наблюдать все, в оном договоре постановленное, но употребим все способы, дабы поспешествовать, сколько от нас зависеть может, к сугубому утверждению связей и доброго соседственного согласия для блага обоюдных наших подданных.

Приятно было бы для нас, если бы мы и по всем прочим представлениям оного посла касательно изъясненных им желаний вашего величества могли последовать токмо единым побуждениям сердца нашего и дать ныне же ответ удовлетворительный; но, предпочитая всему пользу Богом вверенной нам империи, и потому желая прежде всего удостовериться, поколику сии представления могут соответствовать существенным выгодам наших подданных, мы избрали одного из приближенных к нам государственных чиновников и, назначив его в качестве чрезвычайного и полномочного посла нашего к вашему шахову величеству, повелели ему, чтобы он, собрав на месте подробные о тех предметах сведения, донес нам обо всем обстоятельно. Мы искренно желаем, чтоб сии сведения нам доставили возможность, согласно с нашим расположением, сделать угодное вашему величеству».

Вскоре после отъезда персидского посла, высочайшим указом 29 июня 1816 г., генерал-лейтенант Ермолов назначен чрезвычайным послом в Персию, командиром отдельного грузинского корпуса и управляющим гражданскою частью в Грузии, Астраханской и Кавказской губерниях.

Алексею Петровичу Ермолову поручено привести к скорейшему окончанию разграничение по Гюлистанскому трактату и на месте убедиться, не представится ли возможным уступить некоторые земли Персии, без нарушения, конечно, наших собственных интересов.

«Каковы бы ни были обстоятельства, – писал ему император Александр[293], – подавшие повод к сему домогательству, нельзя не согласиться в том, что такое требование о возвращении земель по заключении договора, силою которого они торжественно уступлены, должно показаться довольно странным. Само по себе сие предложение не заслуживало бы никакого уважения, но в отношении принятой мною системы для блага общего, которое, по моему понятию, должно быть нераздельно с существенными пользами моих подданных, оно представляется в другом виде. Все мои усилия в последней достопамятной войне, толь успешно конченной, не имели иной цели, как только привести дела в такое положение, чтобы Европа воспользовалась всеми выгодами, кои доставить может мир прочный и продолжительный. Намерения мои исполнились, и теперь первая обязанность государей и первая потребность народов должны состоять в том, чтобы сие положение дел нерушимо сохранилось. Пример главнейших держав в твердом последовании благоразумной и скромной политике паче всего может тому содействовать, и в сем отношении Россия, по своей обширности, по изобилию всяких способов и особенно по воинской силе своей, больше всех других держав обращает на себя общее внимание, а потому я поставил непременным себе правилом стараться всеми мерами, дабы утвердилось мнение, что преобладание России, доколе я буду управлять ею, обратится единственно к охранению общей безопасности, и что не от нас возникнуть может вновь система общего ниспровержения и разрушения, толь долго свирепствовавшая над Европою во времена Наполеонова владычества. Последуя сему правилу и дабы не подать даже повода к подозрению, что мы имеем честолюбивые виды насчет Персии, я решился, не отвергая вдруг сих домогательств, принять в соображение, нельзя ли в самом деле уступить Персии какие-нибудь земли, в удержании коих нет для нас совершенной необходимости, но за то получить другие выгоды и сим образом найти средство к удовлетворению сей державы без ущерба пользы собственной; ввиду же общего понятия поставить явное доказательство, что я первый на самом деле исполняю те правила, о коих другим державам проповедую».

Польза России требовала, чтобы христианское население ни в каком случае не было возвращено Персии, чтобы оно было обеспечено от неприятельских вторжений, а следовательно, чтобы граница между двумя державами была выгодная и удобная для укрепления. После присоединения нескольких ханств к составу империи вся цель войны с Персией заключалась в том, чтобы постановить границу по рекам Куре, Араксу и Арпачаю. Естественная граница, обозначенная течением этих рек, представляла существенные выгоды: она устраняла всякие споры о принадлежности смежных пунктов тому или другому государству и дозволяла однажды навсегда учредить дела в таком порядке, что на будущее время не могло бы встретиться никакого повода к взаимным неудовольствиям. Поэтому, не отказываясь совершенно уступить некоторые земли Персии, император Александр, «при недостатке местных сведений о том крае», поручил Ермолову, если представится возможным, выговорить перенесение границы на реки Куру, Араке и Арпачай. «Но буде нельзя приобрести сего иначе, как только силою оружия, – писал государь, – в таком случае бесполезно было бы заниматься сею мыслью, а должно удовольствоваться нынешнею границею и стараться только о том, чтобы из нее извлечь как можно больше пользы. Впрочем, всякая война, без явного к тому повода со стороны Персии и предпринятая для того только, что нам нужно приобрести новые выгоды или удобности, была бы война несправедливая и, следственно, противная принятым мною правилам. Я совершенно чужд всякого помышления о новых завоеваниях, а желаю только, чтобы мир с Персиею сохранился, и дружественные сношения с нею утвердились, и для того при обозрении новых границ вы должны не упускать из вида сего миролюбивого моего намерения».

Независимо от решения вопроса по проведению границы, петербургский кабинет признавал необходимым войти в соглашение с тегеранским двором о более широком развитии торговых сношений, выговорить себе дозволение завести в Энзелях и Астрабаде русские торговые конторы. Что же касается до союза с Персиею, то император Александр находил более удобным уклониться от заключения каких бы то ни было союзных договоров и предпочитал видеть в ней державу совершенно нейтральную.

«Я искренно желаю, – писал он Ермолову, – быть с Персиею в мире, и следственно для меня приятно будет все, что послужить может к утверждению связей, на последнем договоре основавшихся, а также к тому, чтобы сии связи обратились в пользу будущих соображений, кои по стечению обстоятельств могут встретиться. Сие требует однако же крайней осторожности и наивнимательнейшего рассмотрения. По уверениям посла шах совершенно расположен по сему предмету соответствовать моим желаниям; но прежде всего

решить должно, можно ли приступить к союзу с Персиею без опасения, что от того может последовать для нас гораздо больше неудобностей, нежели пользы. Для России всего нужнее, как кажется, заключить такое обязательство, по которому можно бы было увериться в совершенном нейтралитете со стороны Персии во всех войнах, кои мне случилось бы вести в других местах, где бы то ни было, с тем притом, чтоб я не был обязан во взаимство того брать деятельного участия в распрях Персии с соседними ей народами, ниже помогать ныне владеющему шаху или кому-либо из сыновей его в случае мятежей или несогласий внутренних, кои по всем соображениям неминуемо должны случиться после смерти шаховой.

Он назначил по себе наследником Аббас-Мирзу, но по разным сведениям вероятно, что прочие сыновья Фехт-Али-шаха, особливо же склонный к войне Мамед-Али-Мирза, управляющий ныне южными провинциями, не допустят, чтобы он спокойно воспользовался сим правом. Если бы я руководствовался иными побуждениями, а не теми, что и в Азии после продолжительной войны и тяжких бедствий, так же как и в Европе, нужно восстановить мир, необходимый для пользы моих подданных, и если бы я не был убежден, что для достижения сей цели непременно должно последовать наистрожайшим правилам совершенного миролюбия, то смятения и междоусобные войны, кои должны возникнуть по кончине шаха, могли бы подать повод или предлог к тому, чтобы к условиям договора, в Гюлистане заключенного, были присовокуплены нужные для нас дополнения. Но я чужд сей мысли и, следовательно, не желаю обязательств, кои могли бы дать мне право вступаться во внутренние дела и несогласия в Персии; напротив того, я почел бы таковую обязанность для меня тягостною, ибо она вовлекла бы Россию в новые войны, и потому для меня приятно было, что при последних переговорах на предложенную с нашей стороны статью, чтобы наследство престола было обеспечено в пользу Аббас-Мирзы, сам персидский шах не изъявил своего согласия.

При получении ответной от меня к Аббас-Мирзе грамоты, персидский посол заметил, что в надписи нет титула наследника Персии, домогался наиубедительнейшим образом, чтобы сии слова были прибавлены, но я отклонил сие предложение по уважениям, изъясненным в ответе, ему данном. Впрочем, уверяйте Аббас-Мирзу при всяком случае, что по вступлении его на престол я никак не отрекусь признать его владетелем Персии; если же удостоверитесь, что, давая сей титул шахского наследника, мы не подвергаемся ручательству за его право на престол, то нет никакой надобности ему и ныне в том отказывать».

Вопрос о престолонаследии в Персии был крайне щекотливый, и объявление младшего сына Аббас-Мирзы наследником, помимо старшего его брата Мамеда-Али, не обеспечивало страну от внутренних беспорядков, могущих произойти со смертью шаха. До сих пор право на персидский престол обеспечивалось только правом сильного, и если Фехт-Али-шах хотел водворить в этом отношении некоторый порядок, то ему необходимо было для объявленного наследника заручиться постороннею помощью. Помощи этой ближе всего было искать у соседней державы – России, и если шах отказался от нее, то потому, что почти одновременно с заключением Гюлистанского трактата тегеранский кабинет заключил с представителем Англии договор, в который была введена весьма оригинальная статья. «Обе договаривающиеся стороны, – сказано было в этой статье, – взаимно обязуются поддерживать порядок наследия, в каждом из двух государств ныне существующий». Конституционной Англии было странно искать поддержки в Персии, и английское правительство не утвердило этой статьи, как несообразной с конституциею страны.

Англия признала Аббас-Мирзу наследником и обещала именовать его этим титулом, но не принимая на себя никакого в том ручательства. Шах не был удовлетворен таким ответом, но время было упущено, Гюлистанский мир заключен, и надо было выискать предлог, чтобы вступить в переговоры с Россией относительно поддержки прав Аббас-Мирзы на персидский престол. До отыскания же такого предлога тегеранскому двору приходилось по необходимости придерживаться Англии, всегда старавшейся как можно теснее сблизиться с персидским правительством. При беспрерывных заботах об этом и при содействии деятельных агентов Англия успела усилить свое влияние в Персии до того, что оно стало распространяться даже и на внутреннее управление государства.

«Сколь ни тесны мои сношения с великобританским правительством, – писал император Александр генералу Ермолову, – я не могу однако же равнодушно видеть, чтобы власть его усиливалась в соседнем со мною государстве, о котором по необходимости я должен стараться, чтобы оно не было подвержено постороннему европейских держав влиянию. Англия естественно должна желать, чтобы все виды и помышления персидского правительства были обращены к северу, и будет возбуждать в нем против нас подозрения, дабы отвлечь его внимание от юга.

Меня не занимают замыслы, чтобы посредством Персии потрясти власть англичан в Индии, и, следовательно, я неоспоримо имею право стараться всеми мерами, дабы остановить действия такой системы, которая со временем легко обратиться может и к той цели, чтобы вредить моим владениям за Кавказом. Вследствие сего я признал за нужное при самом начале устранить всякое посредничество Англии в переговорах, с персидским послом здесь производившихся, ибо легко было предвидеть, что всякое его соучастие в столь важном обстоятельстве открыло бы ему множество способов и предлогов вмешиваться час от часа более в дела Персии».

Признавая необходимым сначала ослабить влияние Англии в Персии, а впоследствии и вовсе уничтожить это влияние, император Александр поручал Ермолову обратить на это особенное внимание и считать в числе главнейших обязанностей своих. «Судя по разным отзывам персидского посла, есть повод в заключениям, что сие влияние, становясь час от часа взыскательнее и обращаясь даже на мелочные подробности внутреннего управления, делается для персиян тягостным и едва ли не заставляет их желать, чтобы от него избавиться. Буде сие справедливо, то вы найдете уже готовый способ, который много поможет вам в сем деле, и вы не оставите воспользоваться оным в полной мере.

Впрочем, успехи ваши по сему поручению должны более состоять в естественном последствии возрастающего к России доверия, нежели в каких-либо иных мерах или в непосредственных с вашей стороны внушениях, и потому в обращении вашем с поселившимися в Персии или аккредитованными при тамошнем дворе англичанами должно быть соблюдено все то внимание и ласки, коих они в праве ожидать от посла дружественной и союзной державы».

А.П. Ермолов отправлялся в Персию в такое время, когда Россия, победоносно окончив продолжительную войну, даровала Европе мир и спокойствие. Первенствующее положение России среди европейских держав давало возможность ее послу убедить тегеранский двор в необходимости сохранять мир и дружбу с русским правительством. Победы, одержанные над персиянами лишь незначительною частью наших сил, должны были указать шаху и его советникам на опасность нарушения дружбы в то время, когда Россия могла располагать всеми своими боевыми средствами. При таких условиях А.П. Ермолову не трудно было утвердить шаха и его министров в том мнении, что для блага Персии необходимо ей быть в мире с Россиею и, следовательно, не домогаться возвращения того, что уступлено по трактату.

«По моим правилам, – говорил император Александр, – я не имею даже в помышлении воспользоваться превосходством сил моих, дабы принудить их к новым уступкам. Вся цель сношений моих в Азии состоит токмо в том, чтобы сохранился мир и водворилось спокойствие между народом, сопредельным в том крае с российскими владениями, ибо, под сенью мира и общего спокойствия, я надеюсь утвердить благосостояние и распространить просвещение в землях, лежащих за Кавказом, а также довершить постепенное покорение народов, на нем обитающих».

Миролюбивые виды императора должны были лечь в основание поступков посла, и его поведение должно было клониться только к тому, чтобы укрепить дружбу и ни в каком случае не нарушить ее. Зная пылкий, впечатлительный и упорный характер Ермолова, император советовал ему строго следовать персидскому этикету. «В азиатском церемониале, – писал государь, – заключается много таких вещей, которые по своей необыкновенности часто кажутся для европейцев неприличными; в таковых случаях будьте вообще сговорчивы, ибо нетрудно различить то, что относится просто к обычаям, от таких вещей, кои можно почесть за унижение»[294]. Мы увидим впоследствии, что Алексей Петрович не вполне последовал этому совету и почти совершенно отказался исполнить требования персидского правительства относительно этикета.

Приняв наставления, Ермолов в начале августа выехал из Петербурга, пробыл несколько дней в Москве в свите государя[295], и затем в сентябре отправился в Тифлис.

Глава 11

Прибытие Ермолова в Тифлис. Число войск на Кавказской линии и в Закавказье. Состояние поселенных казачьих войск. Положение края и пограничных дел с Персией. Вопрос о вызове царевича Александра в Россию. Мнение Ермолова о невозможности уступки Персии территориальных приобретений

Вечером 10 октября Ермолов прибыл в Тифлис и 12-го числа объявил «всем новым по службе товарищам» о своем вступлении в управление краем и командование войсками, состоявшими из 2 гренадерских, 1 карабинерного, 8 пехотных и 4 егерских полков. Полки эти были разделены на две дивизии (19 и 20) и на одну резервную бригаду[296]. Кавалерия состояла из Нижегородского драгунского[297] и 15 донских казачьих полков[298], сборного линейного полка[299] и команды астраханских казаков[300]. При корпусе находились: 6 артиллерийских рот[301], конно-артиллерийская казачья команда[302], 3 гарнизонных полка и 6 гарнизонных батальонов[303].

Таким образом, подвижная или действующая часть боевых сил пехоты простиралась до 45 000 штыков штатного состава, 6926 человек кавалерии и 131 орудия (48 батарейных, 60 легких и 24 конно-казачьих). Из этого числа лишь третья часть могла находиться на Кавказской линии, главнейшую охрану которой составляли поселенные казачьи войска: Гребенское, Терское-семейное, Терское-Кизлярское; казачьи полки: Кубанский, Кавказский, Хоперский, Волгский, Моздокский и Моздокская горская команда с причисленною к ней Луковскою станицею.

В каждом из первых трех отрядов было около 750 человек под ружьем, а именно:

В соединенных отрядах Симоновича и Тихоновского находилось:

Сверх того при этих отрядах было 50 линейных казаков и 100 чел. тушин (Предписание Симоновичу, 17 апреля 1813 г., № 70).

В отряде Сталя 2-го были: 2 роты Суздальского и 2 роты 16-го егерского полков, 4 эскадрона спешенных нижегородских драгун и 50 пеших линейных казаков – всего 43 унт.-офиц. и 723 рядовых.

В отряд полковника Казбека назначены были с Кавказской линии две роты Казанского полка, 50 линейных казаков с подвластными ему горскими народами (Предписание Сталю, от 13 мая 1813 г., № 90).

Во всех этих войсках был значительный некомплект, а поселенные казачьи полки принуждены были высылать на службу людей престарелых и даже малолеток.

В помощь поселенным войскам, для облегчения их трудной службы, высылались на линию донские полки, но в 1815 г. признано было необходимым число их на Кавказе уменьшить. Отечественная война значительно ослабила боевой состав Донского войска, а между тем донские полки необходимы были для пограничной стражи на всем протяжении нашей границы от Ботнического залива до Черного моря. Донцы выслали на службу почти весь служилый класс, и атаман, опасаясь в будущем как за экономические условия войска, так и за приращение населения, просил о возвращении некоторых полков на Дон. Находя эту просьбу уважительною, император Александр, 14 апреля 1815 г., приказал возвратить все донские полки, находившиеся на Кавказской линии, с тем чтобы на будущее время охрана линии была возложена на одни поселенные казачьи войска. Лишаясь таким образом содействия шести донских полков, бывший тогда главнокомандующий, генерал от инфантерии Ртищев, приказал в поселенных полках и войсках зачислить на службу всех неслужащих казаков. С приведением этой меры в исполнение кавказские казаки должны были выставлять ежегодно на службу 8550 человек. Цифра эта, в сравнении с общим числом населения, была так велика, что в домах оставались только старики, не имевшие сил обрабатывать землю. Казаки принуждены были продавать последнее имущество и покупать необходимое оружие, без которого невозможно было ни пахать, ни косить сено. Чтобы сколько-нибудь облегчить население, приказано было возвратить в войска всех казаков, находившихся при городских и земских полициях, при разных гражданских чиновниках, при карантинах и при приставах у горских народов. Вместе с тем признано необходимым ходатайствовать: 1) о сравнении в чинах кавказских казаков с донскими; 2) о производстве жалованья тем казачьим офицерам, которые находились на службе вне своих станиц; 3) об отпуске всем казакам провианта и фуража; 4) о сложении с казаков обязательства продовольствовать проходящие команды за кормовые деньги и 5) об обращении в казаки всех горцев и осетин, живших в Моздокском и Георгиевском уездах.

Все эти меры не могли быть быстро приведены в исполнение, а между тем кордонная служба требовала определенного числа людей, уменьшить которое было невозможно. На службу выходили 16-летние дети, отцы с двумя и тремя сыновьями, оставляя дом и хозяйство на попечение женщин. Прибывший на линию главнокомандующий был встречен бесчисленными просьбами и жалобами на безвыходное положение казаков. Он приказал отправить на Дон только два полка, а остальные четыре просил императора оставить на Кавказской линии. «Я осматривал донские полки, – доносил Ермолов[304], – идущие в Грузию на смену. В них нет ни одного человека менее 19 лет возраста, и в самую войну 1812 г., когда взяты были отставные на службу, не было ни одного 16-летнего в походе. Что заключить должны неукрощенные горские народы о поголовном вооружении линейных казаков и что могут (сделать) против их малолетние казаки, тогда как и хорошие донские полки не с первого шага бывают им страшными?»

Действительно, необходимо было много навыка и личной храбрости для того, чтобы воспрепятствовать горцам производить хищнические вторжения, и надо сознаться, что кордонная служба казаков была неудовлетворительна.

«Из поступающих ко мне о происшествиях на Кавказской линии донесений, – писал Ермолов генерал-майору Дельпоццо[305], – вижу я, сколь слаба и неисправна кордонная наша стража, сколь нерачительны и худо исправляют должность свою командующие постами офицеры. Я требую от вашего превосходительства возможной в сем случае строгости, ибо оскорбительно для меня слышать справедливые насчет неисправности воинской стражи укоризны, и в правилах моих нет снисхождения к нерадивым».

Требуя энергии и деятельности, главнокомандующий сознавал, однако же, что не одно нерадение было причиною дурного отправления кордонной службы и плохого обеспечения жителей от грабежей горцев. Ермолов видел, что в основании этого беспорядка лежит дурное размещение постов, отсутствие между ними удобных сообщений, плохие гигиенические условия, в которые были поставлены войска, и недостаток их.

Разбросанные по постам казаки и солдаты жили в землянках тесно, сыро и посреди убийственного климата; назначение команд на некоторые посты было равносильно с смертным приговором, и «меня устрашает, – доносил Ермолов, – необычайная смертность в войсках, которая среди мира истребляет более воинов, нежели самая жестокая война против здешних неприятелей». Алексей Петрович решил во что бы то ни стало перенести посты на другие, более здоровые места, устроить казармы и улучшить пути сообщения. На все это надо было время, а между тем смертность не прекращалась, и в войсках Грузинского корпуса был огромный некомплект. Вместо 45 000 человек пехоты было 37 360 человек, а вместо 6926 человек кавалерии находилось налицо 5948 человек, следовательно, общий некомплект простирался до 11 866 человек. По отдаленности Грузинского корпуса, пополнение его полков производилось весьма медленно и нередко такими рекрутами, которые за негодностью оставались не назначенными в войска, расположенные внутри империи. Мало того, во время следования рекрутских партий на Кавказ лучшие люди оставлялись по дороге в разных командах, а взамен их отправлялись старые и негодные к службе солдаты. Так, в 1821 г. рекруты, назначенные на Кавказ, собирались в Харькове. Начальство военных поселений самовольно оставило у себя тысячу человек лучших, а взамен их, под предлогом необходимости конвоя для рекрутских партий, отправило с ними тысячу старых, никуда не годных солдат поселенных батальонов. Узнав об этом, Ермолов просил начальника главного штаба князя Волконского запретить подобные «операции» с рекрутами, хотя, прибавлял он, «я менее всех прихотлив насчет наружной красоты солдата и в понятии моем нет солдата худого, лишь бы имел силу нести ружье и ранец».

Независимо от такого способа пополнения, в Грузинский корпус часто ссылались за наказание штрафованные нижние чины и даже офицеры. Считая подобную меру обидною для войск, заслуживших боевую славу, переносивших все труды и лишения, Ермолов просил императора воспретить присылку в его корпус людей недостойных и порочных. Государь изъявил на то согласие, и «отныне впредь, – писал Ермолов в приказе[306], – гг. офицеры не увидят между собою таковых, за поведение которых должны бы были стыдиться. В рядах храбрых солдат Грузинского корпуса не станут недостойные разделять с ними труды их и славу».

Ревнивый к славе и чести своих подчиненных, Алексей Петрович жестоко преследовал всякого рода злоупотребления, как среди военной, так и гражданской администрации. Злоупотребления эти существовали с давних пор, и главнокомандующему приходилось бороться с ними на каждом шагу.

Прошло 15 лет со времени присоединения Грузии к России; владения наши широко раскинулись в Закавказье, но для умиротворения края, для внушения туземному населению доверия к русскому правительству сделано было весьма мало. Достигнуть последнего можно было только тогда, когда среди населения явится сознание в преимуществе правительства справедливого, сильного, пекущегося о благе своих подданных, перед произволом и жестокостью азиатских деспотов, не признающих ни личной, ни имущественной собственности и чуждых веротерпимости.

С первых же дней своего прибытия в Грузию Алексей Петрович встретился с такими порядками, которые требовали немедленного и коренного преобразования.

«Дворянство чрезвычайно грубое и необразованное, – писал он графу Аракчееву[307], – в котором прежних царей их беспутное и самовластное правление ожесточило сердце и в нем посеяло семена неблагодарности. Недоверчивость к правлению, никаким законом не руководимому, заставила по необходимости изыскивать средства ему противоборствовать. В дворянстве, имеющем добродетели, от того произошло бы единодушие; в грузинах родились различные партии, бессилие царей их утвердило, и когда случалось, что цари предпринимали что-либо в пользу дворянства, всегда таковые действия относились не к благим их намерениям, но к боязни. Цари не воздерживались от присвоения собственности частных людей, а дворянство оттого почитало всякий способ обогащения добром. В службе царей и должностях вдались в воровство и неправду, в жизни частной сделались грабителями своих подданных. Грузия недавно принадлежит России. Медленное образование дворянства не переменило еще свойств его, и разве продолжительное весьма время произведет перемену. Правительство наше не имеет здесь ни приверженных людей, ни благодарных, и вообще все не в полной мере чувствуют счастие принадлежать российскому государю.

Я нашел Тифлис город многолюдный, наполненный живущими и беспрерывно приезжающими из соседственных земель. Полиции совершенно не было, кроме нескольких негодных квартальных и десятских. Сборы с жителей производились без толку, издерживались деньги без отчета. Богатый и бедный платили поровну с лавки и комнаты. Различие состояний не принималось в рассуждение.

Я учредил квартирную комиссию, которая должна определить сбор по способам каждого, дабы поровнять повинность. Дворянство с трудом выбрало депутатов и обиделось, что их сравнивают в повинности с прочими состояниями. Купечество и граждане имели несколько собраний, толковали самым превратным образом намерение начальства и оказывали явное неповиновение власти, отзываясь, что хотя они и видят в том пользу, но как сего не было прежде, то и теперь того не хотят. Я не допустил о том формального донесения, но велел им растолковать, что буде они почитают распоряжение начальства утеснением, могут подать жалобу, но что приказание начальства должны исполнить, или их заставят то сделать. Кончилось выбором депутатов. Здесь невозможно ничего предпринять, из чего не вывели бы самых возмутительных толков. Например, камеральное описание называется здесь счислением народа для набора рекрут, о чем здесь и слышать не хотят. Введение дворянской грамоты и выбор дворянских депутатов называется всеобщим разорением, ибо дворянство должно будет доказывать законное право на владение своим имением. Боятся обязанности служить; боятся вырвать себя от праздности, главнейшего свойства здешнего дворянства и вообще всего народа. Доселе во всеобщем беспорядке, точно, большей части дворянства нет ясных доказательств на собственность. Многими захвачены или казенные, или им не принадлежащие земли, и хаос сей должно разрешить общее размежевание для собственного спокойствия жителей и превращения тяжб и ябед.

Вот предстоящие мне трудности, но я примусь за все с терпением. Я не употреблю слабых мер, которые обращались нам во вред. Больно мне признаться, что после князя Цицианова, некоторые из предместников моих, слабостью своею, приучили к неповиновению и утвердили дух мятежный. Не всегда строгая справедливость была знамением их поступков. Покровительство не всегда снискивалось правотою и честью. Пути кривые отверзты были для пронырливости и подлости. Доверие к правительству не укоренилось, уважения должного во власти не существует. Причины много раз возгоравшихся мятежей и бунтов оттуда происходят. Виновники последнего бунта или мало наказаны, или наказаны менее виновные. Явные все здесь, а некоторые не только прощены, но есть даже и награжденные.

Мое поведение совсем будет другое. У меня нет власти, нет воли, кроме силы законов. Но отвечаю, что сила будет полная, без уважения лиц. Отвечаю, что будут повиноваться и вскоре даже без малейшего ропота. Здесь у всех общая мысль, что надобно страшиться общего негодования, которое здесь всегда является в виде бунта. Подобными страхами изведывали робость начальников и вырывали потворство и слабые меры. Во мне нет сей боязни, и я смело заключаю, что редки будут подобные прежним происшествия или совсем, может быть, не случатся».

Со вступлением наших войск в Грузию окрестные горские народы не имели никакой религии, а с прибытием Ермолова они почти все были мусульмане, явные враги христианству, ревностно хлопотавшие о распространении магометанства. Миссионеры всех религий находили средства с успехом распространять свое учение в массе народа, но одного только учения не слышно было в горах учения православной церкви. Иезуиты, лютеране и кальвинисты, проповедовавшие каждый свою религию, встречали покровительство и поддержку со стороны главнокомандующих, которые не могли найти двух-трех достойных православных священников для отправления их в горы миссионерами.

Учрежденная в 1745 г. так называемая осетинская комиссия, имевшая целью проповедовать христианское учение в горах и преимущественно между осетинами, с первых же шагов своей деятельности не исполнила в точности возложенной на нее обязанности и не внушила к себе доверия со стороны населения. Осетины крестились из-за приобретения личных выгод, но не по убеждению в преимуществах христианской религии. В 1777 г. императрица Екатерина II приказала дать наставление протопопу осетинской комиссии, чтобы он не считал исполненным долг свой «в торопливом сподоблении крещения», но старался бы желающим креститься внушить силу христианского учения и «руководствовать ко всякому благонравию, без чего крещение, диким людям преподаваемое, едва ли не может быть названо злоупотреблением одного из величайших таинств веры христианской».

Синод постановил тогда, чтобы проповедники не заявляли населению, что они присланы по распоряжению правительства, чтобы они крестили только тех, которые достаточно познакомились с догматами христианства и утвердились в вере, и, наконец, чтобы «никаких непристойных и до звания проповеднического не касающегося разглашений» не делали. Постановление Синода не было исполнено, и, к сожалению, в миссионеры попадали исключительно такие лица, которые были совершенно незнакомы с правилами нравственности. В этом отношении особенно развратною жизнью приобрел себе известность архимандрит Илларион, впоследствии удаленный и отданный под суд. Его примеру, в меньшей, конечно, степени, следовало и все остальное духовенство, входившее в состав комиссии и посвятившее себя на проповедь евангельского учения. Проповедники вмешивались в дела, до них не касавшиеся, производили разбирательства гражданских дел, отклоняли жителей от повиновения светскому начальству и уверяли, что каждый крестившийся делается свободным и не будет платить никакой повинности своим владельцам.

Мало того, священники уверяли новокрещеных, что все то, что до крещения украдено ими у карталинских жителей, останется без взыскания и всякий крестившийся осетин «не будет у себя иметь никого более из начальников, как токмо монахов, и ни один местный начальник не смеет сделать каких-либо с осетин взысканий без воли духовенства»[308].

Преимущества, предоставленные, по словам духовенства, каждому крещеному осетину, были столь очевидны, что население толпами спешило креститься из одного желания приобрести личные выгоды. В 1815 г. архиепископ Телавский и Грузино-Кавказский Досифей уведомил главнокомандующего, что с мая и по декабрь месяц того года окрещено в христианскую веру в самых дальних местах Кавказских гор более 14 000 душ обоего пола и что все новокрещеные народы начали вести жизнь тихую и покойную и являют приверженность к государю своему и начальству.

«Из сего ваше императорское величество сами изволите усмотреть, – доносил Ермолов[309], – вероятное ли дело, чтобы в течение столь короткого времени можно было привести такое множество в христианство и до такой степени, что народы посредством крещения обратились уже к покорности, тогда как иные, будучи погружены в самом закоснелом невежестве, занимались единственно воровством, грабежами и смертоубийством, поставляя сие последнее ни во что, и тогда как большая часть их не знает грузинского языка, то каким чудесным образом могли они понять от проповедников слова Божия христианскую веру и чрез оную смириться?»

Из всего этого видно, «что таинство св. крещения совершено было с торгу вместо того, чтобы просвещать народ закону Божию не прельщениями, а примером кротости и убеждениями о пользах, кои приносит христианская вера». Как только осетины узнали, что крещение в будущем не будет давать им никаких ни личных, ни имущественных привилегий, они отказывались переменять религию, и в 1817 г. окрещено было только 24 души[310].

Если миссионерская деятельность нашего духовенства была совершенно неудовлетворительна, то, с другой стороны, и сами главнокомандующие придавали весьма малое значение распространению христианства и не видели в нем могущественного рычага к умиротворению края и смягчению диких и необузданных нравов населения. Те из жителей, которые добровольно принимали православие, и многочисленное христианское население, разбросанное среди присоединенных к империи мусульманских провинций, не пользовались ни покровительством, ни защитою правительства. Отданное в распоряжение ханов христианское население обязано было платить особую дань дип-ши (шелк за веру) за право исповедовать свою религию. «Сия дань, – доносил протоиерей Иосиф[311], – была из всех податей самая величайшая и которую обязаны были давать ханам одни только христиане, за дозволение им оставаться при своей религии, отчего имевшие хотя достаточное состояние весьма часто доводимы были до крайней бедности и, наконец, не в силах будучи, с каждого дома, платить каждогодно ханам по 20 фунтов шелку, по необходимости совращались в магометанство».

Предоставленная по трактатам неограниченная власть ханам была причиною того, что вопрос о лучшем гражданском устройстве их владений затягивался на долгое и, можно сказать, на неопределенное время.

Князь Цицианов, при недостатке боевых средств и будучи окружен внешними и внутренними неприятелями, принужден был присоединить ханства к России при помощи трактатов. Необходимость вырвала у него в пользу ханов условия снисходительные, которые впоследствии оказались столь же противными нашим интересам, сколько обременительными и для самого туземного населения. Хан управлял подвластным ему народом с неограниченною властью, и хотя не имел права казнить смертью, но мучить и истязать своих подвластных ему никто не запрещал. Ханское достоинство было наследственным, и русское правление в ханствах могло быть введено не иначе как по прекращении наследственной линии или измены. К сожалению, до назначения Ермолова даже и измена не служила достаточным основанием для уничтожения ханской власти. Так, после измены Ибраим-хана Карабагского граф Гудович утвердил в ханском достоинстве сына его Мехти-Кули-хана, человека весьма нерасположенного к России, но до времени скрывавшего истинные свои чувства. С изменою шекинского Селим-хана в богатом его владении введено было сначала русское управление, но потом тот же граф Гудович, без всякой надобности и опутанный интригою, вызвал из Персии Джафар-Кули-хана Хойского, утвердил его ханом с нисходящим потомством и таким образом дал все средства к тому, чтобы не только он до своей смерти мог грабить народ, но и впоследствии передать управление своему сыну Измаил-паше, утвержденному в звании шекинского хана генералом Ртищевым. Измаил был бичом для своих подвластных, и едва только Ермолов прибыл в Тифлис, как был завален жалобами шекинцев на бесчеловечные и жестокие поступки хана. Все способы грабежа и притеснения подданных, все роды истязаний, которые только можно придумать, были применяемы ханом над лицами, им преследуемыми часто из одного каприза или из желания наживы. Из множества примеров достаточно привести один, хорошо характеризующий жестокость Измаил-хана.

В 1816 г. в селении Ханабади был убит семилетний сын муллы Абдуллы, причем мальчику нанесено было несколько ран кинжалом в грудь и перерезано горло. Подозрение в убийстве пало на трех евреев из селения Карабалдырь, и Измаил-хан приказал привести их в Дехнэ, куда и сам отправился. Там, в месте, назначенном для загона скота, обвиняемых били палками, клещами рвали у них носы, уши, щеки, грудь и, наконец, выбили зубы. Не довольствуясь этими истязаниями, Измаил-хан приказал выбитые зубы вколотить в головы. Евреи не признавались в убийстве и, страдая от мучений, сложили вину на евреев деревни Варташены. Хан тотчас же послал за оговоренными, и их было приведено 30 человек. Выбрав двух, Измаил подвергнул их точно таким же мучениям, а третьего заставлял признаться в убийстве или принять магометанство. Когда тот предпочел переменить религию, то его все-таки били палками, а затем той же участи подверглись и остальные 27 человек. Один из несчастных был взят в Нуху, там убит, и тело его брошено в крепостной ров. В Варташены были отправлены ханские слуги с приказанием избить жидов и завладеть их имуществом. Воля Измаила была исполнена в точности: еврейские дома были все ограблены, женщины изнасилованы, и ханские слуги, захватив до 34 280 рублей денег, много скота и других вещей, возвратились в Нуху. Главнокомандующий не мог оставить без внимания подобные поступки текинского владетеля и вынужден был обратиться к нему с словами угрозы.

«Господин генерал-майор хан текинский! – писал Ермолов[312]. – Едва приехал я сюда, как уже закидан просьбами на вас; не хочу верить я им без исследования, и приятно бы мне было, чтобы оные оказались несправедливыми, ибо в каждой из них описаны действия одному злонравному и жестокому человеку свойственные. Я поручил удостовериться о всем том чиновнику, заслуживающему веры. Если точно откроет он те же жестокости, которые делаемы по воле вашей, что могут доказать оторванные щипцами носы и уши, то я приказал всех таковых несчастных поместить в доме вашем до тех пор, как вы их удовлетворите. Чиновника вашего, который одного жителя бил палками до того, что он умер, и тело его брошено в ров, я приказал взять, и по учинении над ним суда он будет лишен жизни.

Советую вам, генерал-майор хан шекинский, быть осмотрительным в выборе чиновников, назначаемых для приведения в исполнение воли вашей; паче еще советую, чтобы воля ваша не была противна милосердию и великодушию государя, который управление ханством вверил вам совсем не в том намерении, чтоб народ, его населяющий, страдал во дни славного его царствования, и ручаюсь вам, что если я найду жалобы основательными, я научу вас лучше исполнять намерения всемилостивейшего вам государя».

Письмо это не изменило положения шекинцев и лишь заставило хана принять меры к сохранению, в случае нужды, своей личной свободы. Окруженный своими соотечественниками, выходцами из Хоя, ненавистными шекинцам, Измаил продолжал грабить и притеснять своих подвластных. Шекийцы видели одно спасение в защите главнокомандующего и посылали к нему жалобу за жалобою. «Если бы моря обратились в чернила, – говорили они, – деревья в перья, а люди в писарей, то не могут описать тех обид и бесчинств, какие причинили нам хойцы… Когда Джафар-Кули-хан (отец Измаила) с подвластными своими прибыл в Шеки, то Боже сохрани! – хойцы были с таким видом, что и диаволы от них отвращались: на спинах их по лоскуту рубища, ноги у них босы, на головах шапки 15 лет. В таком положении они были и еще сто тысяч раз хуже. Как скоро только живот их насытился хлебом, они, как хищные волки, напали на жизнь и имущество наши». Ханские любимцы и советники начали с того, что обобрали в Нухе ружья под предлогом, что на то есть воля русского императора. Обезоружив население, хойцы стали отбирать лошадей, катеров, дойных буйволиц и наложили новые подати на жителей. Население умоляло Ермолова избавить его от хана и беков и ввести русское правление. Главнокомандующий готов был прийти на помощь жителям, но удовлетворение их просьб откладывал до ближайшего и личного знакомства как с ханами, так и с образом их правления. Знакомство это должно было последовать в самом непродолжительном времени, так как прежде отъезда в Персию Ермолов должен был осмотреть вновь постановленные границы. С этою целью, вскоре после прибытия своего в Тифлис, он отправил обер-квартирмейстера Грузинского корпуса, полковника Иванова, в Талышинское ханство, а генерального штаба штабс-капитана Муравьева 2-го в Борчалинскую, Памбакскую, Шурагельскую, Шамшадильскую и Казахскую дистанции. Сам же Алексей Петрович намерен был осмотреть Елисаветпольскую область, Карабагское и другие ханства: но масса вопросов и дел, решение которых зависело от личного присутствия главнокомандующего, надолго задержали его в Тифлисе[313].

«Предместники мои, – писал Ермолов[314], – а более еще противные им обстоятельства, оставили мне много трудов, но вместе с ними возможность заслужить доверенность государя и так щедро рассыпанные на меня милости.

Скажу тебе, как другу, приемлющему участие во всем до меня касающемся, образ моей жизни. В пять часов я в мундире: солнце не встает ранее меня. Тотчас принимаюсь за дело, и в продолжение дня немного остается свободного времени. В вечеру, по обыкновению, приходит весьма много людей, которые, не зная, чем заняться, ничего лучшего не находят, как прийти скучать ко мне. Половина или более из них не говорят даже по-русски, следовательно, ты представить можешь, что разговор мой с ними не весьма занимателен. Некогда почти книги взять в руки, общества нет никакого, развлечений ни малейших. Нет ничего удивительного, если, всегда занимаясь делом, в продолжение некоторого времени сделаешь что-нибудь порядочное. Не знаю, надолго ли таким образом меня станет, но иначе невозможно, ибо много нашел расстроенного или того, что по необходимости должно быть приведено в другой совсем вид. Сколько ни остерегаюсь я перемен, но они однако же неизбежны. На многие вещи не могу я смотреть с той стороны, с которой видел их мой предместник (генерал Н.Ф. Ртищев). Не с тем говорю я, чтобы винить его, но лета его, образ воспитания обоих нас положили между нами разницу. Он опирался на долговременной своей службе, на сильных связях своих и тем считал себя вправе на уважение. Я простой солдат, но которому счастье сделало многих завиствующих. Нет у меня связей, и я похож на поденщика, который трудами своими должен вырабатывать некоторое к себе внимание. Так всегда чувствовал я, и отсюда происходила моя деятельность».

Только на другой день по отправлении этого письма, т. е. 19 ноября, главнокомандующий мог выехать в Елисаветполь и далее в Карабаг, где познакомился с ханом и осмотрел границы.

Карабаг произвел на него весьма грустное впечатление: посреди роскошной природы и богатой растительности видны были развалины городов и больших деревень, остатки обширных шелковичных садов, свидетельствовавших о богатом некогда состоянии одного из лучших уголков Закавказья. Во всем Карабаге было не более 2400 семейств; остальное население или увлечено в плен, или разошлось по разным местам от беспрерывных вторжений персиян и притеснений хана.

Мехти-хан не заботился о благосостоянии своих подвластных, проводил время в распутстве и ничем более не занимался, как охотою с собаками или ястребами. Ханством управляли уполномоченные им лица, обиравшие как народ, так и самого хана. Все заведения, устроенные отцом Мехти-хана, были в упадке, и даже не только не было признака роскоши, в которой жил его отец, но и самый замок или дворец хана представлял развалины; «любимцы расхитили собственно принадлежащее ему имущество до такой степени, что ему недостает средств к содержанию себя приличным образом»[315].

Из Карабага Ермолов отправился в селение Зардоб, виделся с ширванским ханом, выехавшим к нему навстречу, и потом проехал в Менгечаур, где ожидал его Измаил-хан Текинский. Алексей Петрович нашел в нем человека «наклонностей развратных, в управлении подвластными неправосудного, в наказаниях не только неумеренного, но жестокого и кровожадного».

Личное свидание с главнокомандующим убедило ханов, что наступил предел их капризной воле, что промежуток времени, разделявший нового главнокомандующего с князем Цициановым, должен исчезнуть безвозвратно, и его заменят ограничение произвола, строгая законность и правосудие.

С другой стороны, личное знакомство с ханами убеждало Ермолова, что пока народ будет находиться под властью таких лиц, как Мехти и Измаил ханы, до тех пор вновь приобретенные мусульманские провинции не сольются с империею и будут не более как неприятельскою страною, временно занятою русскими войсками. Удаление ханов и введение русской администрации являлось необходимостью, и Ермолов стал подготовлять общественное мнение текинцев, что Измаил недостоин быть ханом. Пользуясь тем, что Мехти-хан Карабагский (Тушинский) был бездетен и слабого здоровья, Алексей Петрович находил необходимым, в случае его смерти, не назначать хана, хотя наследником считался его племянник Джафар-Кули-ага, хорошо известный русскому правительству как изменник и виновник истребления персиянами батальона Троицкого полка. Казалось бы, что поступки Джафара должны были удалить его навсегда из Карабага, но генерал Ртищев, по непонятным соображениям, нашел возможным вызвать его из Персии, исходатайствовать прощение, признал его в прежнем полковничьем чине и объявил наследником ханства. Ермолов успел испросить согласие императора не утверждать его ханом, говоря, что найдет благовидные причины не допустить его управлять ханством[316].

Удаление ханов из их владений было необходимо еще и потому, что почти все они были в постоянных сношениях с персиянами отчасти по родству, а отчасти из желания приобрести более самостоятельности и избавиться от русского правительства, ограничивающего их произвол и дикую волю. Персидское правительство старалось воспользоваться этим желанием, и Ермолов скоро убедился, что в основании политики тегеранского двора лежит вероломство, двуличие и полнейшее невежество – качества, которыми обладал и «сам отличный сын шаха» Аббас-Мирза.

Сохраняя дружественные сношения с Россиею, персидский принц не считал предосудительным вести тайные переговоры и переписку с ханами и возбуждать противу России не только пограничных мусульман, но жителей Дагестана и Грузии. Вскоре по прибытии в Тифлис Ермолов узнал, что царевич Александр решился пробраться в Персию и что тегеранский двор содействует ему в этом присылкою весьма значительной суммы денег. Александр отправил большую часть своей свиты, а сам был задержан анцухцами, согласившимися его отпустить в Кизляр, но не в Персию. Убедившись в коварстве Александра, анцухцы отправили к главнокомандующему семь человек старших и письмо Дельпоццо, в котором заявляли о своей преданности и готовности покориться русскому императору.

«Я имел удовольствие получить ваше письмо, – отвечал Дельпоццо[317], – и радуюсь, что вы приняли благое намерение быть верноподданными его величества – это есть единственное средство, которое возвратит вам изобилие в вашем состоянии и утвердит ваше спокойствие, не подвергаясь никаким опасностям; словом, водворит между вами то благоденствие, кое составляет счастие в настоящей нашей жизни.

Анцухцы! не подумайте, чтобы я вас обольщал: ложь или неправда мне незнакома; истина и справедливость суть неизменяемые мои правила, и я ручаюсь вам, что вы получите все те выгоды, которыми пользуются сыны отечества. Прошу вас не сомневаться нимало в словах того старика, который в преклонных летах своих не имеет другого удовольствия, другой радости, другого счастия, как в доставлении всего оного народу».

Прием, сделанный Ермоловым, ободрил их и уверил, что русское правительство, но крайней мере на этот раз, не намерено силою оружия принуждать анцухцев к выдаче царевича. Население успокоилось, а Александр, переговариваясь с нами, не прерывал связи с персидским правительством. Он отправил в Тегеран своего приверженца, князя Ивана Цицианова, с шестью человеками старшин, которые должны были остаться там заложниками в доказательство того, что анцухцы наступающею весною проводят царевича в Персию.

Александр поручил ему сказать эриванскому хану, что он с русскими никогда не помирится и отправится в Эривань в феврале месяце, а может быть, и прежде, но что для выезда ему необходимы деньги. При переезде через границу посланные были задержаны, и у князя Цицианова найдено письмо царевича, в котором он писал Аббас-Мирзе, что намерен был немедленно отправиться в Персию, но выпавшие снега препятствуют этому. Князь Цицианов и его спутники были арестованы, и главнокомандующий требовал, чтобы в течение трех недель анцухцы непременно выдали царевича. В противном случае, говорил Ермолов, спутники князя Цицианова будут непременно казнены и непримиримым их врагам джаробелоканцам будет разрешено истребить жен, детей и имущество анцухцев[318].

Вместе с тем главнокомандующий писал Александру[319]: «От собственного поведения вашей светлости зависит теперь поселить во мне двоякие чувствования, т. е. чтоб я к особому моему удовольствию признал в вас сына покойного царя Ираклия, коего память весьма много почитается в России, и возымел бы к особе вашей все должное уважение, или принял бы невыгодные насчет вас заключения, как о беглеце, не заслуживающем никакого внимания, что весьма было бы для меня прискорбно. Не погневайтесь, впрочем, что я объясняюсь с вами так откровенно. Я солдат, привык идти всегда прямой дорогою и говорить то, что чувствует мое сердце. А потому не скрою перед вами и того, что если бы, паче чаяния, неблагоразумие ваше столь далеко простерло в вас дерзость, что вы осмелились бы не исполнить обещания, данного вами самому государю императору, и обратились бы опять к коварствам, то даже и тогда я ничего не предприму против особы вашей светлости для того, что я разумею вас совсем иначе, нежели как другие до сих пор вас разумели, и для того еще, что таковой поступок возбудил бы во мне справедливое к вам неуважение, похожее на самое презрение».

Письмо это и требование, предъявленное анцухцам, выдать царевича не произвели желаемого действия. Анцухцы отказались выдать Александра, отвечали, что не опасаются угроз главнокомандующего и будут иметь дело с одним только «кизлярским генералом» (Дельпоццо). Попытка Министерства иностранных дел помимо главнокомандующего войти в сношение с горцами через генерал-майора Дельпоццо сбила с толку анцухцев; они видели в нем единственного представителя русской власти и не признавали никого другого.

«Если ты поверишь, – писали они Ермолову[320], – лжи Ивана (князя Цицианова) и его сопутников, то от этого нам не будет пользы; мы сами не верим его словам и лжи и не поколеблемся, если ты даже решишься убить всех наших людей, которые в твоих руках. Клянемся великим Аллахом, что с нашей стороны никогда не воспоследует измены и коварства эмиру Александру-хану. Ты в своем письме требуешь, чтобы мы его отправили к тебе. Ей-богу, мы ему не изменим и не окажем коварства, если бы ты даже перебил всех наших людей, не исключая наших жен и детей. Этого дела от нас не жди. Мы исполним то, что нам повелел русский падишах. Вот наш единый путь: исполнение воли падишаха, который приказал нам слушать кизлярского генерала и которому также об этом приказано. Мы кроме его никого не послушаем. Если хочешь, отправь людей наших, которые при тебе и в твоих руках, к кизлярскому генералу. Мы отправимся и соберемся с ним и заключим мир; иначе делай как хочешь. Мы получили твое письмо, наполненное строжайших угроз, что ты сожжешь наши жилища, перебьешь наших детей. Ей-богу, мы не горюем от этого слова и не принимаем угроз, с какой бы стороны они ни были. Мы принимает только волю русского падишаха и не изменим ни тебе, ни другому. Если воля падишаха не исполнится, вина падет на тебя. Мы свои дела поручили ему».

Резкий и категорический отказ анцухцев заставил преданного нам тогда аварского хана явиться посредником в деле вызова царевича и в надежде на награду захватить его в свои руки. Ахмет-хан Аварский писал Ермолову[321], что он давно уже ведет переговоры с Александром, но он твердит одно: что если император окажет ему милость и пожалует кусок хлеба, то он сделается ему верным слугою. «Я переговариваюсь с Александром кротко, – прибавлял аварский хан, – дабы он доверился мне, и говорю ему, что я не оставлю ходатайствовать о нем у вас, великого сардаря, и что вы не оставите просить о нем государя, который простит ему вину и одарит его клочком земли или жалованьем или другими милостями, – одним словом, что он не останется без выгод, если явится ко мне. Он как будто полагается на мои обещания и говорит, что явится ко мне, когда откроется дорога через горы, и, по-видимому, раскаивается в неприходе к вам. Вот все его слова. Бог знает, правда или нет. Если вы пришлете лекарство, от которого человек умирает, съевши его в пище или питье, то, может быть, удастся употребить это смертоносное средство против такого известного изменника, хотя бы он находился и там (в Анцухе)».

Последнее предложение аварского хана было сообщено царевичу, и он основал на нем отказ выехать в Россию. Он ссылался также на письмо Карганова, в котором было сказано: «Поздравляю тебя с приобретением от государя хлеба отца твоего». «Я так полагал, – писал Александр Бастамову[322], – что государь пожаловал мне Грузию, ибо хлеб моего отца была Грузия. После чего вы прибыли сюда, и с какою честью я принял его (Карганова), ты своими глазами видел, и что он здесь сделал, то тебе хорошо известно, которое ни его величеству не было прилично, ни мне. Ныне приобрел он себе внимание Ермолова, и весьма стараются тайно ядом меня окормить, что и говорить ужасно. Дело сие я в подробности узнал, а по самой истине знаю. Прилично ли государю подобное неприличное дело; но я полагаю так, что на такое гнусное дело нет воли государя».

Александр писал генерал-майору Дельпоццо, что весною 1817 г. он непременно выедет к нему на личное свидание. Такое обещание было уже не первым, и царевич отлагал свидание то до осени, то до весны. Не веря обещаниям Александра, Ермолов писал ему, что если с началом весны он не исполнит данного обещания, тогда он запретит Дельпоццо иметь какие бы то ни было сношения с царевичем, «как с человеком лживым, не имеющим ни совести, ни доброй веры»[323].

«Я весьма удивляюсь, – отвечал царевич[324], – что вы делаете такого рода предписание; сие неприлично искренности вашего сердца. Не безызвестны вы, что я не вашей команды, что вы пишете повеление с гневом». Александр жаловался на Карганова, говорил, что он никогда не уполномочивал его вести переговоры и просил прислать Карганова в Кизляр, где при свидании с Дельпоццо обещал разоблачить все неприличное поведение непрошеного ходатая. Что же касается до своих сношений с тегеранским двором, то царевич прямо и откровенно говорил, что, не получив удовлетворения от русских, ему невозможно отступиться от персиян. «Можно ли было мне жить столько времени в Дагестане, – спрашивал царевич, – если бы я не имел из Персии вспоможения?»[325]

«Будьте уверены, – писал он Ермолову, – что никто не может принудить меня отстать от иранского государя, ибо двадцатый уже год, как я по милости его живу, и не следует осуждать меня за то, что я пишу к нему, когда только время позволит, доколе государь удовлетворит мою просьбу».

«Вы пишете, – отвечал Ермолов[326], – что никто не может принудить вас отстать от государя персидского, по милости коего живете двадцатый год. Напротив, я уважаю в вас чувство благодарности к нему; но, если бы вы имели чувства приличные рождению вашему, не лучше ли было бы обязанным быть тому государю, который благодетельствует всем родным вашим и ближним? Вы уверяете меня, что все мои предместники, кроме маркиза Паулуччи, желали поймать вас и отравить. Признаюсь вашей светлости, что если когда-нибудь могу желать иметь вас в руках моих, то другого намерения не имею, как отправить вас к семейству вашему и, доставя случай воспользоваться милостью великого государя, заставить раскаяться в постыдной и неприличной жизни, которую вы так давно проводите. Что же касается до того, что я хочу лишить вас жизни, то я удивляюсь, что вы можете иметь мысль сию, ибо письмо мое к вам ясно изображает, что я нимало вас не уважаю и отнюдь не разумею вас опасным, а потому совершенно равнодушен, живы ли вы или нет. Прошу увериться, что жизни вашей не полагаю ни в какую цену, и она в совершенной безопасности как человека, которого поведение в молодости развратное, в совершенных летах бесчестное и постыдное, кроме презрения, ничего не заслуживает».

Все это было, конечно, справедливо, и в глазах не только Ермолова, но и его предшественников Александр вовсе не имел того значения, какое придавало ему Министерство иностранных дел. Опасаясь того, чтобы царевич не поселился навсегда в Персии, граф Нессельроде писал Ермолову[327], что если бы тегеранский двор обратился с домогательством, чтобы Александру было дозволено ехать в Персию и основать там свое пребывание, то чтобы главнокомандующий ни в каком случае не изъявлял на то своего согласия, по известным качествам сего царевича. «Его величеству, – прибавлял при этом наш министр иностранных дел, – угодно, чтоб ваше превосходительство употребили все способы, чтобы пресечь ему пути к побегу и вызвать его в Россию, стараясь преклонить его к тому добровольным образом или принудив иными средствами».

Главнокомандующему трудно было удовлетворить такому желанию, тем более что из перехваченного письма царевича видно было положительное его желание отправиться в Персию, а не в Россию. Александр писал эриванскому хану, что получил письмо от Аббас-Мирзы, в котором было сказано: «Если Александр-мирза успеет предстать в шахское присутствие в то время, когда представится русский посланник, называемый Ермолов, было бы кстати». Царевич писал, что, получив это письмо, он исполнился таким удовольствием, которое вместимо только на всем пространстве от востока и до запада, что он не едет только по невозможности переезда через горы и не имеет денег. Александр уверил эриванского хана, что в Дагестане «все старшины тамошних городов и деревень, кадии, эмиры, визири и даже дети в колыбелях и мертвецы в могилам и их (дагестанские) птицы суть покорные слуги шаха и его сына шах-заде, и никто не сложит с себя этого долга, если бы даже он был сирота. Если вы пожелаете, они готовы прислать сто тысяч и более войска. Пусть в таком случае шах пришлет к ним воззвание и казну»[328].

Переписка Аббас-Мирзы с царевичем Александром и желание тегеранского двора видеть его у себя до прибытия русского посла ясно указывали, что в лице Персии мы должны были видеть скорее тайного врага, чем союзника, и главнокомандующий понимал, что при тогдашнем положении дел иначе и быть не могло.

Возвращение Абуль-Хасан-хана в Тегеран без всякого ответа относительно уступки Персии земель, приобретенных Россиею по Гюлистанскому трактату, было крайне неприятно шаху и в особенности его воинственному сыну Аббас-Мирзе. Уверенность получить непременно эти земли обратно исчезла сама собою, и оставалась лишь слабая надежда, что, быть может, русский посол согласится уступить хотя часть земель или те пункты, приобретение которых Персия считала для себя весьма важным и необходимым. И вот, по совету своих приближенных, Аббас-Мирза, самовольно и не спрашивая разрешения отца, стал собирать войска, надеясь, что боевая готовность персиян и значительное число персидских войск устрашит посла и заставит его быть более уступчивым в заявлениях тегеранского кабинета. Опасаясь, что такой самовольный поступок может быть не одобрен шахом, и сознавая, что сбор войск не может быть произведен скрытно, Аббас-Мирза распустил слух, что русский посол едет в Персию не с обыкновенною свитою, а с 12-тысячным корпусом[329]. Этого известия, несмотря на всю его нелепость, было достаточно для того, чтобы в Тегеране одобрили осторожность и меры, принятые авангардным начальником, и Аббас-Мирза получил разрешение не только собирать войска, но укреплять границы, чинить старые и строить новые крепости. Приближенные шаха советовали ему поддержать свои требования силою оружия, и большинство из них желало разрыва с Россиею.

«Жители пограничных земель в Персии, – доносил Ермолов[330], – желают очень войны, ибо в продолжение оной правительство их ласкает, боясь измены, и не взыскивает податей. В мирное время подати разорительные и способ управления злодейский. Знатные люди государства все ищут войны: они тогда удовлетворяют корыстолюбию своему, расточая казну шахскую. Легко, быть может, что Англия сильным влиянием своим возбудит войну, дабы Персия не обратила внимания своего на беспокойства в Индии, а более опасаясь, чтобы мы, по дружественным с нею связям, не заставили ее на них оглянуться».

Несмотря на личное желание шаха сохранить мир, он, по совету англичан, готовился к военным действиям. Услужливые союзники обучили до 3200 регулярных войск и, чего прежде никогда не было, формировали регулярную кавалерию. По всему видно было, что Персия желала встретить посла во всеоружии и готовая на всякие случайности.

А.П. Ермолов спрашивал императора, как поступить ему в случае возобновления вопроса о возвращении Персии приобретенных нами земель. Не было сомнения, что персидское правительство будет домогаться в Тегеране того, чего не достигло в Петербурге, а между тем личный осмотр части границ и сведения, доставленные полковником Ивановым и штабс-капитаном Муравьевым[331], убеждали главнокомандующего в невозможности уступить хотя бы самый незначительный клочок земли.

Граница наша с Персиею начиналась от Шурагельской провинции, совершенно ровной и открытой; прилегавшая к ней Памбакская провинция была окружена высоким хребтом гор, упиравшимся в р. Араке и отделявшим от Персии провинции Казахскую и Шамшадыльскую, Елисаветпольский округ и часть Карабага. Далее граница обозначалась течением р. Аракса, шла через Муганскую степь и, входя углом внутрь Персии, огибала Талышинское ханство. Дороги через горы, составлявшие часть западной границы, были удобопроходимы для пехоты и кавалерии, но без артиллерии. Так как персияне производили свои набеги по большей части без артиллерии, то, сосредоточивши свои силы в Эриванской области, они всегда могли ворваться в Шурагельскую или Памбакскую провинцию. Для защиты их Ермолов считал необходимым построить в узле дорог крепость, подобно тому как построена была крепость в Елисаветполе, оборонявшая часть Памбакской провинции и Карабах Последний был открыт для вторжения персиян по всему течению реки Аракса, но отступление для них было затруднительно, а впереди лежащие открытые места за Араксом обнаруживали всякий сбор и движение неприятеля. Это неудобство заставляло часто персиян двигаться по Муганской степи, где зимой было множество кочующего народа, а в прочие времена года обитали змеи – «единственная ее оборона». Через Муганскую степь проходила лучшая дорога из Персии в Талышинское ханство, но при достаточных силах в Карабаге дорога эта была вполне прикрыта движением из Карабага в тыл наступающему персидскому отряду. Само ханство Талышинское было беззащитно, и находящихся там войск было далеко не достаточно для его охраны: надо было ослаблять себя в других пунктах, чтобы послать войска для защиты небольшего пространства земли, не приносящей никакой пользы и населения бедного и до крайности разоренного. «С теперешними там силами, – доносил Ермолов, – надобно, отдав все во власть неприятеля, сидеть в Ленкоранской крепости. Если же упорствовать в защите ханства в том виде, как оно теперь, надо построить во многих местах крепостцы, разделить последние силы и при первых неприязненных действиях лишиться между ними сообщения».

Таким образом, в случае оборонительной войны наша обширная граница с Персиею требовала значительного количества войск, и выходом из столь затруднительного положения было одно средство: действовать наступательно иль через Эриванскую область, или через Карадагскую провинцию.

Несмотря, однако же, на все неудобство проведенного разграничения между Россиею и Персиею, возвращение последней какой-либо провинции признавалось совершенно невозможным. «По образу границ наших, – доносил Ермолов императору Александру[332], можно было бы без всякой потери отдать Шурагельскую провинцию, но она не в последнюю приобретена войну, а есть древнее достояние Грузии. Государь российский не разрушит состава земли, прибегшей под сильную его защиту. Можно было бы без потери уступить ханство Талышинское, но оно под покровительством России 20 уже лет. Отец нынешнего хана, сильный одним именем своего государя, противился долго Персии, без всякого почти от нас пособия, и равнодушно терпел разорение. Сын его не ропщет на бедность и верен вашему императорскому величеству. Уступление ханства сего Персии худое произведет впечатление на подвластных России народов и худо истолкует могущество ее покровительства. Я осмеливаюсь думать, что в пользу дружественных с Персиею отношений, буде можно надеяться на таковых от правительства, худо основанного, еще менее утвердившегося, согласиться возможно сделать его независимым под гарантиею обеих держав. Однако же в сем случае ожидать должно, что хан будет более привержен к Персии, от которой имеет в виду получить отнятую часть ханства его, и ничего от нас».

Итак, по мнению Ермолова, из всех приобретений, сделанных Россиею, без вредных последствий невозможно было ничего уступить Персии, ибо граница, хотя и неудобная, при малейшем изменении делалась еще более трудною для обороны. Император Александр разделял мнение главнокомандующего и, решившись не делать никаких уступок, поручил своему послу привести на память персидскому правительству те объяснения, которые были даны в Петербурге Абуль-Хасан-хану. Из повторения послом того же, что было объявлено в Петербурге, персидское правительство должно было понять и заключить, что отказ есть следствие необходимости, а не желание нарушить мирные отношения. При таком решении посольство в Персию видоизменяло свой характер, и так как послу не предстояло уже вести переговоров, а объявить только волю императора, то на усмотрение Ермолова предоставлялось, ехать ли самому в Тегеран или послать вместо себя другого генерала. Известия о сборе войск и приготовлении персиян к военным действиям были достаточным предлогом, чтобы главнокомандующий остался в Тифлисе, но Ермолов предпочел ехать сам.

«Умедленный обстоятельствами отъезд мой, – доносил он[333], – произвел в Персии величайшее сомнение, и нетерпеливое желание открыть того причины не могло утаить страха, что ваше императорское величество переменить изволили дружественное к Персии расположение. Итак, дабы переменою посла не утвердить более в сем мнении и для точнейшего исполнения воли вашего императорского величества я отправляюсь сам, ибо, полагая войну неизбежною, персияне не имели бы доверия к послу, на место мое отправленному, и могли бы даже не почитать себя в обязанности оказать приличествующее ему уважение, которое, быв уверены в дружбе, они, без сомнения, окажут мне, и столько уже знают меня, что из сведений, мною полученных, заключать должно, что собранные Персиею войска призваны осторожностью к обороне, а отнюдь не решительностью к нападению[334].

Явный ропот отягчаемых поборами жителей и отложившаяся Хорасанская область, соседственная непримиримым туркменцам, не суть обстоятельства, благоприятствующие войне внешней, особливо когда Порта, междоусобиями раздираемая, не может подать помощи.

Не гордость прежняя шахов или мнение о могуществе своем заставляет теперешнего шаха желать пред лицом своим видеть посла вашего императорского величества. Ему надобно непокорливых подданных устрашить силою союза с великим государем и тем пересечь пути к измене и бунтам. По многим таковым причинам заключаю я, что Персия не будет настоятельно требовать возвращения потерянных земель, или без большего труда отклоню я требование и явлю пред шахом в достойном виде великодушие вашего императорского величества уделением новых выгод, которых столько легко приобретение.

Предметом главнейшего наблюдения моего будут следующие обстоятельства: 1) До такой степени должна быть уважаема нами Персия, в дружественных ее к нам отношениях, и можно ли на государство, худо основанное, порочно управляемое и никакой политической системы не имеющее, положиться в прочности мира или по крайней мере в некотором продолжении оного, и легко ли правительство совращаемо посторонними влияниями; 2) до какой степени может Персия заслуживать презрение в состоянии неприязненном с нами или когда по смерти шаха впадет она в прежние беспорядки и безначалие – определить, каким образом, не препятствуя раздорам и междоусобию и не вмешиваясь в оные, остаться спокойными и обратиться к усмирению внутренних неприятелей, всегда вредных нам, а наиболее когда заняты мы внешнею войною. Обратиться также к устройству здешнего края, требующего важных преобразований, к которым трудно приступить, не будучи уверену по крайней мере в трех и более годах спокойствия».

Глава 12

Отъезд посольства в Персию. Желание жителей Эриванской области поступить в подданство России. Прибытие посольства в Тавриз. Переговоры по поводу аудиенции у Аббас-Мирзы. Объяснение Ермолова с каймакамом Мирза-Безюргом. Выезд из Тавриза и прибытие в Саман-Архи. Мирза-Абдуль-Вехаб и объяснение его с Ермоловым об уступке провинций. Торжественный въезд в Султанию. Аудиенция у шаха. Переговоры с садр-азамом Мирзою-Шефи. Прокламация Ермолова к жителям Закавказья. Прощальная аудиенция у шаха. Возвращение в Тавриз. Вопрос о признании Аббас-Мирзы наследником персидского престола. Переговоры по этому поводу с Мирза-Безюргом. Просьба его пропустить царевича Александра в Персию и отказ возвратить русских пленных. Выезд из Тавриза и возвращение в Тифлис. Взгляд Ермолова на Персию и ее внутреннее положение

Приготовляясь к отъезду в Персию, Ермолов еще в январе 1817 г. отправил в Тегеран к. с. Мазаровича с приветственными письмами к Фетх-Али-шаху, сыну его Аббас-Мирзе, визирю Мирзе-Шефи, бывшему в России послу Абуль-Хасан-хану и другим вельможам шахского двора.

17 апреля был назначен выезд посольства из Тифлиса. После завтрака у генерал-майора Кутузова, которому поручено было командование войсками в Закавказье, все чины посольства, около 4 часов пополудни, отправились в Сионский собор. Митрополит Варлаам отслужил молебен, и затем Ермолов с огромною свитою[335]выехал из города в селение Коды, где и ночевал.

«Завтра отправляюсь я в Персию, – писал он А.В. Казадаеву[336]. – Трудный и далекий предлежит мне путь! Ведет меня туда воля государя моего благодетеля. Нужно некоторое счастие, чтобы выйти оттуда согласно с намерением моим, сходно с желанием приятелей моих. Нужно счастие и в других отношениях… Мог ли я предвидеть, что таково будет по службе мое назначение? Не так я провел мою молодость. Бедное состояние семьи моей не допустило дать мне нужное воспитание. Подобно отцу моему поздно обратил я внимание к службе моей и усердию. Впоследствии доставили они мне некоторые способы, но уже вознаградить недостатки знаний, а потому и способностей не было времени».

Выступив 18 апреля из селения Код, посольство 22-го числа прибыло в Караклис, где совершенно неожиданные обстоятельства заставили Ермолова оставаться в течение трех суток. Еще перед отъездом своим из Тифлиса главнокомандующий был предуведомлен, что в пограничных персидских областях и в особенности в Эриванском ханстве возникли беспорядки и что жители, преимущественно армяне, недовольные правителем, намерены переселиться в пределы России. Переход к нам отдельных лиц и даже нескольких семейств был так част и обыкновенен, что Ермолов не находил в том ничего чрезвычайного, но, желая сохранить мир с Персиею, принужден был отказывать в таком переселении. Прибывши в Караклис, Алексей Петрович был встречен депутатом, заявившим, что находящиеся в Эриванской области персидские войска и все жители с нетерпением ожидают прибытия главнокомандующего, чтобы, с его согласия, повергнуть крепость и всю область под державу русского императора. Если же не последует на это разрешения, говорил персиянин, то население, не в состоянии будучи переносить долее притеснения правителя, переселится в русские границы, хотя бы им и не было на то дозволения, ибо не верят они, чтобы русский главнокомандующий мог приказать истребить 10 000 и более семейств несчастных, ищущих спасения.

«Также имею я известие, – доносил Ермолов императору[337], – что ханство Хойское, лежащее за рекою Араксом, готовое возмутиться, смотрит, что сделаю я с Эриванской областью, и что в самом даже Тавризе чувствуемы беспокойства».

Опасаясь, чтобы вступление русского посла в Персию не ознаменовалось возмущением, Ермолов остановился на несколько дней в Караклисе и отправил посланного в Эривань с просьбою, чтобы войска и жители по крайней мере до возвращения его оставались спокойными, ибо таким неблагоразумным поведением они навлекут только на себя мщение правительства и навсегда лишат посла возможности быть им полезным. «Может быть, – доносил Ермолов, – отклоню я их намерение выгнать или истребить начальника персидского, но никак не надеюсь остановить переселение большей части жителей. Также сегодня получил я известие, что хан шахсеванский, недовольный Аббас-Мирзою, не только хочет перейти к нам, но собирает войска, чтобы прежде сразиться с ним. Сего хана я и остановить не в силах.

Должен однако же предупредить ваше величество, что если по возвращении моем из Персии Эриванская область, сохраняя те же против правительства неудовольствия, прибегнет под покровительство наше, я приму оную непременно, ибо народ ожесточенный и в отчаянии может искать защиты и спасения у Турции, и они (турки) всеконечно тем воспользуются, а для нас чрезвычайно невыгодно будет видеть в руках их область, изобилующую богатством, извлекающую все деньги Грузии и счастливую многочисленным населением. Тогда еще менее будет спокойствия в Грузии.

Никогда, государь, не представится подобный случай овладеть без выстрела областью, которая стоила нам многих трудных предприятий, большой потери войск и которой столько необходимо нам приобретение. И теперь стоило бы одного моего слова. Сему весьма много способствует прибегнувший под покровительство наше брат родной бывшего хана Эриванского, который с областью покорился Персии, не надеясь, чтобы покойный князь Цицианов мог защитить его против шаха. Он, невзирая на отказанный ему вход в границы наши, тайно прокрался и явился у меня в Тифлисе».

Предвидя, что тегеранский двор припишет беспорядки в своих провинциях интриге и проискам русского посла, Ермолов ожидал многих неприятностей, но решился продолжать путь.

25 апреля посольство оставило Караклис и 30-го числа прибыло в Талынь[338], первое селение на персидской границе, где и расположилось на ночлег в приготовленных для того палатках. Здесь ожидали посла: чиновник эриванского сердаря и присланный персидским правительством в качестве михмандаря (пристава при после) Аскер-хан, некогда состоявший послом при Наполеоне.

1 мая Ермолов выехал из Талыни и через Эчмиадзин, Эривань, Нахичевань и Маранд 19 мая прибыл в Тавриз – резиденцию наследника[339]. Накануне торжественного въезда русского посла в этот город прибыл в лагерь персидский чиновник с церемониалом встречи, где между прочим было сказано, что послу будет подведена лошадь с убором, которая, по обычаю, должна быть принята им в подарок. Ермолов отвечал, что лошади в подарок он не примет и считает это делом неприличным, пока сам, от имени императора, не поднесет подарок персидскому принцу. Такой ответ изумил персиянина, и он просил русского посла по крайней мере сесть на лошадь и на ней въехать в город. Ермолов согласился, но с тем, чтобы по приезде в Тавриз лошадь эта была немедленно отведена на конюшню шах-заде (наследника принца).

С утра 19 мая по пути следования посла были расставлены войска, как регулярные, так и иррегулярные. Хотя в Персии и не было обычая встречать таким образом послов, но как Мирза-Абуль-Хасан-хану был сделан такой прием в Петербурге, какого не делали ни одному из персидских послов, то Аббас-Мирза решился отступить от общих правил и принять Ермолова с особыми знаками почести и уважения.

В полдень Ермолову подведена была лошадь с богатым убором, присланы скороходы и несколько заводных лошадей; скороходы должны были идти перед послом, а заводные лошади позади. По мере приближения посольства к городу его встречали разные сановники, а артиллерия произвела в честь его 21 выстрел. Поместившись в отведенном ему доме каймакама Мирза-Безюрга, Ермолов встретил в нем человека, не расположенного к России, двуличного и злонамеренного. Уклоняясь от всяких переговоров с Безюргом, Алексей Петрович не мог уклониться от разрешения вопроса о красных чулках, без которых до сих пор не обходилась ни одна аудиенция у Аббас-Мирзы.

По обычаю персиян, в комнату наследника нельзя было войти в сапогах, но необходимо было надевать красные чулки. Этикету этому следовали беспрекословно все посланники европейских держав, а в особенности англичане и французы. Присланный Наполеоном генерал Гардан, желая вкрасться в доверенность персиян, исполнял все их требования, и ему заметил с ирониею Ермолов: «После красного колпака вольности не трудно было надевать чулки». Англичане делали то же из желания сохранить за собою все выгоды торговли, «а как я, – говорил Ермолов, – не приехал ни с чувствами Наполеонова шпиона, ни с прибыточными расчетами приказчика купечествующей нации, то и не согласился на красные чулки и прочие условия».

Не желая нарушать установившегося при дворе этикета и вместе с тем видя упорство русского посла, Аббас-Мирза решился принять Ермолова не в комнате, а перед домом, не сидя на коврах своих, «которых доселе не дерзал попирать ни один сапог», но стоя на каменном помосте внутреннего двора, под портретом своего отца. Посольству пришлось пройти несколько узких и темных коридоров и грязных дворов, прежде чем оно приблизилось к каменному помосту, на котором стоял человек в обыкновенной красной одежде без всяких украшений. «Можно было не узнать, – записал Алексей Петрович в своем дневнике, – что то был наследник, но шедшие впереди нас церемониймейстер и адъютанты его начали поспешно снимать свои туфли и кланяться почти до земли. Не останавливаясь, продолжали мы идти далее; на средине двора они догнали нас и опять начались поклоны, но уже не столько продолжительные, ибо, сняв прежде туфли, нет обыкновения снимать что-либо более; знатнейшие туфли могут, однако же, доходить до средины двора, но ни одна предела сего не преступает. Итак, приближаемся мы к полотняному навесу и уже вблизи видим наследника. Мы в сию минуту походили на военных людей, утомленных сильным в знойное время переходом, поспешающих на отдых под ставку маркитанта».

Остановившись не далее как в шести шагах от принца и делая вид, что его не знает, Ермолов спросил у провожатых: «Где же его высочество?» – и только после указания снял шляпу, а за ним и вся свита. Сделав несколько шагов вперед, Аббас-Мирза подал Ермолову руку, и после обычных приветствий посол передал принцу высочайшую грамоту, в которой император Александр высказывал желание сохранить дружбу с Персиею.

После довольно продолжительного разговора принцу представлены были чины посольства, и аудиенция была окончена. Почти целую неделю Ермолов оставался в Тавризе, и эти дни он считал скучнейшими в своей жизни. К дому его был приставлен почетный караул, которому приказано не пускать к послу никого из жителей; для прислуги были назначены такие лица, которые знали русский язык и могли служить шпионами. «Я не мог, – пишет Алексей Петрович, – выехать за город, чтобы не тотчас известно было о том Аббас-Мирзе и чтобы не вызвался он ехать со мною». Принц показывал послу свою конницу, свою артиллерию пешую и конную, приглашал его в свой сад, занимал скучнейшими разговорами, предлагал ему смотреть фейерверк, но все это было так незатейливо, что Алексей Петрович решился сидеть дома и никуда не показываться; члены посольства последовали его примеру, и все они «содержались как будто в крепости». Зная, что причиною всему этому Мирза-Безюрг, Ермолов избегал с ним встречи, из опасения быть вызванным на неприятные объяснения.

Так прошло время до 24 мая, когда в Тавриз приехал из Тегерана Мамед-Али-бек и привез ответы на письма Ермолова, отправленные с Назаровичем. В ответах, состоявших из набора пустых слов, цветистых фраз и разного рода уподоблений[340], персидские сановники выражали, конечно, радость по случаю скорого свидания с русским послом, причем садри-азам (первый министр шаха) Мирза-Шефи спрашивал Ермолова, приедет ли он в Тегеран или прямо в Султанию, куда с наступлением жаров шах обыкновенно приезжал и проводил все лето. Садри-азам выражал желание, чтобы русское посольство поспешило приездом в Тегеран к 7-му или 8-му числу месяца шаабана и могло присутствовать на свадьбе принцев, сыновей шаха. Но если бы, прибавлял Мирза-Шефи, послу трудно было совершить в короткий срок столь дальний путь, то шах предоставляет ему ожидать его приезда или в Султанин, или в Уджане.

«К сожалению, – отвечал Ермолов[341], – не могу я никак прибыть в Тегеран к 8-му числу месяца шаабана, ибо со свитою скоро ехать неудобно, и жары начинают уже быть весьма чувствительны для людей, на севере рожденных. Приношу мою благодарность его величеству шаху за милостивое ко мне внимание и позволение ожидать прибытия его в Султанию. Иначе, испытавши трудности дороги, в жаркое время, приехал бы я в Тегеран к самому отъезду оттуда его величества. В Уджане я не согласился остановиться надолго потому, что не могу ничего привести в оправдание медленности моего пути и не прежде смею помышлять о собственном спокойствии моем, нежели (чем) исполню волю великого моего государя, которой желает он скорого исполнения».

Передавая это письмо Мамед-Али-беку, Ермолов рассказал ему о том тайном надзоре, которым окружил его Мирза-Безюрг, и просил передать Мирзе-Шефи, что если в дальнейшем путешествии он встретит подобные же поступки, то примет их за нарушение дружественных отношений и «начертает себе другой образ поведения». Столь резкое заявление заставило Мирза-Безюрга хотя несколько загладить свое поведение, и по его совету Аббас-Мирза накануне отъезда Ермолова из Тавриза пригласил его ехать с ним за город.

– Выезжая завтра, – отвечал Алексей Петрович посланному, – берегу я глаза мои, в которых чувствую большую боль, и потому не могу иметь удовольствия видеть принца. Прошу позволения прислать одного из чиновников моих, который представит наследнику благодарность за благосклонный и милостивый прием его, вежливость и внимание, которое он всем оказывал. Дождался бы я облегчения в болезни, чтобы иметь у него прощальную аудиенцию, но как я не был принят приличным образом, а встретился с ним на дворе и за аудиенцию того почесть не могу, то и не считаю себя обязанным откланиваться ему. Впрочем, как с человеком милым и любезным, с которым приятно мне было познакомиться, желал бы я еще раз где-нибудь встретиться.

Этот ответ удивил Мирза-Безюрга и вызвал продолжительные объяснения.

– Прием на дворе, – уверял каймакам через своего посланного, – был самым величайшим доказательством уважения, который наследный принц до того времени никому не оказывал, и прежде все посланники надевали красные чулки, будучи принимаемы в комнате.

– Я не могу идти в сравнение с другими, – отвечал Ермолов, – будучи послом сильнейшей и соседственной державы, которой дружественное расположение слишком ощутительные доставляет выгоды Персии. Если же красные чулки должны служить основанием дружбы между двумя державами и без них обойтись невозможно, то я прошу каймакама предупредить шаха, что я их не надену, а чтобы не делать бесполезно лишнего пути, я на дороге буду ожидать ответа: ехать ли мне далее или возвратиться в Россию?

«Сие известие, – пишет Ермолов в своем дневнике, – ужаснуло каймакама и, невзирая на утонченную его хитрость, без сомнения, не было в расчете. Он знал, что не укрылась от меня ненависть его к русским, и мнение мое о нем, как о величайшем из плутов, и потому не мог сомневаться, что поставлю его виною всех могущих случиться неудовольствий».

Мирза-Безюрг искал личного свидания с послом, но Ермолов его не принял и рад был случаю завести с ним ссору, чтобы впоследствии можно было устранить его от участия в совещаниях о возвращении части земель, приобретенных нами по Гюлистанскому трактату.

Аббас-Мирза, конечно, сожалел о происшедшей размолвке и прислал сказать, что охотно примет русского чиновника, если не может видеть самого посла. Отправив советника посольства г. Соколова, Алексей Петрович, рано утром 26 мая, только с одним адъютантом, поспешно выехал из Тавриза, так как для прочих чинов посольства не были готовы лошади. Внезапный отъезд его произвел большой переполох в городе: поодиночке догоняли его те сановники, которые обязаны были провожать его. Едва он остановился на ночлег, в 15 верстах из Тавриза, как к нему приехали три персидских чиновника с письмами от Аббас-Мирзы и его наставника Мирза-Безюрга. Наследный принц благодарил, что Ермолов чрез Соколова объяснился с ним чистосердечно, что он особенно уважает и принимает за истинную дружбу, не терпящую притворства; каймакам же льстил, извинялся и выражал сожаление, что не мог лично видеться с Ермоловым.

«Вероятно, генерал Негри, – писал Безюрг[342], – уже довел до вашего сведения, что я вчера намерен был повидаться с вами и просить извинения, но по случаю глазной боли вам нельзя было принять меня, и я полагал, что сегодня вознаградится вчерашняя неудача; но утром в канцелярии моей объявили мне, что вы так были утомлены беспокойствами в эти дни, что не могли даже принудить себя к небольшому труду прощального свидания и, не дожидаясь назначения проводника со стороны моего благодетеля, наследного принца, выехали из города, освободив себя от беспокойства свидания со мною.

Хотя мое дервишское (отшельническое) правило требует только вашего спокойствия, но, несмотря на то, я решился отправить к вам почтеннейшего Абдула-бека, чтоб выразить мою грусть, проистекающую от вашего отсутствия, хотя оно освободило вас от неприятности видеть меня.

Я надеюсь в скором времени увидеть вас при высочайшем пороге и беседовать с вами по-дервишски».

Повторяя постоянно, что он дервиш, не имеющий никаких страстей человеческих, равнодушный ко всем почестям, чуждый всяких суетных желаний, Мирза-Безюрг на самом деле «желал с жадностью» заступить место садри-азама, имел гарем, грабежами наживал себе состояние и, не допуская никого воспользоваться доверенностью Аббас-Мирзы, один сохранял над ним неограниченное влияние. Не обладая особенным умом и будучи, по выражению Мазаровича, велик на малые дела, Мирза-Безюрг отличался хитростью, а главное – непримиримою враждою к России.

В бытность Ермолова в Тавризе Мирза-Безюрг уверил его, что шах прибудет в Султанию 2-го числа рамазана. Ермолов сначала торопился ездою, но скоро убедился, что и в этом был обманут кайма-камом. Когда выедет шах из Тегерана и когда приедет в Султанию – никто и ничего не знал, и «вот, в ожидании этих известий, – писал Алексей Петрович[343], – проходя от одного места до другого, веду жизнь кочующую. Здесь она никому не кажется странною, ибо все они живут таким образом и, кроме редких весьма городов, в бедных деревнях нет почти пристанища. Персия много выигрывает описаниями иноземцев, и то еще надобно роскошное издание и хорошие рисунки. Г. Мазарович, четыре уже месяца живущий в Тегеране, уведомляет меня, что шах уверен, что я еду с уступкою завоеванных земель. Барон Строганов из Константинополя дает мне знать, что шах сказывал посланному из Порты чиновнику, что он надеется возвратить все потери, войною причиненные. Ваше сиятельство из сего увидеть изволите, что я не самый приятный буду гость у его величества шаха и что не избегну я некоторых переговоров, кои не польстят необузданной его гордости. Впрочем, ваше сиятельство можете быть уверены, что это не повлечет никаких за собою следствий, ибо столько не отчаиваюсь я успеть, чтобы вразумить их, что для собственной их выгоды нужно им быть покойными. Персия не может пренебрегать состоянием тишины, ибо она недалека весьма от того времени, что место ее заступят величайшие беспокойства и пламя раздора охватит ее отовсюду. В короткое пребывание мое здесь я получил всю в том уверенность. Поистине скажу, что одна обычная вежливость заставляет оказывать персиянам некоторое уважение, впрочем, оно не принадлежит им разве из сожаления».

Подвигаясь медленно и не без затруднений, посольство 5 июля прибыло наконец в последнее перед Султаниею селение Саман-Ар-хи, где на обширной равнине, на берегу реки Зеган-Чая, было раскинуто два лагеря: один для русского посольства, а другой для Мирза-Абдул-Вехаба и его свиты, присланных для встречи Ермолова. Нося титул муэтемид-уддоулэ (опора государства), Мирза-Абдул-Вехаб был человек наиболее просвещенный между персиянами, любимец и доверенное лицо шаха. Он встретил посольство с особым вниманием и почтением: лагерь был устроен гораздо лучше, чем те, которыми путешественники пользовались прежде; у ставки посла был поставлен почетный караул, и Абдул-Вехаб первый сделал визит Ермолову. Причины столь необычайной предупредительности скоро объяснились. Абдул-Вехаб был прислан из Тегерана разузнать предварительно мнение посла относительно возвращения областей и с этою целью имел при себе полномочие шаха на вступление с ним в переговоры.

Еще в Тегеране, пользуясь знакомством с Мазаровичем, Вехаб не скрыл от него поручения, данного ему шахом, и спрашивал, можно ли рассчитывать на уступки со стороны России и в особенности на возвращение Карабага? Ответ Лазаревича хотя и был неблагоприятен для Вехаба, но он все еще надеялся выговорить у Ермолова что-либо в пользу Персии до приезда шаха и тем отнять эту заслугу у садр-азама. Мучимый беспокойством и нетерпением, Абдул-Вехаб искал скорейшего объяснения, но Ермолов, чувствуя себя нездоровым, не мог с ним видеться.

Тогда он прислал через Мазаровича грамоту шаха, уполномочивавшую его вступить в переговоры. Ермолов отвечал, что, не имея аудиенции у шаха и не представив ему грамоты императора, он не считает возможным входить с кем бы то ни было в переговоры, но готов говорить с ним по-приятельски, как с человеком «партикулярным». Из разговоров с русским послом Мирза-Вехаб узнал, что Россия вовсе не думает об уступках.

– Но без того я не ожидаю хорошего окончания дела, – заметил Вехаб, – шах в полной уверенности, что желание его исполнится, потому что в грамоте императора, переданной в Петербурге послу Абуль-Хасан-хану, изображено, что на вас возложена обязанность изыскать средства сделать все угодное шаху.

– Кроме уступки областей, – отвечал Ермолов, – жители которых прибегли под покровительство России, есть много других выгод, которые может Персия извлечь из расположения к ней русского государя. Доказательством же приязни и великодушия императора Александра можно признать и то, что, несмотря на все неудобство теперешней границы между двумя державами, он не намерен улучшить ее и, имея все средства исполнить то, что пожелает, он не хочет поступать вопреки выгод державы, доброе согласие и дружбу с которой он вполне ценит. Взгляните на карту и убедитесь, что без нарушения существенных выгод России и не давая повода к неизбежным раздорам впоследствии, невозможно уступить шаху земли.

– Шах, – заметил Мирза-Вехаб, – оскорблен будет отказом в том, чего так давно ожидает, и вы, конечно, не возьмете на себя объявить войны, опасаясь гнева императора.

– Государь, по уважению к шаху, – отвечал Ермолов, – будет крайне сожалеть о разрыве, ибо желает постоянно сохранять дружбу; но зато он знает, что ничего не должно щадить на защиту верных ему народов, которые все счастие свое полагают в его покровительстве.

Мирза-Вехаб ухватился за последнюю фразу и стал уверять, что не только жители вновь приобретенных Россиею провинций, но вся Грузия желает быть уступленною Персии. Выхваляя свое правительство, Мирза-Вехаб старался устрашить Ермолова многочисленностью персидских войск и уверял, что в Персии участь военных людей завиднее, чем в России.

– Где нет понятия о чести, – заметил Ермолов, – там, конечно, остается искать выгод, отчего все ваши военные люди похожи на разбойников, не имеющих в виду ни славы Персии, ни чести оружия, но один грабеж. Отличнейшие из государственных людей наказываются у вас без суда, по одной воле шаха, продажею жен, и вы, конечно, не можете не признать, чтобы в подобных случаях честь сколько-нибудь не была угрожаема.

Мирза-Вехаб должен был согласиться в справедливости последних замечаний. «Доказательства, приведенные мною, – записал Алексей Петрович в своем дневнике, – потому подействовали более, что Мирза-Абдул-Вехаб мог привести себе на память полученное им по пятам наказание, невзирая на особенную к нему любовь и доверенность шаха. Конечно, в душе своей не мог он не согласиться, что продажа жен и детей оскорбительны, и сие случилось с визирем Мирза-Хаджи-Ибраимом, виновником возведения на престол нынешнего шаха».

Беседы в таком роде продолжались почти ежедневно в течение 10—12 дней, и персиянину очень хотелось убедить Ермолова в необходимости сделать какую бы то ни было уступку, но ни угрозы в неизбежности разрыва, ни указания на многочисленные ополчения в Персии не действовали.

«Я обязан, – отвечал на все это Алексей Петрович, – соблюдать достоинство моего государя и России, и если в приеме шаха увижу холодность, а в переговорах с тем, кому поручено будет рассуждать со мною о делах, замечу намерение нарушить мир, то я сам предупрежу объявлением войны и не окончу оной, не имея Араке границей. Я возьму Тавриз и потом, уступив вам из великодушия Азербайджанскую провинцию, удержу области по Араке, что вы должны будете признать за примерную умеренность. Жаль мне, что вы почтете это за хвастовство, а я бы назначил вам день, когда русские войска войдут в Тавриз. Я желал бы только, чтобы вы дали мне слово дождаться меня там, для свидания».

Звание главнокомандующего давало особое значение этим словам Алексея Петровича, «а угрюмая рожа моя, – писал он[344], – всегда хорошо изображала чувства мои, и когда я говорил о войне, то она принимала на себя выражение чувств человека, готового схватить зубами за горло. К несчастью их, я заметил, что они того не любят, и тогда всякий раз, когда недоставало мне убедительных доказательств, я действовал зверскою рожей, огромною своею фигурой, которая производила ужасное действие, и широким горлом, так что они убеждались, что не может же человек так сильно кричать, не имея справедливых и основательных причин».

«Когда говорил я, – писал Ермолов П.А. Кикину[345], – персияне думали, что с голосом моим соединяются голоса ста тысяч человек, согласных со мною в намерениях, единодушных в действии».

Не ограничиваясь одним запугиванием, Ермолов обратил внимание Вехаба на то, что неудачная война должна иметь пагубные последствия для Персии, и найдутся люди, готовые возбудить междоусобие. Многочисленное семейство шаха не в состоянии будет удержать престол, так как истребление оного есть единственное средство избежать отмщения, и первая неудачная война должна разрушить нынешнюю династию.

– Вот что ожидает Персию, – прибавил Ермолов, – и неужели соседи, из коих некоторые теперь уже беспокойны, останутся равнодушными зрителями мятежей и раздоров?

– Неужели и Талышинское ханство отдать невозможно! – с прискорбием воскликнул Мирза-Вехаб. – Главнейшая и лучшая часть ханства находится во владении Персии, а остальная так ничтожна.

– Вы хорошо знаете Талышинское ханство, – отвечал Ермолов, – но его потому отдать невозможно, что оно есть звено, связывающее наши границы, и в руках персиян оно будет вечным яблоком раздора с Россией. Вы можете судить, сколь велика невозможность удовлетворить желанию шаха возвращением земель, если даже и Талышинского ханства предложить я не намерен, сколько, впрочем, сама по себе потеря сия ни маловажна для России.

Мирза-Вехаб настаивал на своем и в течение нескольких дней убеждал Ермолова в необходимости уступки. «Наконец должен был я сказать, – пишет Алексей Петрович[346], – что государем возложено было на меня обозрение границ и мною донесено, что малейшей уступки сделать невозможно и что после того надо мне быть изменником, чтобы сделать противное, но что скорее я на все прочее решиться готов». После этих слов Мирза-Вехабу не оставалось ничего более, как превратить переговоры и ожидать прибытия шаха. Но когда прибудет в Султанию «средоточие вселенной» и «убежище мира» – было неизвестно, и, чтобы разъяснить свое положение, Ермолов отправил в Тегеран князя Бековича-Черкаского.

«Живу я здесь уже несколько дней, – писал он Мирза-Шефи[347], – и никакого точного известия не имею; думаю, однако же, что по званию моему вправе я был ожидать о том уведомления, а особливо имевши честь объяснить вам, что я ответствую перед великим государем моим за медленное исполнение его поручения. Ответственность падает на меня от того единственно, что вы не рассудили за благо меня уведомить о времени прибытия его величества, или как долго угодно было его величеству приказать мне ожидать себя».

Мирза-Шефи, извиняясь, говорил, что понимает нетерпеливость посла, желающего скорее предстать пред Священною особой убежища вселенной, но что он сам виноват, замедлив свой приезд. Мирза-Шефи уверял, будто, в ожидании приезда Ермолова, шах, несмотря на жару, несколько дней оставался в Тегеране, а теперь, хотя он и должен бы был следовать в Туркестан, за отрядом, туда посланным, но, из желания скорее принять посла русского императора, отправляется прямо в долину Султанию, куда и прибудет к 20-му числу июля.

И действительно, в этот день Фетх-Али, сопровождаемый большим числом своих сыновей и окруженный отрядом до 20 000 персидских войск, прибыл в Султанию. Предшествуемый 40 скороходами и одетый весьма скромно, шах ехал верхом на серой лошади, у которой все ноги по брюхо, хвост и грива были выкрашены оранжевою краскою. Впереди шаха вели несколько сот верблюдов, навьюченных фальконетами, из которых производилась беспрерывная стрельба. Шагах в двухстах позади шаха ехала толпа сыновей, а за ними войска, шедшие в одну шеренгу по обеим сторонам дороги и растянувшиеся версты на три. Почетный отряд этот расположился лагерем, а шах вступил во дворец, «буде, – говорит Ермолов, – таковым можно назвать небольшой, неопрятно построенный, из глины, дом, перед которым посажено несколько рядов ракит по грязному и довольно вонючему ручью, между ими пробегающему». В этом дворце поместились и жены, «которых в нынешний раз было только сорок, танцовщицы, забавляющие его в гареме и нередко разделяющие с женами нежность его».

Встретив во время проезда во дворец нескольких русских офицеров, привлеченных любопытством, шах, привстав на стремена, кричал им: «Здравствуйте, добро пожаловать!» Поступок этот изумил персиян, не видавших от своего повелителя такого внимания ни к одному из представителей европейских держав, тем более что рядом с этим шах не обратил никакого внимания на английского поверенного в делах Виллока, который, сойдя с лошади вместе с чиновником своей миссии, отвешивал весьма низкие поклоны.

Почти целую неделю тегеранский двор готовился к приему русского посла и устраивал для него лагерь, причем содержание посольства обращено было на счет вельмож, и шах не тратил на то ни одной копейки: у одних он брал палатки, у других убранство, у третьих прислугу для посольства. Наконец, после нескольких дней ожидания, Ермолову был прислан церемониал торжественного въезда в Султанию. Оставшись недоволен церемониалом, Алексей Петрович отправил 22 июля советника посольства Соколова для объяснений с садр-азамом Мирзою-Шефи.

Это был восьмидесятилетний старец, более сорока лет исполнявший должность визиря и служивший трем государям. В правление Ага-Магомед-хана он научился хитрить, лукавить и творить всякого рода беззакония. Приговоренный несколько раз к смертной казни и случайно уцелевший, Мирза-Шефи пытался сам отравить одного министра, завидуя дарованиям и доверенности, которую приобрел тот у шаха. Изобличение в этом последнем преступлении не повредило служебному положению Мирзы-Шефи, и «для заглажения вины надобно только было в присутствии его (шаха) просить прощения на коленях у того, кого он отравить старался, а шаху заплатить штраф деньгами». Потеряв всех своих сыновей, визирь был в отчаянии, что некому передать в наследство «благородные свои свойства», и при чрезвычайной скупости продолжал грабежом увеличивать свое состояние. Шах покровительствовал грабежу первого своего советника с намерением воспользоваться его богатствами. Единственная дочь визиря была объявлена с десятилетнего возраста невестою одного из сыновей шаха, и несчастной не было спасения. Хотя первый жених ее умер, но шах, не теряя времени, заместил его другим, что нетрудно было сделать, так как у «средоточия вселенной» было более 70 сыновей. Мирза-Шефи любил много и скоро говорить и никогда не вникал в то, что ему говорили; в разговорах серьезных он всегда старался уклониться от прямого и определенного ответа[348].

У садр-азама Соколов застал Мирза-Безюрга и Махмуд-хана, второго адъютанта шаха. По прочтении церемониала Соколов предложил сделать несколько добавлений для большей парадности въезда. В числе этих добавлений было поставлено условие, чтобы послу была прислана подседельная лошадь в приличном уборе и высланы заводные лошади, «для почести и украшения церемонии». Персияне отвечали, что, по обычаю двора, лошади, как подседельная, так и заводные, высланные от шаха, должны быть приняты послом в подарок. Напомнив Соколову поступок Ермолова в Тавризе, Мирза-Безюрг и садр-азам находили невозможным прибавить параграф о лошадях, дабы шах не мог получить отказа. После споров и возражений совещавшиеся решили доложить шаху, и, к удивлению Соколова, садр-азам, не переговоривши о других параграфах церемониала, вынес от шаха уже утвержденный церемониал, в котором было сказано, что послу будет подведена подседельная лошадь, а о заводных ничего не упомянуто. Не зная, принять или нет этот церемониал, Соколов отправил его к Ермолову и спрашивал, как поступить ему.

«С бестолковым народом, – отвечал Алексей Петрович Соколову[349], – мудрено сделать и то, в чем вы успели. Все однако же не то, что бы я хотел, но соглашаюсь потому только, чтоб при первом случае не сделать неприятности отказом и тем более, что церемониал утвержден самим шахом, чего по содержанию первого церемониала предполагать было невозможно. Скажите садр-азаму (Мирзе-Шефи), что я принимаю церемониал и приеду, но только не завтра, а послезавтра, и то если в лагере все готово будет приличным образом. Завтра никак не приеду, в чем можете, ваше превосходительство, поручиться за меня. Возвращаю персидский церемониал с тем, чтобы вы испросили приложение печати, представя, что оный препровожден будет к нашему министерству, для рассмотрения и доклада императору, а то без печати он не имеет достоверности.

С каймакамом (Мирза-Безюргом) избегайте объяснений, вежливым образом обращая разговор на меня, что мне известно, как я был обманут. Хвалите Аббас-Мирзу, чтобы мне не хвалить уже его более. Будьте ласковы с Мирза-Абуль-Хасан-ханом; Абдул-Вехабу окажите отличное уважение и прежде с ним объяснитесь, что мне никак невозможно завтра приехать по причине, что лагерь не готов. Берегите садр-азама (Мирзу-Шефи) из почтения к древности: в антиках и ослы имеют свою цену. Прикажите кому-нибудь позаботиться, чтоб послезавтра приготовлена была провизия в лагере. Стыдно будет в народе, что останемся без пищи: все знают, что у нас нет рамазана (поста)».

В четыре часа пополудни 26 июля русский посол, при многочисленном стечении народа, переехал в лагерь в Султанию, на лошади шаха, под чепраком, шитым золотом и серебром и с изумрудным убором. В то время, когда Ермолов подъезжал к посольской палатке, над нею взвился флаг с русским гербом. На следующее утро Алексей Петрович отправился к Мирзе-Шефи для вручения ему грамоты императора Александра. Садр-азам принял его с необычайною приветливостью и осыпал любезностями; Ермолов отвечал тем же и в знак глубокого уважения назвал его отцом, которому, как покорный сын, обещал быть совершенно откровенным во всех поступках и делах. «Итак, – говорит Алексей Петрович в своих записках, – о чем невыгодно мне было трактовать с ним, как с верховным визирем, я обращался к нему как к отцу; когда же надобно было возражать ему или постращать, то, храня почтение как сын, я облекался в образ посла».

Первые совещания ограничились составлением церемониала для предстоявшей аудиенции у шаха, состоявшейся 31 июля.

С утра этого дня все пространство от посольского лагеря и до шахской палатки, составлявшее около 1000 шагов, было занято персидскими войсками, построенными в две линии. В 11 часов утра приехал за Ермоловым второй адъютант шаха Махмуд-хан и объявил между прочим, что свита посла будет построена в шахской палатке в одну линию. Так как она состояла из 20 человек и половине пришлось бы стоять вне палатки, под открытым небом, то Ермолов потребовал отмены этого распоряжения, заявив, что в противном случае он отправится к шаху только один с переводчиком.

После взаимных пересылок и переговоров было решено всем чинам посольства остаться в палатке телохранителей, куда и отправился Ермолов со свитою и музыкою. Встреченный зятем шаха Аллах-Яр-ханом и другими сановниками, в числе коих находился и Мирза-Абуль-Хасан-хан, Ермолов и здесь не согласился надеть красные чулки и войти к шаху без туфель, но вошел в сапогах, и за особую уступчивость посла было принято то, что шагов за сто от шахской палатки один из лакеев стер пыль с сапог Ермолова[350].

Палатка, в которой происходила аудиенция, была разбита на возвышении, выложенном кирпичом, покрытым сплошь коврами. В углублении ее поставлен был богато убранный трон с подножием, на котором изображен отдыхающий лев. На троне сидел шах в большой короне и парчовой одежде, осыпанной драгоценными каменьями[351]. По правую сторону трона стояли 14 шахских сыновей, а подле них чиновник с блюдом, на котором лежала малая корона. По левую сторону находились 4 гулям-пишхидмета (стража, охраняющая особу шаха и комплектуемая из лучших фамилий), державшие шахские регалии: щит, саблю, скипетр и ковчежец с шахскою печатью.

Предшествуемый двумя советниками посольства, из коих один нес на золотом блюде грамоту императора, Ермолов при входе на площадку сделал один поклон, на средине другой и, наконец, подойдя к палатке, третий.

– Чрезвычайный и полномочный российско-императорский посол, – произнес Аллах-Яр-хан, – предстал пред ваше величество и имеет счастие поднести грамоту своего государя.

– Хошгельди (добро пожаловать!), – отвечал шах, стоявший на троне.

Взяв с подноса грамоту, Ермолов вошел в палатку, а за ним и советники посольства – Негри и Соколов.

– Император всероссийский, – произнес Алексей Петрович, – великий государь мой, равно постоянный в правилах своих и чувствах, уважая отличные качества вашего величества и любя славу вашу, желает существующий ныне мир утвердить навсегда с Персиею, царствованием вашим благополучною. Я имею счастие быть удостоен поручения представить пред ваше величество желание моего государя. В искренности его перед лицом Персии призываю я Бога во свидетеля. Себя почту тогда совершенно счастливым, когда удостоюсь высокого благоволения вашего величества.

Приняв высочайшую грамоту, в которой император Александр подтверждал желание сохранить мир свято и ненарушимо[352], шах положил ее подле себя на троне и предложил послу сесть на приготовленное для того кресло, поставленное против трона и на том же самом ковре.

Затем Фетх-Али спросил Ермолова о здоровье.

– Счастливейшим для себя считаю сей день, – отвечал спрошенный, – в который предстал пред государя Персии, могущественного и знаменитого, уважаемого российским императором, моим государем.

Шах спрашивал о здоровье императора, где он находится, и выразил желание, чтобы доброе согласие и мир между двумя державами никогда не нарушались.

– Желательно бы было, – заметил Фетх-Али, – чтобы русский император, точно так же, как персидский государь, могли посещать друг друга, подобно европейским государям. И да снидет гнев Аллаха на могущих дерзнуть поколебать мир и тишину, в коих пребывают ныне обе державы!

После нескольких минут беседы были приведены из палатки телохранителей все чины посольства и представлены шаху.

– Все они, – говорил Ермолов, – почитают себя несказанно счастливыми предстать пред ваше величество, ибо и путешествие столь дальнее предприняли, быв побуждаемы любопытством узреть кроткого монарха, прославившегося отличными свойствами мудрости и величием.

– Я очень рад, – отвечал Фетх-Али, – что имею случай познакомиться с отличными офицерами русского государя, дорогого моего союзника.

Затем шах обошел каждого из членов посольства и приветствовал словами: хошгельди. Остановившись перед штабс-капитаном Коцебу, Ермолов обратил на него внимание «средоточия вселенной».

– Этот офицер, – сказал Алексей Петрович, – в течение трех лет путешествовал вокруг света и был порываем желанием видеть Персию и великого ее государя Фетх-Али-шаха.

– Теперь, конечно, он все видел, – произнес шах с самообольщением.

Два дня спустя, именно 3 августа, в первый день праздника байрама, Ермолов имел вторую аудиенцию у шаха собственно для принесения подарков, разложенных в особой палате. Шах был поражен присланными вещами и любовался ими как ребенок. В особенности поразили его хрустальные вещи и огромных размеров зеркала. Никогда в жизни не видел он себя в зеркале так хорошо, как теперь, и самосозерцание произвело на него глубокое впечатление. «Долго и неподвижно всматривался он в себя и в обливавшие его алмазы и бриллианты, в бесчисленных сияниях отражавшиеся в глубине волшебного трюмо. Но вот, как бы очнувшись, он думал было обратиться к другим вещам, но какая-то неведомая сила снова приковывала его к месту. Прошло еще несколько минут. Наконец, превозмогая себя, он сделал легкое движение в сторону; еще миг, еще один только взгляд на зеркальную поверхность… и очарование исчезло…»[353]

– Мне было несравненно легче, – произнес он, – приобрести миллионы, чем этот подарок русского венценосца, который не променяю ни на какие сокровища в мире.

Шах просил Ермолова заказать для него фарфоровый сервиз и хрустальные люстры, уверяя, что англичане не могут сделать по его вкусу, и прислать к нему бывшего в свите посла академика Мошкова, чтобы нарисовать формы вещам по его указанию. Исполнением этой просьбы и постоянною лестью Ермолов так расположил к себе шаха, что он почти ежедневно присылал справляться о здоровье посла и предоставил ему право видеть повелителя Ирана, когда пожелает. Ермолов хотя и не пользовался этим правом и бывал у шаха не иначе как по приглашению, но довольно часто. «Не раз случалось, – писал Ермолов[354], – что я, выхваляя редкие и высокие души его (шаха) качества и уверяя, сколько я ему предан и тронут его совершенствами, призывал слезу на мои глаза и так и таял от умиления. На другой день только и говорено было обо мне, что не было такого человека под солнцем. После чего не смел никто говорить против меня, и я с министрами поступал самовластным образом».

Дождавшись окончания праздника байрама, Ермолов обратился к Мирзе-Шефи с заявлением[355], что пора приступить к рассуждению о делах, и просил уведомить, кто будет назначен для этого шахом, но непременно с письменным полномочием, «без которого, – говорил Алексей Петрович, – я начать переговоров не могу».

– Вам должно быть известно, – отвечал Мирза-Шефи, – что уполномочие требуется на переговоры о тех предметах, о коих в первый раз начинается суждение. Слава Аллаху, дружба обеих высоких держав находится в большой прочности и о новом каком-нибудь предмете не предстоит суждения, следовательно не представляется надобности и в полномочии. Я имею повеление от моего могущественного, как судьба, властелина предложить вам сообщить мне все, что поручено вам от вашего правительства, сообразно с постановлениями, состоявшимися между императором и моим повелителем, и согласно с теми сношениями моего двора о разных предметах, на которые предоставлено вам отвечать.

– Удостоверившись, – говорил Ермолов, – что шаху благоугодно поручить вам иметь со мною переговоры, я не упоминаю о полномочии, ибо мне довольно знать, что вы верховный министр в государстве. Священным именем моего великого государя уверяю вас, что он тверд в намерении сохранить вечную дружбу, не имеет в виду других выгод, кроме общих обоим государствам, и для России не желает свыше того, что Всевышний предоставил последним миром. Ответ, сообщенный министром графом Нессельроде бывшему в Санкт-Петербурге послу Абуль-Хасан-хану, ясно изображает волю моего государя, и мне поручено ходатайствовать об определении черты границ, чтобы на будущее время отдалить всякий повод к нарушению мирной и священной связи между двумя державами.

Такое заявление не удовлетворило тегеранский кабинет, и Мирза-Шефи снова пытался поднять вопрос об уступке Персии хотя некоторых провинций. Пригласив к себе Ермолова, садр-азам заявил, что отказ посла сделать какую бы то ни было уступку ставит его в невозможность доложить о том шаху.

– Я выведу вас из затруднения, – отвечал Ермолов, – и сам с ним объяснюсь.

Мирза-Шефи и прочие присутствовавшие признались тогда, что настаивали на уступке земель без воли шаха, считая это делом справедливым.

– Обозревши границы, – отвечал Алексей Петрович, – я донес императору о невозможности сделать малейшей уступки, и государь, дав мне власть говорить его именем, без сомнения, подтвердит мое мнение.

Слова эти Мирза-Шефи обещал передать шаху, и переговоры долгое время не приводили ни к чему определенному.

«Я начал переговоры, – писал Ермолов[356], – и мне объявлено желание возвращения областей, как объяснено о том бывшим в Петербурге послом персидским, и настоятельность о том продолжается. Из всего усматриваю я, что Мирза-Абуль-Хасан-хан, управляемый известным вашему сиятельству влиянием (английским), уверил шаха в надежде получения областей, и ответ, вами письменно ему данный, как и самую грамоту к шаху, истолковал сколько могло быть ему приятнее. Я полагаю, что сила того же самого влияния заставила его укрыть от сведения здешнего министерства как величие и славу государя императора, так и могущество России, и я во всех рассуждениях и действиях министерства вижу, что едва позволяют нам быть им равными…

Доселе еще ничего нет решительного в переговорах моих, но уже нотою моею объяснено, что уступить областей я не могу и что никакие обстоятельства того переменить не в состоянии… не легко поверить, ваше сиятельство, с какими беспрестанно борюсь я затруднениями и какое свыше сил потребно терпение, ибо против неимоверного невежества здешнего министерства нет основательности рассуждения, ни силы убеждения достаточных. И если мне удастся успеть в намерениях, то не должно относить ничего ни к искренности их желаний, ни к точному чувствованию выгод, ибо недоверчивость к нам не имеет пределов, и мнение, насчет нас внушенное, разве в продолжение времени, при постоянном оказании дружества со стороны нашей, переменено быть может. Я полагаю, что учреждение миссии наиболее способствовать будет вразумить их в правоту наших намерений и освободить или, может быть, и совершенно уничтожит влияние иноземцев, которое потому имеет более силы, что они имеют здесь пребывание и дают о себе мнение, которому нет противоречия».

Готовый на борьбу с какими бы то ни было посторонними влияниями, Ермолов решился идти прямо и быстро к цели.

Великий государь мой, говорил он Мирзе-Шефи, уверен, что его величество шах, по собственным чувствам приязни, увидит, сколь прискорбна невозможность сделать ему уважение, и не пожелает, чтобы русский император, верный союзник его, мог сделать что-нибудь вопреки пользе своего народа и империи. По возложенному на меня доверию, я должен объяснить вашему высокостепенству, что никакие обстоятельства не могут изменить воли государя, и границы на будущее время должны остаться те же, которые назначены последним мирным трактатом. Я надеюсь, что вы прекратите всякое бесполезное о том повторение, а я счастливым себя почту, если, не повреждая обязанностям моим отечеству, в состоянии буду оказать шаху мою услугу, ибо тем самым я сделаю угодное моему государю.

После столь резкого и определенного заявления тегеранскому двору оставалось одно из двух: или не подымать более вопроса об уступке земель, или прервать переговоры и стать в неприязненные отношения к России. На бывшем у шаха совете, хотя некоторые и настаивали, чтобы с большею твердостью потребовано было возвращение земель, но шах, поддержанный старшим своим сыном, отвечал, что прерывать мира не намерен, и приказал сообщить Ермолову, что он предпочитает дружбу с Россиею всяким приобретениям и не желает предъявлять послу такое требование, которое превышало бы его полномочие. Мирза-Шефи писал, что шах вовсе не желает, чтобы со стороны Персии произошло какое-либо упущение в оказании должной чести русскому государству и чтобы говорили про Ермолова, что он, будучи уполномочен к поддержанию дружбы, был причиною войны[357]. Относительно границ в Талыши и на Мугани было решено, что русский посол войдет в переговоры с Аббас-Мирзою, который будет уполномочен к тому, как человек более знакомый с пограничными владениями и имеющий «полное сведение о границах».

Такой ответ был весьма приятен для Ермолова, и тем более, что главнокомандующему было известно, что, одновременно с выездом его в Персию, подвластные России ханы, под видом торговли, отправили туда же своих доверенных разведать, как будет принят посол и успеет ли тегеранский двор возвратить потерянные провинции. В простом народе распускали слухи, что Ермолов согласился на уступку провинций и что они в непродолжительном времени перейдут под власть Персии. Желая уничтожить все толки об уступке провинций, Алексей Петрович в тот же день, когда получил письмо Шефи, отправил из Султанин прокламацию ко всем жителям Закавказья[358].

«Дошло до сведения моего, – писал он, – что люди неблагонамеренные рассевают между вами слухи, что император российский уступает некоторые из областей шаху персидскому. Знаю и то, что есть между вами легковерные, которые думают, что таково может быть намерение великого государя. Кто лучше меня знать может волю его? Я главнокомандующий его над вами. Я полномочный его посол в Персии. Я вас именем великого нашего государя уверяю, что не только областей, ниже ни одного шага земли не уступает он шаху персидскому, и границы наши не переменяются: их охраняет всемогущий Бог, великий государь и верные его народы. Не долгое время я был между вами, но вы должны знать меня, что когда я имею попечение о вашем счастье, то и требовать умею, чтобы вы были его достойны. Неблагонамеренных, рассевающих между вами беспокойства, постигнет наказание мое».

Обнародуя это воззвание, Ермолов был уверен, что содержание его сделается известным Аббас-Мирзе и переговоры его о границах будут тем значительно облегчены.

Собираясь оставить резиденцию шаха, посол заявил, что, по образцу европейских держав и по VII статье мирного трактата, император назначит своего поверенного в делах в Персии. На основании того же трактата Ермолов просил согласия тегеранского кабинета на учреждение в Персии русских торговых обществ, контор и консульств: в Гиляне, Мазандеране и Астрабаде, с единственною целью покровительствовать торговле. Заявляя, что император, публикуя мирный трактат, сделает известным всему свету о существующей ныне дружбе, Ермолов просил сделать то же и со стороны Персии, а также возвратить русских пленных и тех из беглых солдат, которые, раскаявшись в своем преступлении, пожелают возвратиться в свое отечество[359].

Мирза-Шефи отвечал, что окончательное решение о консулах, конторах, пленных и беглых последует от Аббас-Мирзы, которому поручено было заведывание пограничными делами и в службе которого, как всем было известно, находилось много беглых русских.

Вечером 27 августа была прощальная аудиенция посольству. Откланиваясь повелителю Ирана и унося с собою самое теплое чувство о Фетх-Али-шахе, Ермолов от души благодарил его за оказанные милости и внимание как к нему лично, так и ко всем членам посольства.

– С первым шагом на землю персидскую, – закончил посол свою речь, – принес я в душе моей почтение к знаменитым делам и славе вашего величества и сие чувство почерпнул я в истинной дружбе и уважении, которые великий государь мой сохраняет к особе вашей. Ныне, имев счастие познать лично высокую добродетель вашего величества, возвращаюсь я исполненный удивления. И благополучно утвержденный мир, и милостивый благосклонный прием, которого удостоились россияне, будут новым поводом дружбы и большей привязанности великого государя их к великому обладателю Персии. Молю Бога, да продолжит доброе согласие для блага обоих народов. Благополучное царствование и слава вашего величества есть желание сердца каждого россиянина.

Шах ответил на эту речь самыми задушевными и искренними словами.

– Ты, – сказал он, – до того меня расположил к себе, что язык мой не хочет произнести, что я отпускаю тебя.

29 августа Ермолов выехал из Султанин и 9 сентября был уже в Тавризе. Здесь он прежде всего обратился к Мирза-Безюргу с просьбою уведомить его, когда будет приступлено к разграничению, и полагал с своей стороны начать его с апреля 1818 г. Хитрый каймакам поспешил согласиться в надежде заслужить расположение русского посла, а затем добиться удовлетворения в разрешении наиболее важного вопроса о признании Россией Аббас-Мирзы наследником персидского престола. Вопрос этот имел весьма важное значение как для нас, так и для Персии. Между Аббас-Мирзою и старшим сыном шаха Мамед-Али-Мирзою существовала непримиримая вражда, настолько сильная, что со смертью шаха только междоусобная война могла решить, кому царствовать. Мамед-Али-Мирза не был объявлен наследником потому, что родился от христианки, а не от матери одного с шахом племени каджаров. Такая несправедливость и слишком большое возвышение племени каджаров возбудили к ним ненависть персиян и породили партии в государстве: каджары поддерживали Аббас-Мирзу, а все остальное население склонялось на сторону Мамед-Али-Мирзы. Шах, разделяя между сыновьями управление областями, был непредусмотрителен: Аббас-Мирзе он поручил те, кои по недавнему присоединению от Турции не слились нравственно с ядром персидского населения. Мамед-Мирзе достались те области, в которых жили знатнейшие и коренные персидские фамилии. Мамед сумел их привязать к себе своею щедростью и устранением всего того, что противно было древним обычаям народа. Партия Мамед -Али-Мирзы была очень сильна, и, чтобы ослабить ее, шах дал Аббас-Мирзе некоторую власть над областями, управляемыми братом, и дозволил ему иметь регулярные войска, тогда как Мамед-Али-Мирзе иметь таковые было запрещено. Аббас-Мирза пригласил англичан и при содействии их стал формировать регулярную армию. Мера эта еще более усилила вражду между братьями и подняла значение Англии. Поддерживать Аббас-Мирзу значило действовать в пользу Англии, и потому Ермолов не находил полезным для России признавать Аббас-Мирзу наследником престола без приобретения каких-нибудь очень важных и существенных выгод для России. Он отвечал, что вопрос о признании русским правительством Аббас-Мирзы наследником может быть возбужден только шахом, его отцом, а так как в Султанин об этом ничего говорено не было, то он не считает себя вправе вступать об этом в переговоры в Тавризе.

«В бытность мою в Персии, – писал впоследствии Ермолов[360], – обстоятельно узнал я, что по смерти шаха внутренняя война неизбежна и сему причиною наследство, которого старший сын Мехмед-Али-Мирза лишен несправедливо. Сам он признался мне, что наследства он не уступит. Я имею полную его доверенность и до такой степени довел с ним мое знакомство, что могу иметь с ним сношение, буде ваше императорское величество изволите найти его нужным.

Могу ошибаться я в предлагаемых мною способах, но не обманываюсь, что полезно не участвовать во внутренней войне Персии и великодушию вашего императорского величества прилично не брать в защиту сторону неправую. Для этого, государь, не согласился я признать официально Аббас-Мирзу наследником и в душе моей убежден, что он добра нам не желает, окружив себя людьми, умышляющими нам вред. Он с пограничными нашими областями имеет тайные сношения и теперь даже не перестает возмущать спокойствие внушениями, что Персия возвращения их требовать будет. Знаю, ваше величество, что нужен нам мир, и знаю обязанность мою употреблять все меры к удержанию оного, но должен сказать, что Аббас-Мирза воспользуется возможностью объявить войну, и он один будет причиною оной. Много обуздывает его, что я не признал его наследником, что вправе я был сделать по данной мне инструкции, и он ничего бы не пощадил, чтобы к тому наклонить меня. Государь! необходимо, чтобы и впредь имеющие занять мое место не более были снисходительны».

Отказ Ермолова был весьма неприятен как самому Аббас-Мирзе, так наставнику и ближайшему его советнику, Мирза-Безюргу. Человек, по выражению Ермолова, «самой черной души и подлых свойств», Безюрг в дальнейших сношениях с русским послом находил во всем препятствия и затруднения. Он требовал, чтобы русский поверенный в делах имел постоянное пребывание в Тавризе и лишь в случаях необходимых ездил в Тегеран. Такое требование, естественно, не могло быть принято, и Безюрг должен был уступить заявлению Ермолова, что назначение поверенного зависит единственно от воли шаха, при особе которого и будет состоять уполномоченное государем лицо.

Тогда каймакам объявил, что на назначение русского консула в Гиляне и Астрабаде Аббас-Мирза, «по своей скромности», не может дать согласия потому, что сам не управляет Гилянскою провинциею. Далее он выразил желание, чтобы царевич Александр был пропущен в Персию, и, по-видимому, придавал этому вопросу большое значение. Известно было, что эриванский хан тайным образом доставлял царевичу деньги и имел при себе его поверенного, для постоянных и беспрерывных сношений с Александром. Тот же самый хан при проезде Ермолова в Персию, через Эривань, заявил ему, что Аббас-Мирза поручил ему просить посла, чтобы Александру дозволено было проехать в Персию.

«Царевичу выехать в Персию дозволено не будет, – отвечал Ермолов, – и если он уйдет тайно и будет принят, то я сочту это нарушением мира. Дать убежище человеку, возмущающему спокойствие областей России, означало бы то же, что оказать неприязненное действие. Я не сомневаюсь, что его величество шах, столько дружелюбия оказывающий российскому императору, для пользы беглеца, не прервет доброго согласия».

Такой ответ заставил Александра пробираться тайными путями. Переодевшись в армянское платье, он, в одном месте под видом торговца, в другом под видом мужика, где пешком, а где верхом, думал пробраться через наши владения и таким образом достигнуть границы.

В ночь на 13 июня 1817 г. он оставил Анцух и, при содействии джаробелоканцев, переехал в селение Гукхали. Повсюду были приняты меры к его поимке: ханы Ширванский, Шекинский и Карабахский получили приказание выставить конные караулы по всем дорогам из Дагестана и на переправах через р. Куру; приставам барчалинскому, казахскому и шамшадыльскому приказано следить за тем, чтобы царевич не пробрался в Эривань где-нибудь через их дистанцию. Остававшийся за отъездом Ермолова в Персию командующий войсками генерал-майор Кутузов требовал от джаробелоканцев, чтобы они не содействовали побегу царевича[361].

Джарцы отвечали, что в этом деле не принимали и не примут никакого участия, что останутся верными, но пресечь дороги не в состоянии, ибо он может незаметно ночью пробраться через горы[362]. Хотя позже и стало известным, что джарцы и вели переговоры с царевичем и отправили к нему своих старшин, но бдительность наших постов заставила Александра прожить в Дагестане целый год.

Тем не менее Ермолов, по возвращении из Султанин в Тавриз, счел необходимым потребовать, чтобы персидское правительство воспретило эриванскому сардарю иметь сношение с царевичем. В противном случае он обещал принять такие меры, которые будут неприятны эриванскому хану, «а мне останется сожаление, что я, стараясь снискивать милостивое вашего высочества благоволение, лишусь оного совершенно невинным образом».

Аббас-Мирза отвечал, что вызов Александра в Персию сделан с согласия Ртищева, но, присовокуплял персидский принц, «мы позволили» царевичу, если он пожелает, остаться в России. По словам Аббас-Мирзы, в Гюлистанском трактате ничего не сказано о выдаче таких лиц, которые бегут из одного государства в другое и пожелают навсегда в нем поселиться, а потому он не может допустить, чтобы отъезд Александра в Персию мог нарушить дружбу обоих государств.

«Намерение генерала Ртищева позволить ему (царевичу) отправиться в Персию мне известно, – писал Ермолов Аббас-Мирзе[363], – и он, может быть, привел бы его в исполнение, но когда царевич обратился с просьбою к г. и., умоляя о забвении вины его и о милосердом его призрении, и е. в. предложил ему милость и благоволение, тогда неприлично достоинству его терпеть, чтобы царевич искал убежище в другой державе, имея способ воспользоваться выгодами, которые братья его получают с благодарностью и покорностью. Царевич и доселе продолжает обещание отправиться в Россию, но уже открыт обман его и сему нет другой причины, кроме тайной и в дружбе обеих держав нетерпимой переписки сердаря Эриванского, о прекращении коей просил я повеления вашего высочества и теперь то же покорнейше повторяю.

Простите мне, ваше высочество, удивление, с которым вижу я в письме вашем, что вы позволили царевичу жить под покровительством российской державы, если ему удастся остаться в службе оной. Я осмеливаюсь думать, что нет права давать позволение тому, кто не подданный и по происхождению своему быть им не может, а еще более когда он даже и не в пределах персидского государства».

Что касается до того, что в Гюлистанском трактате ничего не упомянуто о добровольно переходящих из одного государства в другое, то, говорил Ермолов, царевич под эти правила не подходит, так как старается возмутить горцев и нарушить спокойствие областей, принадлежащих России. «Без сомнения, неравнодушны были бы ваше высочество, – заметил Ермолов, – если бы я покровительствовал кого-нибудь, оспаривающего права ваши на владение некоторыми из областей, и всеконечно не дали бы тому другого истолкования, как поступку неприязненному». В заключение главнокомандующий заявил, что всякое покровительство, оказанное царевичу Александру со стороны Персии, будет принято за нарушение мира.

Отказ Ермолова пропустить царевича был для Мирза-Безюрга прекрасным предлогом, чтобы уклониться от возвращения в Россию пленных и беглых солдат. Безюрг говорил, что по Гюлистанскому трактату такие лица должны быть возвращены по истечении трех месяцев со дня подписания мирных условий, что с тех пор прошло почти четыре года, и все желающие возвращены, а остались лишь те, которые после нескольких опросов пожелали жить в Персии. Слова эти были чистейшею ложью, так как всем известно, что по случаю прибытия Ермолова, под видом усмирения бунтующих, был выслан из Тавриза батальон, составленный исключительно из русских солдат. Аббас-Мирза возлагал на этот батальон всю свою надежду, вверил ему свою особу и составил из него внутреннюю свою стражу. Понятно, что при таких условиях возвращение беглых было для наследника делом почти невозможным, и, чтобы удержать их у себя, приходилось прибегать к разным и даже насильственным мерам.

«Известно мне, – писал Алексей Петрович Безюргу[364], – все обстоятельства, и каким образом русские чиновники допущены были спросить беглых о желании их возвратиться. Известно, какой жестокий присмотр учрежден за беглыми, чтобы не имели они случая обнаружить желание свое и показать раскаяние. Прошу покорнейше не возражать мне на сие, ибо приведение доказательства с моей стороны не сделает честь, и я нахожу удовольствие не обнаруживать непристойных поступков. Уверен я, что великий государь персидский, справедливый и великодушный, с прискорбием примет жалобу мою, если она дойти до него может. Не менее знаю я и то, сколь неприятно будет его императорскому величеству, услышав справедливое мое о том донесение».

Мирза-Безюрг божился и клялся, что сведения, полученные послом относительно беглых, несправедливы.

«Рассказывайте то ребятам, – говорил Ермолов. – Неужели не вижу я, что столь же трудно вам произнести клятву, сколько для меня понюхать табаку. Неужели возможным почитаете вы скрыть злодейские и подлые поступки с русскими пленными? Не теперь ли еще удерживаете вы насильственно тех, которые желают возвратиться? Не заключаете разве их в темницы, боясь, чтобы не объявили они мне о своем желании? Не дерзайте произнести слова, ибо сегодня один из таких несчастных всполошил сторожей, бросившись с крыши к стоящему у обоза русскому караулу. Он в моих руках, и я, под присягою, снял с него показание, напечатаю ко всеобщему сведению о бесчестном вашем поведении. Если в первый раз в жизни вашей слышите человека, говорящего вам и о вас самую правду, и она неприятна, испытайте заставить меня замолчать. Нас здесь двести человек, среди столицы наследника и войск ваших. Прибавьте к ним еще сто батальонов, и я вас не более уважать буду. Предупредите вашего наследника, что, если во дворце, в числе телохранителей его, узнаю русского солдата, невзирая на его присутствие, я вырву его у вас». Каймакам растерялся, просил выслушать его оправдание, но объяснения не приводили ни к каким результатам, и Ермолов решился, оставив вопрос о беглых нерешенным, выехать из Тавриза. 19 сентября он имел прощальную аудиенцию у Аббас-Мирзы, причем посольство принято было со всеми знаками вежливости и внимания.

– Я уверен, – сказал Аббас-Мирза, – что вы остаетесь всем довольны и, конечно, не увозите с собою ни малейшей неприятности. Мне сказал каймакам, что вы согласны оставить чиновника для опроса пленных и беглых русских.

Ермолов промолчал, считая неуместным входить с принцем в объяснение, но на следующее утро заехал с прощальным визитом к каймакаму. Мирза-Безюрг также просил его оставить чиновника для опроса беглых солдат, но Ермолов отказался то исполнить.

– Сегодня ночью, – сказал он каймакаму, – вы, боясь, чтобы русские солдаты, узнав о выезде моем, не явились ко мне, не только посадили их под караул, но некоторым надели даже колодки.

Указав на неприличие такого поступка, Ермолов собирался уже отправиться в путь, как Аббас-Мирза пригласил посла к себе, желая сгладить недоразумение и размолвку его с каймакамом.

– Будучи одет по-дорожному, – отвечал Алексей Петрович, – я не смею к нему представиться; экипажи мои отправлены с самого утра, и я не имею с собою другой одежды.

Тогда явился сам Безюрг с уверением, что все будет сделано по желанию посла, и опять просил оставить чиновника.

– Я не хочу быть снова обманутым, – отвечал Ермолов, – и жалею, что прежде позволил столь нагло себя обманывать.

Вслед за тем Ермолов выехал из Тавриза и имел ночлег в селении Софиане. Наутро догнали посольство посланные Аббас-Мирзою: мехмендарь Аскер-хан, второй адъютант принца, и мирза, министр финансов наследника. Скрывая истинную цель своей миссии, они передали сначала просьбу принца прислать чиновника для опроса пленных и беглых. Ермолов отказал, и в то время, когда он садился на лошадь, чтобы ехать далее, персияне заявили, что имеют другое поручение, которое объяснят на следующем ночлеге. Алексей Петрович просил объясниться теперь же, но они отвечали, что не хотят останавливать отъезда, и сопровождали посла до г. Маранда. Здесь они передали Ермолову письмо Аббас-Мирзы, уже лично выражавшего желание быть признанным наследником персидского престола.

«Мы были уверены, – писал принц[365], – что вы не прежде выедете из Тавриза, как после вашего ответа на предложенные вам нашими сановниками вопросы, относительно перемены прежнего нашего титула новым, пожалованным нам шахин-шахом, и относительно некоторых других обстоятельств, но сегодня оказалось, что вы, не дав ответа на эти вопросы, выехали из Тавриза.

Мы вчера просили вас объявить нам откровенно, имеете ли вы какое-нибудь к нам лично или к нашим сановникам неудовольствие. Вы выразили полную признательность к нам, и мы полагали, что слова ваши согласуются с вашими чувствами.

Вчера вы в нашем присутствии обещали оставить здесь доверенного чиновника для того, чтобы он, по возвращении батальона солдат из похода в Бельбас, опросил каждого из них, желает ли возвратиться на родину, и взял бы желающих с собою в Россию. Положено было, чтобы этого чиновника рекомендовал вам каймакам, а сегодня оказалось, что вы ни одного чиновника с этим поручением здесь не оставили. Положено было между нами, чтоб вы без всяких околичностей и со всею откровенностью всегда посещали нас, и если иногда в переговорах ваших с нашими сановниками возникнет пререкание и несогласие, тотчас пришли бы к нам и непосредственно объяснили дело и, буде следовало бы нам дать какой-нибудь стороне перевес, то перевес этот давали бы вашей стороне. Нам доложили, что вы с каймакамом имели объяснение и не согласились между собою, а потому мы пригласили вас к себе, чтобы изъявить вам знаки нашего внимания и почтения, но вы извинились в принятии нашего предложения под предлогом переодевания. В прошлую ночь два солдата после ночной зори шли по улице; обходные сарбазы наши схватили их и задержали на основании воинского устава; это обстоятельство дослужило к вашему огорчению».

Таким образом, сваливая большую часть вины на Ермолова, Аббас-Мирза говорил, что посылает своих чиновников для того, чтобы они уверили в неизменности «нашего к вам высокопочитания», снискали расположение и «установили правильность отношений ваших к каймакаму, дабы впредь никогда не возникло ни малейшего несогласия между нами и российскими пограничными начальниками, так как мы с вами и с вашими преемниками будем постоянными соседями».

Выражая глубокое почтение личным достоинствам Аббас-Мирзы, Ермолов считал невозможным сохранить добрые отношения с каймакамом, как человеком двуличным и неискренним.

«Я никому не приносил жалобы, – говорил Алексей Петрович, – хотя имел право роптать, что в поступках каймакама я не имел никакого удостоверения об исполнении справедливых моих представлений и потерял бесполезно время, чтобы вместо самого дела иметь одни обещания».

«Письмо вашего высочества, – отвечал Ермолов[366], – получить я удостоился и на оное имею честь ответствовать. Его величество шах, соответствуя искренним желаниям великого моего государя, утвердил связи дружества на точном основании прежде заключенного в Гюлистане трактата, без малейшей оного перемены. Шестая статья, сохраняя прежнюю силу свою, великие возлагает на нас обязанности в пользу того из сыновей шаха, которого назначит он наследником, но не обязывает теперь же дать ему титул наследника, и его величество шах не рассудил за благо предложить мне о том, ибо сие необходимо заставило бы сделать прибавление к трактату и вызвало бы меня на новые предложения. К тому же российский императорский двор, с давнего времени, не иначе дает сей титул, как на основании трактатов… Теперь, прекратив дела мои в Султанин, не имею я права входить в рассуждение о том предмете, о коем его величеству шаху угодно было хранить молчание, которое скрыло от меня точную его волю.

Вашему высочеству донес я, что совершенно всем доволен, и только огорчает меня один скорый отъезд мой из Тавриза. Таковы теперь мои чувства относительно особы вашего высочества, и я окончу жизнь мою с тем почтением, которое приобретают вам от всех редкие качества души вашей и отличные добродетели.

В отношении пленных и беглых солдат я имел неосторожность положиться на обещания и хотел оставить чиновника избрать желающих возвратиться в Россию. Довольно мне было разуметь, что когда я был в двух часах пути от Тавриза, то они высланы из оного и оставлены другие войска; довольно было доказательства, как воспрещено было им обнаружить желание, когда один из сих несчастных бросился с крыши в караван-сарае, где были солдаты посольства. Знаю я также, как и прежде допускаемы были русские чиновники к допросу о желании их и как подкупаемы были они на дерзкие ответы, и в последнюю ночь перед моим отъездом как жестоко были некоторые наказаны по одному подозрению. Донесено вашему высочеству, что они наказаны за отлучку после зори; но можно ли поверить, что не было за ними присмотра, особливо после того, как некоторые явились ко мне и когда всякую ночь кругом самого меня и даже по крышам обставляли солдатами и всех нас содержали под караулом? Все сии поступки заставили меня отложить намерение оставить чиновника и поспешить вывести посольство, которое справедливо на меня роптало за таковое с ним обращение.

Поступки подчиненных, конечно, не всегда могут быть относимы на счет начальников, но весьма часто дают понятие о намерении их, ибо подчиненным всегда выгодно угадать волю начальников».

Передав это письмо Аскер-хану и отпустив посланных, Ермолов торопился отъездом, опасаясь быть удержанным еще какими-нибудь требованиями. 22 сентября он получил известие о кончине генерал-майора Кутузова, а 24-го числа прибыл в Нахичевань. Отсюда Алексей Петрович отправил донесение императору о результатах своего посольства.

«Бог, споспешествующий благим намерениям вашего императорского величества, – писал Ермолов[367], – допустил меня быть исполнителем точной воли вашей. Возложенные на меня поручения в Персии я окончил благополучно. Настояния о возвращении приобретенных нами областей были повторены с твердостью. С таковою же отказал я оные, и границы наши не потерпели ни малейшего изменения. Дружба не весьма была чистосердечна, но получила наилучшее основание, и, по-видимому, надеяться можно на продолжение оной. Иноземцы не в полном блеске изображали здесь славу вашего императорского величества и могущество России, но смею уверить, что ныне воздается им достойное почтение».

10 октября Ермолов возвратился в Тифлис, с уважением к персидскому народу и с удивлением к беспорядкам, существующим в административном управлении. По его словам, в Персии не было определенного образа правления: в руках шаха была власть беспредельная, более или менее отягощающая подданных, смотря по личным свойствам царствующего. Господствующею страстью Фетх-Али-шаха была скупость и жажда к собиранию сокровищ. Чтобы приобрести деньги или драгоценные вещи, шах не стеснялся в выборе средств и всякую меру считал законною. Присылая своим приближенным дичь, будто бы им самим застреленную, он назначал, сколько следует заплатить принесшему, и потом отбирал от последнего эти деньги. Такую же точно дань собирал шах и со всех жен, желавших получить с ним свидание, и этот сбор, по свидетельству Ермолова, составлял довольно значительную часть доходов повелителя Ирана. Будучи в Исхафане, Фетх-Али призвал к себе Хашим-хана и объявил ему, что прикажет выколоть глаза. Хан предложил 10 000 туманов за сохранение зрения, но шах обиделся, что ему была предложена столь малая сумма, и приказал ослепить своего подданного, но потом опомнился и, сожалея о потерянной сумме, приказал бить по пятам слепого Хашима до тех пор, пока он не внесет суммы в 10 000 туманов. Грабительство в Персии было обращено в систему и составляло принадлежность каждого лица, пользовавшегося хотя малейшею властью. Без денег и подарков ни милости шаха, ни покровительства сильных, ни даже уважения равных приобрести было невозможно. «Деньги доставляют почести и преимущества, – писал Ермолов[368], – коих персияне ненасытимы; деньги разрешают преступления, с которыми персияне неразлучны».

Вся Персия разделена была на части, вверенные управлению сыновей шаха, из коих второй, Аббас-Мирза, при содействии англичан, деятельно трудился над преобразованием войск. Он формировал регулярные полки; организовал прекрасную артиллерию, число которой ежедневно увеличивалось. В Персии были основаны хорошие литейный и оружейный заводы и строились крепости по образцу европейских, чего прежде не бывало. Стесненный скупостью отца, но удаленный от всякой роскоши, Аббас-Мирза употреблял собственные деньги на улучшение и усиление своих боевых средств. В половине 1817 г. Персия имела до 30 регулярных батальонов тысячного состава и до 100 полевых орудий. Формирование новых войск продолжалось беспрерывно, и рекрутские наборы производились даже из кочующих народов. Как последние, так и сами персияне были умеренны в пище, терпеливо переносили труды и были подвижны – качества весьма удобные для образования из них прекрасных воинов.

«Если, – доносил Ермолов, – продолжительно будет царствование теперешнего наследника и ежели последует и одно ему подобное, то соседи не без труда бороться будут с Персиею, и дух завоеваний, который теперь смиряют беспорядок и недостатки, получит полную силу, когда в руки Аббас-Мирзы перейдут и власть неограниченная, и сокровища богатейшие.

Предвижу, что ограждение пределов наших потребует гораздо больших средств и понудит к издержкам, не мало отяготительным. Теперь, государь, совершенно полезны мир и доброе согласие с Персиею, но первая война, к которой воззовет нас необходимость, должна нам дать границу по Араксу. Сей есть единственный способ избежать впоследствии величайших неудобств».

В будущем боевые средства Персии могли еще обратить на себя внимание соседей, но в эпоху пребывания Ермолова страна эта нуждалась в спокойствии, и главнокомандующий был убежден, что пройдут многие годы, прежде чем Персия будет в состоянии помышлять о возвращении потерянных провинций.

Глава 13

Состояние обороны Кавказской линии. Перенесение линии с Терека на р. Сунжу. Заложение крепости Грозной. Положение дел в Дагестане и Каракайтаге. Волнение горцев. Прокламации Ермолова. Занятие нашими войсками г. Башлы. Бой в улицах с горцами города. Последствия этого сражения

Возвратившись из Персии и считая себя вполне обеспеченным на несколько лет от внешней войны с этою державою, Ермолов тотчас же приступил к внутренним преобразованиям и прежде всего обратил внимание на защиту жителей Кавказской линии от грабежей горцев. Существовавшие для этой цели крепости и укрепленные посты, расположенные по р. Кубани, не удовлетворяли своему назначению.

Так, обширная Усть-Лабинская крепость была в плохом состоянии и не имела ни одного каменного здания; Кавказская крепость была в развалинах, Прочный Окоп — также, а укрепление Св. Николая было построено так, что во время разлития Кубани вода наполняла все укрепление и через окна входила в помещение солдат. Смертность гарнизона была ужасная, и Ермолов приказал уничтожить это укрепление. Наконец, Темнолесская крепость была расположена на таком месте, где ничего не защищала и куда не мог прийти неприятель по местоположению почти неприступному; в крепости не было никаких запасов, да и доставление их было весьма затруднительно, по непроходимости дорог.

Неудовлетворительное состояние кубанских крепостей и открытое всюду местоположение, неудобное для защиты богатейших селений, расположенных на крайней черте границы, заставляло кавказское начальство, для охранения их, прибегать к единственному средству защиты – к содержанию непрерывного кордона, развлекающего и бесполезно утомляющего войска. Если кордонная линия и удовлетворяла отчасти своему назначению, то это потому, что между кубанскими племенами не существовало единства в действиях, а соседние с ними кабардинцы были опустошены и обессилены так называемою «моровою язвою».

Совсем другое было на левом фланге Кавказской линии. Против этого фланга жили чеченцы и дагестанцы, народы дерзкие и воинственные, помогавшие друг другу из боязни подпасть под власть России и лишиться свободы. Подвигаясь влево (на восток), ближе к линии, жили аксаевцы, андреевцы и костюковцы.

Эти три поколения кумыкского племени и часть чеченцев, поселившихся на левом берегу р. Сунжи и до р. Терека, против самых селений наших, носили название мирных, но, в сущности, были хищники и грабители. Мирные чеченские аулы были притоном разбойников всех племен и поколений; в них находили радушный прием все преступники, и нигде не было так много беглых наших солдат, как в чеченских аулах. Приняв магометанство, многие из них женились, обзавелись хозяйством и при всех хищнических набегах на линию бывали лучшими проводниками чеченцев. «Беспрестанно изобличаются они, – доносил Ермолов про последних, – в воровствах, нападении и увлечении в плен людей наших: нет спокойствия и безопасности. Они посмеиваются легковерию нашему к ручательствам их и клятвам, и мы не перестаем верить тем, у кого нет ничего священного в мире. Десятая доля не удовлетворяется потери нашей, и еще ни одного преступника не выдали нам для наказания».

Мирные и немирные чеченцы одинаково не признавали никакой власти, никаких законов, кроме необузданной свободы, и, по словам Ермолова, «каждый есть царь в отношении к самому себе». Кроме обычая мстить за кровь кровью, они считали своею обязанностью быть врагами христиан и поддерживаемы были в этом убеждении своим духовенством. Чеченцы тогда только были кротки, тогда только ценили великодушие, когда видели меч, поднятый над ними. Одним из первых распоряжений Ермолова было объявление мирным «мошенникам», что если они пропустят чрез свои земли хищников, то находящиеся в Георгиевске их аманаты будут казнены, сами они наказаны оружием и прогнаны в горы, «где истребят их или неприятели, или моровая язва».

Чеченцы не верили этим угрозам, и, имея постоянный успех во всякого рода хищничествах и ободряемые тем, что все усилия, нами употребляемые для усмирения их, были не только не действительны, но стоили значительной потери людей, утвердились во мнении, что они непобедимы, что мы ищем их союза и готовы заключать договоры, как с равными по силе и могуществу. «Внушу им, – писал главнокомандующий генерал-майору Дельпоццо, – что я столько же мало уважаю их приязнь, сколько боюсь иметь их не-неприятелями».

Предыдущая деятельность главнокомандующих позволяла им надеяться, что и Ермолов, подобно своим предшественникам, будет заключать с ними мирные трактаты и письменные условия. Мы знаем, насколько эти условия обеспечивали спокойствие наших пограничных селений и насколько они усиливали заносчивость чеченцев и прочих горцев. Так, незначительное анцухское общество в Дагестане обещало Ермолову жить с ним в мире только в том случае, если он будет платить дань, подобно тому, как платил анцухцам царь Ираклий. «Высокопочтенный эмир Ермолов, – писали анцухцы[369], – мы будем поступать так же, как поступали с эмиром Ираклий-ханом, и мы желаем, чтобы ты также сделал то, что делал Ираклий-хан, и чтобы ты, подобно ему, платил нам дань».

– Не ожидайте от меня, – отвечал Алексей Петрович, – никакого уважения к просьбе вашей, чтобы от российского правительства определены были вам те же дары, которыми вы пользовались прежде, служа покойному царю Ираклию, ибо теперь владычествуют не цари грузинские, но могущественный всероссийский император, коего власть и неодолимая сила столь же много превышают власть прежнего в Грузии правления, сколько далеко отстоит Солнце от Земли.

Главнокомандующий требовал полной покорности и, принимая меры к прекращению хищничества, начал с чеченцев, как ближайших к нам и наиболее дерзких хищников.

– С нетерпением ожидаю я, – говорил Алексей Петрович, – первой возможности искоренить сие гнездо гнуснейших злодеев. Сего требуют строгая справедливость и слезы жителей наших на линии, между которыми редкое семейство не оплакивает или убийство, или разорение.

Трудно было покорить народ, привыкший к нищете и самой страшной бедности, народ, прикрытый непроходимыми лесами, представляющими естественную защиту против неприятеля.

Прежде для наказания чеченцев войска наши ходили в их землю, мало нам известную и по своему положению почти неприступную, ходили туда, где весь почти народ соединялся для защиты своих жен, детей и имущества. Временные победы и возвращение отрядов на линию не приводили ни к каким результатам, и разорение своих деревень чеченцы вознаграждали с избытком имуществом, награбленным в наших пограничных селениях. Они производили набеги столь часто, что, по выражению А.А. Вельяминова, в 1818 г. «до такой степени опустошили Терек (т. е. казачьи селения), что опасно было выходить за ворота станиц». Отнять средства к набегам, превратить грабежи и хищничества было задачею Ермолова, и он пришел к мысли о необходимости постепенного стеснения территории чеченцев и отодвигания их аулов в глубь лесов и гор, вдаль от наших пограничных селений. Главнокомандующий решился перенести линию за р. Терек, занять р. Сунжу и по течению ее построить ряд крепостей. Стесненные в лесах и горах, чеченцы лишались тогда земли, удобной для хлебопашества и пастбищных мест, на которых в зимнее время укрывали свои стада от жестовой в горах стужи. С занятием нами р. Сунжи бывшие на линии селения оставались за цепью крепостей и в большей безопасности, так как чеченцы не могли с прежним удобством хищничать позади укреплений и в местах, открытых на большое расстояние.

«Обозревая границы наши, – доносил Ермолов[370], – против владений чеченских лежащие, вижу я не одну необходимость оградить себя от нападений и хищничеств, но усматриваю, что от самого Моздока и до Кизляра поселенные казачьи полки Моздокский, Гребенский и Семейный[371] и кочующие караногайцы, богатым скотоводством полезные государству и перевозкою на весь левый фланг линии доставляемого из Астрахани морем провианта приносящие величайшую казне пользу, по худому свойству земли не только не имеют ее, для скотоводства избыточно, ниже для хлебопашества достаточно, и что единственное средство доставить им выгоды и с ними совокупить спокойствие и безопасность есть занятие земли, лежащей по правому берегу р. Терека».

С другой стороны, удаляя левый фланг линии от Терека, мы приобретали еще ту выгоду, что переводили войска в места более здоровые и избавляли их от той смертности, которой способствовали низменные берега этой реки, покрытые почти сплошь непроходимыми камышами.

Продолжая постепенно линию крепостей через землю кумыков до р. Сулака, мы закрывали Кизляр, бывший неоднократно предметом для нападений горцев и по своей важности в крае заслуживавший полного обеспечения. Приближаясь, таким образом, со стороны Кавказской линии к Дагестану, мы могли учредить сообщение с богатейшею Кубинскою провинциею, а оттуда с Грузиею, путь в которую был до сих пор только один через горы, и притом часто пересекаемый снежными завалами. «Мимоходом в Дагестан, – доносил Ермолов[372], – через владения шамхала[373] Тарковского, овладеем мы соляными богатыми озерами, довольствующими все вообще горские народы, не исключая чеченцев. До сего времени шамхал не помышлял отдать их в пользу нашу и уклонялся принять войска наши в свою землю; теперь предлагает взять соль, а войска я расположу у него как особенную милость вашего императорского величества за его верность, которые (войска) нужны нам для обеспечения нашей дороги в Дагестан».

До назначения Ермолова главнокомандующим был уже на р. Сунже редут Назрановский, прикрывавший дорогу от Моздока в Грузию. Для большего обеспечения этой дороги Ермолов приказал в течение лета 1817 г. построить еще одно укрепление на р. Сунже (близ нынешней ст. Михайловской), которое и было названо Преградным станом[374]. В октябре укрепление это было уже готово и стоило казне 2568 рублей, из коих на 1925 рублей было куплено инструментов, оставшихся годными и для следующих построек.

Смотря, как русские войска трудились над возведением укрепления, чеченцы не решались сделать нападения. Побуждаемые женами и матерями, они хотя и собирались несколько раз в виду укрепления, но потом снова расходились.

Первый гарнизон Преградного стана состоял из одной роты Владикавказского гарнизонного полка, двух орудий 19-й артиллерийской бригады и сотни казаков[375]. Неимение в черте укрепления воды составляло главный и весьма важный недостаток вновь построенного укрепления. Воду приходилось брать из р. Сунжи, в расстоянии от крепостных ворот в 380, а от укрепления по прямой линии в 250 саженях. Чтобы не подвергать опасности посылаемых за водою, Ермолов приказал весь лес за р. Сунжею вырубить на пушечный выстрел[376].

Все эти меры крайне беспокоили чеченцев, но главнокомандующий, не привыкший останавливаться на полумерах, готовил им новые заботы. «Надобно, ваше императорское величество, воспользоваться сим временем, – писал Ермолов[377]. – Остается построить две крепости. Как скоро можно будет проехать горы, я сам буду на линии, все увижу своими глазами и изберу место для заложения одной из них. Ожидаю, что чеченцы не позволят нам спокойно продолжать работ, а как я не имею довольно войск на линии, чтобы составить и достаточное число рабочих, и прикрытие им надежное, то отделяю из Грузии два батальона; но за всем тем предприятие будет небезопасное: здесь малейшая неудача худые имеет следствия, и потому всеподданнейше испрашиваю повеления прибавить один егерский комплектный полк к войскам на линии и смею сказать мнение мое, что в Крыму находящиеся, по сходству климата, наиболее к тому способны.

Не предприемлю я занятия вдруг всей речки Сунжи, ибо оно потребовало бы чрезвычайных средств и гораздо большего числа войск; но, укрепляясь постепенно и переводя войска с теперешней линии, через два года все течение Сунжи будет в руках наших, и, дав спокойствие линии, мы не будем населять горы увлекаемыми в плен подданными вашего императорского величества и переносить наглые поступки чеченцев и, крови их не проливая, заставим для собственного счастия переменить разбойнический образ жизни. Рано или поздно надобно, государь, приступить к сему; но теперь повсюду мир и спокойствие наиболее благоприятствуют. Кавказская линия требует защиты, а я желаю, чтобы в царствование вашего императорского величества воспользовалась она безопасностью и спокойствием.

В 1820 г. должно быть исполнено все, о чем я имею счастие доносить вашему императорскому величеству, разве воспрепятствуют чрезвычайные случаи, которых я отвратить не в силах. Издержки, на сие употребленные, будут весьма умеренны и щедро вознаградятся приобретенными выгодами.

Если благоугоден будет план сей, нужен на имя мое высочайший указ в руководство и непременную цель преемникам моим. В предложении моем нет собственной моей пользы, не могу я иметь в предмете составить военную репутацию мою на счет разбойников, и потому в расчет мой входят не одни средства оружия. Не всякого однако же на моем месте могут быть одинаковы виды».

Император Александр повелел отправить из Крыма в распоряжение Ермолова 8-й егерский полк[378], но с тем, чтобы он оставался на линии только до окончательного занятия р. Сунжи, а затем был возвращен в Крым.

Несмотря на все меры, принятые Ермоловым, хищничество на линии продолжалось, и не проходило почти ни одного дня, чтобы горцы не уводили в плен детей, женщин, работавших в поле, и не угоняли скота и лошадей. В селениях, ближайших к границе, горцы врывались даже в дома и уносили вещи и домашнюю утварь. Кисловодске укрепление и Ессентукский пост, станицы Мекенская, Новогладковская, Щедринская, Червленная, селение Прохладное, Солдатское на Малке, Прочноокопская и Усть-Лабинская станицы, форштадт крепости Кавказской, Бабуковский пост и даже окрестности Владикавказа были подвержены неоднократным нападениям. Хотя при каждом вторжении хищники терпели поражение и были преследуемы, но предупредить вторжение не было возможности. С покрытием р. Терека льдом путь для них был открыт повсюду. Расставленные в некоторых местах казачьи пикеты не приносили пользы и сами подвергались опасности быть вырезанными при появлении горцев в более или менее значительной партии. Командовавший на линии войсками генерал-майор Дельпоццо упразднил все посты по р. Тереку, располагал их днем на открытых местах, а ночью, где был лес, ставились секретные известительные пикеты[379]. Охранявшие линию казаки, потерявшие в разное время лошадей, не могли завести новых, а у тех, у которых остались, они были в весьма плохом состоянии от беспрерывной сторожевой службы. При таком обеспечении линии хищничество приняло громадные размеры: ловил ли казак рыбу, отправлялся ли обыватель на сенокос, он мог ожидать нападения и должен был думать о защите от хищников, подползавших среди белого дня или скрывавшихся в лесу в ожидании добычи.

Ермолов приказал повесить нескольких чеченцев, захваченных в плен на хищничестве, а тем селениям, где укрывались хищники, объявить, что если жители примут и станут скрывать их, то селение будет истреблено. В обеспечение же жителей наших селений приказано в каждой станице иметь ночной караул на углах станичной ограды и на выездах; около станиц делать ночные объезды в разное время ночи. Главнокомандующий писал, что исследование нескольких случаев воровства показывает, что казаки сами тому содействуют, а полковые начальники и станичные атаманы не имеют должного надзора. Для побуждения последних к деятельности было приказано, чтобы в тех случаях, когда грабеж будет произведен без всякого насилия со стороны хищников, что докажет бездеятельность охранной стражи, тогда для удовлетворения ограбленного описывать и продавать имение станичного атамана, а его самого сажать в крепость[380].

Столь строгие меры вызваны были уверенностью главнокомандующего, что казаки во многом сами виноваты. По словам Ермолова, он нашел у казаков нерадивое отправление службы, отсутствие дисциплины и ослабевшую воинственность, которым предпочтены были частные выгоды начальников, снискиваемые непозволительными средствами. Главнокомандующий нашел «чиновников сих войск, вдавшихся в ябеды и распутства, и некоторых из них даже в участии в воровствах с заграничными хищниками». Злоупотребления всякого рода так вкоренились в них, что Ермолов испрашивал себе власть без высочайшего разрешения лишать по суду офицеров чинов до штаб-офицера. Такая мера была особенно необходима для офицеров-мусульман, из которых многие, имея русские чины, занимались открыто разбоями и грабежами[381].

«Довольно, – писал Ермолов генералу Дебу[382], – со стороны вашей одного равнодушие к беспорядкам, чтобы подчиненные, в свою очередь, были совсем нерадивы или даже негодны. Поверьте, ваше превосходительство, мне трудно делать подобные замечания генералу, и еще менее умею я повторять их».

В Петербурге не могли понять причины, почему на Кавказской линии происходят хищничества, и начальник главного штаба князь Волконский просил сообщить ему о причинах, побуждающих горцев к враждебным против нас действиям[383].

«Набеги и хищничества чеченцев и других народов, – отвечал Ермолов[384], – происходят единственно от желания добычи, и других побуждающих к тому причин нет ни особенных, ни новых.

Хищничество не увеличивается, но до приезда моего сюда доносимо было только об одних чрезвычайных случаях; при мне – о всех и малейших даже происшествиях, отчего и кажутся набеги и шалости чаще случающимися. С того времени, как часто возобновляющаяся язва между собственными народами, угрожая Кавказской линии, заставила принять строгие меры осторожности и убегать сообщения с ними, войскам, на кордоне стоящим, запрещено переходить за границу, и потому хищники не боятся уже преследования и наказания, которое прежде состояло в разорении жилищ и отогнании табунов и много воздерживало от шалостей. Если же преследовать войсками, то надобно непременно выдерживать их для очищения в карантине и на то время многие места по кордону оставить слабыми, ибо для преследования со многих пунктов войска соединяются вместе. Боязнь подвергнуться чуме, конечно, заставляет нас терпеть некоторые потери, но они ничто в сравнении с теми выгодами, которые та же чума нам доставила. Она сильный, до сего весьма воинственный и опасный народ кабардинский уменьшила, конечно, не менее двух третей, и мы, вместо чувствительной прежде потери войск и не менее жителей, теряем теперь людей сотую долю, а скота, отгоняемого ими, конечно, не более как и прежде.

Кабардинцев, думал я, употребляя способы убеждения и кротости, склонить к жизни спокойнейшей, но, видя, что народ сей, столь гнусный и подлый, как и чеченцы, равно легко возобновляющий и разрушающий клятвы в верности, прибегнул я к мерам строгим. 3-го числа сего месяца одно из селений кабардинских, весьма близко к границам нашим лежащее, гнездо разбойников и вечной почти чумы, приказал я истребить. Отряд войск ночью пришел к оному; на рассвете объявлено жителям, чтобы они с женами и детьми своими, также с драгоценнейшим имуществом, удалились. Селение было сожжено, многочисленные табуны лошадей и скот взят весь на удовлетворение пограбленных жителей разного звания Кавказской линии. С обеих сторон не сделано ни одного ружейного выстрела.

С 1812 г., когда в последний раз были в С.-Петербурге депутаты от кабардинского народа, щедро государем императором облагодетельствованные и награжденные, гнусный и подлый народ сей не уменьшил своих разбоев и хищничеств и претензии на них, жителями Кавказской линии объявленные и в известность приведенные, простираются до ста тысяч рублей. Уверяю ваше сиятельство, что я никаких депутатов от народа столь гнусного не дерзну представить перед лицо моего государя. Теперь я содержу их в страхе жесточайшего наказания (которого употребить средств не имею) и угрожаю отобранием имеющихся у них грамот наших государей и объявлением изменниками и нарушителями клятвы.

С чеченцами, народом сильным, живущим в состоянии совершенного равенства, не признающим никаких между собою властей, а потому и зависимости, употребляю я единственное средство – терпение и решился на оное до 1820 г., зная, что до того времени надобно сносить и досады, и потери, но за все то они заплатят впоследствии и будут принуждены обратиться к жизни спокойнейшей, усмирены будучи недостатком самых первых потребностей. Сего народа, конечно, нет под солнцем ни гнуснее, ни коварнее, ни преступнее. У них и чумы не бывает».

Принимая меры к прочному утверждению своего влияния среди горцев, Ермолов не скрывал трудности в разрешении предстоявшей ему задачи и не торопился ее исполнением. Постепенно и исподволь он принимал ряд мер, клонившихся к стеснению горцев и к прекращению хищничеств.

Это огромная крепость, говорил Алексей Петрович, смотря на громады гор: надобно или штурмовать ее, или овладеть траншеями. Штурм будет стоить дорого, и успех неверен, так обложим же ее.

Решившись на последнее, главнокомандующий приступил к устройству траншей в виде крепостей и укрепленных линий.

«Если в нынешнем 1818 г. чеченцы, – доносил Ермолов[385], – час от часу наглейшие, не воспрепятствуют устроить одно укрепление на Сунже, в месте, самом для нас опаснейшем, или, если возможно будет успеть учредить два укрепления, то в будущем 1819 г., приведя их к окончанию, живущим между Тереком и Сунжею злодеям, мирными именующимися, предложу я правила для жизни и некоторые повинности, кои истолкуют им, что они подданные вашему императорскому величеству, а не союзники, как они до сего времени о том мечтают.

Если по надлежащему будут они повиноваться, то назначу по числу их нужное количество земли, разделив остальную между стесненными казаками и караногайцами; если же нет, то предложу им удалиться и присоединиться к прочим разбойникам, от которых различествуют они одним только именем, и в сем случае все земли останутся в распоряжении нашем. Я в таковых обстоятельствах испрашиваю высочайшее вашего императорского величества соизволение, чтобы из полков Моздокского и Гребенского добровольно желающие могли переселиться вперед за Терек».

Оставив необходимые гарнизоны в укреплениях и на постах, расположенных на Кавказской линии, Ермолов сосредоточил остальные войска, в мае 1818 г., на берегу р. Терека. В состав отряда поступили: два батальона 8-го егерского, два батальона 16-го егерского, батальон Троицкого и батальон Кабардинского пехотных полков, команда пеших линейных казаков и 18 батарейных и легких орудий. Всего в отряде находилось налицо: пехоты: 106 штаб– и обер-офицеров, 434 унтер-офицера, 109 музыкантов, 4933 рядовых и 167 нестроевых; в артиллерии: 10 штаб– и обер-офицеров, 16 фейерверкеров, 3 музыканта, 223 рядовых и 49 нестроевых; в иррегулярных войсках: 13 обер-офицеров, 32 урядника и 440 рядовых. В общем итоге численность отряда простиралась до 5596 человек строевых[386].

25 мая назначена была переправа через р. Терек и движение к р. Сунже. В авангарде шел, под командою майора Швецова, батальон Кабардинского полка с 200 казаками и двумя конными орудиями Волгского казачьего полка; за ним в четырех верстах следовали главные силы и затем обоз[387]. Сильная жара утомляла войска, и потому главнокомандующий разрешил снять галстухи и расстегнуть мундиры; при остановках на биваках и лагерем не выставлять беспрерывной цели вокруг отряда, как бывало прежде, а ограничиться постановкою часовых на важнейших пунктах. Всем вообще нижним чинам запрещено было при встрече с начальниками снимать фуражки и в ночное время, по большей части сырое и холодное, ходить непременно в шинелях[388]. С приходом на место действий Ермолов приказал, для лучшего сбережения здоровья солдат, выдать порционные деньги в каждую роту, с тем непременным условием, чтобы деньги шли на улучшение пищи, с прибавкою 10 копеек на каждого солдата, работавшего при постройке укреплений[389].

Мясная и винная порции значительно поддерживали здоровье солдат, и больных было очень мало.

Дойдя до урочища Хан-Каде, войска остановились в шести верстах от знаменитого Ханкальского ущелья, считавшегося в глазах чеченцев местом неприступным. Чеченцы издали смотрели на движение русского отряда и не сделали ни одного выстрела. Те, которые считали себя более виновными, бежали из селений, по левому берегу р. Сунжи расположенных; остальные оставались в своих домах и даже приходили в лагерь. Ермолов ласкал их, но счел все-таки необходимым взять аманатов. Главнокомандующий пригласил к себе почти всех старшин селений и объяснил им, что прибытие русских войск на Сунжу не должно устрашать их, если они намерены прекратить свои хищничества.

– Я не пришел вас наказывать, – говорил Алексей Петрович, – за злодеяния прошедшего времени, но требую, чтобы оных впредь делаемо не было. В удостоверение этого вы должны возобновить присягу на покорность и возвратить содержащихся у вас пленных. Если же не исполните моих требований, то сами будете виною бедствий, которых не избегнете, как явные неприятели.

Старшины просили дать им время для совещаний и уверяли, что не могут ни к чему приступить без согласия общества. В совещаниях их всегда находились люди нам преданные, и через них Ермолов знал, что хищники, не надеявшиеся на прощение, возмущали прочих, и многие селения, по родству с коноводами, отказались принимать участие в совещаниях. Противники покорности успели уверить большую часть населения, что русские пришли только для наказания хищников и не приступают к этому потому, что опасаются вступать летом в непроходимые леса; что распущенный слух о намерении главнокомандующего построить крепость есть чистый вымысел и что русские войска, пробывши некоторое время на Сунже, непременно возвратятся на линию.

Продолжавшиеся три недели сряду проливные дожди и холодная погода препятствовали нам приступить не только к заложению крепости, но и к заготовке необходимых для того материалов. Такая медленность еще более убеждала чеченцев, что пребывание русских войск на их земле временное, и когда потом приступлено было к заготовлению материалов, то население не переставало думать, что все это делается только для вида и угрозы. При таких условиях, в 8 часов утра 10 июня, был отслужен молебен и заложена крепость Грозная. Понятно впечатление, которое произвели на чеченцев наши работы по возведению вновь строящейся крепости и вслед за тем требование главнокомандующего, чтобы все те селения, от которых были у нас аманаты, доставляли лес на постройку. Ближайшие аулы не смели оказать непослушания, но чеченцы, жившие за Ханкальским ущельем, отказались доставлять лес и объявили, что никаких обязательств на себя не примут и ни в какие сношения с русскими не вступят. Они начали укреплять ущелье и по всем дорогам выставили караулы и пикеты. Редкая ночь проходила без тревоги; подъезжая к противоположному берегу реки, чеченцы стреляли из ружей по лагерю, нападали на наши посты и разъезды в лесу – словом, всеми мерами старались воспрепятствовать нашим работам. Несмотря на то, постройка укрепления подвигалась вперед быстро, и солдаты трудились неутомимо. Малочисленность отряда, в сравнении с обширностью постройки, была причиною того, что почти каждый солдат отправлялся прямо с работы или в конвой, или прикрытие, или в караул[390]. Чтобы сколько-нибудь облегчить столь усиленный труд строевых солдат и имея в виду постройку в будущем еще нескольких крепостей, Ермолов просил прислать в Георгиевск одну пионерную роту. Император Александр повелел находившуюся при грузинском корпусе пионерную роту разделить на две части, сформировать две полные комплектные роты и, составив таким образом полубатальон, наименовать его восьмым пионерным полу батальоном, с тем чтобы одна рота этого полубатальона находилась в Грузии, а другая на Кавказской линии[391]. Полу-батальон был сформирован лишь в конце года и не мог принять участия в возведении крепости Грозной, постройка которой была окончена в половине октября 1818 г. Перенесение линии с Терека на Сунжу отнимало у чеченцев большую часть плодородной земли и стесняло их свободу в хищничестве. Низменное пространство земли и обширные луга, лежавшие между Тереком и Сунжею, с давних пор служили чеченцам местом для посева хлеба и прокормления скота.

Чеченцы, а за ними и все прочие племена Дагестана неприязненно смотрели на построение Грозной и не могли не сознавать, что час их пробил и «что пришло время перестать обманывать российское правительство». Они ясно видели, что теперь русские не намерены более верить их клятвам и обещаниям, что заключение с ними трактатов и мирных условий отложено в сторону, а взамен того приняты систематические меры к упрочению русского владычества между народами Чечни и Дагестана, не признававшими до сих пор ничьей посторонней власти.

Чеченцы видели, что теперь положен предел их набегам и хищничеству, производившему повсюду такой ужас, что по Военно-Грузинской дороге можно было следовать не иначе как с прикрытием, при котором всегда находилось несколько орудий. С занятием Сунжи каждый набег делался для чеченцев более затруднительным и часто кончался совершенным истреблением хищнических партий.

Страшась за свое имущество и семейства, чеченцы ближайших к нам селений скрылись в горы и леса и жили в устроенных наскоро шалашах. Жены и дети их были в постоянной готовности по первой тревоге оставить и эти скромные жилища. Принудительное переселение или, лучше сказать, изгнание в необитаемые горные пространства, недостаток в жизненных потребностях и другие лишения породили между переселенцами болезни, от которых гибли целые селения. Видя безвыходное положение, многие из бежавших явились с покорностью, получили прощение и дозволение селиться на низменных местах, между реками Тереком и Сунжею.

Оставшиеся в горах всеми мерами старались между тем выставить обиду, им нанесенную, как посягательство на свободу всех вольных кавказских народов. Они предсказывали такую же участь и всем остальным обществам Дагестана, если те не соединятся с ними и общими силами не отвратят угрожающей гибели.

Ввиду всеобщей опасности горцы соединились в одно целое и, решившись отстаивать свою независимость, отчаянно нападали на наши лагери и транспорты, старались наносить нам как можно более вреда и препятствовать устройству новой Сунженской линии. В этих нападениях содействовали им, по родству и дружбе, и те чеченцы, которые приняли на себя название мирных и поселились между реками Тереком и Сунжею.

– Мне не нужны мирные мошенники, – говорил Ермолов и требовал выдачи пленных.

«Пленных и беглых солдат, – писал он[392], – немедленно отдать. Дать аманатов из лучших фамилий и поручиться, что, когда придут назад ушедшие в горы, то от них будут русские возвращены. В посредниках мне нет нужды… довольно одному мне знать, что я имею дело с злодеями.

Пленные и беглые – или мщение ужасное.

Всем муллам, старшинам и почетным людям объявлено, что отныне в делах с чеченцами не будет допущено ничье посредничество, ничье ручательство не будет принято, кроме аманатов, отвечающих за все беспорядки и грабежи[393].

– Живите смирно, – говорил Ермолов горцам, – не делайте воровства, грабежей и смертоубийств; занимайтесь хлебопашеством и скотоводством: вы будете покойны, богаты и счастливы; в противном случае за всякое с вашей стороны буйство, за всякое воровство, грабеж и смертоубийство аманаты ваши будут отвечать головою.

Для выдачи и перемены аманатов старшины должны были являться прямо к начальнику кордона; ему же приносить жалобу в случае притеснений, делаемых русскими войсками. Таким образом, деревни избавлялись от дани, которую платили посредникам за бесполезное их ходатайство. Зато посредники, и преимущественно владельцы, лишались выгод, а потому высказывали при каждом случае свое неудовольствие и враждебность к русскому правительству. Они распускали слухи в горах и между мирными чеченцами, что русские уговаривают их оставаться спокойными и заниматься сельским хозяйством для того только, чтобы впоследствии воспользоваться их имуществом, а их самих, разорив, выгнать в горы[394]. Главнокомандующий просил не верить пустым разглашениям неблагонамеренных людей, оставаться покойными и вкушать удовольствие в кругу своих семейств.

– Я вас уверяю, – говорил Ермолов, – что русские не имеют намерения искать вашей погибели или разорения и что собственность ваша, согласно с вашим поведением, останется навсегда неприкосновенною и в целости. Если и впредь дойдут до вас подобные ложные слухи, в таком случае, не теряя времени, должны несколько из известных мне старшин немедленно явиться ко мне с объяснением, и тогда я буду иметь способ вселить в них полную ко мне доверенность, успокоить и научить их мирно жить в домах своих.

Слова эти не внушили чеченцам доверия к главнокомандующему, и, видя, что на земле их строится укрепление, они волновались, хищничали, разбойничали и бежали в горы. Зная, что горцы вообще готовы все обещать и потом не исполнить данного слова, Ермолов начал с того, что приказал живших на андреевских землях чеченцев выгнать из владений, как единственное средство достигнуть покоя. Разрешено оставить только тех из них, за которых поручатся все князья андреевские, аксаевские и костюковские, и затем за каждое воровство или разбой должны отвечать сами князья и уздени, которых Алексей Петрович грозил лишить достоинства, отнять имение и выгнать в Чечню. Лучше от Терека до Сунжи, говорил он, оставить степи, нежели в тылу укреплений наших, учреждающихся по Сунже, терпеть разбойников.

С этою целью, целые деревни: Осман-Юрт, Кара-Агач, Байрам-Аул, Хасав-Аул, Генже-Аул, Бамат-Бек-Юрт и Казах-Мурза-Юрт были сняты и под конвоем препровождены до границ чеченских.

«Сих приказываю выгнать тотчас, – писал Ермолов[395], – и Боже избави того, кто посмеет ослушаться. Советую исполнить без потери времени, ибо когда придут войска в андреевские владения, тогда уже поздно будет помышлять о том. Я не люблю слышать о беспорядках и не советую допустить меня видеть их собственными глазами».

Чеченцы, жившие в Костюковской и Аксаевской деревнях, также отправлены в горы; русские войска при вступлении в андреевские владения приказано встречать всем князьям и узденям вместе; если же кто ослушается, писал главнокомандующий, «то представьте мне неповинующегося князя или узденя, и это будет последнее в жизни такового неповиновение»[396].

Владельцам селений, лежавших на берегу р. Терека, приказано выгнать также в Чечню всех тех, которых целое селение признает неблагонадежными; оставить тех, которые замечены спокойными. В случае воровства каждое селение обязано выдать вора, а если он скроется, то его семейство. Но если жители дадут средство к побегу всему семейству вора, то целое селение предается огню. Точно так же обещано поступить с селением и в том случае, если жители, видя, что хищники увлекают в плен русского, не отобьют его или не отыщут; из такой деревни за каждого русского, взятого в плен, приказано брать в солдаты по два человека туземцев.

Известно было, что без пособия и укрывательства самих владельцев горцы не могли проезжать от реки Сунжи, и потому по всему пространству своих земель владельцы должны были иметь постоянные караулы. Если же затем, по исследованию, окажется, что жители беспрепятственно пропустили хищников и не защищались, «то деревня истребляется, жен и детей вырезывают».

«Таким образом, – писал Ермолов[397], – жители, по-прежнему продолжая воровство и разбои, непременно истреблены будут, или от них зависит, занимаясь спокойно хозяйством и проводя жизнь в тишине, пользоваться богатою землею и всеми выгодами, и русские не только не сделают ни малейшей им обиды, но готовы оказать пособие, обогащая их торговлею и свободным сообщением. Предупреждаются владельцы, что через десять дней караулы должны быть на своих местах и строго осмотрены будут».

Крутые меры главнокомандующего не нравились горцам. Русский топор, расчищавший на пушечный выстрел пространство вокруг крепости Грозной, произвел значительное волнение в Чечне и даже в Дагестане. Горцы сознали, что не ружье и пушка, а топор покорит их. Чеченцы не опасались разорения своих скромных хижин, постройка которых им почти ничего не стоила, но они страшились за свои поля, луга и скот. Захват скота и уничтожение полей с проведением просек становились более легкими для русских войск. Чеченские депутаты просили помощи, и горцы собрались на совет, приглашая присутствовать в нем шамхала Тарковского и уцмия Каракайтагского, как ближайших своих соседей. О первом они знали как о лице, преданном России, но слабом и не имеющем власти над подданными, а второго надеялись склонить на свою сторону. Ни тот ни другой не воспользовались приглашением и отклонились от участия в собрании: шамхал – как человек, действительно расположенный к России, а уцмий – как человек, находивший временно выгодным показать себя нашим сторонником. Владения, подвластные уцмию, состояли из двух частей: верхнего и нижнего (терекеме) Кайтага, и граничили на севере с шамхальством, на востоке прилегали к Каспийскому морю, на юге соприкасались с Табасаранью и на западе с Казикумухским ханством. Число жителей, подвластных уцмию, достигало до 20 000 дворов.

Адиль-хан, уцмий Каракайтагский, был человек крайне беспокойный, желавший самовластия, независимости, не признававший над собою никакого контроля, не любивший надзора и недоброжелательный России. Он содержал на жалованье хищников, вторгавшихся в наши границы, и снабжал всем необходимым бывшего владетеля Кубинского Ших-Али-хана, за измену выгнанного из ханства.

Узнав, что Ермолов в самом непродолжительном времени думает объехать Дагестан и что при нем будет значительный отряд войск, уцмий боялся, что его потребуют к расчету за все изменнические поступки. Мало того, он знал, что главнокомандующий поручил генералу Пестелю, бывшему окружным начальником в Кубинской провинции, зорко следить за поведением Адиль-хана и разузнать, как принято будет народом, если бы русское правительство заменило уцмия другим лицом. Для этого достаточно было знать только мнение жителей города Башлы, «которого поступки служат земле примером».

Народ, подвластный уцмию и известный под именем терекеме, живший поблизости Дербента в одиннадцати деревнях, раскинутых на плоскости, перенося жестокости и притеснения Адиль-хана, открыто заявлял, что, с прибытием Алексея Петровича в Дагестан, будет просить о принятии его во всегдашнее управление России и об избавлении от власти уцмия. Следуя примеру жителей этих деревень, и самый город Башлы думал сделать то же.

Башлинцы были недовольны Адиль-ханом за то, что, после смерти своего брата Али-хана, он истребил всех его родственников и приверженцев, с единственною корыстною целью присвоить себе их имения.

Гонение родственников покойного брата и жестокое обращение уцмия с своими подвластными заставили племянников его, Эмира-Гамзу (17 лет) и Исей-Бобу (14 лет), бежать к аварскому султану. Зная, что достоинство уцмия, по закону страны, должно перейти к старшему в роде, т. е. Эмиру-Гамзе, и уверенный, что после смерти его народ ни в каком случае не захочет признать сына его уцмием, Адиль-хан решился устроить это при жизни.

Сговорившись с шамхалом Тарковским, уцмий женил своего сына Хан-Мемед-бека на дочери шамхала, а вслед за тем объявил, что сам отказывается от носимого им звания в пользу своего сына, которого отдает в опеку шамхала.

Ловко задуманный план первое время ставил в недоумение многих: никто не мог объяснить причины, служившей побуждением к столь крутому повороту в поведении Адиль-хана. Из явных врагов России он сделался вдруг ее сторонником. Не останавливаясь на этом и пойдя далее, уцмий дал ключ к разгадке.

Не скрывая своего прежнего нерасположения к России, Адиль-хан, чтобы вкрасться в большую доверенность, писал Ермолову о своем сожалении, что до сих пор не видал будто бы всей благости русского правления. Теперь же, видя это и желая оставаться верным России, передает управление народом сыну своему, под надзором тестя его, шамхала, в искреннем расположении которого русское правительство не может иметь причины сомневаться. Самому же оставаться правителем он считал бесполезным и даже вредным, на том будто бы основании, что дал покойному брату страшную клятву: «Чтобы не въезжать в заведываемые Россиею города, не только Кизляр и Тифлис, но даже и в Дербент; а если хотя в один какой-либо город въедет, против заклятия, им сделанного, то должен лишиться даже жен своих»[398].

«Согласно с этою строгою клятвою и обетом, – писал Адиль-хан Ермолову[399], – я до сих пор не являлся к русскому начальству и не явлюсь в подвластные России владения. Между тем я имею и то в виду, что подобный образ поведения не может послужить никому в пользу, а, напротив, бросит на меня тень измены, вражды и послужит, наконец, к моему уничижению».

Хотя клятва Адиль-хана и не была простою выдумкою, но азиятцы вообще не придают никакого значения нарушению ее. И Адиль-хан ссылался на клятву только тогда, когда его требовали в Дербент для объяснений, из боязни быть там задержанным, но готов был видеться с русскими в чистом поле, где он мог вести переговоры, окруженный многочисленною свитою. Так, он имел, в разное время, свидания с генералами князем Орбелиани, Тихоновским и Пестелем, но не ближе, как за три версты от Дербента. Вооруженный с ног до головы и в панцире, Адиль-хан выезжал на свидание, имея каждый раз при себе не менее 500 человек вооруженной свиты.

Как уцмий, так и шамхал Тарковский посылали письмо за письмом Ермолову, прося его признать замену и утвердить уцмием Хан-Мамед-бека, а его, Адиль-хана, уволить в Мекку на богомолье. Сообщая главнокомандующему, что Адиль-хан решается сложить с себя звание уцмия, обратиться к уединению и посвятить жизнь молитве, шамхал Тарковский прибавлял: «Ныне поручает он своего сына милости Бога, а затем покровительству России и моему попечению, как моего зятя, дабы я направил его на путь той же преданности, с какою служу сам России, и дабы всякий раз, когда я отправлюсь в Дербент, или Кубу, или в другое какое место, его сын сопутствовал мне и во всем держал себя согласно моим советам и указанию, не отступая от них ни на волос».

Со своей стороны Адиль-хан выражал уверенность, что главнокомандующий не ударит рукою отказа о его грудь, примет сына его в службу падишаха и, утвердив в звании уцмия, удостоит его наследственных прав в Кайтаге. Ермолов отвечал, что без воли императора он не может решиться на такое признание, обещал ходатайствовать и просил Адиль-хана не ехать в Мекку и не покидать своих владений. «Удивляюсь я, – прибавлял Ермолов[400], – что предместники мои не имели сведения о клятве, данной вами, и не искали средства облегчить вас от оной, или по крайней мере удостовериться, что оная не простирается на все ваше семейство, – каковое сведение необходимо было для службы великого нашего государя. Я, как от приятеля, не хочу от вас скрыть, что я весьма доволен, что сын ваш сей клятве не подвержен.

Сознавая, что уцмий требует с нашей стороны действий беззаконных, что на основании обычаев, сохраняемых свято в Дагестане, кайтагское владение должно перейти другому, Ермолов не торопился ходатайствовать об утверждении Хан-Мамед-бека уцмием. Главнокомандующий требовал, чтобы Адиль-хан не покидал своих владений, и если бы он самовольно отправился в Мекку, то приказал задержать его и содержать в крепости Бакинской под присмотром. Мегди-шамхалу Тарковскому главнокомандующий сообщил, что, за отсутствием государя из Петербурга, ответ на представление его не может последовать скоро, и потому, писал Алексей Петрович, «предуведомляю вас, чтобы вы медленность не отнесли к тому, что я удержал представление». Такое сообщение не согласовалось с видами шамхала, принимавшего в этом деле деятельное участие по двум причинам: во-первых, взяв под свою опеку Хан-Мамед-бека, шамхал надеялся таким поступком угодить русскому правительству, а во-вторых, имея влияние на дела в Кайтаге, он думал приобрести большое значение в Дагестане. «Вашему высокопревосходительству небезызвестно, – писал шамхал Ермолову, – что Кайтаг есть общее название нескольких владений. Подобно тому, как я сопровождаю русский отряд через мои владения, то же самое обещает сделать и уцмий. Он находится в настоящее время со мною в тесной дружбе; службу же российскому правительству предоставляет сыну. Отныне дела примут благоприятный оборот, благодаря взаимным содействиям».

Выдавая дочь свою в замужество за Хан-Мамед-бека и приобретая влияние на дела Кайтага, шамхал Тарковский усиливал свое значение в Дагестане еще и тем, что вступал в свойство с Аслан-ханом Кюринским, родственником кайтагских владельцев. Предаваясь беспрерывно пьянству, Аслан-хан Кюринский потерял через то всякую способность управлять народом, а еще меньше мог внушить к себе уважение. Распутного Аслан-хана легко было склонить на что угодно, в особенности под пьяную руку. Адиль-хан уцмий, как родственник, советовал Аслан-хану избегать свидания с русскими, что тот и делал. Подданные его производили грабежи и хищничества в наших пределах, и Аслан-хан, не будучи в силах удержать их, намерен был бежать из своего владения. Отправив все свое лучшее имущество и собираемые с ханства доходы в Кубани под охрану уцмия Каракайтагского, Аслан-хан удалился из Кюрага, где находился воинский начальник и были расположены две роты Троицкого полка. Поселившись в селении Касим-Кенде, он, среди шумных оргий и попоек, выслушивал советы и наущения от посланных уцмия и аварского султана.

Ахмет-хан Аварский, генерал-майор нашей службы, получавший 500 рублей жалованья, принимал к себе разных преступников, бродяг, беглых и хищников, занимавшихся кражею скота у кубинских жителей. Когда чеченцы явились в Дагестан с просьбою о помощи, то Ахмет-хан первый отправил к ним известного провожатого воровских партий, унцукульского жителя Нур-Магомета, по выражению Ермолова, «товарища в славных делах беглого царевича Александра». Прибыв с толпою лезгин, Нур-Магомет, подкрепленный чеченцами, подошел к лагерю у Грозной, но был прогнан 150 казаками, высланными Ермоловым.

В другой раз Нур-Магомет пытался напасть на транспорт с провиантом, но и тут потерпел неудачу, будучи прогнан высланными против него шестью ротами с пятью орудиями. После этой неудачи лезгины разошлись по домам, отговариваясь тем, что не могут переносить жаркого климата. Чеченцы снова просили помощи у аварского хана, и он стал тайно готовиться к военным действиям. Главнейшим советником Ахмет-хана и двигателем народов Дагестана на неприязненные действия против России был брат его Хасан-хан Дженгутайский, человек, пользовавшийся большим уважением среди туземного населения. Хасан-хан был личный и непримиримый враг шамхала Тарковского, а брат его, Ахмет-хан Аварский, враждовал с уцмием Каракайтагским. Воспользовавшись тем, что шамхал и уцмий отказались участвовать в общем собрании и совете горцев, Хасан составил против них оппозицию, пригласив к тому своего брата, аварского хана, и Сурхай-хана Казикумухского, знаменитого изменника, имевшего большое влияние на своего зятя, Мустафа-хана Ширванского. Рассчитывая на содействие ширванцев, среди которых уже происходили волнения и беспорядки, союзники возлагали большую надежду на помощь акушинцев и аксаевцев, получивших приглашение принять участие в общем восстании. Ермолов советовал аксаевцам оставаться спокойными и предупреждал, что за всякое беспокойство, произведенное ими, они ответят своими головами. «Для сего довольно вам знать, – писал главнокомандующий, – что я у вас буду»[401].

Возмутители не столько рассчитывали на аксаевцев, сколько на акушинцев – народ сильный, склонный ко всякого рода беспорядкам, гордившийся своею воинственностью и независимостью. Среди акушинцев жил и беглый Ших-Али, бывший хан Дербентский и Кубинский, возмущавший табасаранцев и склонявший акушинцев к действию против русских. Горцы собрались на совет, говорили об обиде, нанесенной русскими чеченцам, и по совету Хасан-хана Дженгутайского, для отвлечения наших сил, решили напасть на шамхала Тарковского и уцмия Каракайтагского, как сторонников России, отказавшихся защищать общее дело дагестанских обществ.

«Вскоре должен быть съезд, – писал Ермолов аварскому хану[402], – на котором рассуждаемо будет о предприятиях, противных намерениям великого нашего государя, дабы народы Дагестана жили в тишине и спокойствии. Есть злонамеренный замысел акушинского народа и прочих обществ сделать нападение на владения уцмия и шамхала.

Не хотел бы я верить, что брат ваш возмущает сии народы, но прежнее его, известное мне, поведение в прошлом году, явная вражда с шамхалом, о которой писал я к вам и просил посредства вашего для прекращения оной, заставляют меня нимало в том не сомневаться. Я, тверд будучи в исполнении воли великого императора, не прибегая ни к каким средствам неприятным, обращаюсь к вам, как к российскому знатному чиновнику, дабы вы, по долгу звания вашего, воздержали брата вашего, который поступками своими ни вам не делает честь, ни себе не приносит пользы, и, возмущая народ акушинский, обязавшийся не предпринимать ничего вредного, призовет на него справедливое наказание, которого, конечно, он первый не захочет разделить с ними тягость.

Не приличествует мне делать угрозы, и я в том нужды не имею, также ни хвастать средствами моими, но я отдаю на собственное рассуждение вашего превосходительства, могу ли я, имея по воле великого моего государя и власть, и силу, допустить, чтобы нанесли оскорбление верноподданным его и чтобы я оставил то без примерного наказания? Могу ли я потерпеть своевольства такого человека, которого я потому только знаю, что он имеет честь быть братом вашим, и который разве бы низкими и подлыми сплетнями и происками мог сделаться известным?

Простите откровенности моей, но так всегда говорю я с моими приятелями и против них не умею быть не только слаб, ниже излишне снисходителен».

Аварский хан старался уверить Ермолова, что он предан России, и, желая отвлечь всякое подозрение в соучастии со злоумышленниками, сообщал как новость, что Нур-Магомет собирается с лезгинами на помощь чеченцам. Главнокомандующий отвечал, что не только знает о намерениях Нур-Магомета, но давно прогнал уже его в горы.

«Как новый в здешнем крае начальник, – писал Ермолов аварскому хану[403], – не зная хорошо лезгин, имел я к ним несколько еще уважения, но теперь достойный Нур-Магомет меня с ними несколько познакомил, и я вижу, что более подлейших трусов нет на свете. Подданные вашего превосходительства были также с Нур-Магометом; хочу верить, что о том вы не знали или не имели власти, чтобы удержать их, но уверяю вас, что за то нимало не сержусь».

Убеждая аварского хана не принимать участия в совещаниях горцев и уговорить своего брата Хасан-хана не возмущать акушинцев, Ермолов в то же время предупреждал и союзника их Аслан-хана Кюринского, что поступки его известны; что при нем находится множество беглых из разных владений и что он мало заботится об удержании жителей своего ханства от грабежа и воровства в кубинских и дербентских границах[404]. Алексей Петрович советовал Аслан-хану рассудить, не приличнее ли ему будет окружить себя людьми верными, а не хищниками.

«Знаете, ваше высокостепенство, – говорил ему главнокомандующий, – что если я возьмусь по своим правилам вас воздерживать, то вам будет очень неприятно, а подвластные ваши, увидя, что вы их защитить не в силах, потеряют к вам уважение».

Дагестанцы не оставляли, однако, своих намерений и приготовлялись, вместе с чеченцами, отстаивать свою стесненную независимость. Ших-Али-хан из Акуши отправил своих посланных к Абдул-беку Эрсинскому, приглашая его в собрание и предлагая принять на себя возбуждение табасаранского народа к восстанию. Аварский Ахмет-хан отправил большую партию лезгинов в помощь чеченцам и заготовлял на долгое время запасы соли из тарковских озер, не встречая в том препятствия со стороны шамхала. Желая иметь первенство в Дагестане, шамхал, видя свою слабость над подданными, думал подобными средствами задобрить народы Дагестана[405].

Пользуясь такою неопределенностью поведения шамхала, дагестанцы принуждали его прервать сообщение между Дербентом и линиею, а когда тот отказался, то склоняли на свою сторону его зятя, обещая возвести в звание шамхала и предоставить ему все владения, кроме города Тарки. Склоняли на свою сторону и уцмия, грозя ему, в случае упорства, избрать на это достоинство одного из беглых его родственников, живших у аварского султана[406].

Этой угрозы было совершенно достаточно, чтобы шамхал Тарковский и уцмий Каракайтагский оба просили нашей защиты. Ермолов обещал оградить их от всяких покушений неприятеля и просил не ездить в собрание горских народов. Адиль-хану, уцмию Каракайтагскому, прощено все прошедшее, если он останется верным России и единодушным в своих действиях с шамхалом.

Вместе с тем для удержания в страхе дагестанцев Ермолов приказал остановить выдачу жалованья аварскому хану и произвести диверсию против акушинцев, как народа, наиболее сильного в Дагестане. С этою целью генерал-майор Пестель получил предписание взять два батальона, шесть орудий и выступить из г. Кубы к урочищу Дарбах (Дарвах), а если найдет место более удобное для лагеря, то и ближе к селению Байты.

«В сем положении, – писал Ермолов генералу Пестелю[407], – заставьте акушинский народ помышлять о собственной защите, и они оставят мысль нападения на уцмия или шамхала. Аслан-хану Кюринскому объявите приказание мое, чтобы он находился в лагере, с своею конницею. Возьмите также часть оной из г. Кубы и даже из Дербента и к сей последней не имейте ни малейшего доверия. Скройте в непроницаемой тайне точное назначение войск, и чтобы из самого лагеря, в котором остановитесь, всегда ожидали выступления вашего далее. Возьмите к себе беков, которых аварский хан возвратил в Каракайтаг, и удержите их в Дербенте под присмотром, под предлогом, чтобы уцмий чего-нибудь против них не предпринял. Возьмите под покровительство свое Султан-Ахмеда, племянника уцмия, жившего в прошлом году в Дербенте, и объявите ему тайно, что он на содержание будет получать от меня пенсию. Уцмий получит от того большую в народе власть, который, видя наше ему покровительство, будет опасаться вдаться в согласные с акушинцами против него замыслы, и сия его в народе власть на сей раз нам весьма полезна. По прибытии в лагерь, чрез некоторое время потребуйте от шамхала (так, чтобы известно было в горах), чтобы он старался приготовить провианта на 3000 человек идущих в Дагестан войск. Ему известно будет, что он должен отозваться невозможностью».

Требуя от акушинцев, даргинцев и цудахаринского общества аманатов, Ермолов писал им[408]:

«Дошло до сведения моего через верных чиновников моих, что вы, в несправедливой злобе вашей, намереваетесь сделать нападение на землю верноподданных моего государя и грозите уцмию и шамхалу.

Вас обманывают обещанием добычи и выгод, но вы ничего иметь не будете. Вас обманывают хитрые и коварные люди и за собственную вражду свою хотят употребить вас для наказания своих неприятелей. Два года, как по воле великого моего государя начальствую я в обширных странах сих, и столько же времени не испытали вы ни малейшего неудовольствия, и теперь еще хочу я дать вам приязненный совет мой, которому последуйте для пользы вашей.

Довольствуйтесь великодушным российского правительства к вам расположением, которое уважает веру вашу, не нарушает ваши обычаи, не касается вашей собственности и ничего от вас не требует. Но знайте, что оскорбление и вред, нанесенные верноподданным великого государя, наказываются строго и отмщеваются до конца! Если что-нибудь дерзнете вы предпринять против уцмия и шамхала, я предупреждаю, что победоносные войска государя императора явятся среди жилищ, а вам останется одно бесчестное средство – бегство в горы, или за наглый поступок ваш заплатите всем вашим имуществом. Коварные люди, подающие вам пагубные советы, первые оставят вас и даже гибели вашей с вами не разделят.

Не забывайте, народы, что в руках моих есть обещание ваше, что вы ничего не предпримете противного пользам России. Может быть, не воздержу я вас моим советом, но я исполнил долг мой, вас предупредив, и сколько бы уважал вас спокойными и кроткими, столько страшно буду наказывать дерзких и своевольных. Остерегитесь,!»

Сурхай-хана Казикумухского главнокомандующий также предупреждал, что участие его в советах с горцами известно, и советовал ему остерегаться от поступков, которые могут привести на память прежнее его поведение. «Вспомните лета ваши и достоинство, – писал ему Алексей Петрович[409], – и вы согласитесь со мною, что, конечно, приличествует честь известного человека окончить дни свои в почтении и уважении. Сих чувств достигают одними добрыми делами. Не пренебрегайте дружеского моего совета и не заставьте меня принять на себя труд дать вам лично о том наставление».

Ермолов просил Сурхая употребить все меры, чтобы следующие его советам народы не дерзали наносить вреда верноподданным русского императора, и сообщил, что скоро надеется сам быть в Дагестане и имеет нужду лично видеться с ним.

Сурхай-хан, а с ним вместе и прочие коноводы не оставляли своих намерений. Акушинцы и даргинцы отказались выдать аманатов, и на просьбу генерал-майора Пестеля, чтобы аварский хан уговорил их исполнить наше требование, Ахмед отвечал, что они на то не соглашаются, но дают присягу, что никакого вреда делать не будут. С этим известием хан отправил своего посланного в Тифлис и при этом писал главнокомандующему, что брат его, Хасан-хан Дженгу-тайский, готов вступить в подданство России, но желает знать, какие будут ему за то милости от императора.

– Великий государь мой, – отвечал Ермолов, – не покупает подданных милостями и наградами, а щедро дает им тогда, когда видит усердие и верность ему служащих, а потому должно те милости прежде заслужить, а потом уже просить их.

«Я брата вашего, – писал Ермолов аварскому хану[410], – и других подобных ему беков не разумею иначе, как или подданных моего великого государя, или как неприятелей русских. Я и в том, и другом случае знаю, как мне поступать надлежит. Прошу ваше превосходительство сказать мне: тем или другим он быть избирает?»

Что касается до того, что акушинцы и драгинцы обещали не делать вреда, то Ермолов одобрил их намерение и благодарил аварского хана за посредничество, «но как вы, – прибавлял главнокомандующий[411], – упоминаете о существующих в Дагестане обыкновениях, то и я должен вам сказать о моем обыкновении.

Я когда что требую, то никогда уже того не переменяю. Аманаты от даргинского народа мне надобны, и я их иметь буду, и присягу они дать должны. Может быть, хотят они иметь войска великого государя моего свидетелями оной, то и в сей чести я им не откажу.

Не уверяйте меня, что подданные ваши не приходили на помощь чеченцам: они были; но я верю, что вы, как верноподданный государю императору, о том, конечно, не знали или удержать их не имели власти».

Наступившая осень не дозволяла Ермолову двинуться в Дагестан, и потому он ограничился одною угрозою аварскому хану, но поручил Пестелю настаивать на выдаче аманатов от акушинцев и даргинцев и без получения их не делать ни одного шага назад. «Prenez garde, – писал ему Ермолов[412], – de partir sans avoir pris des otages; les peuples ignorants et gâtés par notre faiblesse croiront pouvoir toujours se soustraire à ce que nous exigeons d’eux»[413]. Для лучшего успеха в своих требованиях Пестель должен был распустить слух, что он идет навстречу отряду, который скоро прибудет с Кавказской линии для того, чтобы зимовать в Дагестане. Сам Ермолов намерен был, по окончании главнейших построек в крепости Грозной, около 12—15-го чисел октября отправить отряд в Аксай с тою целью, чтобы акушинцы приняли это за движение в Дагестан.

Пестель повторил требование о выдаче аманатов и грозил в случае отказа взять их силою. Распространившиеся слухи о скором прибытии значительного русского отряда заставили горцев, для отвращения грозившей им опасности, затянуть время в переговорах до наступления зимы, когда горы, покрытые снегом, были трудно проходимы. Аварский хан вторично отправил посланного с письмом к главнокомандующему, в котором писал, что брат его Хасан-хан всегда был и желает быть подданным русского императора и, чтобы рельефнее выставить свою верность, сообщал, будто бы акушинцы и даргинцы пошли на помощь кайтагцам.

«Против кого? – спрашивал Ермолов[414]. – Российские войска не нападают на кайтагцев, ибо они подданные императора. Если против русских, то я приказал уже прогнать сих взбунтовавшихся мошенников, изменяющих данной ими присяге. Они, как вы говорите, просят вас сделать согласие между ними и генералом Пестелем. Это весьма легко: надобно дать ему аманатов, которых не он требует, а я. Надобно их дать теперь, или после будет уже поздно. Если нет – постигнет мошенников наказание, а вашему превосходительству, как другу их, доставлю я удовольствие дать им у себя в горах убежище. Земли их займу храбрыми государя моего войсками. Аманатов – или разорение/»

Названный другом мошенников, аварский хан должен был понять, что ему не удалось обмануть главнокомандующего, видевшего его двуличное поведение, и Ахмед-хан принужден был разочароваться в том, что русское правительство смотрит на него, как на человека необходимого, без посредства которого невозможно склонить горцев ни к выдаче аманатов, ни к прекращению неприязненных действий. Опасаясь наказания и веря безусловно в распространившиеся слухи о движении значительного отряда русских войск в Дагестан, аварский хан собирал под свои знамена дагестанцев, обещая им истребить наши войска, дать горцам полную свободу и изгнать русских. Ших-Али-хан составил себе отряд из акушинцев. Абдула-бек Эрсинский формировал свою толпу из Табасарани. Уцмий Каракайтагский колебался, но считал на этот раз более для себя выгодным держать сторону шамхала, который один оставался верным России. В Дагестане образовались, таким образом, две партии: с одной стороны шамхал и уцмий, с другой – все остальные владельцы и народы Дагестана. Уцмий хотя и искал поддержки в русском правительстве, но не потому, что был предан ему, а потому, что опасался своих противников[415].

Для содержания Дагестана в спокойном состоянии необходимо было держать одну партию в страхе, другой внушить осторожность. Достигнуть этого можно было только усилением незначительного отряда, там бывшего. Но как сделать это, не ослабляя обороны в других пунктах? Ермолов находился точно в таком же положении, как и все его предшественники. Пространство охраняемой земли было несоразмерно велико с числом разбросанных на ней войск, действия которых не всегда могли ответствовать «достоинству оружия». Конечно, сосредоточив все войска, расположенные на линии, в одном пункте, мы имели бы такую массу, которая легко могла противиться совокупному нападению горских народов, вместе с их соседями. Но те же войска, растянутые в нитку, не могли внушить такого опасения для горцев.

В отдельном грузинском корпусе был значительный недостаток в людях. К 10-му числу октября 1818 г. в одних только регулярных войсках недоставало 8408 человек, а на пополнение этого недостатка назначено было лишь 800 рекрут, которые ранее апреля следующего года прибыть не могли. Убыль в корпусе простиралась средним числом до 500 человек в месяц; следовательно, к апрелю некомплект в людях должен был дойти до значительной цифры – 11 408 человек. Наконец, в самых рекрутских партиях также можно было ожидать убыли, и потому для укомплектования войск необходимо было назначить по крайней мере 12 000 рекрут, о присылке которых и просил главнокомандующий[416].

Пока армия была не укомплектована, главнокомандующему по необходимости приходилось отказываться от наступательных действий и заботиться единственно об обороне собственных границ, часто весьма слабо защищаемых от нападения.

Идея о том, что дикие горские народы следует смирять кротостью и снисхождением, оказывалась несостоятельною; кротость принималась за слабость, снисхождение – за недостаток военных способов. Точно так же несостоятельно было и то мнение, что ослаблять воинственность и хищничество горцев лучше всего размножением роскоши, прихотей, нужд и потребностей, стараясь облегчать только с нашей стороны средства к удовлетворению ими.

«Я хорошо знаю это правило, – писал Ермолов[417], – но со тщанием различаю, кому из народов оно приличествовать может и другого употреблять не должно, а кому надобно прежде дать чувствовать могущество наше и потом дозволить воспользоваться великодушием правительства. Здесь равно вредны как сила, неуместно употребленная, так и кротость, без приличия оказанная, ибо первая уничтожает доверенность, последняя приемлется в виде недостатка сил и, поощряя к дерзости, заставляет впоследствии прибегать к напряжению средств в большей степени, нежели каковые вначале потребны были».

Одобряя в главных основаниях мысль Ермолова, император Александр просил, однако, приложить все старание к сохранению мира, «ибо войны государю императору ни под каким предлогом неугодно»[418].

Несмотря на то что в Петербурге смотрели, например, на чеченцев как на отдельное, самостоятельное государство, с которым можно заключать мирные трактаты и условия, свято исполняемые с обеих сторон, Ермолов вынужден был обстоятельствами уклониться от исполнения миролюбивых желаний императора.

Коварство и обман жителей, собрание горцев в разных пунктах с целью открыть неприязненные действия заставили генерала Пестеля занять город Башлы, принадлежавший уцмию, но жители которого мало ему повиновались. Занятие этого пункта было огромною ошибкою с нашей стороны. Слабый отряд очутился среди многолюдного города, среди неблагонамеренных жителей и в местоположении самом невыгодном. Русские войска расположились в тесных улицах города, окруженного лесами и господствующими крутыми возвышениями. Горцы, не осмеливавшиеся встретиться с нами в поле, решились теперь воспользоваться невыгодами нашего расположения. Акушинцы и прочие народы Дагестана быстро шли на помощь каракайтагцам. Старшины по всем деревням проповедовали восстание и набирали конно-вооруженных жителей.

Вступив в Башлы и как бы не сознавая опасности, генерал Пестель, имея уже аманатов от башлинцев, потребовал их от акушинцев и даргинцев. Вместо ответа, народы эти, собравшись в числе 20 000 человек, появились в виду города, в котором находилось не более 2000 человек русского гарнизона[419]. Толпами горцев предводительствовали: аварский хан, брат его Хасан-хан и Ших-Али-хан. Здесь были акушинцы, даргинцы, каракайтагцы, табасаранцы и зять шамхала Тарковского с своею толпою, которого горцы обещали возвести в достоинство шамхала. В короткое время восстал весь Дагестан. Один только Мегди-шамхал и город Тарки, где он жил, остались верными России.

В два часа пополудни, 23 октября, неприятель появился на высотах и в ущельях, а вслед за тем атаковал некоторые укрепления. Пестель не принял никаких мер против нечаянного нападения. Находясь с самого раннего утра в веселом расположении духа и проводя день в самом оскорбительном для населения распутстве, генерал Пестель не видел, что совершалось вокруг него, не замечал, что жители вывозят свои семейства, имущество и имеют открытое сношение с неприятелем. Войска наши не ожидали нападения и были застигнуты врасплох. Пестель заперся в замке и, оказавшись «робким», не делал никаких распоряжений. Одна распорядительность артиллерии подполковника Мищенко и Севастопольского полка майора Износкова, успевших собрать возле себя часть отряда, спасли его от конечной гибели.

Большая часть солдат, разбросанных по всему городу, не успели соединиться с товарищами, были окружены в домах многочисленным неприятелем и дрались в одиночку, без всякой связи и порядка. Сгруппировавшиеся около подполковника Мищенко и майора Износкова солдаты заняли дом уцмия и замок и отбивали отчаянные атаки горцев[420].

Следующие числа, 24 и 25 октября, днем и ночью, продолжалось беспрерывное нападение горцев. Солдаты двое суток не готовили пищи и защищались от натиска постепенно усилившегося неприятеля. Дом уцмия и замок, препятствовавший приближению неприятеля к городу и имевший высокие стены, были надежнейшими пунктами обороны. Горцы отрядили 3000 человек, которые начали стеснять со всех сторон замок окопами и отняли всякую возможность к вылазкам. Отчаянный фанатизм неприятеля делал оборону весьма трудною. Горцы стремительно бросались на наши батареи, достигали до самых орудий и падали под их картечью. Некоторые, надеясь на свои панцири и под защитою их, врывались в ряды солдат и умирали под ударами штыков. Храбрый майор Севастопольского полка Износков, при каждой атаке на батарею, выдвигал своих стрелков «и закрывал их валом из неприятельских тел»[421].

Видя, что открытого нападения недостаточно для того, чтобы принудить русских очистить Башлы, что нельзя даже заставить орудия переменить место, горцы окружили со всех сторон город и стали окапываться. Башлинцы оставались спокойными только до тех пор, пока в виду их не появились толпы неприятеля. Обязавшись клятвою быть верными, выдав аманатов, помогая нам строить укрепления, они сначала даже взяли на себя защиту части этих укреплений. С появлением же неприятеля жители города Башлы снабжали горцев порохом, свинцом и продовольствием, а впоследствии также открыли огонь по нашему отряду.

Дома изменников, прилегавшие к тылу батареи, были заняты неприятелем. Генерал Пестель вынужден был переменить позицию; он прикрылся канавою, прорезывавшей город по всей ширине его. Горцы продолжали наступать, но были опрокидываемы, а дома, в которых они засели, зажигаемы. Около замка лезгины были выгнаны из окопов посланными туда двумя ротами Троицкого полка.

Временно устроенные нами укрепления были сплошь обложены телами убитых, но горцы не прекращали своих действий. Приступив к устройству апрошей и закрываясь фашинами, неприятель подошел, вечером 26 октября, не более как на 15 сажен от наших войск.

Трое суток отряд оставался без пищи, крова и сна. Опасаясь остаться без продовольствия, быть отрезанным от сообщения, не ожидая ниоткуда помощи и получив сведение, что Ших-Али-хан со своею толпою отделился и двинулся к Кубе, генерал Пестель, по требованию подполковника Мищенко и майора Износкова, оставил Башлы, тем более что большая часть зарядов и патронов была израсходована. Покидая город, солдаты сожгли многие дома и вышли в открытое поле. В руках отряда было двадцать девять аманатов от различных дагестанских обществ.

Горцы, в течение четырех с половиною часов, отчаянно наседали на отступавших, но, встречаемые каждый раз картечью, должны были отказаться от своего намерения уничтожить отряд, отступивший сначала к р. Бугами (Уллу-Чай), а потом к Дербенту, где, по приказанию Ермолова, семнадцать аманатов были повешены, а остальные оставлены в городе как малолетние. Посланный генерал-лейтенантом Вельяминовым разузнать о подробностях происшедшего в Башлах, князь Мадатов, прибыв в Дербент, нашел отряд генерал-майора Пестеля в самом печальном положении.

«Держась всегда правила, – писал князь Мадатов Ермолову, – не делать никому из товарищей своих зла и не выставлять поступка их перед начальством, но будучи одушевлен верностью и усердием к пользе службы государя императора и по особенной преданности к особе вашего высокопревосходительства, не могу скрыть в сем случае перед вами того положения, в каком я нашел отряд генерал-майора Пестеля и здешний край.

Хотя стыдясь, но должен сказать, что бедные воины России, под командою его находящиеся, через не дельное (дурное) распоряжение в бытность отряда в Башлах потерпели значительную потерю в штаб– и обер-офицерах и нижних чинах. Потеря с нашей стороны в столь неважном деле есть следующая: 3 обер-офицера убитых на месте и 8 раненых; сверх того ранен артиллерии подполковник Мищенко и более 500 человек раненых и убитых нижних чинов[422]. Если бы не благоразумные содействия в распоряжении и отличная храбрость в сем деле подполковника Мищенко и майора Износкова, то наверно весь отряд должен был быть жертвою такого неприятеля, который всегда ничего не значил, но сим сражением столько окуражен, что стремительным нападением заставил наших ретироваться из Башлов в беспорядке. Все до одного раненого солдата кричат, что погибли напрасно, и весьма ропщут на слабое командование генерал-майора Пестеля…

Весь народ здешний, будучи крайне недоволен правлением генерал-майора Пестеля, готов всякую удобную минуту поднять оружие. Ужасный ропот в народе на несправедливые и нерезонные поступки Пестеля дошел до меня в самом начале въезда моего в здешние провинции, который (народ) говорит, что ни удовлетворения ни в чем не видит и даже ни одного ласкового слова от Пестеля, а слышит одни лишь только всегдашние повторения его: «прикажу повесить». Народ с нетерпением желает видеть скорее ваше высокопревосходительство и излить в милостивое и справедливое благоусмотрение ваше все обиды, им претерпеваемые, и угнетения, каковых он не видывал с самого начала подданства России. Я твердо уверен, что ваше высокопревосходительство без всякого оружия приведете в покорность не только подведомственный народ, но и тот, который дерется с нами, будучи вынужден к тому разными причинами. Я должен признаться, что не могу всего того описать, что мне известно. Здесь я усерднейше прошу ускорить своим прибытием сюда, и тогда увидеть изволите, что все изложенное мною справедливо»[423].

Глава 14

Последствия сражения при г. Багилах. Отношения Персии к России. Мнение шаха о чеченцах. Поведение ширванского и карабагского ханов. Переписка Ермолова с ханом Ширванским. Экспедиция главнокомандующего в Дженгутай. Занятие селений Параула и Башлы. Меры к умиротворению Дагестана

Отступление генерал-майора Пестеля из г. Башлы было принято горцами за полную победу, одержанную ими над русскими войсками. Дагестан ликовал, и гонцы разных обществ появились в кавказских мусульманских провинциях с известием об изгнании русских. При легковерии туземцев, при не установившемся среди них понятии о долге и обязанностях верноподданных, при малой преданности к России ханов и правителей разных областей, известие это могло вызвать всеобщее восстание, тем более что первое время Ермолов получал самые неприятные известия из Закавказья. Хотя известия эти впоследствии оказались во многом преувеличенными, тем не менее они имели весьма большое влияние на состояние дел и действия наши в Дагестане.

Происки персиян, старавшихся поднять против России все мусульманское население, и рассказы об успехах дагестанцев, доведенные до полной победы, могли поставить русскую власть в самое затруднительное положение. Зная о волнениях в Дагестане и поддерживая их, персидское правительство старалось вместе с тем поколебать верность к России и в других пограничных ханах и владельцах.

Еще в марте 1818 г. штабс-капитан князь Бебутов доносил, что, во время его пребывания в Тавризе, сеид Мирза-Ахмед-шейх-уль-ислам созвал всех жителей в большую мечеть и говорил им речь с целью возбудить ненависть к России.

– Русские, – говорил он, – приезжают в Персию единственно для того, чтобы подвергнуть ее под иго своей власти, искоренить мухамеданскую веру и ввести свою; через них вы лишитесь отечества, жен и детей ваших.

Мирза-Ахмед уговаривал своих слушателей ненавидеть русских и бить их, где бы ни встретили. Персияне верили духовному наставнику, и князь Бебутов, проходя по улицам Тавриза, слышал, как его называли неверным и произносили неприличные слова насчет русских. Князь Бебутов заявил об этом Мирза-Безюргу и старался внушить ему, что подобные проповеди неприличны в таком государстве, которое находится в дружественных отношениях с Россиею. На это заявление он получил такой ответ, которого ожидать было невозможно.

– Ахунды и сеиды, – отвечал Безюрг, – для того только учатся и приобретают познания, чтобы они были в состоянии о чем-нибудь говорить народу, иначе публика будет ими недовольна и изъявит свое негодование[424].

Таким образом, по мнению наставника Аббас-Мирзы, возбуждение персиян против русских было делом весьма законным. Духовенство продолжало свою деятельность в этом направлении, и в народе с каждым днем нерасположение к русским усиливалось настолько, что посылка курьеров в Тегеран становилась затруднительною. Когда, в октябре 1818 г., генерал-лейтенант Вельяминов отправил губернского секретаря Алиханова в Тегеран, с письмом Ермолова к шаху, то посланный встретил большое затруднение на пути. Персияне не давали ему лошадей, а если и давали, то за очень большие деньги, требуя их с бранью и насилием. Приставленный к Алиханову мехмендарь[425] не стесняясь бранил русское правительство и порицал религию. Алиханов дал ему пощечину, а мехмендарь ударил его палкою по голове. В Эривани и Тавризе Алиханов жаловался хану и Аббас-Мирзе на те затруднения, которые он встречает в пути, но те не сделали никакого распоряжения, а, напротив того, Аббас-Мирза приказал отвести ему квартиру «мало чем лучше конюшни».

– Мне известно, – говорил с некоторым удовольствием Аббас-Мирза при свидании с Алихановым, – что русские разбиты чеченцами и потеряли 600 человек.

Алиханов представил всю нелепость подобного известия, и персидский принц принял вид, что верит словам русского посланного.

– Видно, – сказал он, – меня обманули ложным донесением.

На пути из Тавриза в Тегеран Алиханов встретил точно такие же затруднения; в столице шаха была отведена квартира негодная и вонючая; продовольствоваться он принужден был на свои деньги, так как от персидского правительства ему отпускалось 2 чурека (лепешки), 2 луковицы, 2 фунта изюма, 2 фунта плохого мяса и ½ фунта сыру.

Шах хотя и принял Алиханова благосклонно, но не мог также удержаться от удовольствия сообщить русскому посланному о победе чеченцев и о том, что будто бы Дагестан отложился от повиновения России. Алиханов старался убедить повелителя Персии в ложности слухов[426].

– Положим, что твоя правда, – заметил шах, – но в том я уверен, что чеченцы за веру свою будут стоять твердо и никогда русским не сдадутся.

Слова эти были высказаны с особенным удовольствием, и видно было, что известие о какой-либо неудаче России, хотя бы и ложное, было приятно тегеранскому двору. Стараясь на каждом шагу повредить России и не надеясь на свои силы, персидское правительство, или, лучше сказать, Аббас-Мирза, которому поручены были шахом все пограничные дела, не упускал ни одного случая для приобретения союзников среди населения областей, уступленных России по последнему трактату.

Между татарами Казахской, Борчалинской и Шамшадильской провинций был распущен слух, что по вновь утвержденному положению будет взиматься с них подать: с 10 человек поселян по одному рекруту; с пяти овец – одна; с десяти рублей – один рубль; с десяти коров или быков – по одному и проч.[427] Татары волновались и намерены были бежать за границу. Сделав распоряжение о недопущении их к побегу, Ермолов просил население оставаться покойным и не верить всякому слуху.

«Узнал я, – писал он в воззвании жителям[428], – что неблагонамеренные люди желают нарушить спокойствие ваше несправедливым истолкованием правил, данных мною на управление вами. Уверяют вас, что подати умножены будут. Не верьте сему, ибо великий государь желает счастья и богатства его народа, а не нищеты его. Говорят вам, что с вас будут брать солдат. Это есть ложь гнусная, и я вас именем великого государя нашего, как начальник, волею его над вами поставленный, уверяю, что он намерения сего не имеет и мне не дана власть сия. Вам не трудно поверить, что государь не имеет нужды делать вас солдатами; взгляните только на войска, занимающие обширные области Грузии, многие ханства, Дагестан и прочие земли, – увидите русских солдат и не увидите между ними иноплеменных. Без вас много войск у могущественного императора нашего. Если нужно, столько придет их, что вы и счесть их не без труда можете. Живите спокойно и счастливо и не верьте разглашениям коварных и злонамеренных людей. Скоро буду я между вами, и вы на самом деле увидите, что правду говорю я вам».

Татары успокоились, но персияне не остановились перед такого рода неудачей.

Из добровольного признания Мустафа-хана Ширванского было известно, что он получил семь писем от Аббас-Мирзы, которыми тот старался склонить хана на свою сторону. Перехваченные письма Ших-Али, бывшего хана Дербентского, и царевича Александра указывали на непрерывное сношение с ними персидского принца. Точно такие же сношения происходили и с карабагским ханом. Посланный от Аббас-Мирзы пробрался в Карабаг и привез хану письма, наполненные лестными выражениями относительно преданности Мехти-Кули-хана к персидскому правительству и заслуг покойного Ибраим-хана. Абуль-Фетх, родной брат карабагского хана, бежавший в Персию, писал ему, что он пользуется особым расположением шаха и его сына, Аббас-Мирзы. Первая супруга шаха, родная сестра Мехти-Кули-хана, прислала свою статс-даму с большими подарками брату. Хотя хан принимал всех посланных с большими знаками внимания, но главнокомандующий не придавал этому особого значения и считал измену пока несвоевременною.

Весьма сомнительно, говорил Ермолов, чтобы хан, не имея никаких неудовольствий от русского правительства, хотел променять свое состояние на ежедневную прогулку босыми ногами по каменному помосту дворца его высочества (Аббас-Мирзы). В этом доселе не полагал он большего счастия.

Тем не менее Алексей Петрович приказал строго следить за поведением владетеля Карабага. Наблюдения показали, что отступление Пестеля оказало некоторое влияние на Мехти-Кули-хана; он стал колебаться, не вносил 8000 червонцев дани, не выставил 54 человек карабагцев, назначенных в помощь казакам для содержания постов, и на требование князя Мадатова прибыть к нему для объяснения хан отказался приехать. По получении этих сведений Ермолов приказал еще более усилить надзор и в случае какого-либо явно неприязненного поступка хана решился удалить его из Карабага. «Сего хана, – писал главнокомандующий[429], – буде внешние обстоятельства благоприятствовать будут, отправлю я со всею роднею в Россию». Но Мехти-Кули-хан не выказал никакого резкого поступка и лишь втайне переписывался с Мустафа-ханом Ширванским, склоняя его на свою сторону. Ответ Мустафы не был известен, но князь Мадатов надеялся узнать содержание его при личном объезде и обозрении ханств Шекинского и Ширванского.

В Ширванском ханстве население, по религиозному различию, было враждебно персиянам и находилось в крайнем порабощении у беков, которым Мустафа предоставил полную власть и свободу действий. Народ и хотел бы заявить о притеснениях русскому правительству, но страшился Мустафы, помня поступок Ртищева с шекинцами, жаловавшимися на своего хана. Мустафа был зятем Сурхай-хана Казикумухского, следил за всем происходившим в Дагестане и тем навлекал на себя подозрение. У Мустафа-хана было два явных врага: родной брат Хашим-хан, живший в Талыши, и двоюродный брат Касим-хан, находившийся в Дагестане. Оба они употребляли все средства к тому, чтобы повредить Мустафе в глазах русского правительства. В половине августа сторонники Хашим-хана, по его наущению, сообщили в Тифлис, что Мустафа очень часто посылает людей своих в Тавриз с ястребами в подарок Аббас-Мирзе и чиновникам, двор его составляющим. По словам тех же лиц, посланные хана имели между прочим поручение доложить принцу, что если он хочет спасти хана и оказать помощь к переходу его в Персию, то чтобы пользовался отсутствием главнокомандующего из Грузии и пребыванием его на линии.

Вслед за тем было получено и из Ширвана донесение пристава при хане, майора князя Баратова, который писал, что, скрываясь на Фит-Даге, Мустафа собирал ополчение, торопился исправить и поставить на лафеты 5 пушек и два фальконета, которые до того времени были зарыты в земле. Князь Баратов доносил, что хан запретил своим подвластным спуститься с гор, и хотя время к тому наступило, но он не назначил срока, после которого ширванцы могли бы возвратиться в свои жилища; что, по секретному призыву Мустафы, прибыли к нему 800 человек лезгин, вызванных из Дагестана, и собраны были со всех деревень кевхи и другие начальники. Хан приказал им, чтобы жители как можно скорее убирали с полей хлеб, дабы при перемене обстоятельств хлеб их не пропал, т. е. не достался русским войскам.

– Для чего генерал-майор Пестель, – говорил Мустафа майору князю Баратову, – имеет сношение с находящимся в Дагестане братом моим Касим-ханом; для чего собирает войска к выступлению в поход и не желает ли он восстановить в Ширвани брата, а меня куда-либо сослать?[430]

– Напрасно вы, – отвечал князь Баратов, – беспокоитесь ложными слухами, рассеваемыми неблагонамеренными людьми: русское правительство и не думает заменять вас кем-либо другим.

– Увидим, – заметил Мустафа, – кто тогда выиграет.

Остававшийся за отсутствием Ермолова главным начальником в Закавказье, генерал Вельяминов, не зная о вражде, существующей между братьями, и доверяя донесениям князя Баратова, полагал, что Мустафа намерен был бежать с собранным им ополчением в Персию, и потому, чтобы противопоставить ему преграду к побегу через Муганскую степь, приказал занять войсками все переправы через р. Куру. Вместе с тем он отправил в Ширвань князя Мадатова с поручением ближе познакомиться с положением дел и разузнать, с какою целью хан собирает войска[431]. По первым известиям, собранным князем Мадатовым на месте, оказалось, что Мустафа стал собирать войска при начале движения Пестеля из г. Кубы, предполагая, что отряд этот направлен против него.

«Если бы российское правительство, – писал Вельяминов Мустафа-хану[432], – имело в намерении что-либо предпринять против вас, то тогда войска, ныне выступившие из Кубинской провинции, пошли бы не к Дербенту и далее, а прямо в Ширванское ханство, и притом вошли бы в оное тогда, как вы о том и не помышляли бы».

Вельяминов просил хана успокоиться и распустить свое ополчение. С другой стороны, главнокомандующий отправил к Мустафе резкое и угрожающее письмо.

«Вашему превосходительству, – писал Ермолов[433], – должно бы со мною поступать чистосердечно, ибо я постоянен в дружбе, которую я обещал; но вы не уведомляете меня, что в ханстве вашем некоторые жители вооружаются по приказанию вашему, и что вы приглашаете к себе лезгин. О чем должно мне дать знать как главнокомандующему и как приятелю, ибо я обязан ответствовать перед великим государем нашим, если не защищу верных его подданных, а вам, как приятель, сверх того должен прийти на помощь. Скажите мне, кто смеет быть вашим неприятелем, когда российский император удостаивает вас своего высокого благоволения?

Не хотя (не желая) в ожидании ответа вашего потерять время быть вам полезным, я теперь же дал приказание генерал-лейтенанту Вельяминову, по рассмотрению его, отправить войска и артиллерию в ханство, вашим превосходительством управляемое, к вам на помощь. Так приятельски и всегда поступать я буду, и если нужно, то не почту в труд и сам приехать, дабы доказать, каков я приятелям и каков буду против врагов наших».

Получив это письмо, подозрительный Мустафа-хан не знал, что ему делать, но Мадатов вывел его из того ложного положения, в которое хан был поставлен. Прибыв в Ширвань и познакомившись с действительным положением дел, князь Мадатов убедился, что Мустафа оклеветан своими врагами. Во всем Ширванском ханстве было не более 20 человек лезгин, приехавших по своим делам; хан не делал никаких военных приготовлений, никого не посылал в Персию, и князь Баратов по своему легковерию составил ложное донесение, основанное на слухах. Об этом донесении Мустафа не подозревал и узнал только от князя Мадатова[434].

– Если бы я и был уверен, – говорил хан, – что с пятью тысячами лезгин могу драться с русскими, то и тогда не призвал бы их потому, что такое число воинов, но лучше вооруженных и более надежных в верности, могу набрать в своем ханстве. К тому же, состоя 12 лет верноподданным государю императору, коего справедливость мне известна, я никак не могу предполагать, чтобы без всякой причины смещен был с ханства. Впрочем, повиновался бы и тому без ропота, но никогда не решился бы вооружиться противу столь сильной державы, какова Россия. В крайней необходимости лучше прибегнул бы с просьбою уволить меня от ханства и отпустить на жительство, куда пожелаю.

Успокоенный князем Мадатовым, ширванский хан отправил ответные письма Ермолову и Вельяминову, свидетельствовавшие о его невиновности.

«Да будет вам, сердарю, известно, – писал Мустафа генералу Вельяминову[435], – что у нас существует народная пословица: никто на судне не вступит в драку с кормчим. Всем известно, что я уже 12 лет нахожусь на судне покровительства российского монарха, следовательно, измены ему с моей стороны быть не может. Что же касается до прихода лезгинского ополчения, то допустим, что известие это достоверно; допустим, что враги наговорили правду. В таком случае толпе этой предстоит только два прохода: или через Шеки, или через Кубу. Но генерал-майор князь Мадатов, после прибытия своего сюда, лично обозрел эти местности и удостоверился в сущности всех обстоятельств. Я удерживаю перо от дальнейших уверений в этом деле, предоставляя таковое (т. е. уверение) князю Мадатову, как испытанному приверженцу российского правительства. Вероятно, он и письменно, и словесно вам об этом доложит. Мне остается только просить вас считать меня непоколебимым рабом падишаха и возвеличить мое значение требованиями заслуг с моей стороны и тем успокоить мое сердце среди моих недоброжелателей» .

В письме Ермолову Мустафа-хан писал, что, пока жив, он никогда не сделает предосудительного поступка.

«Истинный приятель мой! – отвечал Ермолов[436]. – С удовольствием получил я письмо вашего превосходительства и вижу, что мне не надобно переставать любить доброго моего приятеля. Первое письмо мое к вам и то еще более, что я не малейшей не оказал недоверчивости, должны служить доказательством, что не внимаю я никаким неприятным насчет вашего превосходительства слухам; теперешний случай дал мне способ узнать недоброжелателей ваших, и я вам в искренности сердца моего скажу, что потому более надобно вам прилепиться к российскому правительству и иметь к нему доверенность, и тогда ни в чем не успеют неприятели ваши. Вы всегда подозреваете, что ищут вам сделать зло, и всегда опасаетесь несправедливости. Рассудите, как умный человек, может ли кроткий и милосердый государь допустить зло, и если нет причины обратить его на себя, можно ли его страшиться? Если бы правительство могло иметь намерение вредить вам, неужели бы что могло удержать его от того? Но в правительстве справедливом не может быть такового намерения… Итак, истинный друг мой, послушайте моего совета, и если что беспокоить вас будет, всегда спросите первого меня с доверенностью».

Успокоившись насчет поведения Мустафа-хана Ширванского, Ермолов не мог положиться на верность Измаил-хана Пекинского, имевшего тайное совещание с посланными от Ших-Али-хана и горских обществ. Скрываясь от взоров властей, Измаил-хан большую часть дня проводил в диванной, куда никто не допускался, кроме самых близких, чрез которых производились все сношения и интриги. Пришелец, ненавидимый народом и чуждый ему, Измаил управлял ханством чрез хойских выходцев, пришедших в Шеку с отцом его, бежавшим из Хоя и возведенным в ханское достоинство графом Гудовичем. Туземное население было в полном пренебрежении, и хан преследовал всех тех, кого считал приверженным к России. Шекинцы беспрерывно жаловались Ермолову на жестокие поступки хана, и главнокомандующий отправил в Нуху майора Пономарева, чтобы восстановить равновесие между ханскою властью и народною безопасностью. При малейшем притеснении хана шекинцы шли к Пономареву, и если жалоба их была справедлива, то получали удовлетворение. Измаил-хан был недоволен таким распоряжением главнокомандующего и справедливо видел в этом ограничение своей власти. Он несколько раз обращался к Пономареву с вопросом: останется ли он на своем месте или будет свергнут? Хотя Пономарев и старался его успокоить, но Измаил понимал, что не может быть оставлен правителем, и принимал меры к своему спасению. Он отправлял приближенных к нему хойцев в Персию, куда и сам намерен был бежать при первом удобном случае. Персидское правительство обнадеживало Измаил-хана разного рода обещаниями и через его посредство поддерживало сношение с Ших-Али-ханом, которому отправлена была из Тавриза значительная сумма денег на наем войск в Дагестане.

Зная о происках персиян, об измене аварского хана, о сборе в разных пунктах горских народов и опасаясь, чтобы бездействие наше после неудачи Пестеля не привело к более печальным результатам, Ермолов решился нанести сильный удар неприятелю, несмотря на наступившую уже осень и всю затруднительность действий в горах.

Собрав наскоро отряд у крепости Грозной, Алексей Петрович выступил с ним, 25 октября, по направлению к Таркам. В отряде его находились: один батальон Троицкого, два батальона Кабардинского и два батальона 8-го егерского полков, 15 орудий и 400 казаков – всего до 4000 человек[437]. В Грозной осталось девять рот 16-го егерского полка, 6 орудий и 400 человек линейных казаков.

Стояла грязная и сырая осень 1818 г. Слякоть и дождь предвещали затруднения в походе, но привычные к лишениям всякого рода кавказские войска весело переправлялись вброд через р. Сунжу.

На берегу реки, нахмурив свои дугообразные брови, скрестив на груди руки, стоял сам главнокомандующий Алексей Петрович Ермолов, следивший за переходом на противоположный берег товарищей, как он всегда называл своих подчиненных, не исключая и солдат. На нем надет был архалух[438]; на голове папаха; через плечо, на простом ремне, повешена шашка, сверху накинута бурка. Следуя примеру начальника, войска также не придерживались строго формы одежды; каждый солдат, каждый офицер одевался, как считал для себя удобнее: у кого была на голове папаха, у кого черкесская шапка, кто в архалухе, а кто и в чекмене. Солдаты шли вольно, смотрели смело…

Главнокомандующий следил пристально за переправой. Его нахмуренные брови, сосредоточенное, задумчивое выражение лица и атлетическое телосложение делали фигуру его грозною и величественною. Неподалеку от Ермолова, почти рядом с ним, стоял Мазарович, впоследствии поверенный наш при персидском дворе.

Посмотрев на Алексея Петровича, он улыбнулся.

– Чему ты смеешься? – спросил Ермолов, быстро обернувшись к нему.

– Мне пришла смешная мысль, – отвечал Мазарович. – Смотря на вас, мне представилось, что вы не генерал, а атаман разбойников.

– А знаешь ли ты, о чем я думал в эту минуту? – возразил Ермолов. – Что сказал бы государь, если бы приехал сюда и увидел этих фигурантов? – Ермолов указал на отряд, спускавшийся к броду в самой неформенной и пестрой одежде. – Но я ручаюсь тебе, – прибавил он, – что если бы только за два дня узнал я о приезде государя, то берусь этих самых солдат представить ему. Правда, они не будут такими, какие в Петербурге, но бьюсь о заклад, что государь, взглянув на них, остался бы доволен[439].

Среди разговора отряд переправился на противоположный берег и, предводимый главнокомандующим, через Аксай и Андреевские селения, 3 ноября прибыл в Тарки, где и расположился по квартирам, укрываясь от ужаснейшей непогоды, продолжавшейся с лишком восемь дней.

Жители г. Тарков находились в большом волнении, и лишь прибытие русских войск успокоило их. Тарковцы рассказывали, что Пестель разбит и потерял все орудия. Так как шамхал находился при отряде Пестеля, то население считало его погибшим в Башлах, и жены шамхала, отправив все лучшее имущество за р. Сулак, сами готовы были выехать из Тарков при первом известии о приближении неприятеля. Их примеру последовала часть населения, и г. Тарки заметно пустел.

Между тем аварский хан получил сведение о движении Ермолова и, не зная, куда он последует, писал письмо и старался оправдать себя. Не скрывая того, что был в Башлах и действовал против наших войск, Ахмет-хан говорил, что то произошло случайно. Ссылаясь на свое влияние и значение между горцами, он предлагал услуги к посредничеству и умиротворению Дагестана.

Ахмет-хан не подозревал, что четыре месяца тому назад перехваченные от беглого царевича Александра бумаги к Аббас-Мирзе обнаруживали готовность аварского хана изменить России, за обещанную ему персиянами пенсию.

«Не прибавляйте, – писал Ермолов Ахмет-хану[440], – к гнусной измене вашей государю великому и великодушному обмана, что вы не переставали быть ему преданным. Мне давно известно поведение ваше, и я знаю, что, по вашему внушению, возмущены жители Дагестана против русских войск и осмелились с ними сразиться. На вас падут проклятия обманутых вами дагестанцев. Вы не защитите их и, если соберете подобных себе мошенников, тем жесточее наказаны будете. Всегда такова участь подлых изменников!»

В Дагестане волнения не прекращались. Ермолов простоял целую неделю в Тарках, не предпринимая ничего. Он надеялся, что многие из горских обществ опомнятся, увидят обман и что впоследствии их можно будет успокоить, не употребляя силы оружия. При свидании своем с шамхалом Алексей Петрович предложил ему отправить свое семейство из Тарков в Кизляр и просил не прерывать вовсе сношений с подданными, «ибо в Карабудагкенте и Губдеке начинают чувствовать, что они обмануты»[441].

Между тем аварский султан продолжал собирать под свои знамена всех желающих. Авария стала главным местом сборищ всех недовольных и беглых. Тогда Ермолов, видя, что увещания недействительны, решил направить свои действия против Ахмед-хана Аварского и нанести ему такой удар, слух о котором, пройдя по всем горам, заглянул бы и в ущелья.

Оставив в Тарках лишние тяжести, под прикрытием 300 человек пехоты, двух орудий и нескольких казаков, главнокомандующий выступил, 11 ноября, с остальными войсками в Дженгутай. Весь переход, в пятнадцать верст, войска шли по дефиле, узкому и затруднительному для движения. Едва только к вечеру достигли они до подошвы горы Аскорай[442].

Впереди отряда пролегала весьма крутая и высокая гора, вершина которой была покрыта неприятелем, под предводительством самого Ахмет-хана Аварского. Тысяч пятнадцать горцев рассыпались по возвышению и ожидали прибытия русского отряда. Когда войска подошли к подошве хребта, горцы встретили наших выстрелами, и с вершины горы посыпались на Ермолова самые дерзкие ругательства.

«Анасын сыхын Ермолов!» – кричали горцы.

Слыша это, солдаты приходили в бешенство; они рвались вперед, чтобы заставить молчать противника; но Ермолов, обогнав отряд и окинув взором расположение горцев, приказал остановиться и варить кашу[443]. Незначительная перестрелка и несколько орудийных выстрелов закончили день. К Ермолову явились местные жители, изъявившие желание быть проводниками. По их показанию, в четырех верстах от места расположения нашего отряда был менее трудный всход на гору; там не было окопов; при движении можно было скрыть часть своих сил в лесу и подойти незаметно к самому расположению неприятеля.

Войска расположились на биваке у подошвы горы и испытывали все неприятности скверной погоды. С досадою узнали все, что вместо боя отряд расположился на ночлег. Солдаты, офицеры и даже многие из приближенных Ермолова роптали и осуждали такое распоряжение. Главнокомандующий слушал все это и молчал.

Горцы, видя, что отряд расположился на ночлег, были уверены, что русские не решаются атаковать сильную их позицию. Пуще прежнего стали они кричать и ругаться; пули с высот посыпались чаще. Ермолов, окруженный штабом и офицерами, в своей неизменной бурке, хладнокровно угощал присутствовавших походною закускою и смеялся над пулями, по временам долетавшими до бивака.

«Пусть себе тешатся!» – приговаривал он с усмешкою.

Так прошел вечер; наступила чрезвычайно темная ночь. Горы осветились неприятельскими кострами; сильный ветер, дувший в лицо нашему лагерю, доносил шумные песни обрадованных горцев, песни, которые были очень ясно слышны, несмотря на значительное расстояние, разделявшее два лагеря. Время проходило, песни стихли, и мало-помалу все смолкло. В нашем лагере солдаты также задремали, но Ермолов не спал.

«Я готовился, – пишет он в своих записках, – с рассветом начать действие и предвидел ощутительную потерю, по трудности всхода на гору. Нельзя было отступлением ободрить неприятеля. В первый раз в стране сей появились русские войска и с ними главный начальник. Горские народы смотрели со вниманием на происшествия, и малейшие со стороны нашей неудача или действие, которому бы можно было дать невыгодное истолкование, соединяло всех их, и мгновенно имел бы я против себя большие силы».

Часу в девятом вечера, пользуясь тем, что ветер был со стороны неприятеля, главнокомандующий тихонько позвал к себе майора Грузинского гренадерского полка Швецова, который незадолго перед тем был освобожден из плена[444]. Ермолов приказал ему взять второй батальон Кабардинского полка с двумя орудиями и без шума вести его вправо, через лес, по узкой тропинке, взбираться на высоты и ударить на левый фланг неприятеля.

– Только смотри, брат, – говорил ему Алексей Петрович, – чтобы не было ни одного выстрела: встретишь где неприятельский караул, уложи штыками, а как дойдешь на самый верх, тогда только дай нам сигнал: мы тебя поддержим.

Швецов готов был уйти; Ермолов остановил его.

– Да знай, – прибавил он, – что оттуда тебе нет дороги назад: я должен найти тебя там, на горе, или живым, или мертвым.

Швецов буквально исполнил приказание главнокомандующего. Он выступил так тихо, что товарищи-солдаты не заметили отсутствия Кабардинского батальона.

Прошло несколько времени; все было спокойно, ночная тишина ничем не прерывалась; на горе догорали костры, то вспыхивавшие, то снова потухавшие…

Швецов, с батальоном, весьма скоро, из-под ветра, подошел к неприятелю. Солдаты издали видели, как лезгины совершенно беспечно лежали у потухающих костров. Вдруг на горе раздался бой барабана и крик «ура!», за ним выстрелы… Несколько минут молчания – и потом завязалась непрерывная перестрелка.

Удар был слишком чувствителен и неожидан: все бросились врассыпную. Кто бежал в одежде, но без оружия, кто был с оружием, но без платья. Многие остались на месте, не сделав выстрела и не успев даже подняться с земли, на которой лежали; в темноте горцы ранили друг друга. Много оружия, лошадей и даже одежды было захвачено кабардинцами. В самое короткое время вершина горы была в наших руках.

С первыми выстрелами и криком кабардинцев весь лагерь поднялся на ноги. Две роты Троицкого, две роты 8-го егерского полков и два орудия были отправлены для поддержания майора Швецова.

– Вперед, бегом! – крикнул Ермолов, и солдаты лезли уже на гору.

С рассветом лезгины очутились у подошвы горы, с которой, в свою очередь, приходилось нам спускаться по весьма узкой тропинке, пролегавшей между свалами. Высоты по обеим сторонам дороги были заняты пехотою с артиллериею, и «тогда не было сомнения, что войска без малейшей потери сойдут в долину»[445].

Главный отряд пошел на соединение с майором Швецовым. В течение целых суток поднимался он на вершину горы, до которой считалось не более четырех верст; артиллерия и обоз поднимались на людях.

Когда весь отряд стал на прежней неприятельской позиции, Ермолов дал солдатам отдых и приказал подать водки. Около него собрался обычный кружок офицеров.

– Вот вам, господа, урок, как должно беречь русскую кровь! – говорил Алексей Петрович, обращаясь к тем лицам, которые накануне более других порицали его распоряжения. – По-вашему, надобно было вчера положить тут несколько сот человек, а для чего? Чтобы согнать неприятеля с этой горы и самим стать на ней. Мы теперь достигли этого, но достигли, не потеряв ни одного солдата.

13 ноября войска спустились в обширнейшую и прекрасную долину и прибыли в селение Параул, в котором, по бедности ханства Аварского, султан Ахмет-хан имел свое пребывание. Жители оставляли город и бежали в леса; мятежники отступали за ними без выстрела; акушинцы, в числе 2000 человек, последовали туда же.

Оставив в Парауле все тяжести и запасный парк, под прикрытием двух рот и одного орудия, Ермолов с остальными войсками выступил, 14 ноября, к городу Большой Дженгутай, находившемуся в десяти верстах от Параула и принадлежавшему брату аварского хана, Гасан-хану, известному своими злодействами и ненавистью к русским. Подходя к Дженгутаю, войска увидели его раскинутым на небольшом возвышении. В недалеком расстоянии от города пролегал хребет горы, занятой неприятелем, устроившим, на протяжении полуверсты, окопы и засеки. Крайние городские дома, составлявшие левый фланг неприятельской позиции, были заняты горцами; на правом фланге протекала речка, к которой прилегали обширные сады, занятые неприятелем. Это второе расположение горцев было гораздо сильнее первого.

Главнокомандующий приказал начальнику штаба, генерал-майору Вельяминову 3-му, сделать распоряжение к атаке левого фланга, выгнать неприятеля из крайних домов и завладеть пространством, отделявшим город от хребта горы, на которой были неприятельские окопы. Две роты егерей и три роты Троицкого полка назначены для атаки.

Выстрелы картечью из батарейных орудий заставили неприятеля очистить окопы, а стрелки выгнали его из крайних домов. Подвезенные к самому городу, орудия производили страшное разрушение и смятение в тесных улицах. Лезгины бросились бежать. Есаул Чивалев с казаками был отправлен отрезать им отступление. Одновременно с этим на правом фланге действовал отряд подполковника Верховского из четырех рот 8-го егерского полка и двух легких орудий. Хребет горы, лежавший против окопов неприятеля, прикрывал отряд его от жестокого огня лезгинов. Тут были акушинцы и с ними аварский султан. Для воспрепятствования неприятелю зайти в тыл Верховскому Ермолов отправил две роты Кабардинского полка и два орудия, под начальством артиллерии капитана Коцарева, прославившего впоследствии свое имя на Кавказе.

Едва бой разгорелся на всем пространстве, как вдруг, совершенно неожиданно, из бокового ущелья нанесло такой густой туман, что он скрыл противников: они не видали друг друга. Главнокомандующий приказал прекратить огонь и поручил начальнику штаба, генерал-майору Вельяминову, пользуясь туманом, подойти к окопам и взять их штурмом. Две роты Троицкого, одна Кабардинского и одна Егерского полков подошли незамеченные на расстояние не более шестидесяти шагов. Полковник Базилевич поставил два орудия против оконечности окопов и первым картечным выстрелом произвел беспорядок среди неприятеля. Менее чем в пять минут половина окопов была уже в наших руках. Страшная суматоха и неурядица поднялись между горцами. Стесненные повсюду, они бросились бежать, и многие обязаны были своим спасением только густому туману. Город быстро очищался; засевшие в мечети были переколоты. Аварский султан, брат его Гасан-хан и знаменитый в горах Сеид-эфенди, проповедовавший необходимость истребления христиан, бежали в горы.

Большой Дженгутай, главное селение Мехтулинского ханства, после разграбления был предан огню, среди которого русские войска двое суток стояли биваком. Селение Малый Дженгутай, оставленное жителями, скрывшимися в горах, было также сожжено высланным туда отрядом.

Горцы, никогда не видавшие в своих селениях наших войск, были объяты ужасом; идея о неприступности их жилищ мгновенно исчезла. Короткая по времени, но значительная по результатам экспедиция Ермолова произвела сильное впечатление на умы народа всего Северного Дагестана. Окрестности были пусты на далекое расстояние, и только люди со смелым характером возвращались в свои дома, прося помилования и принося хлеб-соль. Ермолов встречал их грозно.

– Знаете ли вы, – говорил он, – против кого осмелились поднять оружие? Знаете ли вы все могущество русского императора?

Перед ними стояла грозно-величественная фигура главнокомандующего, суровый взгляд которого пронизывал насквозь присутствующих.

В нем взора луч – как молнья блещет.

В нем гнева речь – как в тучах гром.

После сильных угроз Ермолов объявил прощение, привел к присяге и дозволил возвратиться в дома, с тем, однако, условием, чтобы на будущее время горцы в точности исполняли все обязанности. Акушинцы прежде других воспользовались прощением и разошлись по домам. Ермолов с удовольствием уклонился от действия против них, «ибо, – доносил он[446], – и войска, коими я командовал, утомлены были, и с малым числом их трудно так кончить, как приличествует славе оружие вашего величества». Тем не менее Алексей Петрович находил, что в будущем смирить акушинцев необходимо, иначе в Дагестане будут вечные беспокойства и не будет верного сообщения Кавказской линии с Дербентом, без которого обойтись нам было невозможно, так как туда могли быть доставляемы морем продовольственные и боевые запасы. С покорением акушинцев большая часть Дагестана переходила во власть нашу, но занятие этой части горной страны требовало значительного числа войск, и Ермолов просил об усилении Грузинского корпуса.

«Удостойте, государь, – писал он, – милостивого взгляда донесение мое. Я видел собственными глазами довольно большую часть Дагестана, видел население его и удостоверился, что страна сия может во многих отношениях приносить нам великую пользу или быть весьма опасною в случае войны с собственными державами. И без намерения смирять страну сию оружием должен был я просить о прибавлении к Грузинскому корпусу трех полков пехоты и двух рот легкой артиллерии. Чрезвычайное земли пространство, неодолимые препятствия в скором войск соединении или перемещении, сильные в средине народы, нам враждебные, все убеждает меня просить об укомплектовании корпуса в три дивизии пехоты.

Соизволите, ваше императорское величество, удостоить внимания, что я, кроме артиллерии, не имел с собою ни одного человека из войск, линии принадлежащих, и что по самой необходимости Кабардинский полк мог из Кахетии попасть в Дагестан. Так повсюду войск здесь недостаточно».

Этот недостаток в боевых средствах заставил главнокомандующего после нескольких сильных угроз объявить горцам прощение и дозволить возвратиться в свои дома, с тем, однако, условием, чтобы на будущее время горцы в точности исполняли все обязательства. Описавши в прокламации к народу поступки аварского хана, главнокомандующий объявил его изменником и именем императора лишил генерал-майорского чина и получаемых им 500 рублей жалованья.

Из Дженгутая, через Параул, Ермолов перешел в Карабудагкент, отстоявший на восемь часов езды от г. Башлы, в окрестностях которого действовал отряд генерал-майора Пестеля.

Пестель, по приказанию главнокомандующего, выступил 14 ноября из Дербента по дороге к Дарбаху. Беспрерывная вьюга, глубокий снег и мороз препятствовали быстрому движению, и Пестель с большими затруднениями достиг до р. Малой Бугами. В отряде его был большой недостаток патронов и артиллерийских зарядов;

в дербентском артиллерийском парке не было почти вовсе запасов. Пестель должен был вытребовать четыре ящика патронов из Кубы и Зиахура и, раздав их отряду, состоявшему из 1800 человек, едва мог снабдить каждого солдата не более как 60 патронами. Недостаток подвод делал подвоз провианта из Дербента затруднительным; дрова доставлялись с большим трудом, а лошадей, за выпавшим снегом, кормить было нечем; они питались небольшим количеством фуража, доставленного шамхалом. Медленность движения Пестеля дозволила горцам приготовиться к обороне. Каракайтагцы, акушинцы и другие их соседи укреплялись в Хан-Мамед-Кале, куда ожидали прибытия и беглого Ших-Али-хана.

Уцмий вел себя двулично; боясь повредить сыну, он казался спокойным, но добровольно позволил занять Хан-Мамед-Кале и помогал возмутителям. Его сын, которого он просил возвести в достоинство уцмия, по приказанию Ермолова, был взят и отправлен в Дербент. Адиль-хан жаловался на это, но главнокомандующий отвечал, что того требуют обстоятельства, что он приказал отвести ему в Дербенте особый дом и сделает все, что можно лучшего, для семейства и самого Адиль-хана. «Полезно, однако же, – писал Ермолов[447], – чтобы ваше высокостепенство более полагали надежды на российское правительство и знали, что не Дагестан сделает вам добро. Верьте мне, и будете довольны».

Генерал Пестель прошел между тем через деревни Хан-Мамед-Кале, Дели-Чобан, Берекей и Джими-Кенд, разорил их до основания, разогнал мятежников, сжег все их хозяйственные запасы и подошел к с. Башлы. Предуведомленные о движении русского отряда, башлинцы отправили свои семейства в горы, но имущества всего забрать не успели, надеясь защитить его собственными силами. С приближением же войск к укреплениям они бросили их и ушли в горы, оставив в наших руках несколько фальконетов и одну небольшую пушку. Селение Башлы было занято нашими войсками, уцелевшие дома были преданы огню, запасы хлеба, скрытые в ямах, истреблены, и сено сожжено. Жители окрестных селений прислали к Пестелю кадиев для испрошения прощения, с обещанием служить русскому императору. Приняв их милостиво, Пестель потребовал, чтобы к нему были приведены старшины деревень, и, опасаясь быть задержанным непогодою, выступил обратно в Дербент[448].

В это же время главнокомандующий присоединил к России навсегда селения: Кулецму, Урум, Оглы, Апши и отдал их в управление особого лица, которому они должны были повиноваться. Жители селений Мюрага, Утемиш, Алходжа, Гаша, Хусейн-Кенд, Кая-Кенд, Мамаул, Малые Гимры и Бурдаки, как оказавшиеся верными, объявлены по-прежнему вольными. «Закон ваш будет уважаем, – писал им Ермолов[449]. – Никогда войска российские не тронут вашего имения, напротив – будут вас защищать. Кроме великого российского государя, вы никому не должны повиноваться; войскам дано повеление признавать вас государя подданными».

Проходя с войсками через Андреевские селения и осмотрев их, Ермолов убедился, что это одно из самых важных мест на всем левом фланге Кавказской линии. Андреевское селение было центром, торговым рынком, снабжавшим горские народы всеми жизненными потребностями: здесь скотоводство их в зимнее время имело убежище, здесь горцы покупали и выменивали все продукты. Жители Андреевских селений не имели никакого образа правления, жили в несогласии между собою, в разврате всякого рода и имели связи с горцами, вредные нашим интересам. Старший князь Кара-Мурза-Темиров был человек преклонных лет, преданный безмерному пьянству и потому имевший весьма малое влияние на соотчичей.

Предполагая среди Андреевских селений построить укрепление, для постоянного пребывания в нем батальона пехоты, Ермолов решился вместе с тем ввести среди населения правильно организованное управление. Удалив Кара-Мурзу-Темирова, главнокомандующий назначил старшим князем майора Шефи-бека-Темирова, человека умного, благонамеренного, преданного России, несколько раз бывавшего в Петербурге и Москве. Назначив селение Андреевское постоянным местом жительства старшего князя, Ермолов требовал, чтобы Шефи имел строжайший надзор за жителями и не допускал беспорядков; чтобы он уничтожил пленнопродавство, принимание и удерживание у себя русских солдат и не дозволял хищникам иметь пристанища в селениях, вверенных его управлению. Объявляя о назначении старшим князем Шефи-бека-Темирова, главнокомандующий требовал от жителей полного ему повиновения.

«Предупреждаю вас, – писал Ермолов андреевцам[450], – что я требую лучшего поведения и порядка, нежели каковые доселе заметил я между вами. Бойтесь быть непокорными, ибо старший владелец будет исполнять собственные мои приказания. За каждым действием вашим буду я иметь наблюдение. Предвижу я, что некоторые из вас будут старшему владельцу делать препятствия в отправлении его должности, но я предостерегаю вас, что таковые наказаны будут свыше их ожидания. Для собственного блага вашего буду я строг, ибо я с неудовольствием вижу, что ни владельцы, ни уздени не поступают прилично их званию, и такового беспорядка между подданными великого моего государя не должен и не могу переносить более. На старшего владельца возложил я обязанность смотреть за управлением принадлежащими вам селениями, ибо нет еще двух недель, как большая часть оных были с оружием против российских войск, и вы, владельцы, спокойно смотрели на оное. Я еще ожидаю, что вы будете разуметь обязанности верноподданных, и Боже сохрани, если не найду в вас большего усердия и верности».

Именем императора, как бы в вознаграждение шамхала за его верность, главнокомандующий присоединил к его владениям и отдал в полное управление Мехти-шамхала имения изменников Султан-Ахмед-хана Аварского, брата его, дженгутайского бека Хасан-хана, и имение Гирей-бека, состоявшие в селениях: Параул, Шора, Дургали и Казанищи, с окрестными деревнями.

«Надеюсь, – писал при этом Ермолов шамхалу[451], – что сия милость государя императора умножит усердие ваше к его службе. Селения сии отдаются вам за верность, собственно лицом вашим оказанную, а потому наследникам вашим могут принадлежать не иначе, как разве государь император соизволит дать на то подтверждение».

Опасаясь акушинцев и брата аварского хана, шамхал просил Ермолова, чтобы часть русских войск была расположена в Тарках для его защиты. Имея намерение приступить к постройке новых укреплений, главнокомандующий не мог уделить своих сил шамхалу и советовал ему не раздражать до времени акушинцев и «возобновить связи, которые прежде имел он между ними, не щадя некоторых для того издержек».

20 ноября главнокомандующий со своим отрядом возвратился в Тарки. Сюда приехал родственник уцмия с объявлением покорности от лица всего населения каракайтагского народа. Старшины некоторых вольных обществ также просили принять их в подданство России. Известный плут Сурхай-хан Казикумухский прислал к Ермолову своего посланного поздравить с одержанными победами и предложить свое посредничество в успокоении дагестанцев.

«Что касается, – отвечал Алексей Петрович[452], – до предложения вашего в рассуждении Дагестана, скажу вам по-приятельски, что я уже сделал доброе начало для его успокоения. Всю фамилию подлейших дженгутайских беков выгнал из их владений и первого из них – гнусного изменника Султан-Ахмед-хана Аварского, и даю слово, что они вечно в своих владениях не будут. Остаются теперь одни изменники, присяге своей изменившие и известные скотскою глупостью своею акушинцы, дерзнувшие поднять оружие против российских войск. Я дал им время на раскаяние, и Боже избави их, если они осмелятся что-нибудь предпринять: истреблю до основания скотский сей завод».

Принимая депутатов, явившихся с покорностью, Ермолов не верил в чистосердечное раскаяние горцев, но наступившая зима заставила его отложить умиротворение их до будущего года, когда он надеялся собрать более значительные боевые силы и положить прочное основание нашему владычеству в Дагестане.

Чтобы не возбуждать в течение зимы излишней деятельности со стороны горцев, главнокомандующий приказал генералу Пестелю дать отдых войскам и, оставив в Дербенте одну роту, с остальными вернуться на прежние квартиры в Кубинскую провинцию. Уцмию Каракайтагскому поручено было вызвать жителей из гор в свои жилища и успокоить их. Главнокомандующий писал ему, что находит достаточным то наказание, которое они испытали, и просил Пестеля объявить, что более вреда им сделано не будет и что «только мошенник Эмир-Гамза и его приближенные всегда преследованы будут»[453].

Окончив таким образом экспедицию, Алексей Петрович выступил из Тарков, и войска 1 декабря переправились обратно через Терек у Старогладковской станицы. Солдатам необходим был отдых от беспрерывных движений с первых чисел мая месяца.

Ермолов слагал с себя вину в начатии военных действий, «но нельзя избегать их, – говорил он, – когда дерзкий неприятель приходит с угрозами».

«Здесь, – писал между прочим главнокомандующий[454], – между народами, загрубелыми в невежестве, чуждыми общих понятий, первый закон есть сила. Знаю, что недостойно России во зло употреблять оную, но не могу не чувствовать, что она необходима, дабы отразить насилие. Может ли что быть безрассуднее и дерзостнее, как поступок лезгин, требующих, чтобы войска наши оставили город, нам принадлежащий? Во всяком другом месте в подобном случае силою отражаются несовместные требования, но здесь сего не довольно: здесь надобно наказать.

Теперь сие довольно легко, но в другой раз не легко могут представиться подобные обстоятельства. Не пренебрегайте, ваше сиятельство, Дагестаном. Не весьма отдалены времена Шаха-Надира, а здесь потерпели его армии. Нельзя равнодушно смотреть на буйственные народы сей страны, всегда спокойствие возмущающие, и где верное убежище врагам нашим в одной сей стороне. Персия рассылает деньги свои, и нельзя нам не знать, сколько, в случае войны с сею державою, могут быть опасными 2500 человек, действующих в тылу и служащих многим другим примером.

Не говоря о сей стране, если взять во внимание пространство занимаемых нами земель, то просьба моя о прибавлении к корпусу трех полков пехоты и двух рот легкой артиллерии должна казаться самою умеренною, а с сими войсками и много в два года времени Дагестан будет совершенно в руках наших, ибо одного акушинского народа надобно смирить гордость; прочих всех бедность и нужда покорят нашим законам».

Глава 15

Положение Дагестана в начале 1819 г. Предположения А.П. Ермолова о защите края. Просьба о прибавке войск. Отправление десяти полков на укомплектование грузинского корпуса. Рекогносцировка реки Сунжи. Заложение крепости Внезапной. Действия князя Мадатова в Табасарани и Ермолова против хана Аварского. Измена уцмия Каракайтагского и уничтожение его власти. Экспедиция Ермолова в Акушу. Стойкая защита капитаном Овечкиным Чирагского поста. Геройская смерть прапорщика Щербины. Занятие Акуши нашими войсками. Попытки к введению русской администрации в Дагестане. Кончина Измаил-хана Шекинского. Уничтожение ханской власти и введение русского правления во вновь образованной Шекинской области

Построив на р. Сунже крепость Грозную, Ермолов хотя и отнял у чеченцев значительное пространство плодородной земли, но сознавал, что одна эта крепость недостаточна для укрощения народа буйного, имеющего защиту в непроходимых лесах и в тесном укрепленном Хан-Кальском ущелье. Начатое дело необходимо было довести до конца, и главнокомандующий, пользуясь суровостью зимы, когда горцы менее всего способны к действиям, поручил командиру 16-го егерского полка, полковнику Грекову, занять близлежащий лес и вырубить в нем широкую дорогу. В помощь Грекову и под предлогом перемены гарнизона в крепости Грозной были двинуты войска, расположенные по р. Тереку. Перед самым выступлением этих отрядов настала оттепель. Опасаясь движения льда по р. Тереку, когда обыкновенно в течение двух недель не бывало никакой переправы, полковник Греков был в нерешимости трогать войска или нет, но приказание Ермолова было настолько определенно, что всякое замедление в исполнении его считалось делом невозможным. Войска выступили из своих зимних квартир, и в ночь на 29 января сделалась такая гололедица, что весь талый снег покрылся льдом почти на полдюйма. Движение было крайне затруднительно: люди и лошади портили себе ноги, но зато лед на р. Тереке укрепился настолько, что пехота могла безопасно переправиться на противоположную сторону реки.

Сосредоточив отряд в крепости Грозной[455], полковник Греков двинулся ночью к Хан-Кальскому ущелью. Весь успех зависел от быстроты движения и занятия ущелья, прежде чем чеченцы могли появиться для его защиты. Посланные вперед лазутчики принесли известие, что в Хан-Кале нет ни одного защитника. Чеченцы не подозревали о движении русских войск, и между ними не было заметно никакой тревоги.

За два часа до света, отряд был уже в ущелье, расставил наблюдательные посты, и с первою зарею 640 топоров дружно принялись за работу. К 9 часам утра небольшой ров укрепления или, лучше сказать, завала, устроенного чеченцами, был засыпан и сделан подъем на пригорок, на котором расположен лагерь и размещены орудия. Войска развели огонь и разложили костры; в котлах варили пищу и распускали снег для питья, так как долгое время вблизи лагеря не могли отыскать живой воды. Впоследствии был отыскан родник, из которого брали воду и водили на водопой лошадей под сильным конвоем.

Чеченцы поздно узнали о происходившем в Хан-Кальском ущелье и, имея весьма плохую обувь, затруднялись в сборе защитников. Одиночные люди пытались подкрадываться к отряду, но были останавливаемы цепью стрелков и секретов. Наши солдаты неутомимо работали над рубкою леса, и в первый день никто не помышлял об отдыхе. В двое суток почти все Хан-Кальское ущелье было вырублено, и широкая просека в 500 сажен открывала вход в землю чеченцев[456].

За Хан-Калою лежала обширная долина, на которой чеченцы производили хлебопашество, пасли стада и вокруг которой лежали почти все их селения. Видя, что доступ в их аулы теперь ничем не защищен, что дорога русским открыта, жители Большего Куллара и других селений, с целью пользоваться плодородными землями, принуждены были покориться, обещались даже защищать переправу через р. Сунжу, не пропускать хищников и в залог верности выдали аманатов из лучших фамилий. Ермолов рад был такому поступку, обласкал их старшин, избавил население от всякой повинности и обещал забыть все прошедшее. Хотя главнокомандующий и не верил в чистосердечие горцев, но считал необходимым усыпить их до тех пор, пока можно будет построить по р. Сунже еще несколько укреплений.

Со своей стороны чеченцы не думали об исполнении данных обещаний и старались только удалить на время висевшую над ними грозу, чтобы иметь возможность войти в переговоры с дагестанцами и заручиться их помощью. Переговоры о взаимной помощи деятельно велись во всю зиму 1819 г. Дагестанские вольные общества, аварский хан, Сурхай-хан Казикумухский и Ших-Али, бывший хан Дербентский, получивший 400 туманов от персидского правительства, придумывали сообща меры к защите. Прежде всего они положили отклонить шамхала от преданности русским, а если он на то не согласится, то восстановить против него акушинцев, и тогда шамхал по необходимости сделается бессильным.

Узнав об этой интриге, Мегди-шамхал пригласил к себе на совещание акушинцев и даргинцев. Они согласились приехать в Губдень с тем, чтобы шамхал приехал туда же для объяснений. Когда Мегди получил известие, что в Губдени собралось из каждого акушинского магала по тысяче человек, он побоялся явиться перед ними и, ссылаясь на болезнь, будто бы препятствующую ему сесть на лошадь, просил собравшихся выбрать депутатов и прислать их в Тарки. Горцы согласились и в числе нескольких сот человек прибыли на совещание, тянувшееся 12 дней и не приводившее ни к какому результату; горцы обещали повиноваться шамхалу, но с условием, чтобы русские не появлялись в их владениях.

– Мы из колена в колено пребываем твоими нукерами (слугами), – говорили собравшиеся шамхалу, – ты нам господин, мы твои слуги и, кроме тебя, служить никому не будем, с условием, чтобы ты не пропускал русского войска через границу Терека и Кизляра, также через границу Дербента по сю сторону и чтобы сына своего Сулейман-пашу передал нам, для удержания при себе. В таком случае мы спокойно будем служить тебе и не изменим русскому правительству.

– Акушинцы и даргинцы! – отвечал шамхал. – Оставьте в стороне глупые слова и не предлагайте невозможного. Я не в состоянии запретить войску падишаха (императора) перейти чрез Дербент, Кизляр и Терек на эту сторону: предложение это несообразно с рассудком; но я могу сделать следующее: я скажу русскому начальству, что акушинцы и даргинцы мои нукеры и что они не изменники и не злоумышленники против русского правительства, следовательно, должны быть под моим покровительством.

Горские депутаты требовали, чтобы шамхал отдал им своего сына в аманаты и обещал защищать их. После долгих споров и наставлений Мегди-шамхал согласился на требование горцев, но отказался защищать жителей г. Башлы, аварского хана, Хасан-хана и кайтагцев, действовавших враждебно против русских.

«Я одарил их вещами, – писал шамхал Ермолову, – и сына своего, Сулейман-пашу, передав им, отправил в Акушу потому более, что и я в малолетстве моим отцом поручен был акушинцам и несколько лет жил между ними, имея в виду, что они иначе не могут иметь ко мне доверия, будучи подстрекаемы злонамеренными людьми. Одним словом, я, уповая на Бога, решился сына своего Сулейман-пашу, как половину своего тела, передать в их руки; другого средства не было».

После отъезда акушинцев и даргинцев прибыло в Тарки до 500 человек унцукульцев, живших по соседству с Авариею. Унцукульцы считались храбрейшими в Дагестане, и подобно тому, как акушинцы были руководителями даргинцев, так унцукульцы были примером для койсубулинцев. Унцукульцы передали шамхалу письмо аварского хана, призывавшее их к соединению против русских.

«Мы все, – писал аварский хан унцукульцам, – получили приятное известие; что между Турциею, несчастною Россиею и Грузией открылась война. До сих пор все народы вместе со мною помогали русским, ныне же видят, что я удалился от них.

Для славы и почести веры и Корана я с помощью и милостью их после открытия дорог выступаю в поход к стороне Грузии; а как вы люди великодушные, то приготовьтесь к тому же с твердою надеждою на милосердие и помощь Аллаха».

Презирая хана за то, что он получал жалованье от нашего правительства, унцукульцы осмеяли его посланного. «Вероятно, хан, – говорили они, – отправляется получать свое жалованье; мы не намерены ему сопутствовать».

Успокоенные шамхалом, что никакой войны между Россиею и Турциею не существует, унцукульцы отправились домой, и попытка аварского хана поднять их не увенчалась успехом[457]. Тогда, раздосадованные поведением шамхала, дагестанские союзники решились оклеветать его перед русским правительством. Сурхай-хан Казикумухский писал генерал-майору Пестелю, что шамхал в заговоре с акушинцами и выдал им своего сына в аманаты, что он, хан Казикумухский, чистосердечнее Мегди, потому что и к нему приезжали акушинцы и предлагали быть с ними заодно, но он отверг их предложение[458].

Все эти происшествия заставили Ермолова предписать генерал-майору Вреде, назначенному вместо Пестеля управлять Кубинскою провинциею, строго следить за всем происходившим в Дагестане. Ему поручено было оказывать шамхалу уважение, уверить, что русское правительство всегда будет его защищать, но знать, что сам шамхал, по своей бездеятельности, чрезмерной скупости и неуверенности в подвластных своих, недавно против него восстававших, сам собою ни для себя, ни для нас ничего предпринять не может. «Брат его Шабас, – писал Ермолов генералу Вреде[459], – человек благонамеренный, но весьма глупый, к которому также прошу иметь некоторое внимание. Сын сего последнего и в то же время зять шамхала, Амалат-бек, вместе с аварским ханом действовавший против войск наших, как изменник, не достоин никакого внимания. Но, по уважению к шамхалу и отцу его, я не требовал его изгнания и показал себя снисходительным. Если же бы в надежде его на оное могли вы достать его, то взять и строго содержать в крепости».

Точно так же, до времени, должен был пользоваться нашим снисхождением и уцмий Каракайтагский, человек самых изменнических свойств, недоверчивый и враждебный русскому правительству. Стараясь казаться нам преданным, потому что сын его находился в Дербенте аманатом, уцмий вел тайные сношения с Сурхаем, которому верить ни в чем было невозможно. Существовавшая вражда между Сурхаем и полковником Аслан-ханом Кюринским, человеком нам преданным, была отчасти средством для обуздания хана Казикумухского.

Подвластный Сурхаю народ не мог обойтись без хлеба Кюринской провинции, и потому, поддерживая Аслан-хана и не отпуская хлеба в Казикумух, мы могли держать население в некоторой покорности и зависимости. Того и другого можно было достигнуть только до известной степени, потому что владельцы не столько заботились о благе своих подданных, сколько о своей личной независимости, которой, по их мнению, угрожала величайшая опасность. Для отвращения этой опасности дагестанские союзники принимали все меры: приглашали царевича Александра приехать в Тионеты для возмущения грузин против России и отправили своих посланных в Тавриз с просьбою о помощи. Шамхал Тарковский писал, что весь Дагестан волнуется, собирается напасть на его владения, разорить их и что он оставляет Тарки и уезжает на Сулак[460].

Адиль-хан, уцмий Каракайтагский, подтверждал сообщение шамхала и, находясь в непосредственном сношении с заговорщиками, употреблял все средства, чтобы выручить сына. Он уверял Ермолова, что дагестанцы хотят разорить и его владение; что если главнокомандующий не появится скоро в Дагестане, то там могут возникнуть большие смуты.

«Может быть, – писал вкрадчиво Адиль-хан Ермолову[461], – тамошние ваши занятия замедлят ваш приезд: в таком случае для ограждения меня от угрожающих со стороны дагестанских возмутителей опасностей не благоугодно ли будет вам придать мне в помощники старшего моего сына Хан-Мамеда, живущего в Дербенте в качестве аманата». Обещая взамен его прислать другого сына, Адиль-хан поручил своему посланному просить Ермолова об освобождении малолетних башлинцев, взятых Пестелем, и уверить главнокомандующего, что в случае удовлетворения его просьбы хан ручается удержать спокойствие в Дагестане до прибытия русских войск.

– Я не тот начальник, – отвечал Ермолов, – которого можно удовлетворить одними обещаниями, и вам полезно знать, что я понимаю, что значит присяга дагестанцев. Я не тот человек, который не умел бы уважать достойных, но и не тот, который бы верил одним словам.

«Благодарю за письмо ваше, – писал Алексей Петрович Адиль-хану[462], – в котором уведомляете меня о делах дагестанских. Знаю, что подлый изменник, аварский хан, возмущает народы; но не вижу, какую причину могут иметь сии народы желать истребить ваше высокостепенство, ибо они в подвластных ваших имеют всегда верных товарищей в злых намерениях против российского правительства, и вы, подобно как и в прошлом году, не будете в состоянии удержать их.

Вы находите пребывание мое нужным в Дагестане, и я могу вас уверить, что все распоряжения сделаны будут надлежащим образом. От сына вашего Хан-Мамед-бека получил я письмо, в котором он рассуждает весьма благоразумно, и мне приятно иметь надежду, что он будет усердный подданный своему государю. Не хочу обманывать вас пустыми обещаниями и скажу чистосердечно, что я нахожу полезным еще некоторое время продолжить пребывание его в Дербенте, ибо от того дела ваши не могут расстроиться.

В прошлом году он был при вас, и народ каракайтагский весь возмутился против своего государя. Не сын ваш Хан-Мамед-бек, как человек молодой, а ваше высокостепенство должны управлять народом».

Получив это письмо, уцмий при свидании с генералом Вреде говорил, что не знает причины, почему его считают изменником; что он всегда был верен русскому правительству, и если не дрался с нашими войсками против дагестанцев, то будто бы потому только, что Ермолов не требовал от него услуг. Адиль-хан не подозревал, что русскому правительству известны были все его сношения с Ахмед-ханом Аварским и его союзниками, в числе которых видную роль играл Ших-Али, бывший хан Дербентский. Имея постоянные сношения с Персиею, Ших-Али убедил аварского и казикумухского ханов и уцмия отправить посланного в Тавриз с письмом к Аббас-Мирзе. Наш поверенный в делах в Персии уведомлял Ермолова, что дагестанские союзники писали наследнику престола, что они единодушно поклялись на Коране с наступлением весны выступить против русских с такими силами, какие только можно будет собрать. «Если вы, – прибавляли писавшие Аббас-Мирзе[463], – исповедуете ту же веру, какую и мы, и если вы правоверный, то мы надеемся, что вы не упустите воспользоваться сим случаем, для занятия всеми своими силами Грузии, для вспомоществования нашим усилиям. Мы вас заклинаем именем великого пророка и нашей религии не оставлять нас одних в исполнении наших предприятий, и тогда, с помощью Бога, мы надеемся истребить неверных. Впрочем, если вы имеете какое-либо сомнение насчет верности шамхала Тарковского, то знайте, что он уже отдал одного из своих сыновей в аманаты Сурхай-хану».

Аббас-Мирза принял посланного с почестями, обнадежил своею помощью и отправил до 20 000 рублей Ших-Али-хану на наем войска. Последний прежде всего обратил внимание на чеченцев, как на наиболее обиженных русским правительством отнятием у них территории. Подкрепленные деньгами и обещанием помощи дагестанцев, чеченцы усилили свои хищничества. Жители Куллара и других селений, так недавно покорившиеся русскому правительству, стали сначала пропускать хищников, потом давать им убежище в своих селениях, передавать хлеб чеченцам, жившим в горах, которых предполагалось смирить голодом. Словом, приняли деятельное участие в грабежах и разбоях, «от которых, – писал Ермолов[464], – только что начинают уменьшаться слезы и стон жителей левого фланга Кавказской линии».

Сознавая сами, что подобное поведение не может остаться безнаказанным, жители селения Куллара стали перевозить понемногу все свое имущество в горы. Перевозка эта была давно известным признаком, что горцы готовятся к неприязненным действиям. За перевозкою имущества следовал обыкновенно отгон в горы скота, потом отправление престарелых, жен и детей, а оставшееся мужское население принималось за оружие.

Едва только чеченцы приступили к первому акту, т. е. к перевозке имущества, как Ермолов приказал полковнику Грекову наказать жителей Большего Куллара, что и было исполнено полным разорением и разрушением селения. Чеченцы снова просили пощады; им разрешено вернуться на прежнее место, но с условием, чтобы они доставили в Куллар, на свой счет, 5000 бревен, для предполагаемых построек и возведения новых укреплений[465].

Для занятия и обороны этих укреплений было недостаточно тех войск, которые находились в распоряжении Ермолова, и он просил об усилении грузинского корпуса тремя полками пехоты и двумя ротами легкой артиллерии. Отвечая своею головою, что внешней войны с персиянами не будет, Ермолов говорил, что война эта вовсе не так важна, как внутренние беспокойства на Кавказской линии. «Горские народы, – доносил он[466], – примером независимости своей, в самих подданных вашего императорского величества порождают дух мятежный и любовь независимости. Теперь средствами малыми можно отвратить худые следствия; несколько позднее и умноженных будет недостаточно. В Дагестане возобновляются беспокойства

и утесняемы хранящие нам верность. Они просят справедливой защиты государя великого, и что произведут тщетные их ожидания? Защита сия не состоит в бесславном рассеянии и наказании мятежников, ибо они появляются после, но необходимо между ними пребывание войск, и сей есть единственный способ смирить несколько народ дагестанский.

Акушинцы, о коих доносил я прежде, виною всех беспокойств, и так далеко простирается их дерзость, что если и не будет высочайшего соизволения на дополнение трех полков пехоты и двух рот легкой артиллерии, я должен непременно идти для наказания сего народа, и мне, государь, не за себя страшиться надобно будет. Иначе Кубинская богатейшая наша провинция может быть угрожаема нападением, и за ее непоколебимость ответствовать не можно. Теперь уже нет у нас сообщения верного Кавказской линии с Дербентом, пресеклась торговля от расхищения караванов и убийства торгующих. Так было и прежде, и конечно, ничего не будет хуже того, что было при последних моих предместниках; но не в моих правилах терпеть, чтобы власть государя моего была не уважаема разбойниками и чтобы народы покорствующие вотще надеялись на его защиту.

Вашему величеству я обязан говорить правду, и слава государю, когда подданный говорит ее безбоязненно! Полки прибавленные уничтожат власть злодейскую ханов, которых правление не соответствует славе царствования вашего императорского величества, а жители ханств, стенающие под тяжестью сей власти, уразумеют счастие быть подданными великого государя».

Обуздание ханской власти, желание обеспечить жителей края от хищничества горцев и нечаянного вторжения персиян, всегда возможного без предварительных дипломатических переговоров, заставили Ермолова еще в 1818 г. просить об устройстве нескольких крепостей в Закавказье. Прежде всего он находил необходимым укрепить Дербент и Баку, как пункты весьма важные по своему положению. Дербент закрывал вход в Россию западным берегом Каспийского моря и держал в страхе весь Дагестан. Бакинский рейд был самый удобный на всем западном берегу того же моря, и потому, для поддержания постоянного сообщения с Астраханью, необходимо было укрепить г. Баку, чтобы он не мог быть занят открытою силою.

Подвигаясь от Баку на запад, главнокомандующий находил необходимым укрепить старую Шемаху, запирающую вход в Дагестан и находившуюся в узле всех путей, ведущих из Ширванского ханства в соседние провинции. «Предполагаемая крепость в старой Шемахе, – доносил Ермолов, – нужна не только в отношении к военным действиям, но должна еще быть залогом верности ханов ширванских, на которую слишком полагаться не должно».

За Шемахою наиболее важным пунктом был Асландузский брод, укрепление которого лишало персиян возможности вторгнуться в Карабаг значительными силами. Не овладев этою крепостью, персияне не могли утвердиться в Карабаге и должны бы были ограничиваться набегами небольших партий. Сверх того, сооружение Асландузской крепости должно было уверить карабагцев, что область сия навсегда присоединена в России и никогда не будет принадлежать Персии.

После Асландуза наиболее важное стратегическое значение имело селение Гумри (ныне Александрополь), лежавшее в самом углу границ наших с Персиею и Турциею, где сходились пути из обоих государств, единственно удобные для движения во всякое время года. Устроенная в Гумри крепость сколько, с одной стороны, способствовала действию наших войск в Эриванской области и Карсском пашалыке, столько же, с другой, затрудняла действия неприятеля в земле нашей.

Наконец, для обеспечения сообщения России с восточным берегом Черного моря необходимо было укрепить Редут-Кале, как место склада всего привозимого из России, и м. Гартискаро, как пункт, обеспечивавший наши сообщения с Кавказскою линиею.

Всем этим крепостям, по мнению главнокомандующего, необходимо было дать собственную оборону, независимую от подвижных сил грузинского корпуса, или, другими словами, учредить для крепостей особые гарнизонные батальоны, общая численность которых должна была достигать значительной цифры 1400 человек[467]. При этом Алексей Петрович считал полезным не называть эти войска гарнизонными, сравнять их содержание и производство с армейскими полками и часть их иметь подвижною.

«Сообразив внимательно, – отвечал император Ермолову[468], – все ваши донесения и требования, сообщаю по оным вам следующую мою решимость:

Переменить состава корпуса вашего я не имею возможности; ибо, прибавя к оному число полков, расстрою я устройство прочих армий, коих число и состав определены по зрелым размышлениям. Но надеюсь, однако же, достигнуть до желаемой вами цели следующим образом.

Я могу временно выслать под начальство ваше десять полков пехоты, с тем предположением, чтобы ими укомплектовать единожды надежным образом грузинский корпус, чего присылкою рекрут никогда не достигалось, ибо, от столь дальнего перехода и непривычки переносить трудности, потеря в оных была всякий раз весьма чувствительна.

Укомплектование сие я нахожу нужным произвести на следующем основании: число полков, составляющих грузинский корпус, останется прежнее, т. е. 8 пехотных, 4 егерских, 2 гренадерских и 1 карабинерный – итого 15 полков. Каждый из сих полков предписываю привести в 3900 человек, разумея 300 унтер-офицеров и 3600 рядовых; каждый же батальон будет состоять из 100 унтер-офицеров и 1200 рядовых.

Таким образом корпус, вам вверенный, конечно, может иметь всегда под ружьем здоровых более 50 000 человек.

Я предпочитаю сие знатное число войск отправить в ваш корпус образованными полками, со всем нужным числом штаб-, обер– и унтер-офицеров, нежели составными временно командами, единственно для провода до нового места их назначения. Прибывшие полки к вам в корпус принесут с собою ружья нового образца, чем исполнится равномерно желание ваше о перемене старых ружей, находящихся в полках в Грузии. На перевозку же оных обыкновенным образом потребовалось бы 115 000 рублей».

Назначенные в грузинский корпус полки были: пехотные: Апшеронский, Тенгинский, Навагинский, Ширванский, Куринский и Мингрельский, 41, 42, 43 и 45-й егерские. Вместе с тем высочайше повелено отправить в Грузию две легкие артиллерийские роты № 51 и № 52.

Находившийся временно при корпусе 8 егерский полк также должен был поступить на укомплектование, и затем все войска, находившиеся на Кавказе и в Закавказье, должны были составить по-прежнему две дивизии, 19 и 20, и одну гренадерскую бригаду.

В состав 19-й дивизии вошли полки: Кабардинский, Тенгинский, Навагинский, Мингрельский пехотные; 43-й и 45-й егерские, причем 16 июля 1819 г. 45-й егерский переименован в 44-й егерский полк[469].

20 пехотную дивизию составляли полки: Апшеронский, Ширванский, Куринский, Тифлисский пехотные; 41-й и 42-й егерские.

В гренадерскую бригаду вошли полки: Херсонский, Грузинский и 7-й карабинерный.

По мере укомплектования этих полков теми войсками, которые находились на Кавказе и в Закавказье, главнокомандующему повелено было высылать назад кадры следующих полков: Севастопольского, Троицкого, Суздальского, Вологодского, Казанского, Белевского пехотных; 8, 9, 15, 16 и 17-го егерских полков. Для составления кадров в каждой роте полка приказано оставить по 1 унтер-офицеру и 10 рядовых. Ермолову предоставлено, если признает нужным, прибавить в каждую роту остающихся у него полков по одному обер-офицеру и перевести во вверенный ему корпус всех тех штаб– и обер-офицеров, служба и опытность которых будет признана им полезною и необходимою.

Приказав на смену пяти донских полков отправить с Дона другие полки, император Александр признал более полезным для занятия крепостей назначить такие войска, которые, в случае надобности, могли бы быть употреблены и для действия в поле. Поэтому, не соглашаясь на сформирование гарнизонных батальонов, император повелел на оборону крепостей обратить вторые батальоны всех полков, кроме гренадерских, что составляло вообще от 8 полков, бывших в Грузии, 10 400 человек и от 4 полков, бывших на Кавказской линии, 5200 человек, а всего 15 600 человек. Гурийский гарнизонный полк и Бакинский гарнизонный батальон предполагалось упразднить, как только грузинский корпус будет сформирован по новому положению[470].

Таким образом, хотя государь, признавая просьбу Ермолова основательною, и согласился на усиление грузинского корпуса, но в Петербурге вообще не одобряли распоряжений главнокомандующего. В столице все еще считали возможным смирить горцев кротостью, признанием их воюющею стороною, с которою можно заключать мирные условия, свято исполняемые договаривающимися обеих сторон. Князь Волконский писал Ермолову, что император не одобряет тех мер, которые могут нарушить общее спокойствие, «вопреки намерению его императорского величества, нарочито пекущегося о сохранении мира как в сем краю, так и вообще со всеми державами».

Находясь у самого дела и сознавая, что чеченцы не держава, а шайка разбойников, Алексей Петрович поступал по внушению совести и в интересах пользы отечества. Он подтвердил поселенным от Моздока до Кизляра казачьим полкам и войскам, расположенным по Тереку и Сунже, делать чеченцам всевозможное зло и без всякой пощады. В случае участия в грабежах так называемых мирных чеченцев наказывать их строго, требовать выдачи каждого хищника, а если он скроется, то родственников и пристанодержателей отправлять в горы.

Предполагая построить еще несколько укреплений по р. Сунже, главнокомандующий приказал полковнику Грекову исподволь осмотреть ее течение, а затем, воспользовавшись волнениями в Дагестане и под предлогом защиты владений Андреевских, Аксаевских и Костюковских, составил особый отряд, под начальством начальника корпусного штаба, генерал-майора Вельяминова. Последнему было поручено, вступив в Андреевское, ободрить жителей и уговорить их оставаться спокойными и в своих домах; ни с шамхалом, ни с аварским ханом не входить ни в какие объяснения.

18 мая генерал Вельяминов прибыл во Владикавказ, где собирался отряд[471], и из Назрани должен был начать обозрение р. Сунжи. В селении Кулларе предполагалось построить укрепление на две роты, которое, после крепости Грозной, должно было быть сильнейшим на р. Сунже, «ибо все прочие пункты, – говорил Ермолов, – будут только посты для связи линии». Около Алхан-Юрта и Кахан-Юрта, где были лучшие в летнее время переправы, предполагалось устроить укрепленный пост на одну роту.

«Если обстоятельства удержат меня в Грузии, – писал Ермолов Вельяминову[472], – то, собрав войска, извольте переправиться за Терек и следовать к селению Андреевскому, где сделать все приготовления к работам. В случае, если бы не мог я долго приехать, то на избранном в прошедшем году месте начать и самое производство работ».

Прибыв в селение Шелкозаводское, генерал-майор Вельяминов виделся почти со всеми кумыкскими владельцами. Приняв их ласково, Вельяминов старался успокоить как их, так и народ андреевский. «Кажется, – писал он Ермолову[473], – что все обойдется без

большего шума. После случившегося между андреевцами возмущения никто из значащих и богатых людей не вывозит своего имущества, да и из меньшего класса весьма немногие, так что и 20 домов насчитать нельзя».

В начале июня отряд выступил по назначению, и в конце того же месяца осмотр р. Сунжи был уже окончен.

«Одна крайность, – доносил Вельяминов Ермолову[474], – может растолковать бессмысленному народу чеченскому необходимость совершенно и безусловно покориться русскому правительству. Избранное вами средство скорее всякого другого доведет их до сей крайности».

С построением крепости Грозной, с расчисткою Хан-Кальского ущелья чеченцы почувствовали большой недостаток в хлебе, и борьба за насущную потребность, за землю, произвела междоусобную вражду и драку. Видя недостаточность земли, годной для обрабатывания, чеченцы переселялись не только к единоплеменным им качкалыкам, но и к карабулахам, с которыми они находились прежде в постоянной вражде. С учреждением линии от Андреевского, чрез Аксай, к устью Сунжи, не только чеченцы не могли иметь убежища, но и сами качкалыки принуждены будут искать существования от щедрот наших. Для стеснения чеченцев со стороны карабулахов генерал Вельяминов предлагал перенести укрепление Преградный стан к селению Казах-Кичу и устроить его в версте выше деревни. Все пространство от Назрановского поста до Казах-Кичу и от Сунжи до Ассы, отделявшее карабулахов от чеченцев, было совершенно обнажено и не представляло никаких препятствий к прорыву хищников. Устроив на Ассе два поста, мы стесняли чеченцев, да и карабулахов могли содержать в большом повиновении.

Далее, весь правый берег р. Сунжи, от Казах-Кичу почти до Грозной, был покрыт беспрерывным большим лесом, который для безопасности линии необходимо было вырубить и затем учредить ряд сторожевых постов, причем наиболее сильный пост должен быть устроен в Алхан-Юрте. «Смею уверить, – писал Вельяминов, – что тогда как самые посты по р. Сунже, так и сообщение между ними будет совершенно безопасно. Что же касается до покушений больших хищнических партий на Терек, то на сие и теперь чеченцы отваживаться уже не смеют. Увидев берега Сунжи, нахожу я воздержанность их весьма основательною, ибо при малейшем преследовании из Грозной или из Преградного стана весьма трудно большой партии переправиться обратно за Сунжу – единственное теперь убежище чеченцев.

Ниже Грозной можно впоследствии устроить пост близ Теплинской переправы». Левый берег Сунжи от этой переправы и до Грозной был открыт, а от Теплинской переправы до Брагунской деревни все пространство было покрыто лесом.

Рекогносцировка р. Сунжи показала, что прежде всего необходимо было построить укрепление в селении Андреевском, где сосредоточивались все связи горцев, где был главнейший и почти единственный торг их. Здесь был торг невольниками, которые вывозились из гор и за весьма дорогую цену продавались в Константинополь. Большая часть таких невольников были пленные наши солдаты и жители Грузии, похищаемые лезгинами. В прошлом 1818 г. андреевцы сами просили построить у них укрепление, а теперь, когда появился отряд Вельяминова, среди жителей селения заметно было некоторое волнение. Понимая, что в этом случае много действует интрига дагестанцев, Вельяминов старался успокоить население и представить ему все выгоды спокойной жизни.

«Андреевцы! – писал он[475]. – Не верьте коварным людям – менее всего они заботятся о пользе вашей. Советы их могут только навлечь на вас тьму злополучий, и, конечно, не получите вы ни малейшей пользы, если оным последуете. Возмущающие вас, в случае несчастья, первые вас оставят, но я уверен, что добрый народ андреевский не будет обманут сими злоумышленниками, не захочет подвергнуть себя бедствиям для удовлетворения преступных желаний их и разрушит замыслы возмутителей точным исполнением воли начальства.

Андреевцы! Между вами есть люди почтенные, искони заслужившие доверенность вашу беспристрастным поведением. Спросите их, должно ли вам желать крепости и правительства российского или страшиться оных. Они скажут вам, что крепость оградит вас от врагов ваших; что правительство российское обеспечит свободу вашу, собственность, спокойствие и все, что может составить благополучие ваше. Чего же страшиться вам? Положитесь на милосердие Монарха и будьте уверены, что все, по высочайшей воле его предпринимаемое, имеет единственною целью обеспечить благосостояние ваше».

Волнение андреевцев заставило Ермолова поторопиться отъездом на Кавказскую линию, и, поручив командование войсками в Закавказье и управление краем генерал-лейтенанту Вельяминову 1-му, главнокомандующий 1 июля прибыл в селение Андреевское. Приступить немедленно к заложению крепости было невозможно, потому что место это было засеяно хлебом и надобно было вырубать много леса. Не прежде половины июля начались работы, а между тем прибытие главнокомандующего на линию вызвало лихорадочную деятельность со стороны дагестанских предводителей. Аварский хан собирал толпу вооруженных и намерен был, для отвлечения нашего внимания, двинуться на разорение Кубинской провинции. Ших-Алихан также формировал ополчение с тем, чтобы часть его отправить на помощь чеченцам, а с другою присоединиться к аварскому хану; к ним же намерены были присоединиться и акушинцы[476].

Султан Ахмед-хан Аварский распускал слух среди дагестанцев, что, разорив селение Андреевское, русские схватили всех жен и распродали их на рынках; что подобная участь грозит всем магометанам, и потому он идет на освобождение веры. Следовавшая за ним толпа большею частью никогда не видала русских; почти все жители Андреевских селений были в заговоре с лезгинами и дали присягу аварскому хану, что будут исполнять его волю. Сурхай-хан Казикумухский готовился к обороне. Генерал Вреде спрашивал, какая опасность заставляет его укреплять свои границы тогда, когда русские всегда готовы защитить его, если он объявит своих неприятелей. Сурхай отвечал, что недоброжелательство к нему Аслан-хана Кюринского заставляет его принять меры к защите[477].

Чеченцы собирались в разных местах небольшими партиями и, в ожидании прибытия подкреплений, скрывались в лесах; они намерены были напасть на Грозную и прервать наши сообщения с Тереком. Главнокомандующий приказал находившемуся в крепости Грозной полковнику Грекову делать частые вторжения в Чечню и тревожить население как в Хан-Кальском ущелье, так и к стороне Аргуна, стараясь захватывать людей, скот, лошадей, сжигать хлеб, сено – словом, наносить им сколь возможно более вреда.

«Есть известие, – писал Ермолов Грекову[478], – что большая партия чеченцев собирается на Аргуне, чтобы действовать на сообщение наше с Тереком. Хорошо, если бы вы воспользовались сим случаем, когда все внимание чеченцев обращено на отряд при сел. Андрееве, и сделали бы набег за Хан-Калу, стараясь захватить все, что возможно».

Вместе с тем все селения, лежавшие на пути сообщения с Тереком, были уничтожены, чтобы хищники не могли защищаться в них, переправы были очищены от камышей, в которых могли скрываться горцы перед нападением.

Ермолов приказал всех аварцев, приезжавших по торговым делам в города Кубу и Нуху, брать под стражу и отправлять в Елисаветпольскую крепость, где и употреблять в крепостные работы. То же самое делать и с теми, которые приедут в Кахетию, причем «тот, кто представит начальству взятого аварца, имеет право пользоваться его товаром и другим имуществом беспрекословно»[479]. Арестование нескольких соумышленников Ших-Али в Кубинской провинции и советы шамхала Тарковского несколько образумили акушинцев, и они отказались от нападения на Кубинскую провинцию и вообще от содействия аварскому хану и его брату Хасан-хану Дженгутайскому. Такое решение акушинцев значительно ослабляло силы дагестанцев; тем не менее 1 июля, в урочище Кубдень-Дыкка съехались на совещание: Ших-Али, аварский хан и брат его Хасан. Они положили собраться на р. Богуляль и оттуда двинуться: аварскому хану к Казиюртовскому укреплению, брату его Хасан-хану Дженгутайскому против отряда, расположенного в Андреевском селении, а Ших-Али и Абдул-бек Эрсинский, соединившись с каракайтагцами, двинутся на Табасарань и будут стараться ворваться в Кубинскую провинцию[480].

В Кубинской провинции власть беков, до бесконечности угнетавших народ, была ограничена, и освобождавшееся из-под их власти население охотно исполняло все наши требования. Кубинцы образовали из себя пограничную конную стражу и назвали ее диванными нукерами. Скоро служить в нукерах стало считаться большим почетом, и многие искали случая поступить в дружину.

Таким образом, среди населения Кубинской провинции нельзя было ожидать волнений, но для защиты ее от внешних неприятелей главнокомандующий отправил в Кубу генерал-майора князя Мадатова, под начальством которого должен был сформироваться отряд в 1500 человек пехоты из полков Троицкого и Севастопольского, при 6 орудиях, и 800 человек казаков при двух конных орудиях. Для усиления князя Мадатова Ермолов приказал ему потребовать татарскую конницу от ханов Ширванского, Шекинского и Карабагского. Переправившись через р. Самур, князь Мадатов должен был идти навстречу мятежникам, если бы они появились у Курага или Чираха.

«Ты, верно, уже пришел с иностранными твоими легионами (татарами), – писал Ермолов князю Мадатову[481]. – Теперь надо ограничиться наблюдением за Табасаранью и пользоваться случаями делать возможный вред Абдул-беку Эрсинскому, зятю Ших-Али-хана… Если, видя тебя приблизившегося к Табасарани, акушинцы, которые по глупости своей думают себя вправе во все мешаться, обратятся к тебе со своими бумагами или посланцами, ты отвечай им, что без приказания моего не можешь вступить с ними ни в какое объяснение, но только знаешь то, что будешь истреблять тех, которые осмелятся делать вред подданным государя. Я бы желал, чтобы они были покойны сколько возможно времени. Ударит час воли Божией – и преступники изобличатся».

«Размножай страх и ужас между злодеями, – писал главнокомандующий князю Мадатову[482], – ты хорошо знаешь татар. Акушинцев, если они не восстанут явно, надобно держать до известного времени в обольщении. Ударит час воли Божией!»

Одною из главных обязанностей князя Мадатова было, в случае значительного восстания в Дагестане, открыть сообщение с Ермоловым, так как отряд, расположенный в селении Андреевском, был весьма незначителен[483]. Он состоял из 8-го егерского полка, в котором один батальон был из рекрут последнего набора, из шести рот Кабардинского полка и 80 человек казаков при 12 орудиях. Батальон Троицкого полка и две роты Кабардинского отправлены были для занятия важных постов.

Несмотря на то что большая часть жителей самого селения и почти все деревни, Андреевским владениям принадлежавшие, постепенно принимали сторону аварского хана, и что сообщение отряда с линиею делалось сомнительным, Ермолов деятельно продолжал работы по возведению крепости, названной им Внезапною. Земляная работа производилась весьма успешно, и главнокомандующий надеялся окончить ее к концу августа. «Самая большая забота, – писал он князю Мадатову[484], – состоит в строении жилья для гарнизона, и едва ли что-нибудь можно будет сделать порядочного.

Крепость такая, что и нездешним дуракам взять ее невозможно. Немного трудна работа, ибо напали мы на камень и на ужасный лес. Скоро начнут приходить полки наши из России, и мы поистине будем ужасны. Недаром горцы нас потрушивают – все будет благополучно».

Уверенность главнокомандующего вполне оправдалась: неприятель испытал ряд поражений, и прежде всего наказаны были чеченцы. Прибыль воды в реках долгое время не дозволяла полковнику Грекову выступить в Чечню, но он исполнил это 4 августа. В Хан-Кальском ущелье отряд не встретил никого, точно так же, как и в Шавдоне. Жители скрылись в леса и горы; деревни были пусты, точно все вымерло: ни жен, ни детей, ни имущества в них не было. Казаки сожгли 40 стогов сена в Шавдоне, уничтожили несколько деревень на р. Аргуне и сожгли там более 200 стогов сена[485].

Почти одновременно с полковником Грековым выступил из Кубинской провинции и князь Мадатов со своим отрядом[486]. Узнав о переправе русских через р. Самур, Сурхай-хан так струсил, что боялся пошевелиться и на все предложения дагестанцев отвечал отказом[487].

Вступив в Табасарань, князь Мадатов привел к покорности три магала верхней части и затем двинулся далее, чтобы захватить в свои руки изменников Шах-Гирея и Абдула-бека Эрсинского. С этою целью князь Мадатов сделал два перехода до деревни Маграга (Мурега?) и здесь сформировал два летучих отряда: один (400 человек пехоты, два орудия и часть табасаранской конницы), под начальством майора Износова, он направил к селению Туруф, где жил Шах-Гирей, а с другим (500 человек пехоты, 3 орудия, 150 казаков и несколько сотен татарской конницы) двинулся сам к деревне Хушни, в которой находился Абдула-бек Эрсинский. Следуя форсированным маршем по самым трудным и гористым местам, русский отряд совершенно неожиданно явился перед селением Хушни, где собраны были все жители нижних деревень. После незначительного сопротивления неприятель рассеялся, а тяжелораненый Абдула-бек успел бежать в Акушу со всем своим семейством. Той же участи подвергся и Шах-Гирей, вытесненный майором Износковым из своего селения. Разорив несколько деревень, оба отряда возвратились к деревне Маграга. Приведя к покорности и остальных жителей Табасарани, князь Мадатов поручил управление ими Абдул-Резак-беку, зятю шамхала Тарковского[488].

«Целую тебя, любезный мой Мадатов, и поздравляю с успехом, – писал Ермолов[489]. – Ты предпринял дело смелое и окончил славно. Весьма хорошо, что сие произошло в то самое время, когда дагестанская каналья делает против нас заговор и присягу. Теперь не время помышлять им об истреблении неверных – надобно думать о собственной защите.

Некоторое время должен я, любезный князь Валериан Григорьевич, стеснить твою деятельность, но сего требуют обстоятельства: потерпи немного, недалеки случаи, где царю нашему полезна будет храбрость твоя и усердие. Если бы мог я столько положиться на каждого из моих товарищей, то не столь было бы мне трудно, ибо ты не менее каждого делаешь по должности и немало еще делаешь по дружбе ко мне и давней свычке…

«Adieu, cher Madatow, je n’ai qu’une chose à vous recommander, c’est de prendre garde aux Akouschis et qu’ils ne vous arrive avec de trop grandes forces. Le moindre mouvement rétrograde de votre part pourra les encourager et faire du tort à nos affaires. Tâchez de tenir la plaine où vous serez invincible, mais quittez au plutôt le pays montagneux de Tabassaran, d’où il ue vous sera pas facile de sortir en leur présence»[490].

Поражение, нанесенное Абдула-беку Эрсинскому, заставило союзника его аварского хана выйти из выжидательного положения. Соединившись с чеченцами и присоединив лезгин, которым он обещал освобождение от русских, как утеснителей веры мусульманской, аварский хан с толпою от пяти до шести тысяч человек подошел в селению Баутугай, лежавшему на р. Сулаке, в 16 верстах от строящейся крепости Внезапной. Сюда же пришли к нему на помощь с своим скопищем Хасан-хан Дженгутайский и Гирей, владелец Казанищ. Жители кумыкских селений готовы были поднять оружие; из Андрея многие уздени бежали в толпу мятежников; ближайшие к Андрею селения салатавцев нам изменили – словом, все вокруг отряда было в заговоре.

Желая предупредить измену многих селений, остававшихся еще до сих пор спокойными, Ермолов перед светом 29 августа выступил из крепости Внезапной, с семью ротами Кабардинского, шестью ротами 8-го егерского полков, двумя батальонами незадолго перед тем прибывшего на линию 42-го егерского полка, 13 орудиями и с 300 казаками.

Не доходя до селения Баутугай, войска встречены были неприятелем; бывшие в авангарде две роты 8-го егерского полка с двумя орудиями и 250 казаками имели горячую схватку с горцами, выдержали весьма сильный огонь и два раза оттеснили неприятеля. Усилившиеся прибытием свежих сил, лезгины бросились в кинжалы, и этот новый род нападения привел егерей в некоторое замешательство, но подоспевшие две роты Кабардинского полка ударили в штыки, и неприятель был опрокинут. Лезгины обратились в бегство настолько стремительное, что не успели, по обычаю, подобрать тел убитых. По крутизне гор нельзя было ни преследовать бегущих, ни спустить орудий для поражения их артиллерийским огнем. Лезгины и аварцы успели скрыться в ущелье между р. Сулаком и утесистыми горами и засели за приготовленными прежде окопами, в месте, хорошо защищенном самою природою.

Войска наши заняли селение Баутугай и расположились по высотам на ружейный выстрел от окопов. Сообщение неприятеля с плоскостью и окружными селениями было отрезано. Зная, что между засевшими в укреплениях разными племенами горцев не может долгое время сохраняться ни единодушие, ни согласие, Ермолов в продолжение четырех дней ограничивался одним бомбардированием. В ночь на 3 сентября аварский хан и брат его Хасан-хан первые бежали из укреплений и скрылись в горах. За ними последовали и все остальные защитники, с такою поспешностью, что бросили часть одежды и хлеб, в котором сильно нуждались. Пользуясь всеобщим ужасом, главнокомандующий двинулся в горы, сделал несколько переходов по местам столь трудным для движения, что едва мог провезти два легких орудия, истребил несколько селений, сжег хлеб, сено и, не встретив на пути ни одного человека, возвратился в крепость Внезапную[491].

Здесь главнокомандующий получил письмо уцмия Каракайтагского, писавшего, что Абдула-бек Эрсинский снова собирает толпы вооруженных и возмущает каракайтагцев против России. Не подозревая измены, Ермолов предписал князю Мадатову с его отрядом двинуться в Еаракайтаг и для лучшего успеха действий взять с собою старшего сына уцмия, Хан-Мамед-бека, содержавшегося в Дербенте в качестве аманата. Главнокомандующий надеялся, что в интересах последнего будет содействовать нам к скорейшему успокоению населения.

Приведя к присяге Мамед-бека и условившись с уцмием о направлении действий, князь Мадатов взял 500 человек пехоты, два орудия, 150 человек казаков, часть кюринской и табасаранской конницы и с этим отрядом вступил в Каракайтаг. Разогнав скопище у деревни Берекий и Уллу-Терекеме, князь Мадатов захватил все имущество Ибах-бека, сообщника Абдулы-бека Эрсинского, и возвратился с отрядом к р. Дарбаху, где и расположился лагерем.

Добившись возвращения сына, уцмий не считал более нужным скрывать свое поведение и в ночь на 5 сентября забрал все свое семейство и скрылся в горах, сообщив князю Мадатову, что причиною такого поступка полученное будто бы им известие, что русское правительство намерено истребить его со всем семейством.

«Я к тебе явился, – писал уцмий князю Мадатову, – только для освобождения сына – теперь возьми мои земли, жертвую ими потому, что не хочу иметь старшего над собою».

Спустя некоторое время князь Мадатов узнал, что, поселившись в Башлах, уцмий собрал до 3000 человек вооруженных и намерен совокупно с дагестанцами действовать против русских. 5 октября князь Мадатов атаковал Башлы, и разбитый уцмий укрепился в местечке Симси. Чтобы вызвать его из этой крепкой позиции, князь Мадатов двинулся к резиденции уцмия к Янги-Кенду. Адиль-хан явился на защиту этого селения, но был сбит и прогнан в горы. Селение сожжено, и дом уцмия разорен до основания[492].

Жители селений каракайтагских, карадаргинских и терекемейских владений, Адиль-хану принадлежавших, просили пощады, отказались повиноваться своему бывшему владельцу и присягнули на верность России. Звание и достоинство уцмия Каракайтагского было навсегда уничтожено, и Адиль-хану не было возврата. Соединившись с Сурхай-ханом Казикумухским, Адиль-хан подговорил его напасть на Чирахский пост, а акушинцев – сделать вторжение во владение шамхала Тарковского, находившегося в то время при Ермолове в Андреевском. Акушинцы были недовольны тем, что шамхал взял от них своего сына, и готовились отомстить ему за это.

Получив известие о намерениях акушинцев, Ермолов тотчас же выступил из крепости Внезапной в Тарки. В отряде его находились: два батальона Апшеронского, два батальона Тифлисского (в новом составе), два батальона Куринского, один батальон Троицкого пехотных и два батальона 42-го егерского полков, с 400 казаками. К этому отряду должен был присоединиться князь Мадатов, следовавший из Каракайтага с двумя слабыми по составу батальонами пехоты, 6-ю орудиями, 200 казаками и 400 человеками татарской конницы.

«От меня, – писал Ермолов князю Волконскому[493], – долгое время не будет известий, ибо сообщения мои с Кавказскою линиею не будут безопасны, а для составления безопасных конвоев надобно бы было раздроблять силы. Я пойду довольно далеко в горы и к народам многочисленнейшим в Дагестане, которые на землях своих со времени шаха и Надира не видали неприятеля. Государя императора прозорливым попечением преподаны мне средства – по оным соразмерно наказан будет гордый неприятель. Сближающаяся зима есть удобнейшее для нас время».

Прибыв 14 ноября в Тарки, Ермолов приказал князю Мадатову с его отрядом занять селение Карабудахкент, лежавшее в одном переходе от Тарков. Следуя по весьма трудной дороге, задерживаемый на переправах, князь Мадатов подвигался довольно медленно. Усталые и измученные солдаты на ночлегах не находили ни воды для питья, ни дров для топлива. Только 20 ноября князь Мадатов пришел в деревню Буйнак, где соединился с высланными к нему навстречу батальонами Куринского, Апшеронского и Троицкого полков с восемью орудиями. 21 ноября князь Мадатов вступил в Карабудахкент[494].

Непогода и необычайно глубокий снег, прервавший сообщения, задержали и самого Ермолова в Тарках более двух недель. В гористой части Дагестана, в одном переходе от Тарков, не было снега и 2000 рабочих расчищали дорогу. Генерал-майору князю Мадатову приказано занять селение Губдень и сильными партиями кавалерии по дороге на Акушу отвлекать на себя внимание неприятеля.

Отправив акушинцам воззвание, главнокомандующий требовал, чтобы они дали присягу на верность русскому императору, прислали аманатов из лучших фамилий, не давали у себя убежища изменникам и возвратили наших пленных. В противном случае Ермолов обещал наказать их оружием и взять главное их селение Акушу. Жителям Мехтулинской провинции объявлено, что если они не останутся покойными, то будут разорены до основания, и сколько бы ни было пленных – все будут отправлены в Россию.

Опасаясь, чтобы русские не отогнали богатые стада скота, акушинцы принуждены были разделить свои силы, приступить к укреплению нескольких пунктов, а следовательно, ослабить оборону против главных сил[495].

Получив в начале декабря приказание занять высоту Калантау, через которую пролегала лучшая дорога в Акушу, князь Мадатов отправил из своего отряда 2-й батальон Троицкого и 3-й батальон Севастопольского полков с четырьмя орудиями и 250 линейными казаками. В третьем часу пополудни 9 декабря отряд этот выступил из деревни Шоры и в половине 5-го часа расположился уже на высоте, пройдя до Калантау около пяти верст по довольно хорошей дороге. Снега на всем пути было очень мало, а на вершине и совсем его не было. Подъем на гору был не особенно затруднителен, и артиллерия была поднята с небольшим пособием пехоты. Положение отряда на высоте было весьма удобно, но чувствовался недостаток в воде, которой не было совершенно.

Получив известие о беспрепятственном занятии высоты, главнокомандующий приказал князю Мадатову оставить там тысячу человек пехоты с артиллериею, а самому с остальными войсками следовать к селению Уруму, вблизи которого, почти по неприступным высотам, засели акушинцы и их союзники. Следом за князем Мадатовым шел и Ермолов с главными силами.

Прибыв в селение Урум, принадлежавшее мехтулинцам и лежавшее за хребтом высоких гор, ограждавших акушинские селения, князь Мадатов сбил все передовые караулы горцев и выгнал их из селения. Движение главных сил, при которых был обоз и артиллерия, встретило немалые затруднения; в течение трех дней орудия подымались на гору, и войска ожидали их присоединения. «Взятые в проводники жители земли, – пишет Алексей Петрович в своих записках, – не веря успеху предприятия нашего, показывали как бы в насмешку места, где разбиты были войска шаха Надира, дороги, по коим спасались они – рассеянные. Таково было мнение о могуществе акушинского народа, и немало удивляло всех появление наше в сей стране».

Под прикрытием трех батальонов пехоты и 400 казаков Ермолов 17 декабря лично произвел рекогносцировку неприятельского расположения. По показанию самих акушинцев толпа их простиралась до 15 000 человек. Здесь были: Ших-Алихан; Адиль-хан, бывший уцмий Каракайтагский, сын Сурхай-хана Казикумухского и другие менее значительные владельцы. Кроме акушинцев, на защиту этой позиции пришли и соседние им народы Дагестана.

Ряд крутых возвышений занят был неприятельскими окопами, левый фланг оканчивался укрепленным холмом, а правый упирался в обрыв ущелья, по которому протекала речка. Там, на другом берегу реки, хотя и видны были отряды неприятеля, но настолько незначительные, что не могли воспрепятствовать нашему обходу и овладению высотами. Доставив на этих высотах артиллерию, мы могли открыть огонь вдоль всей линии неприятельского расположения и угрожать его отступлению. Заметив, что доступ к высотам, составлявшим, так сказать, продолжение правого неприятельского фланга, не особенно затруднителен, Ермолов избрал этот фланг главным пунктом атаки. Отпустив 18 декабря акушинских депутатов, прибывших с обманчивыми предложениями, главнокомандующий в ту же ночь выступил из Урума и перед рассветом остановился на пушечный выстрел от передового неприятельского укрепления.

Несмотря на ясную, лунную ночь, акушинцы не заметили нашего приближения и защиту правого фланга предоставили «части войск, слабой и столько же нерадивой».

Оставленный позади главных сил и закрытый ими, генерал-майор князь Мадатов, с пятью батальонами пехоты и шестью орудиями, спустился в ущелье, переправился через реку и быстрым движением занял противоположный берег. Неприятель, могший при этой переправе нанести значительный вред, оставил это место без наблюдения. Никто не препятствовал князю Мадатову завладеть несколькими возвышениями и поставить на них орудия. Только тогда, когда наши батареи открыли огонь вдоль неприятельской линии, акушинцы заметили, что русские появились у них на фланге и, обстреливая дорогу, угрожают пути их отступления.

Как только князь Мадатов появился на высотах, ему тотчас же отправлены были в подкрепление два батальона пехоты с артиллериею и все донские и линейные казаки. На правом фланге нашего расположения оставлен шамхал Тарковский с своею конницею, имевшею целью только развлечение неприятельских сил. Удачное действие артиллерии заставило неприятеля очистить передовое укрепление.

Татары, заметив его бегство, вскакали в укрепление, а вслед за ними прибежал батальон Ширванского полка. Поставленные в укрепление батарейные орудия били в тыл отступавших акушинцев. Стрелки Куринского, Троицкого и Егерского полков овладели утесами, нависшими над дорогою, на которой теснился бегущий неприятель. Казаки обходным движением появились в тылу неприятеля; татары преследовали бегущих «в таких местах, куда проводить может одна добрая воля и редко решительность начальника».

От начала и до конца сражения прошло не более двух часов. Неприятель с необыкновенною быстротою скрылся в бесчисленных ущельях гор и «бросался с таких крутизн, что едва глазам верили мы, чтобы спуститься с оных было возможно».

Вся потеря наша в этом деле состояла из четырех убитых нижних чинов и раненых – двух обер-офицеров и 24 нижних чинов[496]. Войска немедленно заняли соседнее селение Лаваши и расположились в нем.

Победа эта имела огромное влияние как на акушинцев, так и на Сурхай-хана Казикумухского, торопившегося снять блокаду осажденного им Чирахского поста.

В то время, когда Ермолов действовал против акушинцев, Сурхай-хан Казикумухский успел собрать до 6000 человек и в 6 часов утра 19 декабря 1819 г. напал с ними на Чирахский пост, защищаемый двумя ротами Троицкого полка, под командою штабс-капитана Овечкина.

Находившееся в Кюринском ханстве селение Чирах оборонялось редутом, состоявшим из небольшого квадрата, но с значительно высоким бруствером, обеспечивающим от нечаянного нападения. По своей тесноте укрепление не могло вместить всего гарнизона, и потому магазин и казармы были вынесены из редута, и часть нижних чинов находилась в самом селении.

Под покровом темной декабрьской ночи казикумухцы спустились с гор и, внезапно вторгшись в селение Чирах, вырезали большую часть спавших в казарме солдат (80 человек), и лишь немногим удалось скрыться в укреплении. В числе успевших избежать смерти был прапорщик Щербина, собравший вокруг себя до 50 человек нижних чинов и засевший с ними в мечети, обращенной в магазин. Окружив со всех сторон Чирах, Сурхай уничтожил все мосты, отрезал защитников от крепости Кюры (Кюраг) и лишил возможности майора Троицкого полка Ягупова оказать помощь Чирахскому посту[497].

Осажденные были поставлены в крайне затруднительное положение: деревня и солдатская казарма были заняты неприятелем, употреблявшим все усилия к тому, чтобы прежде всего овладеть мечетью и ее высоким минаретом. Желая выручить товарищей, засевших в мечети, Овечкин произвел вылазку, но Щербина просил его возвратиться.

– Береги людей для охраны крепости, – кричал он ему, – они нужнее меня отечеству! Я обрек себя на смерть, но умру недаром, и если не станет свинцу, то своим падением задавлю неприятеля.

В течение целого дня Щербина и его товарищи били горцев на выбор, но зато десятки пуль проникали в амбразуры и число храбрых уменьшалось. Наконец горцам удалось отбить двери, ворваться внутрь мечети и броситься в кинжалы. Защищаясь штыками, наши солдаты пали геройскою смертью, но несколько человек из них с прапорщиком Щербиною успели забраться в минарет по лестнице, и каждая голова горца, показывавшаяся в узком отверстии, слетала вниз на окровавленную площадку. Лишившись многих храбрых, казикумухцы отказались от штурма лестницы и стали подрывать минарет. Два дня Щербина и его немногочисленные товарищи оставались без пищи и воды, наконец минарет был опрокинут и храбрый офицер вместе с солдатами были погребены под его развалинами. Ободренные горцы пытались штурмовать укрепление, но, встреченные картечью, спустились в ров и завязали перестрелку. Чтобы вернее поражать неприятеля, солдаты взбирались на бруствер и подвергали себя верной смерти; ряды защитников редели, и большая часть офицеров была или убита, или ранена. Осада длилась уже три дня, и в укреплении не было ни капли воды; несколько удальцов, спускаясь ночью с бруствера, прокрадывались к реке, находившейся не далее 200 шагов от укрепления, но немногие из них вернулись. Солдаты глотали порох, чтобы утолить жажду, и посылали последние пули на поражение врага. Казикумухцы требовали сдачи, но предложение это, несколько раз отвергнутое в начале осады, возбудило теперь некоторое колебание. Заметив, что солдаты переглядываются между собою, штабс-капитан Овечкин, с простреленною ногою, обходил ряды и ободрял своих подчиненных.

– Товарищи, – говорил он, – я делил с вами труды и славу, заслужил с вами все раны, не один раз водил вас вперед и никогда не видал в побеге. Не дайте же при конце моей жизни увидеть вас, как трусов, без оружия, а себя в постыдном плену. Уж если вы решились опозорить имя русское, то прежде пристрелите меня и тогда делайте что хотите, если не можете делать того, что должно: убейте начальника, когда не хотите бить врагов.

Еще никогда не бывало, чтобы русский солдат покидал своего начальника, а тем более не повиновался ему. Слова и пример Овечкина ободрили защитников, и они снова кинулись на вал – и снова посыпались пули в засевшего во рву неприятеля. Прошло несколько часов, и штабс-капитан Овечкин, от потери крови, стал приходить в бессознательное состояние. Тогда фельдфебель одной из рот предложил сдаться. Овечкин встрепенулся и приказал связать фельдфебеля.

– Я застрелю, – сказал он, – того, кто первым упомянет о сдаче!

Приказав поднести себя к орудию, Овечкин сам взял фитиль и выстрелил, но в это время десятки пуль ворвались в амбразуру и, простреленный двумя из них в бок и ухо, Овечкин покатился с платформы. Лишившись начальника и изнемогая от усталости, защитники дрались отчаянно, как вдруг на склоне гор засверкали русские штыки отряда, спешившего на помощь. Имея уже известие о поражении Ермоловым акушинцев, Сурхай предпочел избегнуть встречи с русскими войсками. Оставив во рву 40 лестниц, казикумухский хан торопился уйти, не ожидая прибытия отрядов, один за другим пришедших к Чираху: из Зиахур (Зейхур), под начальством капитана Севастопольского полка Агеева[498], и из Кюры, под начальством генерал-майора барона Вреде[499]. Прибывшие с восторгом приветствовали осажденных, из которых осталось только 70 человек и из них лишь восемь человек не раненых[500].

Между тем Ермолов, не ограничиваясь рассеянием акушинцев, двинулся далее, разорил несколько богатых селений и, не встретив на пути ни одного человека, 21 декабря занял Акушу, оставленную жителями. Горцы признали необходимым покориться, и из отдаленных мест народ приходил просить пощады и присягал на верность.

«Область, повергшаяся под скипетр вашего императорского величества, – доносил Ермолов[501], – состоит из 60 000 жителей, народа никому не покорствовавшего, воинственного и управлявшего всем Дагестаном. Разрушено скопище злоумышлявших против нас, пристанище всех врагов и изменяющих нам».

Главный виновник возмущения, акушинский кадий Мамед, бывший в сношениях с Ших-Али-ханом, был сменен, и на его место назначен Зухум-кадий, человек нам более расположенный. На его обязанность возложено: 1) сохранять прежний образ управления и прежние обычаи без всякой перемены; 2) не признавать ничьей власти, кроме власти главнокомандующего; 3) наблюдать, чтобы во владениях даргинских не было пристанища неприятелям и изменникам России, и не иметь с ними никакой связи; 4) наблюдать, чтобы народ даргинский сохранял спокойствие и дружбу со всеми подданными русского императора, не принимать участия в распрях соседей и не давать никому помощи без разрешения главнокомандующего; 5) войска собирать только для охранения своих границ и без воли главнокомандующего не входить в чужие земли[502].

Потребовав 25 человек аманатов и обложив население ежегодной данью в 2000 баранов, А.П. Ермолов писал даргинцам, «что отныне впредь главные кадии назначаемы будут по высочайшей воле императора и о том объявляемо будет главнокомандующим в здешнем краю. Люди верные и усердные из каждой фамилии могут получить сие достоинство.

Великий государь мой оставляет по-прежнему образ правления вашего и обычаи ваши; собственность ваша будет сохранена; позволяет вам свободный повсюду торг и во всех российских областях будете принимаемы вы дружественно. Во всех нуждах народа старший кадий относится к главнокомандующему в здешнем крае, и нет над ним никакой другой власти. Со всеми верноподданными великого российского государя общество даргинское должно сохранять приязнь и дружбу. Неприятелей и изменников во владениях даргинских не терпеть и не иметь с ними связи.

Я надеюсь, что общество даргинское сохранит присягу свою и верность великому своему государю и что я не явлюсь неприятелем в землях ваших, о разорении которых и теперь я сожалею»[503].

Старшины приняли это объявление с полною покорностью и поднесли главнокомандующему прекрасную саблю в знак победы над собою и в ознаменование того, что русские войска проникли в главный город народа, первенствовавшего в Дагестане. Приняв саблю, Ермолов отнес всю заслугу войскам и благодарил их за блестящие действия.

«Труды ваши, храбрые товарищи, – писал главнокомандующий в приказе[504], – и усердие к службе проложили нам путь в средину владений акушинских, народа воинственного, сильнейшего в Дагестане. Страшными явились вы перед лицом неприятеля, и многие тысячи не противостали вам: рассеялись и бегством искали спасения. Область покорена, и новые подданные великого нашего государя благодарны за великодушную пощаду.

Вижу, храбрые товарищи, что не вам могут предлежать горы неприступные, пути непроходимые. Скажу волю императора – и препятствия исчезают пред вами. Заслуги ваши смело свидетельствую пред государем императором – и кто, достойный из вас, не одарен его милостью?»

Окончив блистательным образом зимнюю экспедицию 1819 г., Ермолов оставил на зиму в селениях Мехтулинского ханства войска под начальством полковника Верховского. В состав этого отряда вошли: два батальона 42-го егерского[505], два батальона Ширванского, две гренадерские роты Апшеронского и Куринского пехот, полков, сотня линейных казаков, шесть батарейных орудий роты № 1 19-й артиллерийской бригады, шесть легких орудий сводной полуроты капитана Семчевского и конно-казачье орудие.

Войска эти были расположены в Казанищах[506], Кака-Шуре[507], Буйнаке[508] и других, причем на полковника Верховского возложено и гражданское управление как в Мехтулинском ханстве, так и в других обществах Дагестана. Напомнив полковнику Верховскому о передаче во власть шамхала деревень, принадлежавших прежде Султан-Ахмед-хану Аварскому и умершему Хасан-хану[509], главнокомандующий писал ему, что «шамхал в селениях сих учредит своих наибов и собственное по произволу распоряжение. От вас зависеть будет наблюдение над спокойным и безмятежным их пребыванием. Уголовные преступления подлежат непосредственному разбирательству военного начальства. В распределении повинностей относительно войск вы действуете через шамхала»[510].

Приняв под покровительство императора детей умершего Хасан-хана Дженгутайского, Ермолов оставил за ними владение отца их[511]и для управления населением назначил наибом Тахмасб-хан-бека, которому запретил делать какие бы то ни было распоряжения без разрешения полковника Верховского.

«Пребывание Тахмасб-хан-бека должно быть в Дженгитае, – писал Ермолов Верховскому, – но ему приказано от меня сколь можно чаще объезжать селения, наблюдая за порядком и повиновением. Не бесполезно нам будет посылать и собственных для надзора чиновников…

Полагаясь на известное мне благоразумие ваше, уверен я, что вы согласите выгоду войск, сколько возможно, со спокойствием жителей и что кроткое и справедливое ими управление оставит в них добрую о пребывании войск ваших память. Вы столько же, как и я, хорошо знаете, что лучший способ приобрести их признательность есть уравнительная раскладка повинностей. Распоряжения ваши учредите вы по усмотрению обстоятельств в случаях, которых я не мог предвидеть».

29 декабря главнокомандующий оставил покоренную область и отправился в Дербент, для окончательного устройства дел и введения русской администрации в большей части Дагестана. Еще во время пребывания Ермолова в Акуше старшины двух казикумухских магалов (уездов) явились к нему с покорностью, приняли присягу и отказались повиноваться изменнику Сурхай-хану. Главнокомандующий принял их ласково и объявил, что поручает управление магалами Аслан-хану Кюринскому. Находившегося в Тифлисе сына Сурхай-хана приказано арестовать и отправить в Темнолесскую крепость; прислугу его также разослать по разным местам[512].

Жившему по соседству с Казикумухом каракайтагскому народу объявлено, что отныне он будет управляем, по своим обычаям, беками и кевхами, а по духовным делам – кадием и будет зависеть единственно от русского императора и ни от кого более. Уцмием никто быть не может без утверждения императора, и «сего достоинства, – писал Ермолов[513], – не иначе достигнуть можно, как отличною верностью, большими трудами и усердною службою». Разрешая каракайтагцам в течение 1820 г. не платить никаких податей, А.П. Ермолов объявил, что на будущее время все доходы, принадлежавшие уцмию, должны поступать в казну и что правительство, в облегчение народа, примет все меры к уменьшению по возможности денежных сборов.

Запрещая всякого рода грабежи, покровительство хищникам, прием беглых наших солдат и пленнопродавство, Ермолов выражал уверенность, что народ каракайтагский для собственного блага свято сохранит данную им присягу, «и правительство твердо надеется, что он никогда не нарушит оной».

Точно такое же управление введено и в гамри-юзенском обществе[514]. Унцукульцы также искали защиты и покровительства русской власти, но Ермолов объявил им, что до тех пор не войдет с ними в переговоры, пока из селения Аракана не будет удален «беглый мошенник» Ших-Али-хан.

Составляя главную часть общества, говорил Ермолов унцукульцам, вы можете принудить к тому жителей Аракана, сторону которых держат не более двух селений.

В случае согласия унцукульцев исполнить требование главнокомандующего полковник Верховский должен был привести их к присяге, взять аманатов и отправить их в Кизляр, а на общество наложить самую незначительную дань, как знак зависимости их от России[515].

Не желая иметь неприязненных столкновений с соседями, унцукульцы отказывались от принуждения жителей селения Аракана изгнать Ших-Али-хана, но лично за себя ручались оставаться покойными. Мехтулинцы также охотно приняли все распоряжения главнокомандующего, выставили, вместе с соседями, до 400 человек народной стражи, которая производила беспрерывные разъезды по указанию шамхала Тарковского, поселившегося в Больших Казанищах. Собственно же для его защиты акушинцы прислали 60 человек самых надежных всадников. В большей части Дагестана было восстановлено полное спокойствие, и «если, – доносил полковник Верховский[516], – случатся там неприятности в отсутствие войск, то сие не иначе может произойти, как через особую беспечность владельца (шамхала Тарковского)».

Вводя русскую администрацию и отторгая владения, Ермолов мало-помалу стеснял район действий главнейших изменников: аварского хана, Сурхая и уцмия. Лишаясь своих владений, они лишались вместе с тем союзников, и прежде всего в лице хана Шекинского (Нухинского).

24 июля 1819 г. скончался после непродолжительной болезни Измаил-хан Шекинский.

«Жалел бы я очень об Измаил-хане, – писал Ермолов князю Мадатову[517], – если бы ханство должно было достаться подобному, как он, наследнику, но утешаюсь, что оно не поступит в гнусное управление, и потому остается мне только просить Магомета стараться о спасении души его.

Я воображаю большую теперь путаницу в ханстве, и не мешало бы тебе там остаться на некоторое время, пока Иван Александрович (Вельяминов 1-й) прислал бы чиновника принять ханство в управление. Кичик-ага, без сомнения, делает там величайшие мерзости, и некому остановить его. Разграбят они имение ханское, а верно у него были кое-какие деньги, которые были бы полезны нам для содержания его семейства, дабы не употреблять на то доходы ханства».

Опасения главнокомандующего были предусмотрены и предупреждены. Остававшийся старшим из военных начальников в г. Нухе майор Дистерло 2-й тотчас же собрал к себе старшин всех четырех магалов и в присутствии их отобрал все ханские печати и приступил к поверке доходов, получаемых ханом. Для предупреждения волнений среди жителей генерал-лейтенант Вельяминов отправил в Нуху, вдобавок к бывшим там войскам, батальон 9-го егерского полка, два орудия и казачий Золотарева полк. Мера эта была необходима в ожидании интриг со стороны родственников умершего и прежней ханской линии. Бежавший в Персию Селим-хан, брат его, слепой Мамед-Хасан-хан, мать Измаил-хана, женщина хитрая и ловкая, а также жена умершего – все эти лица, имея приверженцев, работали каждый в свою пользу. Труды их остались бесплодными, так как Ермолов давно уже решил, при первом удобном случае, лишать ханов их власти и во всех ханствах постепенно вводить русское управление.

Получив известие о смерти Измаила, главнокомандующий, под предлогом неимения прямых наследников, приказал ввести в ханстве Шекинском русское управление на тех самых основаниях, на которых оно введено в Кубинской провинции. Вместе с тем было приказано: привести в известность ханские доходы, не изменяя ни количества их, ни порядка взноса; печать ханскую и мирзу, управляющего делами, взять под стражу, дабы пресечь ему возможность выдавать фальшивые ханские грамоты. Привести в известность грамоты, выданные Измаил-ханом на управление деревнями или на разного рода имущество, данное в собственность; описать собственное имущество хана, долженствующее поступить в казну; составить список всему ханскому семейству с обозначением состоящей у каждого собственности, чтобы определить им приличное содержание от казны.

«Прислугу ханскую, – писал Ермолов[518], – состоящую большею частью из людей, по различию секты в земле нетерпимых, выслать в Персию, написав Аббас-Мирзе, что они пожелали возвратиться в отечество, счастливое благодетельным и отеческим его управлением. Они, будучи в совершенной бедности, обогатились в ханстве, и потому справедливо, чтобы уплатили имеющиеся на них основательные претензии». Мать умершего хана и большая часть его родственников были отправлены в Елисаветполь, кроме жены покойного, оставленной в г. Нухе[519]. Майор Дистерло 2-й назначен комендантом города, а для сбора доходов назначен особый чиновник.

«Отныне впредь, – писал Ермолов жителям[520], – уничтожается имя ханства и опое называется Шекиискою областью».

Населению объявлено, что оно может быть уверено в своей безопасности и в полном обеспечении собственности, которая признается священным достоянием каждого; что личный произвол правителей будет уничтожен и налоги по возможности уменьшены. «По возвращении в Грузию, – доносил главнокомандующий[521], – займусь я исправлением погрешностей прежнего злодейского управления, и народ, отдохнув от неистовств оного, будет благословлять благо-творительнейшего из монархов».

О введении русского управления в Шекинской области и об уничтожении ханской власти было сообщено всем ханам и владельцам, с присовокуплением главнокомандующего, что «каждому из единоверцев покойного Измаил-хана приятно будет знать, что великий государь, уважая службу его и верность, семейство его не оставит без высокой милости и покровительства[522]». Это последнее заверение для многих ханов было плохим утешением, и они не совсем равнодушно приняли это сообщение.

– Я давно знал, что так будет, – говорил с неудовольствием Мустафа-хан Ширванский, получив прокламацию Ермолова.

Назначенные для введения русского правления в Шекинской области, генерал-майор Ахвердов и правитель канцелярии главнокомандующего, ст. сов. Могилевский, 17 августа прибыли в г. Пуху и на следующий день пригласили к себе беков, управлявших магалами. В Шекинской области было все спокойно, и народ, за исключением нескольких лиц, облагодетельствованных покойным Измаил-ханом, сам желал введения русского управления.

22 августа объявлено в г. Нухе воззвание главнокомандующего, и шекинцы приведены к присяге; ханские грамоты и знамя отобраны от семейства покойного. В г. Нухе введен городовой суд, под председательством коменданта и при участии судей, выбранных от общества. Шекинцы толпами спешили в суд с заявлением претензий на хойцев и были чрезвычайно довольны скорым решением дел. Претензий этих было так много, что главнокомандующий признал необходимым прекратить все иски и выслать хойцев в Персию. 30 сентября они в числе 130 семейств, в которых считалось 632 души, были отправлены под конвоем в Карабаг и далее за границу.

Глава 16

Меры к приведению в известность церковного имущества в Имеретин, Мингрелии и Гурии. Волнения в Имеретин. Письмо князя Левана Дадиана Ермолову. Воззвание Вельяминова имеретинам. Отправление войск в Имеретию. Просьбы имеретин. Деятельность имеретинского духовенства. Воззвание генерал-майора Сысоева имеретинам. Собрание в нескольких пунктах вооруженных жителей. Воззвание А.П. Ермолова и предположение его об удалении в Россию имеретинских митрополитов Досифея и Евфимия

По высочайше утвержденному 28 декабря 1818 г. докладу Синода, в Имеретин, Гурии и Мингрелии было положено для каждой области установить по одной только епархии вместо девяти, там существовавших. Доходы с церковных имений повелено было соединить с теми, которые собирались в Грузии, и из них уделять 10 тысяч рублей на расходы по Осетинской духовной комиссии. Сумма эта должна была разделяться таким образом, что грузинская епархия вносила 5 тысяч рублей, а остальные деньги были распределены на Имеретинскую, Мингрельскую и Гурийскую епархии, соразмерно их доходам.

Для определения количества последних необходимо было собрать сведения о числе церквей, бывших в Имеретин, Мингрелии и Гурии, о количестве доходов каждой и о числе приписанных к церквам имений. Желая собрать эти сведения с большею точностью, экзарх Грузии, архиепископ Феофилакт[523], решился сам отправиться в Имеретию, а в Мингрелию и Гурию послал квабтахевского архимандрита Афанасия и прокурора синодальной конторы Чиляева. Ермолов советовал экзарху несколько обождать преобразованием духовной части в Имеретин, Мингрелии и Гурии и предупреждал, что, по грубости населения, из-за этого вопроса могут возникнуть беспокойства. Но Феофилакт не послушал и, прибыв в Кутаис, отправил бывших при нем чиновников в Кутаисский, Бакинский и другие округи, для собрания необходимых сведений по духовной части и описания церковных имений.

Посланным было поручено: 1) составить описание архиерейских домов с соборными при них церквами и со штатом служащих при них духовных и мирских; 2) монастырей с настоятелями и монашествующими; 3) приходских церквей, домов и белого духовенства; 4) церковных крестьян с имениями; 5) церковных дворян, не принадлежащих к свите властей епаршеских, и 6) описывая крестьян, имущества и доходы церковные, иметь в виду обращение продуктов в денежный сбор и прибавку повинности в таких только местах, где усмотрено будет в церковных крестьянах непринужденное на то согласие[524].

Едва только чиновники появились в округах, как были встречены самым неприязненным образом имеретинским духовенством, во главе которого стоял митрополит Кутатель (Кутаисский) Досифей, поступки и действия которого были весьма далеки от кротости и смирения, подобающих его высокому духовному сану. Обширные связи Досифея с духовенством доставляли ему сильную партию приверженцев, которою он управлял тем удобнее, что имеретинское дворянство не имело никакого образования «и едва ли еще не менее свойств благородных»[525].

«Исключая собственно Грузию, т. е. Карталинию и Кахетию, – писал Ермолов[526], – где молодые люди княжеского и дворянского происхождения приметно ищут пользоваться способами просвещения, можно сказать об Имеретин, Гурии и Мингрелии, что почти все находящееся в них дворянство, заимствуя все пороки и разврат от соседей, долгое время господствовавших над ними, дало укрепиться коварству, неблагодарности и наклонности к измене до такой степени, что класс дворянства похож более на шайку разбойников, нежели на отличное сие сословие. Здесь дворянство служит примером и одобрением всякого злодейства; народ простой вообще наклонностей добрых. Недавно сие дворянство обуздывала власть царей неограниченная; скорый переход и без всякой постепенности к власти кроткой и снисходительной медленно смиряет своевольства».

Алчное «свыше воображения» и жадное к наживе, дворянство упорно противилось всему тому, что ограничивало его произвол, и если припомнить, что среди духовенства находились люди, принадлежавшие к знатнейшим дворянским фамилиям, то станет ясным, почему Досифей имел поддержку и среди дворян.

Уменьшение числа церквей и приходов было необходимо потому, что число духовенства, а следовательно, и лиц, пользовавшихся особыми привилегиями, было несоразмерно велико по сравнению с общим числом населения, приходы были малы, доходы ограничены, и церкви не имели никакого благолепия.

Но с уменьшением числа приходов принты оставались без должностей и принуждены были трудами снискивать то, что до сих пор получали от доброхотных пожертвований прихожан. Естественно, что духовенство неприязненно смотрело на преобразования, лишавшие его возможности пользоваться чужим трудом и расходовать безотчетно принадлежащие церквам доходы.

Привыкшее к не ограниченной ничем власти над народом, имеретинское духовенство достигало этого без труда, несмотря на все свое невежество, потому что народ был еще грубее. Духовенство понимало зависимость от кого бы то ни было не иначе, как уничтожение права на уважение. Неравнодушное ко всякого рода выгодам и приобретениям, принимая очень близко к сердцу малейшую потерю доходов, не неся ни малейших трудов и едва исполняя лежащие на нем духовные требы, имеретинское духовенство не могло относиться равнодушно к предстоявшим преобразованиям. «Я здесь, – писал позже Ермолов П.А. Кикину[527], – по обязанностям моим, ближе вас в церкви, ибо беспрерывно обороняюсь от ее присвоений и понимаю, что значило, когда обладала она имениями в России. Здесь не более нашего ловко духовенство и достаточно ощутительно, что со священными хищниками ничто в алчности сравниться не может».

Желая оставаться обладателями церковных имений и лишь в прежней зависимости от Синода, духовенство волновало народ: архиереи действовали на князей, а священники на чернь[528]. Они воспользовались двумя ошибками правительства и представили имеретинам распоряжения его в самом невыгодном свете.

Не ознакомив предварительно население с пользою преобразований, экзарх Грузии, архиепископ Феофилакт, наложил денежную подать, которая была странна для народа, а для некоторых и отяготительна, потому что превышала их доходы с тех же имений[529]. Описание церковных имуществ должно было ограничиться одними казенными имениями, а Феофилакт приказал произвести описание и в имениях помещичьих[530]. Эта последняя мера подала повод к различного рода толкам и всеобщему неудовольствию. Имеретины полагали и были убеждены, что после переписи духовенство и дворяне лишатся принадлежащих им от имений выгод, а жители будут не в состоянии платить налагаемой на них церковной подати, что церкви останутся без доходов и что начнутся рекрутские наборы[531].

Спустя не более двух дней после начала описания имений первейшие князья обратились к правителю в Имеретин генерал-майору Курнатовскому с просьбою о дозволении им объясниться с преосвященным Феофилактом и узнать от него, с какою целью приступлено к описанию имений. Курнатовский отказал, и тогда в День Петра и Павла жители Шаропанского и Кутаисского округов подали ему прошение, в котором писали, что не могут принять учреждения о преобразовании духовенства. «За сим учреждением, – писали просители[532], – во многие века кровью приобретенные, от царей в награду заслуг пожалованные, купленные и наследственные крестьяне, имения движимые и недвижимые, по бедному состоянию нашему украшенные образа и кресты от Рождества Христова и доныне, выйдут из нашего ведения: несколько церквей упразднится и многое число престарелых и юных мужского и женского пола останутся без прославления всевышнего Создателя и молитвы; также исторгнуты будут от нас воспитанные нами священники, приносящие ев. жертву о здравии и спасении душ наших, а затем последует теперь же и горше того».

Имеретины просили Курнатовского исходатайствовать высочайшее повеление, чтобы не была поколеблена вера их, «от распятия Христа доныне удержавшаяся»; чтобы предоставить им самим заботиться о благолепии церквей и спасении душ. Говоря, что под властью магометан хотя они перенесли многие телесные мучения, но что турки никогда не касались их дел духовных, имеретины писали, что если государь не уважит их просьбы, «то как угодно поступить с нами: или велите бросить в воду, или же истребить всех, так как за веру с радостью готовы понести всякую скорбь от сего учреждения. Впрочем, нашему государю посвящаем тело свое до последней капли крови, кроме души».

Итак, чисто гражданский вопрос переходил на почву религиозного, на защиту религии. В глазах народа грубого и невежественного, не имевшего никакого понятия об общественном благоустройстве, посягательство на преобразование церковных имений было равносильно с посягательством на изменение религии. Последнее всегда и везде вызывало упорное сопротивление, и борьба за религию была самою ожесточенною и упорною. Имеретины готовились к этой борьбе и во многих местах решились не допускать к себе русских чиновников, которые, не имея подробной и точной инструкции, при описании имений поступали по своему усмотрению. Так, нередко лица, имевшие царские указы, освобождавшие их от податей, записывались в число платящих подати; некоторые священники были сделаны свободными, отчего прежние владельцы их, получив убыток, были крайне недовольны; в некоторых имениях подати, без всякой видимой причины, были увеличены, а в других уменьшены.

Имеретины роптали на то, что духовенство их, «представляющее образ Христа», терпит поругание, тогда как жившие между ними евреи пользуются свободою при устройстве своего духовного правления[533].

Князья и дворяне Бакинского округа собирались в значительном числе в квартиру окружного начальника и требовали от него объяснений, с какою именно целью производится описание помещичьих священников.

– Мы не желаем и не позволим описывать, – говорили более горячие головы, – а если поступят противно нашим желаниям, то из этого могут выйти дурные последствия.

То же самое заявили князья и дворяне Шаропанского округа своему окружному начальнику. В местечке Сачхерах, принадлежавшем князю Церетели, прибывшие туда чиновники были посажены в крепость Моди-Нахе. Князья объясняли такой поступок тем, что вынуждены будто бы были скрыть их от народа, требовавшего выдачи чиновников для немедленной высылки их в Грузию[534]. Лица, посланные в округ Рачинский, Мингрелию и Гурию, не были допущены к описанию и возвратились без всякого успеха. Отправляя в Мингрелию архимандрита Афанасия и с ним родственника Дадиана, имеретинского князя Григория Церетели, экзарх Феофилакт поручил последнему сказать князю Левану Дадиану: «Если заповеди моей не исполнишь, то ты будешь причиною падения твоего княжества и предания владения». Слова эти, переданные князем Григорием Церетели в присутствии многих мингрельцев, испугали Дадиана.

«Чем я согрешил?» – спрашивал владетель Мингрелии и решился разъяснить свое положение. Он писал Ермолову, что готов содействовать всякому преобразованию, но просил не отчуждать имений в ведение синодальной конторы, потому что имения эти составляют не церковную, а его собственность; что церковными они названы потому только, что доход с них предоставлен временно архиереям вместо жалованья, «но выгоды от них, – писал Дадиан[535], – и повинности, в виде гоми, вина и денег, принадлежат мне, как и другие собственные имения в моем владении; дворяне и крестьяне тех вотчин служат мне и, чтобы не распространяться, – обязательства их ко мне всегда были те же, как и собственных моих вотчин».

Сознавая, что отчуждение имений ограничит и без того незначительные средства в жизни, князь Леван Дадиан уверял главнокомандующего, что он лишится возможности не только прилично содержать себя, но и снискивать дневное пропитание, и принужден будет просить о лишении его звания правителя.

– Но тогда, – спрашивал Дадиан Ермолова, – будет ли исполнена высочайше утвержденная грамота о непоколебимости владения моего, нелишении меня имений моих и владения, которое всемилостивейший государь утвердил за мною и следующими по мне владетелями, как было при моих предках? И как подтвердится письмо, всемилостивейше пожалованное мне и матери моей в 1806 г., коим удостоены мы обещанием утверждения нашего владельчества и ненарушимости покровительства государя, в залог чего дана нам и икона Влахернской Богородицы? Письмо это вы рассматривали, и на подлиннике его изображено имя ангелоподобного государя моего, и как же письмо то будет исполнено, если случится так, как выше сказано?

Ермолов отвечал, что правительство вовсе не имеет в виду стеснять владельцев в правах и преимуществах, но желает дать лучшее устройство духовной части; что трактат никогда не будет нарушен, и имения, приносившие доныне доход церкви и духовенству, из ведома его никогда исключены быть не могут. То же самое было сообщено и владетелю Гурии, не менее Дадиана страшившемуся описания церковных имений. Оба владельца успокоились, но в Имеретин беспокойства усиливались, так как правительство, из боязни уронить в глазах народа важность высочайшего указа, продолжало описывать церковные имения.

Противники этой меры, преимущественно князья и дворяне Шаропанского округа, собрали значительное скопище и первые подняли знамя восстания; к ним присоединились многие из обывателей Кутаисского округа. Во главе недовольных стояли: князь Николай Абашидзе, сильный в Шаропанском округе, и тамошние дворяне Пирон Гунсадзе, Григорий Чхеидзе, Хахута Кикнадзе, Леван Мачавариани и присоединившийся к ним из Кутаисского округа дворянин Леван Кочичашвили.

При их деятельности число недовольных быстро возрастало и в Рачинском округе в короткое время достигло до 2000 человек, которые, скитаясь толпою по селениям с оружием в руках, призывали жителей к соединению с ними. Увещание окружного начальника и его просьба разойтись не действовали.

«Мы чувствуем свою вину, – говорили ему коноводы, – и, опасаясь за то наказания, стараемся усилить толпу, чтобы можно было защищаться. Мы не оставим своего предприятия, пока присягою не утвердим и не заставим жителей последовать за нами».

Имея при себе только 45 человек конвоя, окружной начальник перешел в селение Квара, а мятежники заняли селение Химши, где было заготовлено продовольствие для войск и находилась большая часть ротного имущества. Генерал-майор Курнатовский отправился сам к мятежникам, которые пришли к нему на Квирильский пост.

– Для чего вы собрались? – спросил Курнатовский.

Имеретины отвечали то же, что изложили в прошении. Тогда им было объявлено, что Феофилакт, видя явное нежелание народа на реформу по духовному управлению и не желая ничего предпринимать насильно, уезжает в Грузию.

Курнатовский просил собравшихся разойтись по домам и быть покойными.

– До тех пор не разойдемся, – отвечали они, – пока не будут нам выданы списки, составленные разосланными чиновниками, и пока Феофилакт не выедет из Имеретии.

Курнатовский объявил, что подобное требование он считает дерзким, и снова просил разойтись.

– Мы не разойдемся, – отвечали голоса из толпы, – пока не будут исполнены наши желания. Впрочем, бунтовать мы не намерены, а только просим.

– Извините нас! – говорил лосиатхевский дворянин Бежан Чхейзе, обращаясь к генералу Курнатовскому. – Пока не решится наше дело, ни для почты в Грузию, ни для купцов дороги не будет.

Курнатовский поддался требованию буйной толпы и, отдавая имеретинам сделанные уже описи церковным имениям, просил их успокоиться и изложить свои желания в прошении. Собравшиеся согласились на это, но, ободренные уступкою правителя, медлили подачею прошения и всеми средствами старались усилить свою толпу. Под видом поборничества за уничтожение некоторых церквей и защиты духовенства, злонамеренные распускали между народом слухи, что правительство намерено изменить религию и излишних пастырей церкви взять в рекруты. Добровольным соглашением, а иногда и силою они приводили жителей к присяге, обязывающей каждого к единодушному действию; противящихся стращали разорением домов. Все почти дороги были заняты толпами вооруженных имеретин, которые останавливали проходящие наши команды, заставляли их возвратиться назад или грозили стрелять в них. Мингрельцы и гурийцы, тайно от своих владетелей, готовы были действовать совокупно с имеретинами, а абхазцев им стоило только пригласить.

Нравственное влияние преданных России владельцев Мингрелии и Гурии было ничтожно против общего желания народа. Имеретины знали о малочисленности наших войск, знали, что не из чего составить наступательных отрядов, и потому были дерзки в своих требованиях. Генерал Курнатовский просил прислать ему три батальона пехоты с артиллериею и один казачий полк, а бывший в Имеретии донской казачий Астахова 7-го полк, назначенный к отправлению на Дон, предоставить временно в его распоряжение[536].

Остававшийся, за отъездом Ермолова в Дагестан, командующим войсками в Закавказье генерал-лейтенант Вельяминов 1-й приказал генералу Курнатовскому сосредоточить в нескольких пунктах войска, разбросанные по Имеретин и Мингрелии, обеспечить их продовольствием и ни в каком случае самому не начинать военных действий. Но если бы имеретины сами открыли неприязненные действия, то поступать с ними как с изменниками, без всякой пощады, «дабы в самом начале мятежа строгостью положить конец оному»[537].

Надеясь все-таки на мирный исход дела и, за нахождением большей части войск в Дагестане, не имея возможности значительно усилить Курнатовского, генерал Вельяминов просил Дадиана и князя Мамию Гуриеля употребить содействие к удержанию подвластных им народов от всяких волнений[538], а экзарху Грузии Феофилакту писал, чтобы он остановил описание церковных имений и, для успокоения имеретин, возвратился в Грузию[539].

Вместе с тем батальону Херсонского гренадерского полка с двумя орудиями приказано быть готовым к выступлению; к нему должны были присоединиться и два полка казаков, следовавшие с Кавказской линии в Грузию. Общее начальство над этим отрядом поручено генерал-майору Сысоеву, которому приказано двинуться к Сураму, открыть сообщение с Курнатовским, если бы оно было прервано[540], и принять общее начальство над войсками в Имеретин.

Считая на первый случай этих войск достаточным для прекращения возникших беспорядков, но не желая употреблять силы оружия против волнующихся, генерал Вельяминов отправил имеретинам воззвание, в котором просил их успокоиться и не верить пустым и ложным слухам.

«Обитатели Имеретин! – писал он[541]. – С душевным прискорбием известился я чрез правителя Имеретин, генерал-майора Курнатовского, что в некоторых округах возникло волнение не только в народе, но и между дворянством, принявшим в оном участие. Наиболее же удивляют меня причины, возбудившие сие беспокойство. Правительство российское имело в виду одни благодетельные намерения, истинно полезные для самого имеретинского народа, чтобы, преобразовав и улучшив в Имеретин духовную часть, находящуюся в совершенном неустройстве, определить для церквей прочные доходы и оградить оные от неправильного употребления и самого расхищения и чтобы, приведя их в известность, обратить к прямой цели, т. е. на устроение и украшение благолепием храмов Господних, на учреждение духовных училищ и на обеспечение пристойным содержанием самого духовенства. В сем случае никаких других выгод правительство для себя не искало, не имея в оных надобности, и всегда священным для себя поставляло правилом оставление церковных в Имеретин имений и их доходов в непосредственном ведомстве церкви и к единственным ее пользам.

Следовательно, мятеж, ныне возникающий, есть не что другое, как действие буйных умов, недоброжелательствующих правительству, кои, завидуя спокойствию и благоденствию, каковыми в течение нескольких лет наслаждается имеретинский народ, ищут разрушить оные и навлечь на вас новые бедствия.

Вспомните, имеретинцы, до чего довели вас два раза восстававшие бунты и какие несчастья постигли тогда вашу землю! Одно только неизреченное милосердие кроткого и человеколюбивейшего нашего государя императора спасло вас от конечной погибели и восстановило ваше благоденствие. Неужели же вы снова хотите нарушить верность и учиниться клятвопреступниками! Тогда бойтесь, чтобы не только монаршее, но и Божие милосердие вовсе вас не оставило.

Если в понятиях своих не могли вы сообразить для себя той пользы, какую желало доставить вам правительство, чрез просвещение ваше и введение в духовной части надлежащего благоустройства, и если, также, описание церковного в Имеретин имущества казалось вам противным обычаям и образу ваших мыслей, то вы, как верные подданные государя императора, должны были с покорностью просить о сем главное начальство, а не собираться мятежными толпами и предаваться буйству. Тогда, конечно, могли бы вы получить возможное уважение к своей просьбе.

Я и теперь по начальствованию здешним краем, за отсутствием господина главнокомандующего, скорбя единственно о вашем ослеплении и бедствиях, угрожающих мятежникам, дал повеление правителю Имеретин превратить описание церковного имущества и оставить управление оным на прежнем основании. Для чего и преосвященнейший экзарх Грузии, ныне же оставя Имеретию, возвратится к своей пастве.

Теперь есть еще время поправить безрассудный шаг, вами сделанный, и отступить от пропасти, над которою вы стоите. Обуяние умов ваших от ложных понятий и злых внушений врагов спокойствия может еще чрез покорность вашу быть предано забвению. Но если по обнародовании сего не разойдутся во всех округах собравшиеся мятежные толпы и если каждый из вас не обратится к обязанностям своим и спокойному занятию хозяйственными делами, то правительство, хотя с душевным сокрушением, вынуждено будет приступить к таким мерам, кои приличны противу изменников.

Не забудьте притом, что Россия могла тридцать миллионов французов, возбужденных мятежным Наполеоном против законной власти своего государя, в несколько месяцев усмирить, восстановя власть законного короля Франции и произведя благодетельный переворот к спокойствию народов в целой Европе. Чего же от силы и могущества России может ожидать слабая Имеретия, при несчастном своем ослеплении?

Я прошу Бога, да озарит вас светом истины и обратит на путь правый!»

Еще до получения письма Вельяминова, а именно 9 июля, Феофилакт выехал из Кутаиси, в сопровождении генерала Курнатовского и конвоя в 300 человек, при двух орудиях. Проводив экзарха до Военно-Малитского поста и сдав там под охрану роты Херсонского полка, высланной из Сурама, Курнатовский возвратился в Кутаис. Толпы имеретин, вместо того чтобы совсем разойтись, как обещали, распустили по домам только крестьян, а князья и дворяне отправились в Бакинский округ, для приведения к присяге тамошних обывателей. Присяга эта состояла в том, чтобы по первому сигналу собираться для действия против войск и умереть всем до единого. Сигнал этот должен быть подан, как только русское правительство приступит к наказанию кого-либо за сопротивление, оказанное при описании церковных имений. В случае успеха своих действий князья и дворяне, на бывшем совещании, постановили избрать себе царем или князя Зураба Церетели, который был Дадиану тесть, а Гуриелю – дядя, или же избрать князя Ивана Абашидзе, сына царевны Дареджаны, дочери царя Соломона I.

Духовенство, оставаясь в своих монастырях, хотя и казалось спокойным, но в действительности благословляло народ на подвиг, как оно выражалось, освобождения отечества. Донося Вельяминову, что скопища мало-помалу расходятся по домам и приступают к хозяйственным занятиям, Курнатовский прибавлял, однако же, что «край сей остается в большом сомнении насчет его на будущее время безусловного нам повиновения и самых неприязненных противу нас покушений»[542].

С одной стороны, уверения Дадиана и Гуриеля в преданности к России[543] и готовности содействовать своими силами к усмирению волнений в Имеретин, а с другой – донесение Курнатовского, писавшего, что толпы разошлись, но существует какое-то тайное движение против правительства, лишали Вельяминова возможности определить истинное положение дел. Он приказал генералу Сысоеву остановить в Гори батальон Херсонского полка, с двумя орудиями и казачьим полком, а с другим казачьим полком двинуться в Имеретию и убедиться на месте, разошлись ли собравшиеся по своим домам.

17 июля Сысоев один без войск приехал в Кутаис. Одним переходом за ним шел казачий Астахова 4-го полк, под тем предлогом, что он идет на смену полка Астахова 7-го, «дабы народ, смекающий всякое наше действие, не усугубил своего страха, по преступлению своему довольно уже в нем имеющегося, и не предпринял новых буйностей».

На другой день, поутру, явились к Сысоеву митрополиты Кутатели и Генатели, в сопровождении значительного числа духовенства и человек пятнадцати имеретинских князей. Они заявили, что все волновавшиеся разошлись по домам, и просили его принять на себя ходатайство о прощении их преступления и ручались за совершенное спокойствие. Сысоев обещал ходатайствовать и, под предлогом визита, объехал все духовенство как для того, чтобы успокоить население, так и для того, чтобы ближе узнать положение дел от самого духовенства, воля которого почти беспрекословно исполнялась народом[544].

После личного знакомства с наиболее влиятельными лицами генерал Сысоев просил митрополитов Кутатели и Генатели уведомить его письменно: все ли жители их паствы имеют искреннее желание оставаться покойными и можно ли на них положиться настолько, чтобы ходатайствовать о прощении[545].

Митрополиты уклонились от прямого ответа и заявили, что могут уведомить об этом, только «сообразившись с народом»[546]. С этою целью митрополиты за своею подписью разослали циркулярное письмо ко всем князьям и дворянам, чтобы они прислали на Красную речку своих уполномоченных, для объяснения с генерал-майором Сысоевым[547]. Обещая их встретить и быть посредниками в переговорах с русским генералом, митрополиты уклонялись от непосредственного участия в светских делах.

«Ваше превосходительство, – писал Сысоеву генатский митрополит Евфимий[548], – отношением своим требовали от меня, дабы уверил я вас о верности своей, равно и вверенной мне паствы, к государю императору. Я о пастве моей ничего не знаю, кроме духовных дел. Она имеет начальника, через которого можете удостовериться. Что же до меня касается, то возобновляю ныне присягу свою, принятую прежде сего перед св. Евангелием и крестом, чтобы пребыть верным его императорскому величеству и по званию своему молиться о его особе. Я никогда не был ему изменником и под конец дней моих не буду. Измена во мне никогда не имела места. У паствы моей есть свой начальник; через него извольте удостовериться и увериться в истине».

Сысоев находил, что единственным средством узнать истину была присяга, и с этою целью он приказал приводить жителей к присяге, но не принуждать их к принятию ее ни кроткими, ни строгими мерами, а предоставить в полную волю каждого, присягать или нет. В выражении этой воли должно было обнаружиться, скрывают ли имеретины свое недоброжелательство или будут оставаться покорными. В случае отказа присягнуть решено было предоставить каждому округу выбрать по пяти человек депутатов и прислать их в Кутаис, для объяснения генералу Сысоеву причин неудовольствия. Вслед за таким объявлением, в девяти верстах от Кутаиса, на р. Черной собралось до 200 человек жителей Кутаисского и Шаропанского округов, изъявивших желание принять присягу.

Вместо того чтобы воспользоваться таким желанием, успокоить и, под благовидным предлогом, распустить их по домам, генерал Сысоев отправил к ним присяжный лист, в начале которого было написано: «Я, нижеименованный, раскаявшись чистосердечно в поступке моем, оказанном при начатии введения преобразования в здешнем крае духовной части, и расторгая сделанную мною по тому случаю присягу, обещаюсь и клянусь и проч.».

Не понимая причины, почему их заставляют расторгнуть произнесенную ими между собою присягу, и не считая за собою поступков, в которых они должны раскаяться, собравшиеся отказались присягать по присланному им листу и взамен того составили свое клятвенное обещание и просили дозволить им присягнуть по нем.

«1819 года, июля 26-го дня, – говорилось в этом клятвенном обещании[549], – мы, нижепоименованные, обещаем вам и клянемся всемогущим Богом, перед Его святым Евангелием и крестом, в том, что собрание наше и общественное скопище Кутаисского и Шаропанского округов имело предметом своим не что иное, как только чтоб насчет выдаваемого преосвященным Феофилактом приказания о штатном учреждении просить нашего генерала; кроме сего, против его императорского величества Александра Павловича изменнических и противных произношений и мыслей между нами не имелось. Первая наша присяга на верность государю тверда, и ничего о нарушении оной между нами не говорено. Хотя из имеретин кто на нас клевещет пред начальством, но мы извещаем, что по тем доносам ничего между нами не произнесено против государя императора и против его войск ничего нами не предпринято».

Не дозволив присягать по этому листу и находя, что упорство имеретин доказывает нечистосердечное их раскаяние, генерал Сысоев обратился к народу со своим воззванием.

«Жители Имеретин! – писал он[550]. – Вы утверждаете мнением своим, что поступок ваш, оказанный при начатии введения преобразования духовной части, есть не преступление против присяги, прежде данной вами на верность свою его императорскому величеству великому государю Александру Павловичу, самодержцу всероссийскому; но сие утверждение ваше происходит от неискренности и непризнательности. Оною священною клятвою вы клялись всемогущим Богом и пресвятым его Евангелием: что хотите и должны его императорскому величеству и его всероссийского престола наследнику, который назначен будет, верно и нелицемерно служить и во всем высочайшей воле повиноваться, не щадя живота своего до последней капли крови.

Все изданные и впредь издаваемые от постановленной его величеством власти узаконения или учреждения принимать с должным послушанием и оные по крайнему разумению, силе и возможности предостерегать и оборонять, восстановленное его императорским величеством в отечестве вашем спокойствие и тишину по крайней возможности своей соблюдать и никаких сношений с возмутителями отечества вашего, прямо или посредственно, тайно или явно, не токмо делом, но внушениями или иным чем – замыслом, действием и намерением не иметь, – где сей обет ваш?

Правительство русское, заботившееся о благе вашем, желало, правилами, утвержденными его императорским величеством, преобразовать и улучшить в Имеретин духовную часть, находящуюся в совершенном неустройстве, но вы с неповиновением и буйством не допустили учреждение сие. В таком случае, когда бы, по известности вам пользы того учреждения и по привязанности к прежним своим правилам, желали остаться при них, для вас оставалась позволительность с покорностью просить о том начальство; но вы, вместо снискания благоуважения, в оскорбление российских законов, дерзнули собираться мятежными скопищами, делать заговоры и подтверждать единомыслие своею присягою.

При начатии описания, каковое потребно было для введения учреждения, вы, в поддержание явного сопротивления своего, остановили отправленных для того чиновников и еще грозили им, что ежели бы они не оставили сего описания, то произошли бы худые последствия, как между тем некоторые и были уже вами задержаны. Среди таковых заблуждений ваших были еще из вас, которые смекали в волнении вашем свою пользу и выгоду и потому утверждали более вас в оном, разглашая, что хотели переменить христианскую веру, оставить без доходов ев. церкви, а из вас брать в солдаты, и, одним словом, внушали о том, что можно только было изобрести хитрому, коварному и злонамеренному уму. Сии недоброжелатели ни русскому правительству, ни вам не преступили ли верноподданнической обязанности? Исчислив, можно сказать, коротко ваши деяния, я тем вас уличаю в погрешности вашей против присяги вашей, а не менее перед всеавгустейшим монархом и его законами.

Генерал-лейтенант Вельяминов, соболезнуя о заблуждении вашем и несчастье, каковое влечет за собою мятежничество, велел прекратить описание церковного имущества и дал вам время поправить безрассудный ваш шаг, объявляя, что оный еще чрез покорность вашу может быть предан забвению. Сколько времени с объявления прокламации прошло, но вы не принесли покорности: это не закоснелость ли неблагонамеренности? Вы видели наши с генерал-майором Курнатовским действия насчет водворения в здешнем крае спокойствия: скажите, не заключали ли оные в себе милосердие русского правительства и не удаляли ли от вас все те несчастия, которые должны быть неизбежны, ежели только не воспользуетесь кротостью нашею? Вы видели все сие, но, будучи ослеплены, подстрекаемы коварными и буйными умами, не видите своего благоденствия, о котором мы по состраданию заботимся.

Вы, вместо того, чтобы стараться спешить удостоиться милости всеми покорностями, вымышляете свои предложения, посредством коих располагаете получить оную. Виновных ли дело предлагать нам мысли, на чем основать русскому правительству уверенность в благонадежности Имеретин?

Имеретинцы! от вас теперь зависит пощадить себя от гибели и злополучия, но мы должны уже оставить наши попечения о благоденствии вашем, когда вы не соответствуете оному чувствованиями вашими. Хотите уверить нас в своей верности, – уверяйте присягою, тою, которая вчера вам объявлена; но ежели нет вашего к тому расположения, объявите; мы знаем свои меры к укрощению недоброжелательства и мятежного духа, только сии меры для русского сердца тяжки, но нечего делать, когда они есть последнее средство.

За всем тем, я еще вас, имеретинцы, не лишаю возможности объяснить мне, на письме ли, чрез депутатов ли, причины волнения вашего, которые еще мне неизвестны. К благополучию же вашему объявите имена действующих в удержании вас в том заблуждении, которое без чистосердечного раскаяния вашего нанесет вам совершенное несчастье. Я приму все это в рассмотрение потому, что мне видно из обстоятельств, что среди вас более есть таких, кои руководствуют непреклонностью вашею по одному мечтанию и мнимым надеждам удержать собственные свои пользы и выгоды».

Разосланная по всем окружным начальникам прокламация эта потерпела неудачу. Когда кутаисский окружной начальник, майор Андреевский, выехал на Черную речку, то нашел там сборище, увеличившееся до 400 человек, которые отказались выслушать до конца прокламацию Сысоева и твердили, что не признают себя виновными, что никогда не изменяли и не изменят императору, а защищают веру и достояния церквей. При этом предводители толпы заявили, что при дальнейшем принуждении их к присяге они возьмут свои семейства, пойдут к Ахалциху и, остановившись на горах, отправят главнокомандующему прошение о прощении и если не получат его, то уйдут в Ахалцих.

«Турки очищают уже нам дорогу и дома, – говорили голоса из толпы, – все имеретины с нами согласны, и на вашей стороне если и есть, то не более четырех человек, хотя многие и стараются казаться преданными. Митрополиты Кутательский, Генательский и прочие также с нами согласны; князья Церетели и Сехния Цилукидзе также наши приверженцы. На нашей же стороне гурийцы и мингрельцы; князь Дадиан, хотя и считает себя преданным, но, по молодости своей, не может удержать народ. Впрочем, не считая себя изменниками государю, мы с вами драться не будем».

Князь Иван Абашидзе объявил секретно Андреевскому, что народ готов бы был присягнуть по своему присяжному листу и разойтись по домам, но что причиною возмущения – митрополит Церетели и майор Григорий Церетели, «сказавшие с самого начала введения правила по духовной части всему дворянству, чтобы брали свои меры и что они теперь погибают». Желая явить пример послушания, князь Иван Абашидзе вынул из-за пазухи образ и присягнул пред ним; примеру его последовали многие, и, проклиная виновников возмущения, собравшиеся стали расходиться, но на вопрос Андреевского, куда они теперь идут, не отвечали.

Предполагая, что собравшиеся расходятся в разные стороны, чтобы агитировать в свою пользу и приобрести еще большее число своих сторонников, Сысоев признал необходимым потребовать из Сурама батальон Херсонского полка с двумя орудиями и казачий Попова полк. 1 августа отряд этот выступил к Малитскому посту, куда навстречу ему намерен был выехать и генерал-майор Сысоев[551].

Между тем жители Шаропанского и Кутаисского округов, собравшись снова на р. Чалабури в числе до 2000 человек и будучи недовольны поступками Сысоева, отправили прошение в Тифлис к генералу Вельяминову, в котором, жалуясь, что их силою принуждают к присяге, просили избавить от нее, так как они уже присягнули при генерале Симоновиче[552]. Вельяминов сам не одобрял распоряжений Сысоева и еще ранее получения прошения запретил приводить население к присяге, ибо, говорил он[553], если они намерены отложиться и взбунтоваться, «то не дадут присяги, а если и дадут, то ей изменят. Между тем таковое с нашей стороны требование обнаруживает наш страх и слабость мер к укрощению мятежа. А потому предлагаю вашему превосходительству таковые требования оставить, и если они депутатов к присяге не пришлют, то умолчать и не возобновлять оных».

Главнокомандующий также порицал поступки Курнатовского и Сысоева; в первом он видел недостойную уступчивость, а в другом – излишнюю и вредную для пользы дела настойчивость. Ермолов приказал принять меры к успокоению народа кроткими мерами, распорядиться, чтобы войска не подавали ни малейшего повода к народному неудовольствию, и стараться обеспечить от нечаянного нападения главнейшие пункты: Кутаис, Марань, где был главный склад продовольствия, Багдад, Квирильскую переправу и сохранить сообщение с Мингрелиею, Гуриею и с укреплением Редут-Кале.

«Мятеж народа, – писал Алексей Петрович[554], – имеющего столь мало средств, как имеретины, не может быть продолжителен, а потому надобно при малом числе войск наших удержать главнейшие пункты и между ними сообщение, к чему присоединив малые способы, всегда в короткое время будет земля во власти нашей».

Между тем число недовольных с каждым днем возрастало; толпа, собравшаяся в Рачинском округе, заставляла жителей силою присоединяться к ним. Заняв дороги, имеретины не пропускали никого из проезжавших русских и даже окружного начальника, ехавшего в Кутаис. Получив эти известия, Сысоев предписал войскам принять все меры предосторожности и быть готовыми к отражению противника в случае нападения.

Кутаис приводился в оборонительное положение, батареи исправлялись и вооружались орудиями; прилегавший к батареям лес вырублен на значительное расстояние; по квартирам городских жителей размещены казаки для наблюдения за населением. Такая мера, стеснявшая население, не вызывалась необходимостью, ибо население было не столь виновато, сколько буйные головы нескольких князей, дворян и в особенности все высшее духовенство.

«Не на обывателей, т. е. крестьян, – писал Вельяминов Сысоеву[555], – разным сословиям принадлежащих, обращайте, ваше превосходительство, свое внимание, но более на князей и духовенство, кои суть истинные орудия всех неустройств и возникшего мятежа, ибо народ повсюду есть только слепая жертва, которую буйные или честолюбивые умы обыкновенно влекут за собою, куда пожелают. Итак, если бы, паче чаяния, при начатых со стороны имеретинцев военных действиях кровопролитие оказалось неизбежным, то и в сем случае предписываю вам наказывать простой народ только сопротивляющийся оружием, но покоряющихся щадить, и особенно не разорять, без крайней нужды, скудного их имущества и жилищ.

Мера такового к ним милосердия, конечно, скорее всего отвратит их от соучастия с князьями. Бунтующим же князьям не должно быть никакой пощады. Причем семейства зачинщиков бунта, также самого преосвященнейшего Кутатели и других из духовенства, явно обличенных в подстрекании мятежников, имеете при первом сигнале к кровопролитию тотчас приказать схватить и за строжайшим караулом содержать в безопаснейшем месте».

Движение отряда из Сурама заставило коноводов мятежа принять меры к противодействию; они отправили в Ахалцих и к лезгинам просьбы о помощи. Лезгины требовали аманатов, а Баш-ага Ахалцихский отвечал, что готов им дать помощь порохом, свинцом и деньгами, но только тогда, когда получит письмо за подписью не менее как десяти князей. Одновременно с получением известий об этих переговорах в Кутаисе было получено сведение, что в ущелье между постами Малитским и Сакаракедским собралась значительная вооруженная толпа. Отправив казачий Астахова 4-го полк на Черную речку, Сысоев сам выступил из Кутаиси с тремя ротами 15-го егерского полка, одною Белевского и двумя орудиями. Из Кутаиси были отправлены гонцы предупредить собравшихся о движении русских войск; толпа, не дождавшись их прибытия, разошлась в разные стороны, и шесть человек депутатов явились к Сысоеву с заявлением своих претензий.

Им поручено объявить своим единомышленникам, что подобными поступками они навлекут на себя худые последствия, а для убеждения и успокоения населения отправлены преданные нам князья[556]. Жители не слушали увещаний и целыми семействами уходили в горы. Тогда Сысоев отправил для увещаний генерал-майора князя Церетели и полковника Сехнию Цилукидзе, которым поручил объявить жителям, что каждый оставивший свой дом лишается навсегда своего недвижимого имения и оно предоставлено будет тем, которые останутся спокойными[557].

«Доходит до сведения моего, – писал вместе с тем имеретинам А.П. Ермолов[558], – что между вами существуют беспокойства, и вы собираетесь вооруженные. Знаю однако же, что не нарушение верности великому государю вашему и не желание призвать несчастье на отечество ваше тому причиною. Вы думаете, что вам надобно собраться вместе для безопасности. Но кого вы страшитесь? Чего могут опасаться подданные, верные своему государю? Возвратитесь в дома свои и не умножайте бедность земли удалением от хозяйственных ваших занятий. Поверьте мне, как начальнику страны здешней, нужды ваши, или забыли вы мое о вас попечение? Давно ли, видя скудость вашего состояния, испросил я у государя великого и милосердого прощение денежного долга и хлеба, данных вам на вспомоществование? Оставлена ли одна из просьб ваших без внимания?

Недоразумение ваше не почитаю я виною достойною наказания и еще никогда в жизни не вооружал я руки моей против единоверцев. Ни наказывать, ниже стращать вас не хочу! Исполните желание мое и возвратитесь к спокойствию!»

Это воззвание хотя и не успокоило населения, но заставило имеретин разойтись по домам и скрыть до времени свое неудовольствие. Сысоев отправился в Тифлис; войска, следовавшие из Карталинии в Имеретию, были возвращены обратно, и донской казачий Балабина полк отправлен на льготу на Дон[559]. Но для полного спокойствия народа главнокомандующий находил необходимым удалить митрополита Кутательского из Имеретин, и по его ходатайству император Александр приказал отправить Досифея в Санкт-Петербург.

«Вместе с сим, – писал обер-прокурор Св. синода Ермолову[560], – я долгом считаю поставить в виду вашего высокопревосходительства, что преосвященный Феофилакт представляет Синоду об удалении из Имеретин в Россию, сверх кутаисского (кутательского) митрополита Досифея, и митрополита Генатского Евфимия, так как оба сии архиереи – двоюродные братья по матерям своим – имеют связь с тамошними князьями и дворянством, не расположенными к российскому правительству, и что, по замечанию его, они главные зачинщики случившегося в Имеретин смятения, почему от вас зависеть будет отправить и митрополита Евфимия в С.-Петербург».

Глава 17

Усиление волнений в Имеретии. Вызов генерал-майора Курнатовского в Тифлис и назначение правителем Имеретии полковника Пузыревского. Арестование митрополитов и высылка из Имеретии. Воззвание Ермолова имеретинам. Убийство полковника Пузыревского. Назначение правителем Имеретии полковника князя П.Д. Горчакова. Действия наших войск в Гурии и Имеретии. Усмирение восстания

Разойдясь по своим домам, имеретины успокоились, но не успокоились коноводы возмущения, их князья. Они разослали своих доверенных лиц к Лезгинам, в Мингрелию, Гурию и даже г. Ахалцих, с просьбою о помощи против русских войск. Паша обещал донести султану о просьбе имеретин и выражал уверенность, что им будет оказано полное содействие.

– Если случится у вас драка, прежде чем получится ответ от великого государя (султана), – говорил паша через хертвисского бека, – то вы не отступайте назад, ибо со всем множеством и всей моей земли возможностью мы будем с вами. Мы прибудем к вам с большим войском и множайшею казною.

Такой ответ значительно ободрил предводителей восстания, и они стали расширять свою деятельность. В Тифлисе скоро узнали о сношениях имеретин с мингрельцами и гурийцами. Ходили слухи, что князь Леван Дадиан и Мамия Гуриель также посылали своих подданных в Ахалцих с подарками паше. Генерал-лейтенант Вельяминов 1-й приказал правителю Имеретии, генералу Курнатовскому, разузнать, насколько справедливы распространившиеся известия. Под предлогом претензии, будто бы заявленной русскими купцами, что из Ахалциха не дозволяют вывозить соль и масло, Курнатовский отправил к паше письмо с доверенным лицом, которому поручил точнее разузнать о сношениях имеретин. Паша не скрывал этих сношений и откровенно говорил, что имеретины и владетельные князья Дадиан и Гуриель просят покровительства турецкого правительства, просят помощи, огнестрельных припасов, войск, а в случае неустойки против русских войск просят отвести им места для поселения в пределах Турции. Паша заявил посланному Курчатовского, что обо всех этих просьбах он писал султану и что, не ожидая, впрочем, разрешения султана, он, по турецкому обычаю, обязан дать помощь просящим.

– Я имею известие, – говорил паша, – что и в Грузии доброжелателей русским весьма мало. Имеретины народ чрезвычайно хитрый и вероломный; теперь они не хотят повиноваться русским и передаются к нам, а после не упустят стараться сбыть и нас с рук, но против этого я возьму свои меры.

Паша хвастался тем, что будто турки готовят гостинец с моря против Редут-Кале, что из Батума в Ахалцих привезено 500 вьюков пороха и что, сколько бы ни понадобилось имеретинам огнестрельных припасов, столько им и будет отпущено. В Ахалцихе жили многие имеретины, бежавшие из своего отечества и поддерживавшие связь с оставшимися. Множество дорог и тропинок, перерезывавших Имеретию, не дозволяли прекратить сообщение, и провоз всякого рода огнестрельных припасов был безвозбранен. Вскоре после отъезда экзарха Феофилакта из Имеретин было доставлено из Ахалциха сначала девять, а потом шесть вьюков пороха. В залог верности паша требовал присылки к нему семейства Абашидзе, жену, детей и мать его царевну Дареджану. Все они обещали отправиться в Ахалцих, как только имеретины восстанут против русского правительства. Население тщательно исправляло свое оружие, и митрополит Кутатель истощил весь свой арсенал, наделяя неимущих ружьями, саблями и пистолетами; на рынках цена за оружие возвысилась более чем вдвое.

«Все состояния народа, – доносил Курчатовский[561], – в полной готовности к поднятию против нас оружия по первому сигналу; они даже ждут с нетерпением, чтобы мы начали кого-либо из них наказывать за ослушность, дабы восстать в то время единодушно. Более 300 пик на манер казачьих у них сделано еще летом».

Неповиновение правительству обнаруживалось почти по всей Имеретин; пред наступлением осени, казенные крестьяне некоторых волостей, по наущению князей, уходили в горы и требовали смены моуравов, не предъявляя никаких основательных для того причин; помещичьи крестьяне в некоторых местах отказывались повиноваться своим помещикам. В Рачинском округе жители отказались поставлять сено для казачьих лошадей и, собравшись толпою человек до 500 вооруженных, шатались по селениям, приводя друг друга к присяге, чтобы действовать единодушно; всех противников своей воли грабили и разоряли. В Кутаисском округе имеретины отказались платить подати и удалились в горы, угрожая стрелять по всякому, кто бы вздумал их там беспокоить. «Шаропанский окружной начальник, – писал Курнатовский, – также с великим трудом успевает что-либо выполнить в подведомственном ему округе, где живут князья Церетели, Абашидзе и, словом, гнездо всего зла».

Духовенство, князья и дворяне хранили глубокое молчание и были чрезвычайно скрытны; о намерениях их можно было узнать только от черни. Обычай, по которому владельцы и духовенство проживали поочередно у своих подвластных и кормились на их счет, давал им полную свободу проповедовать неудовольствие к русскому правительству. Возбуждая население к восстанию, духовенство и дворянство надеялось понудить правительство к уступкам и снисходительности, «которую не иначе разумеют они, – писал А.П. Ермолов[562], – как продолжение распутств, неистовств и зверской, унижающей человечество власти». Прекратить пропаганду и интригу можно было только таким способом, который нарушил бы вековой строй и привычки населения, а следовательно, возбудил бы всеобщее негодование.

Владетели Мингрелии и Гурии вели себя двулично, и на предложение, сделанное Дадиану отдать своего сына в аманаты, он отвечал, что исполнит желание правительства не теперь, а весною. В то время жил у него тесть князь Зураб Церетели, человек хотя преклонных лет, но хитрый, неискренний и в трудные дни Имеретин всегда служивший двум кумирам. Из числа наиболее преданных России был один только князь Кайхосро Церетели, которому послано было ободряющее письмо Вельяминова и в подарок бриллиантовый перстень, с обещанием, если он сохранит верность, то будет награжден подполковничьим чином.

Но, говорил Вельяминов, судя по прежнему его поведению и лукавствам, какие он употреблял к содействию побега царя Соломона из Тифлиса, также и во время возгоревшегося в Имеретин бунта, надобно иметь осторожное с ним поведение и совершенно не вверяться.

Трудно было сказать, кто был предан нам в это время и кто не предан. Все зависело от обстоятельств, от личных выгод и положения, в которое могли быть поставлены разные лица. Кроме религии, имеретины не отличались ничем от прочих азиатских народов, и кто сегодня был нам враг, тот завтра мог быть нашим сторонником. Бывшие беспорядки в Имеретин свидетельствовали, что явные изменники, коноводы восстания, при удаче готовые вырезать всех русских, при неудаче просили прощения и клялись в верности – таков обычай азиятских народов. Положение дел в Имеретин было весьма натянутое и должно было оставаться таким, пока не будет ослаблено влияние духовенства, как сословия, наиболее сильного на агитаторской почве. Два митрополита, Кутательский и Гецательский, далеко опередили в этом отношении всех остальных. Под личиною святости, а на деле из жажды к любостяжанию, они противились всем нововведениям и в особенности преобразованию духовной части, видя в этом ограничение своей власти и произвола.

Хотя А.П. Ермолов и сознавал, что всякая мера к обузданию духовенства может снова возмутить народ, тем не менее он решился безотлагательно выслать из Имеретин обоих митрополитов. «Лучше теперь приступить, – писал он[563], – чем откладывать до дальнейшего времени, ибо зимняя погода, лишая мятежников возможности скрывать семейства свои и скопища в лесах, дает более средств рассеивать их вооруженною силою, если уже необходимо нужно будет употребить оную. Сверх того можно еще теперь надеяться избежать больших беспокойств, но, дав время влиянию духовенства усилиться еще более, нельзя не ожидать, что со временем мятеж сильнее возгорится и легко быть может – при таких обстоятельствах, кои совершенно воспрепятствуют правительству к укрощению оного взять приличные меры».

«Известного князя Абашидзе, – писал Ермолов Вельяминову[564], – надобно взять непременно. Остающиеся после его не каждый будет иметь такую, как он, между дворянством и в народе к себе доверенность и не равною, как он, будут движимы силою властолюбия».

Признавая, что слабое управление Имеретиею генерала Курнатовского «хуже нашествия татар», главнокомандующий поручил генерал-лейтенанту Вельяминову вызвать его в Тифлис и заменить другим лицом.

Храбрый офицер, говорил Ермолов про Курнатовского, по долговременному служению достоин уважения, но старость, притупя его способности, сделала слабым в командовании.

Командир 44-го егерского полка, полковник Пузыревский, был назначен правителем Имеретин, и ему поручено отправление в Россию обоих митрополитов и их сторонников, в числе коих были: царевна Дареджана, Табакинского монастыря архимандрит Григорий, священник Иосиф Гунсадзе, князь Бежан Церетели, князь Иван Абашидзе, князь Николай Пинези Абашидзе, полковник князь Сехния Цилукидзе, князь Давид Микеладзе и дворянин Григорий Чхеидзе.

«Говорят, – писал Вельяминов Пузыревскому[565], – всех труднее схватить Кутателя и князя Ивана Абашидзе; сообразите, чтобы эти молодцы не ускользнули; если нельзя живых схватить, то истребить, но тогда тело Кутателя отнюдь не оставлять, а вывезти из Имеретин и даже из Грузии, ибо убийство митрополита может произвести в народе вредное для правительства влияние».

«Более всего страшиться должно, – писал Вельяминов Пузыревскому 23 февраля, – чтобы не предать смерти митрополитов, коих убийство совершенно может взволновать народ, подстрекаемый духовенством и князьями; оно не весьма хорошее сделает впечатление и на наших солдат, которые по вере своей иметь должны сильное благоговение к духовенству и от коих скрыть оное не только весьма трудно будет, но даже почитаю и невозможным. Итак, если бы, к крайнему нашему несчастью, должно было прибегнуть к сему жестокому средству, тогда отнюдь не оставлять ни одного в Имеретин тела… Всякого такового довезти до Моздока, не оставляя даже и в Грузии, или хотя до Кайшаура, где оного можно предать земле. Единомышленники бунтовщиков могут внушить народу о наказании смертью захваченных, но, не могши того доказать, мы всегда можем заблужденный народ вывести из той слепоты, в которую погрузить его стараются».

Для арестования необходимо было избрать день не праздничный и не пятницу; в праздники бывали сборища, а в пятницу – торги, базары и потому могли вызвать волнения среди праздничного народа. На случай открытого восстания имеретин приказано было полковнику Пузыревскому сосредоточить войска в Кутаисе, усилить Квирильский пост и на переправе через реку сделать мостовое укрепление. Он был уполномочен объявить всем князьям и дворянам, что кто из них не остановит своих подвластных и не уговорит их разойтись, у того будут отобраны крестьяне в казну. Митрополиты Софроний и Давид, князья Зураб и Кайхосро Церетели получили письма Вельяминова, выражавшего уверенность в их преданности к России[566]. Имея в виду, что главнейшие беспорядки происходили в Шаропанском уезде, генерал Вельяминов 1-й просил митрополита Давида принять на себя «попечение о спасении заблужденного народа»[567].

В четверг 4 марта, в 7 часов пополудни, были одновременно арестованы в Кутаисе и его окрестностях митрополиты Кутатели Досифей и Генатели Евфимий, князь Сехния Цилукидзе, мдиван-бек Микедадзе и царевна Дареджана с 10-летним внуком, сыном князя Ивана Абашидзе. Все они в тот же вечер отправлены были на Квирильскую переправу, а оттуда далее через Сурам, Гори и Ананур в Моздок[568]. В столице Имеретин было все спокойно, «как бы ничего не случилось»[569]. Следом за арестованными послана была теплая одежда и люди для прислуги.

«Таковое попечение удивляет имеретин, – писал полковник Пузыревский[570], – знакомые арестованных благодарили меня». Князь Зураб Церетели клялся в своей верности до конца дней своих и просил, чтобы русское правительство употребляло его по своему усмотрению. «Сие хочу я, – писал князь[571], – оставить в пример для сыновей своих, кои, оным пользовавшись, вспоминали бы меня впоследствии».

Хотя Церетели и уверял, что в Имеретин ничего не случится, но в Рачинском округе была небольшая вспышка, и потому полковник Пузыревский, в предупреждение волнений на будущее время, признал необходимым объявить во всеобщее сведение прокламацию главнокомандующего к имеретинскому народу.

«Известно каждому из жителей Имеретин, – писал Ермолов[572], – в каком небрежении и расстройстве находится доселе управление по части духовной. Кто добрый христианин, не может без прискорбия видеть храмы Божии, оставленные без должного благолепия; смотреть без сожаления на бедное и даже на нищенское состояние большей части священно– и церковнослужителей, тогда как выгодами их пользуется малое число, не по справедливости, но единственно по родству или связям со знатнейшими из духовенства.

В таком положении останутся и храмы Божии, и пастыри народа, ибо правительство, неизвестно будучи, в чем состоит имущество церковное, не может улучшить оного. Своекорыстие главных особ духовенства собирает доходы без ограничения, расходует по произволу, без приличия, и, уклоняясь за то ответственности, приносимую благочестивым христианином Богу жертву нередко похищает в свою пользу.

Главное духовное в Грузии начальство, в прошедшем году, по высочайшей воле государя императора приступило к уничтожению сих беспорядков, но в исполнении сего благодетельного намерения встретило препятствие. Доброму и верному народу имеретинскому истолковано было легкомысленными и безрассудными людьми, что правительство готово переменить веру, разрушить святые церкви и лишить народ евангельского учения. Превратное сие толкование произвело в народе беспокойство. Кому более, как не первенствующему духовенству приличествовало рассеять сие заблуждение народа, нарушающее благоденствие, коим наслаждается он под державою милосердного и человеколюбивейшего из монархов?

Преосвященные митрополиты Кутательский и Генатский не старались вразумить народ и равнодушно смотрели на то, что обнаруженные со стороны его беспокойства могли быть приняты начальством за буйственное сопротивление власти. В сем случае кроткое и поучительное наставление пастырей полезно было бы народу, но они помышляли о собственных выгодах.

По власти, дарованной мне государем императором, пред священным лицом коего ответствую я за спокойствие и порядок в странах, управлению моему вверенных, удаляю я в Россию преосвященных митрополитов Кутательского и Генатского вместе с их сообщниками. Народ имеретинский в сем действии моем увидит желание мое, более пастырей о благе его и тишине пекущихся.

Духовенство меньших степеней, нищетою угнетенное, не надеющееся сладостного утешения детей своих, посвящаемых служению алтарей, видеть когда-либо в лучшем положении, достигнет обеспечения своего и их благосостояния; воспользуется, сколько возможно, уравнением выгод, необходимых для приличного в их сане содержания; обратятся на точную пользу церквей даяния благочестивых христиан и не отвратит их произвол и своекорыстие.

Хотел я сам личным присутствием моим в Имеретин способствовать благоустройству духовной части приведением в известность достояния церковного; но, будучи отвлечен многими на Кавказской линии делами, поручил я заступающему мое место генерал-лейтенанту Вельяминову содействовать главному в Грузии духовному начальству согласно данным мною наставлениям, которых основанием есть всегдашнее желание мое спокойствия и благоденствия имеретинского народа.

Хотел лично уверить дворянство и народ, сколь всегда приятно мне истребить из памяти случившиеся в Имеретин происшествия, могущие служить помрачением народной преданности государю императору или быть поводом к невыгодным заключениям насчет неповиновения его к установленным властям духовной и гражданской. Неумышленное поведение народа, явившего беспокойства, собираясь повсюду толпами, не приемлю я знаком мятежной непокорливости.

Не буду изыскивать или паче наказывать виновных в беспокойствах сих, ибо знаю, что более невежество, нежели неблагонамеренность были причиною, и прежде всякого наказания обязан я вразумить их. Уверяю дворянство и народ имеретинский, что в данном мною слове должны они видеть конец страха ответственности за прошедшее.

Не хочу скрыть, однако же, что если и за сим кто окажется умышленным возмутителем, то хотя с прискорбием, но приступлю я к строгим мерам смирения, которого все способы в руках моих, и немало примеров, как наказываются непокорствующие великому нашему государю».

Спокойно и с полною, по-видимому, покорностью выслушали имеретины прокламацию главнокомандующего[573], но втайне готовились к вооруженному восстанию. Главным агитатором на этом поприще был князь Иван Абашидзе, успевший избежать ареста. Отправив свое семейство в Сацхеретское ущелье и имея при себе довольно значительную свиту, князь Иван Абашидзе скрывался в лесах между селением Шроши и крепостью Чхери; к нему на соединение спешили все те, которые или успели избежать ареста, или были недовольны действиями русского правительства.

Вельяминов приказал генерал-майору Власову с казаками выгнать князя Абашидзе из леса, стараться поймать, а если не удастся, то по крайней мере заставить его удалиться из Имеретин. Приказание было исполнено: князь Иван Абашидзе бежал в Гурию и поселился у князя Кайхосро Гуриеля. Вельяминов потребовал, чтобы Кайхосро приехал в Кутаис, и когда тот отказался, то полковнику Пузыревскому приказано было ввести отряд в Гурию, арестовать Кайхосро или выгнать его за пределы наших владений[574]. Подойдя к крепостце Шемокмети, с небольшим отрядом 44-го егерского полка, полковник Пузыревский остановил войска и 13 апреля с небольшим конвоем отправился в крепость, где жил князь Кайхосро Гуриель и, по сведениям, скрывался князь Иван Абашидзе. Ни тот ни другой не были найдены в замке – они скрылись в деревне Килтозети. Спускаясь с горы к отряду, полковник Пузыревский встретил на дороге трех гуриельцев.

– Где Кайхосро Гуриель? – спросил он проходивших. – Зачем он держит у себя изменника князя Ивана Абашидзе?

В ответ на этот вопрос одновременно последовали три выстрела. Раненный в бок, Пузыревский упал с лошади; бывшие с ним казаки: один был сначала ранен, а потом добит кинжалами, а другой казак и офицер схвачены и доставлены к Кайхосро, который подарил убийце Пузыревского ружье и саблю[575].

«Вы лишились, храбрые товарищи, – писал Ермолов 44-му егерскому полку[576], – начальника, усердием к службе великого государя отличного, попечением о вас примерного. Жалею вместе с вами, что погиб он от руки подлых изменников; вместе с вами не забуду, как надлежит отмщевать за гнусное убийство достойного начальника. Я покажу вам место, где жил подлейший разбойник Кайхосро

Гуриель – не оставьте камня на камне в сем убежище злодеев, ни одного живого не оставьте из гнусных его сообщников. Требую, храбрые товарищи, дружественного поведения с жителями мирными, кроткими, верноподданными императора, – приказываю наказывать без сожаления злобных изменников».

Назначив правителем Имеретин, вместо погибшего полковника Пузыревского, командира 41-го егерского полка полковника князя П.Д. Горчакова 2-го[577], как офицера «отличного прилежания к службе, деятельного и неусыпного»[578], Ермолов отправил в Имеретию и своего начальника штаба, генерал-майора Вельяминова. Последнему было поручено окружить жилище князя Кайхосро Гуриеля, стараться захватить его живым или мертвым, а если это не удастся, то выгнать в Турцию[579].

Уверенный в том, что владетельный князь Мамия Гуриель не принимал никакого участия в убийстве Пузыревского, главнокомандующий старался успокоить его и просил оказать содействие в поимке Кайхосро Гуриеля и его сообщников. Человек ограниченных способностей и мало уважаемый своими подвластными, Мамия Гуриель бессилен был сделать что-либо в этом отношении и рад был, когда русские войска появились в его владениях, для усмирения происшедших там волнений.

По получении первых известий о происшедшем в Гурии, подполковник Згорельский, вступивший, как старший, в командование 44-м егерским полком, тотчас же двинулся с отрядом, при двух орудиях[580], к селению Шемокмети, с целью выручить тело Пузыревского и освободить захваченных в плен.

За час до рассвета 15 апреля Згорельский прибыл в селение Чехатауры, где оставил для поддержания сообщений небольшую команду[581], под начальством подпоручика фон Клугена, а сам двинулся далее. Не доходя верст пяти до укрепленного Шемокметского замка, Згорельский был встречен толпою вооруженных гурийцев, открывших сильный огонь по отряду. Пробиваясь сквозь засевшего в лесу неприятеля, отряд достиг до речки Шемокмети, протекавшей у подошвы высокой горы, на которой находился укрепленный замок князя Кайхосро Гуриеля. Наступившая темнота и быстрая, глубокая река заставили Згорельского остановиться здесь на ночлег. Мятежники, предводимые князем Кайхосро и князем Иваном Абашидзе, несколько раз нападали на отряд и всю ночь тревожили его выстрелами. Наутро подполковник Згорельский увидел, что для переправы через реку необходимо было устроить мост и что если бы даже отряд и переправился на противоположный берег, то встретил бы там множество засек и завалов, которые приходилось брать штурмом. Считая свои силы недостаточными для полного рассеяния возмутившихся и в то же время не желая тратить напрасно людей, для взятия нескольких завалов, не имевших никакого значения в общей обороне, подполковник Згорельский отступил к Озургетам, резиденции владетельного князя Мамии Гуриеля, куда и прибыл в полдень 18 апреля[582].

Отступление это ободрило мятежников, и они в тот же день, 18 апреля, напали на Чехатаурский пост и овладели им. Три унтер-офицера, семнадцать рядовых и три казака успели пробиться сквозь толпы неприятеля и, прибыв в Марань, объявили, что подпоручик фон Клуген хотя и защищался, но должен был уступить численному превосходству мятежников. Селение было сожжено, наши солдаты разъединены и, рассыпавшись по лесу, поодиночке искали спасения[583]. Гуриельцы спешили переправиться через р. Рион в Мингрелию, чтобы и там поднять знамя восстания. Князь Иван Абашидзе для той же цели отправился в Имеретию, и его деятельность не оставалась бесплодною. Собравшись толпою в 100 человек, имеретины напали на восемь человек казаков, содержавших пост на р. Чалобури, и, уничтожив его, прервали сообщение с Грузиею. Желая захватить в свои руки транспорты с провиантом, следовавшие по р. Риони, гуриельцы расставили по берегу свои пикеты и, напав на 2-ю роту Мингрельского полка, расположенную в Чалодиди, принудили ее отступить к рионской пристани, где был главный склад провианта[584].

Между тем князь Иван Абашидзе с толпою в 800 человек имеретин занял селение Сазано и призывал жителей к восстанию. Многие имеретины спешили соединиться с ним и, провозгласив царевича Вахтанга, незаконного сына царевича Давыда, царем Имеретин, намерены были идти в Кутаис[585]. «Я, Вахтанг, царевич, – писал он[586], – посылаю по-братски поклон вам, все Мухурлинские. О нашем же обстоятельстве скажу вам, что победа наша. Поверьте, что ниже Кутаиси ни одного русского не оставили, всех истребили».

Для увещания собравшихся был отправлен князем Ростом Эрнстов, имевший с собою письма князя Зураба Церетели к Ивану Абашидзе и главному его сообщнику, князю Вахтангу Батонишвили. Князь Зураб Церетели просил их оставить свои замыслы и разойтись, но коноводы мятежа не приняли совета, и посылка Эрнстова не привела ни к каким результатам.

Князья Церетели, говорили Эрнстову мятежники, только и знают писать, а отечества своего не защищают.

Бунтующие князья разослали повсюду письма, угрожая сжечь и разграбить имущество тех, кто не согласится быть с ними. Хотя угрозы эти действовали на многих имеретин, но зато весь Шаропанский округ, на который князья Абашидзе особенно рассчитывали, имея там главные связи родства и почти все свое имущество, отказался от соучастия с мятежниками.

В таком положении были дела в Имеретин и Гурии, когда генерал-майор Вельяминов 2-й прибыл в г. Гори. Познакомившись с подробностями из полученных донесений окружных начальников, майоров Кащенко и Андреевского, генерал Вельяминов счел необходимым взять с собою батальон Херсонского гренадерского полка и отправил приказание, чтобы все войска, находившиеся в Имеретин, были сосредоточены в Кутаисе и Марани, за исключением тех, которые охраняли дорогу от Кутаиси до Сурама и от Кутаиси до Редут-Кале. Чтобы не встретить недостатка в продовольствии, Вельяминов приказал закупить 500 четвертей хлеба в Грузии, так как в Имеретин достать такового не представлялось никакой возможности.

«Трудно поправлять испорченное дело, – писал Вельяминов Ермолову[587], – и я не знаю, удастся ли порядочно из него выпутаться.

Если половина того, что пишет Кащенко, справедлива, то дела имеретинские хуже, нежели в прошедшем году были. Однако же, надеясь на Кесарево (Ермолова) счастие, я не унываю. Прошу только не оставлять меня наставлениями. Тьма обманщиков ожидает меня, и я боюсь их сетей. Пришлите записку о всех, коих назначено было схватить. Это полезно мне будет для распутывания мошеннических связей».

Письмо это, вместе с донесениями окружных начальников, убедило главнокомандующего, что волнения в Имеретин и Гурии принимают обширные размеры и что для подавления восстания необходимы решительные меры. Поручив князю Левану Дадиану собрать свои войска и охранять сообщение между Редут-Кале и Маранью, Ермолов приказал отряду подполковника Згорельского немедленно оставить Гурию, где он мог быть окружен весьма значительными силами собравшихся мятежников, и отправил в Сурам батальон 7-го кабардинского полка. Генерал-майору Власову с двумя сотнями казаков приказано было следовать через Новомалитский пост до Квирильского поста, где остановиться, поддерживать сообщение с отрядом начальника штаба и наблюдать преимущественно за теми дорогами, которые пролегали со стороны Ахалциха на селения Шроши и У бисы, где жили бунтовщики князья Иван Абашидзе и Николай Пинези Абашидзе. Объявив обоих и Кайхосро Гуриеля изменниками государства, главнокомандующий лишил их защиты законов и прав на имения. Той же участи он обещал подвергнуть всех тех князей и дворян, которые дадут им у себя пристанище или будут участниками в бунте[588].

«Убеждаю народ имеретинский, – писал Ермолов в своем воззвании к населению[589], – обратить внимание на следствия возмущения. Грозит оно бедствием стране несчастной! Народ, приступающий к возмущению, начинает нарушением клятвы, принесенной пред лицом Бога в подданстве и верности своему государю. Бог, мститель клятвопреступлений, не потерпит начинаний беззаконных.

Теперь наступило время духовенству показать благочестие кроткими христианскими внушениями, князьям и дворянству воздержать преступивших обязанности верноподданных и наклонных к преступлению.

Прошедший год служить может лучшим доказательством, что не хотел я употребить силу оружия против единоверцев, таких же, как и я сам, подданных великому государю, и не было ни одного выстрела. Не хотел и теперь прибегать к оружию, но вижу к прискорбию моему, что необходимость к тому понудит. Желаю отвратить несчастья страны бедной и разоренной, не озлобляюсь и не отмщеваю народу, ибо знаю, что обманут он малым числом людей злонамеренных.

Объявляю народу, чтобы не выходил он из послушания помещиков, кои будут непоколебимы в верности великому государю. Правительство будет знать тех из князей и дворян, которые не сохранят присяги на верность, имения таковых взяты будут в казенное ведомство, и подвластные их обязаны будут не только не повиноваться бунтующим, но стараться истребить их. Правительство всякий раз будет объявлять о таковых».

Князья Кайхосро и Зураб Церетели получили письма, в которых Ермолов просил их употребить все свое влияние и вразумить имеретин, что они обмануты и служат одним злым намерениям князя Ивана Абашидзе и его соумышленников. Чем могут кончиться их замыслы? – спрашивал главнокомандующий. Неужели они в состоянии истребить власти, установленные волею великого государя? «Видно, – говорил он[590], – Бог наказывает несчастную страну сию. В прошлом году не было выстрела, и я благодарил Бога. Буду теперь чрезвычайно терпеливым и снисходительным и посмотрю, что будет».

Признавая, что скорого усмирения волнующихся возможно достигнуть только строгим и примерным наказанием зачинщиков мятежа, Ермолов приказал генерал-майору Вельяминову казнить смертью всех захваченных с оружием в руках, в случае поимки царевича Вахтанга расстрелять его в Кутаисе, а князя Ивана Абашидзе, если бы он попался в плен, прислать в Тифлис.

25 апреля Вельяминов прибыл с отрядом в Кутаис. Большая часть населения столицы Имеретин занималась торговлею и поддерживала свое существование поставками в войска разного рода продуктов. Оно встретило Вельяминова с радостью и видело в пришедших войсках залог безопасности для своих семейств, а главное имущества, которое было бы непременно расхищено, если бы инсургенты достигли до Кутаиса. В сердце Имеретин Вельяминов мог получить более определенные и достоверные сведения о ходе возмущения. Он узнал здесь, что жители горной Рачи, составлявшие четвертую часть населения округа, отказались принять воззвание Ермолова, прогнали посланного с ним и начали грабить поселян, отказывавшихся принять участие в волнениях; что князь Мамия Гуриель нам предан и находится при отряде подполковника Згорельского, но по своей слабости не может прекратить волнения и ослабить влияния на народ своего дяди князя Кайхосро Гуриеля, который, вместе с князьями Абашидзе, был главным двигателем восстания. Шайка их, числом до 200 человек, скрывалась в Ханийском ущелье, по которому пролегала тропинка от Богдада к Ахалциху.

30 апреля мятежники появились в селении Свирах с целью устрашить жителей Шаропанского округа и заставить их соединиться с ними. Разлитие рек от сильных дождей препятствовало Вельяминову двинуться на истребление инсургентов, и только 2 мая он мог выступить из Кутаиса по направлению к Багдаду, с тремя ротами Херсонского гренадерского полка, двумя орудиями и 50 казаками. Перед самым выступлением Вельяминов узнал, что паром у Вардцихе, через реку Квирилу, уничтожен мятежниками. Он отправил вперед 30 казаков с майором Андреевским для приискания каюков (лодок), и когда пришел к месту переправы, то нашел только четыре каюка; их связали по два, и переправа продолжалась до ночи. На следующий день Вельяминов выступил к Багдаду, но, не доходя трех верст до него, узнал, что инсургенты переправились на правый берег р. Квирилы и пошли на селение Симонеты. Приказав в деревне Свирах взять жен и детей мятежников, сжечь дома их и имущество, Вельяминов возвратился в Кутаис, где узнал, что подполковник Згорельский, при движении из Озургет в Чехатауры, имел дело с толпою князя Кайхосро Гуриели. На дороге от Чехатаура до Марани гурийцы устроили много завалов и засек, но были прогнаны милициею, высланною по распоряжению владетельного князя Мамии Гуриеля[591].

В Мингрелии тоже появились отдельные разбойничьи шайки, грабившие по дорогам, ведущим из Марани в Редут-Кале. Главным двигателем и организатором этих шаек был брат владетеля Георгий Дадиан, поручик л.-гв. Преображенского полка, испросивший себе отпуск и не желавший возвращаться в Россию. Имея личную вражду к Левану и желая овладеть Мингрелиею, Георгий покушался на жизнь владетеля, и когда это ему не удалось, то собрал шайку и напал с нею на наш транспорт, шедший из Редут-Кале. По требованию Ермолова князь Леван Дадиан собрал свои войска, рассеял шайку Георгия и заставил его бежать в Абхазские горы.

Между тем волнение в Имеретин не прекращалось: шайки возмутителей ходили по разным направлениям и появлялись даже вблизи Кутаиса. Предводителями их были князья, преимущественно родственники удаленных в Россию митрополитов.

«Словом, – писал Ермолов[592], – наклонность к неповиновению правительству, разврату и даже разбоям принадлежит князьям и дворянству, из коих, за исключением небольшой части, все прочие не составляют класса благороднейшими чувствами одушевленного из всего населения Имеретин, Мингрелии и Гурии».

Для уничтожения разбойничьих шаек Вельяминов вызвал из Сурама четыре роты 7-го Карабинерного полка, с 4 орудиями, и приказал собрать в каждом округе милицию, которая при содействии наших войск должна была преследовать мятежников. Пойманных с оружием в руках приказано было вешать так, «чтобы все могли видеть»[593], и без всякого предварительного следствия и суда. Суду могли подлежать только те, на которых падало подозрение, но не было прямых и очевидных доказательств о принадлежности их к толпе инсургентов. Селения, жители которых подняли оружие, главнокомандующий приказал истребить до основания; прощать только тех, которые будут просить помилования и, возвратясь, отдадут оружие. Всем имеретинам объявлено, что если дадут у себя пристанище бунтовщикам и если, будучи в состоянии схватить их, не представят начальству, то сами подвергаются жестокому наказанию[594].

После такого объявления сбор милиции в округах шел довольно успешно, и только Рачинский округ отказался исполнить требование правительства. Двинувшись с небольшим отрядом в Рачу, полковник князь Горчаков успел арестовать нескольких возмутителей, сжег несколько деревень, потоптал поля и принудил население просить пощады. От жителей Нижней Рачи было потребовано с каждых двух дворов по три штуки рогатого скота, а от деревень Верхней Рачи, как оказавших большее сопротивление, сверх того и оружие[595].

Видя неудачу в своих действиях, князь Иван Абашидзе скрылся со своею шайкою в Ханийском ущелье, и для изгнания его оттуда было сформировано два отряда, долженствовавшие действовать с двух разных сторон. Батальон Тифлисского полка двинут из Сурама на Квирильскую переправу, а шесть рот 7-го Карабинерного полка и 50 казаков сосредоточены в д. Свире. Начальство над первым отрядом поручено походному атаману генерал-майору Власову, а над вторым – полковнику князю Горчакову. 29 июня оба отряда выступили: Горчаков через селения Дагро и Швилеби к Хани, а Власов через Табакинский монастырь и Зегани. Князь Иван Абашидзе со свитою в 67 человек скрывался в ущелье близ самой турецкой границы и, как только узнал о движении отрядов, бежал в Ахалцих. 1 июля наши войска, после небольшого сопротивления неприятеля, вошли в Ханийское ущелье, заняли селение Хани и привели жителей к покорности[596].

С бегством князя Ивана Абашидзе рассеялись последние толпы вооруженных, и в Имеретин мало-помалу стало водворяться спокойствие. Генерал-майор Вельяминов получил теперь возможность действовать против гурийцев и князя Кайхосро Гуриеля.

Сосредоточив часть свободных сил у Марани, Вельяминов переправился с ними через р. Рион и 14 июля прибыл в селение Чехатауры, где и соединился с ротами 44-го егерского полка, находившимися под начальством майора Михина. Дождавшись прибытия обоза и оставив его в Чехатаурах, под прикрытием роты Тифлисского полка, с двумя орудиями (всего до 350 человек), Вельяминов двинулся к Озургетам, имея в своем распоряжении до 3098 строевых нижних чинов, с пятью орудиями[597]. Прибыв в Озургеты 16 июля, Вельяминов выслал на р. Натанеби к селению Снотияли летучий отряд, для уничтожения запасов, принадлежавших Кайхосро Гуриелю. Отряд этот захватил тысячу четвертей кукурузы, 11 лошадей и привел девять человек пленных (четырех мужчин и пять женщин).

С прибытием в Чехатауры в отряде Вельяминова находилось:

В пять часов утра 24 июля Вельяминов выступил из Озургет к замку Шемокмети, возле которого был изменнически убит полковник Пузыревский. Мятежники ожидали прибытия отряда и укрепились на той дороге, по которой шел подполковник Згорельский, но Вельяминов, отойдя версты две от лагеря, принял вправо и пошел другою дорогою. В полутора верстах от Шемокмети он остановил отряд и, после кратковременного отдыха, приказал трем ротам 44-го егерского полка, под начальством майора Михина, штурмовать замок; в подкрепление им назначены четыре роты 7-го карабинерного полка.

Гора, на которой стоял замок, была весьма крута и сплошь покрыта лесом, среди которого пролегала только одна узкая тропинка. При таких местных условиях артиллерия не могла принести существенной пользы. Но, зная по опыту, какое действие производит на туземное население звук орудийных выстрелов, Вельяминов отыскал небольшую площадку и поставил на ней два орудия. Лишь только последовали первые выстрелы, майор Михин двинулся на штурм тремя колоннами: средняя пошла по тропинке, а две боковые – лесом. Появившаяся на горе толпа вооруженных гурийцев открыла огонь, но, несмотря на то, роты 44-го егерского полка, менее чем в полчаса, овладели горою и окружили замок. Залегши в лощинах или прижавшись к стенке, солдаты ожидали прибытия орудий, которые с помощью людей и с большим трудом были подняты на крутую гору и открыли огонь по стенам замка в расстоянии не более пяти сажен.

Неприятель скрылся в лесу, а между тем Генерального штаба штабс-капитан Боборыкин, с небольшою командою нижних чинов 44-го егерского полка, обошел замок с противоположной стороны, заметил там дверь и приставленную к ней лестницу, по которой солдаты тотчас же пробрались в замок. Там никого не было, кроме пяти человек, не успевших уйти и заколотых штурмующими. Князь

Кайхосро Гуриель и его сподвижники скрылись в лесах и затем ушли в Турцию, в м. Кобулеты. Шемокмети было разрушено, поля и виноградники окрестных жителей уничтожены. Замок истреблен был до основания, и оставлена только одна церковь; полковнику Пузыревскому построена гробница. «Владетельный князь представил самого убийцу, весьма молодого человека, который, по сделанном им признании, что подговорен был на то Кайхосро Гуриелем, загнан на самом месте преступления до смерти»[598]. Гурийцы просили пощады, и Вельяминов вернулся в Озургеты[599].

Отсюда он отправил отряд против мингрельского князя Григория Дадиана, успевшего приобрести себе союзника в лице другого изменника, князя Давида Гуриеля, также родственника владетельного князя Гурии. Боевые средства князя Давида Гуриеля были слишком ничтожны, а дорога к месту расположения мятежников почти непроходима. Поэтому, выступив 4 августа из Озургет и придя на р. Супсу, Вельяминов отправил для рассеяния мятежников майора Михина с тремя ротами 44-го егерского и двумя ротами 7-го карабинерного полков, 50 казаками и 2 орудиями.

Имея в своем распоряжении до 500 человек пехоты, майор Михин сбил неприятеля с горы Гульяни и двинулся к селению Гведис, где был монастырь. Каждый шаг его был оспариваем неприятелем; чрезвычайно крутые горы защищались шайками Давида Гуриеля, и почти в одиночку проходимые по лесу тропинки с обеих сторон обстреливались мятежниками. Значительная толпа их собралась на горе Гведис-Сахдари, с намерением защищать селение и монастырь. Усталые войска, не отдыхая ни минуты, взобрались на гору, сбили неприятеля и сожгли селение до основания. Давид Гуриель и большая часть его толпы бежали за р. Сунсу, преследуемые отрядом Михина, который по всему пути следования разрушал дома, уничтожал сады и виноградники. Туземное население с ужасом видело, что для русского солдата нет непроходимых мест и неодолимых препятствий. Не выждав прибытия майора Михина к селению Григорети, жители сами сожгли свои дома, башни и, забрав имущество, бежали в Поти. Пройдя через Гуриамту и всюду наказывая сопротивлявшихся, майор Михин присоединился к главным силам[600].

Гурийцы просили пощады, и им объявлено, что все имения из-менников-князей будут взяты частью в казну, частью розданы их родственникам, остававшимся верными, что над ними будут назначены моуравы и наложен штраф за сделанное ими преступление. То же самое, по приказанию главнокомандующего, объявлено в Имеретин и Мингрелии, с присовокуплением, что кто примет к себе и будет в сношении с мятежниками, того ожидает смертная казнь[601]. Разоренное до основания предыдущими событиями, население само сознало безрассудность своего поведения и предпочло жизнь мирную и покойную. Под руководством военного начальства приводились в известность церковные имущества и все исполнялось с желаемым успехом. Население успокоилось, и Ермолов снова мог приступить к исполнению своего плана по умиротворению Дагестана.

Глава 18

Действия наших войск в Чечне. Заложение укреплений: Неотступного Стана, Злобного окопа и Усть-Мартанского редута. Экспедиция князя Мадатова в Казикумух. Занятие Хозрека и Казикумуха. Бегство Сурхай-хана. Назначение Аслан-хана Кюринского ханом Казикумухским. Бегство Мустафа-хана Ширванского. Уничтожение ханской власти в Ширване. Переименование отдельного Грузинского корпуса в отдельный Кавказский. Подчинение Черноморского войска главнокомандующему на Кавказе. Внутреннее состояние Черномории

Продолжая приводить в исполнение свою программу относительно устройства Кавказской линии и обеспечения ее от хищнических вторжений, Ермолов приказал отряду полковника Верховского оставить Мехтулинское ханство и, перейдя во владения качкалыков, занять селение Горячевское (Исти-Су[602]). Здесь решено было устроить укрепление на 800 человек гарнизона, с целью воспрепятствовать чеченцам делать набеги на земли аксаевцев и на г. Кизляр. Отряд Верховского был усилен остальными ротами батальонов Ширванского и Апшеронского полков, и в лагерь к нему прибыл командующий войсками на Кавказской линии, генерал-майор Сысоев 2-й. В присутствии последнего было заложено укрепление, названное Неотступным станом.

Одновременно с возведением этого укрепления решено было докончить крепость Внезапную, построить казармы в крепости Грозной и вблизи ее, на р. Сунже, в урочище Трех Братьев, заложить редут на 100 человек пехоты и 80 казаков, названный Злобным окопом.

Все эти меры клонились к стеснению чеченцев, которых, писал А.П. Ермолов, «желаю я не иначе прощать, как только в таком случае, когда они средствами существования будут от нас в совершенной зависимости». На этом основании главнокомандующий приказал: тех чеченцев, которые будут просить пощады и помилования, селить на новых местах, но не иначе как на равнинных, сколько возможно далеких от леса и гор, и располагать их селения так, чтобы были накрест две прямые и широкие улицы[603].

Если подобные переселенцы будут замечены во вредных связях с непокорствующими, то таких приказано отправлять опять за р. Сунжу, «а если противиться будут, то понуждать оружием»[604]. Для предотвращения чеченцам всякой возможности к хищничеству главнокомандующий приказал пролагать к земле их дороги, делать широкие просеки, уничтожать леса, служившие притоном для шаек грабителей и средством скрываться перед набегом на наши посты и вновь строящиеся укрепления.

Такими набегами в особенности отличались жители селения Гребенчука. Селение это было притоном и убежищем для всех хищников, а впереди лежавший лес, отделявший селение от линии, был сильною преградою для уничтожения полей, на которых они производили хлебопашество и пасли свои стада. Уничтожить эту преграду было необходимо, и потому 6 марта 1820 г. командир 43-го егерского полка, полковник Греков, переправился у крепости Грозной через р. Сунжу, с отрядом в 2½ батальона пехоты[605], 500 казаков и с тысячью человек мирных чеченцев с топорами.

Заняв селение Топли, лежавшее по эту сторону леса, Греков приступил к рубке деревьев, и через три дня широкая просека привела отряд на Гребенчуковскую поляну. Разорив селение Гребенчук, Греков ринулся в Ханкальское ущелье и занялся окончанием просеки, начатой еще в прошлом году. Вековые леса, покрывавшие высоты по обеим сторонам ущелья, были уничтожены, и отряд 15 марта возвратился в Грозную.

Вслед за тем было приступлено к рубке леса по берегам р. Сунжи, при впадении в нее р. Мартана, и 3 мая заложен редут, названный Усть-Мартанским. Мартанцы и гехинцы отстаивали свою независимость, производили беспрерывные нападения на наши передовые посты, но не имели успеха. Они искали помощи у соседей, но напрасно: дагестанцы, после поражений, нанесенных им Ермоловым, были не в силах оказать содействие, а один из главных двигателей возмущения, Сурхай-хан Казикумухский, ожидая наказания за нападение на Чирахский пост, готовился к обороне и думал только о самозащите. Скрывшись в Хозреке, он собирал войска и укреплялся.

В марте 1820 г. главнокомандующий поручил князю Мадатову, для наказания Сурхая, двинуться в Казикумух. С этою целью был сформирован особый отряд, в состав которого вошли: по одному батальону от 41-го егерского и Куринского полков; 6 рот Апшеронского полка, 14 орудий[606], 100 человек донских казаков и татарская конница из ханств: Ширванского (Шемахинского), Карабагского (Шушинского), Шекинского (Нухинского), Кубинского и Кюринского[607].

Отправляя войска для наказания казикумухского хана и его сообщников, главнокомандующий просил даргинцев оставаться спокойными, не верить разглашениям изменников и воздержать от соединения с Сурхаем тех, которые могут быть обольщены его обещаниями. «Не принимайте к себе сих злодеев, – писал Ермолов даргинцам[608], – не допустите их возмутить спокойствие народа сильного и уважаемого в Дагестане. Мошенники сии всеми презренны, никогда не возвратят того, что потеряли своими злодействами, и вашему спокойствию завидуют. Они готовы навлечь бедствие войны на прекрасную страну вашу и первые спасутся бегством при малейшей опасности. Рассудите, таким ли мошенникам вспомоществовать возможно?»

Собрав 500 всадников карабагских, 300 шекинских и 400 ширванских, несмотря на то что Мустафа-хан Ширванский был зять Сурхая и человек, вполне ему сочувствовавший, князь Мадатов отправил всю эту конницу в г. Кубу, куда и сам поехал кратчайшею дорогою. В Кубе явился к князю Мадатову Аслан-хан Кюринский с 800 отличными всадниками и сопровождал его в Зиахур, где должен был сосредоточиться отряд для экспедиции в Казикумух.

Выступив 1 июля из Кубы и переправившись у Зиахура через р. Самур, князь Мадатов только 10-го числа прибыл в Чирах. Узкое ущелье, по которому пролегала дурная, но единственная дорога, ведущая в Казикумух, крутые и каменистые горы заставляли перевозить тяжести и орудия на людях. Дорога эта и представляла почти сплошную теснину, чрезвычайно трудную для прохода войск. Вековые леса покрывали горы от подножия до крутизны. Бурные потоки, образуемые сильнейшими дождями, часто заваливали огромными каменьями единственную тропу, ведущую в горы. В течение десяти дней похода солдаты были измучены настолько, что князь Мадатов по необходимости должен был дать им один день отдыха и затем уже двинуть в Хозрек, где собрался неприятель.

Селение Хозрек было расположено на самом неприступном месте и защищало вход в Казикумухское ханство. По сведениям, Сурхай находился в селении Гулули, в четырех верстах от Хозрека, в котором был его авангард, состоявший из 6000 казикумухцев[609].

Оставив обоз и тяжести в Чирахе, князь Мадатов, 12 июня, двинулся к Хозреку и, не доходя семи верст, был встречен неприятельскою конницею, расположенною по вершинам гор, у подошвы которых приходилось проходить всему отряду. Дорога от Чираха до Хозрека пролегала между отдельными обрывистыми отраслями Кавказских гор, из коих левая постепенно понижалась по мере движения вперед, а правая, мало доступная, тянулась до самых высот Хозрека.

Чтобы облегчить себе движение по ущелью, князь Мадатов приказал одной части татарской конницы обойти селение Гулули, с целью отрезать неприятелю отступление в Казикумух, а другой, под начальством брата Аслан-хана Кюринского, майора Хасан-аги, подняться на гору со стороны левого фланга неприятеля, атаковать его и преследовать до Хозрека. Для поддержания Хасан-аги были отправлены три роты Апшеронского полка, под начальством майора Мартиненко, которые и двинулись к Хозреку. Майор Мартиненко штыками выбил казикумухцев из завала, примыкавшего к левому флангу неприятельского расположения, и укрепился в нем, не будучи в силах овладеть своею первою позициею, горцы отступили к Хозреку, к которому подошли уже главные силы отряда князя Мадатова.

Остановившись не далее ружейного выстрела от неприятельских укреплений, князь Мадатов приказал открыть огонь из всех 14 орудий и после часовой бомбардировки почти разрушил непрочные постройки горцев. Потеряв множество убитыми и ранеными и видя свои укрепления разрушенными, казикумухцы пришли в замешательство, лишь только наши войска перешли в наступление. По сигналу «ура!» пехота двинулась на штурм тремя колоннами, и во главе их начальник отряда князь Мадатов. На просьбу удалиться и не подвергаться видимой опасности он отвечал: «Если я тут не буду, то кто же возьмет Хозрек?»

Командовавший апшеронскими ротами подполковник Сагинов первый бросился на вал, но был ранен; точно так же был ранен и следовавший за ним майор Ван-Гален. Солдаты успели, однако же, ворваться в пролом, сделанный артиллериею, выбили штыками неприятеля из всех укреплений и гнали его до самой мечети. Здесь казикумухцы упорно сопротивлялись, но апшеронцы скоро овладели мечетью, и знамя полка, утвержденное на башне, возвестило о падении Хозрека. Оставив в Хозреке 1200 человек убитыми и ранеными, 603 человека пленными, 11 значков, 2000 ружей и весь лагерь, казикумухцы бежали в Сургииский магал[610]. Скрытые дороги, служившие для сообщения с лагерем Сурхай-хана, были заняты нашею пехотою и татарскою конницею, овладевшею лагерем и преследовавшею неприятеля. Горцы принуждены были отступать по узкому ущелью, находившемуся под выстрелами наших орудий, и потому потеряли множество убитыми и ранеными.

Сам Сурхай с 20 человеками своих нукеров в самом начале оставил поле сражения и около полуночи прискакал к воротам Казику-муха. Слух о поражении, нанесенном горцам русскими войсками, опередил его, и хан нашел городские ворота запертыми. Появившиеся на стенах города старшины, от имени народа, просили своего владетеля удалиться, если он не желает быть встреченным как неприятель. Сурхай принужден был бежать сначала в Аварию, а потом скрыться у джаро-белоканских лезгин. Штурм Хозрека решил его участь, и старшины большей части магалов являлись с покорностью и с выражением желания принять присягу. Приветливо принятые князем Мадатовым, они были возвращены в свои селения и разнесли весть о кротости и великодушии русских. Раненые горцы были переданы их женам или поручены попечению мулл, под надзором одного из русских врачей. По просьбе Аслан-хана Кюринского в тот же день все военнопленные распущены по домам.

14 июня отряд двинулся в Казикумух. Переправы через реки и горы были столь затруднительны, что орудия и зарядные ящики пришлось тащить на людях, и, несмотря на то, князь Мадатов все-таки принужден был оставить на дороге батальон пехоты с 8-ю оруднями. Навстречу отряду выехало из Казикумуха трое старшин с заявлением, что в городе учреждено временное управление, что жители готовы встретить русских с полною покорностью и что старшины, желая облегчить движение отряду, разослали приказания окрестным селениям исправить дороги в продолжение ночи и помогать перетаскивать орудия и тяжести.

Переправившись через р. Койсу в глубоком ущелье, по узкому каменному мосту, князь Мадатов, верстах в десяти от города, был встречен депутациею из старшин, поднесших ему хлеб-соль и ключи от крепости. Начальник отряда объявил депутатам, что русские войска пришли в Казикумух единственно для наказания Сурхая, который навсегда лишается ханства, а управление народом поручается Аслан-хану Кюринскому.

«Довершено, – доносил Ермолов императору Александру[611], – начатое в прошлом году покорение Дагестана, и страна сия, гордая, воинственная и в первый раз покорствующая, пала к священным стопам вашего императорского величества».

16 июня все жители приведены были к присяге, и Аслан-хан Кюринский был провозглашен ханом Казикумухским. В этот день, с 10 часов утра, были отперты двери большой мечети, среди которой был положен на барабане Коран, над которым развевалось знамя батальона Апшеронского полка. Аслан-хан вошел в мечеть в сопровождении многочисленной свиты; старшины всех магалов поочередно подходили к Корану, клали правую руку на книгу и присягали на подданство русскому императору и на повиновение Аслан-хану. «Рота Апшеронского полка была у знамени; прочие русские войска стояли под ружьем, в некотором расстоянии от стен города. По окончании обряда Аслан-хан явился на стене в красной одежде, которою отличаются ханы в подобных торжественных случаях, и 24 пушечных выстрела, далеко отдавшиеся в горах, вместе с кликами народа приветствовали нового владетеля. Вечером весь город был иллюминован»[612].

Произведенный впоследствии в генерал-майоры и утвержденный ханом Казикумухским[613], Аслан обязался не соединять вместе ханств Кюринского и Казикумухского, но управлять каждым особо и не признавать ничьей власти, кроме власти русского императора; он обещал не иметь никаких союзных связей с соседями без согласи я русского начальства, не скрывать ничего от чиновника, который будет находиться при нем от лица главнокомандующего, и следовать со своими войсками туда, куда будет приказано. Обещая не обременять народ налогами и, в знак своего подданства русскому правительству, поставлять ежегодно три тысячи баранов, Аслан просил о скорейшем выводе русских войск из ханства и ручался за полное спокойствие. Оставив в Казикумухе по одной роте от Апшеронского и Куринского полков, князь Мадатов с остальными войсками 19-го числа выступил из Казикумуха. Меньше чем в две недели экспедиция была окончена, и князь Мадатов был награжден орденом Св. Владимира 2-й степени. Русские войска проникли в такие места, в которые никогда не проникала нога победителя и где жители не знали, что значит быть побежденными.

«Еще наказуя противных, – писал Ермолов в приказе[614], – надлежало, храбрые воины, вознести знамена наши на вершины Кавказских гор и войти с победою в ханство Казикумухское.

Сильный мужеством вашим, дал я вам сие приказание, и вы неприятеля, в числе превосходного, в местах и окопах твердых упорно защищавшегося, ужасным поражением наказали. Бежит коварный Сурхай-хан, и владения его вступили в подданство великому нашему государю. Нет противящихся нам народов в Дагестане».

Сурхай-хан со свитою в 30 человек пробрался тайно через Шекинское владение в Ширвань и при содействии Мустафа-хана, 10 июля, переправившись через р. Куру близ Тилянского селения, оставил наши владения…[615]

Не подозревая о совершившемся уже бегстве и будучи уверен, что Сурхай будет искать убежища у своего зятя Мустафа-хана Ширванского, поведение которого возбуждало сильное подозрение, главнокомандующий требовал, чтобы Мустафа не давал ему у себя пристанища, и сам переменил свое поведение.

Уничтожение Шекинского ханства и преследование Сурхая оказали заметное влияние на поведение хана Ширванского, и он стал в положение, явно враждебное русскому правительству. Мустафа укреплял Фит-Даг, переселял на гору жителей нижних деревень, посылал Сурхаю деньги, парчу, лошадей и старался уклониться от всяких объяснений с находящимся при нем капитаном князем Макаевым[616]. Когда в августе 1819 г. генерал-майор Ахвердов и статский советник Могилевский, прибыв в Нуху для введения в области русского управления, отправили Шериф-бека с приветствием к Мустафе, то хан не скрывал от посланного своего опасения, что русские намерены и его лишить ханства.

– Зачем, – спрашивал Мустафа-хан, – русское правительство лишило владения Джафар-Кули-ханскую фамилию и справедливо ли это?

– После Джафар-Кули-хана, – отвечал Шефир, – по трактату наследовал сын его Измаил-хан; но как сей последний умер без наследника, то в Шекинском ханстве и введено русское управление.

– Правда, – заметил хан, – что старший брат Измаила Беюк-хан не может управлять ста баранами и шекинцы не любят всю их фамилию, но я знаю, что и моей фамилии готовится та же участь. Я уже стар и болен; не затем ли ты сюда прислан, чтобы наведаться, скоро ли я умру?

Мустафа жаловался Шефиру, что напрасно его обвиняют в измене и нерасположении к русскому правительству.

– Я столько имею, – прибавил он, – что с моим богатством во всяком месте прожил бы в изобилии, соответственном моему достоинству; но в Персию не могу ехать, ибо там нашел бы верный для себя гроб. Впрочем, неужели русские полагают, что Дагестан им покорится и что они могут им владеть? Туда приходили Шах-Аббас и другие славные завоеватели, но ничего не сделали. Русские не знают дагестанского народа и того, что скорее они обессилят и сами себя истребят, нежели покорят дагестанские горы и ущелья. Хорошее ли то дело, что (русские) завели теперь войну, хватали в Кубинской провинции людей и, не зная ни кто им верен, ни кто изменник, ссылали в Сибирь?

В этих словах ширванский хан выразил все неудовольствие и опасения за свою участь. Человек умный и наблюдательный, Мустафа скоро оценил характер Ермолова, цель и систему его действий и не ошибся в своих заключениях. Еще в ноябре 1819 г. главнокомандующий набросал вчерне штат для управления Ширванскою областью[617] и ожидал только случая, чтобы и здесь уничтожить ханскую власть. Сознавая, что для действительного владычества русских на Кавказе и для объединения края в одно органическое целое, необходимо удалить ханов и ввести в областях русское управление, Алексей Петрович шел к цели быстро. Требуя, чтобы Мустафа не давал у себя убежища Сурхаю, Ермолов не скрывал, что ему хорошо известно поведение Мустафы и его сношения с Дагестаном.

«До сего времени, – писал Алексей Петрович Мустафе[618], – с позволения вашего часто к беглецу Ших-Али-хану проезжали из Персии люди и провозимы были деньги. Я вправе думать, что еще охотнее дадите вы всякую противозаконную помощь Ченке Хамбутаю (Сурхаю), при котором находились от вас люди в самый тот день, как бежал он из Хозрека. Ваше превосходительство не обращали никакого внимания к моим приятельским вам советам, и поведение ваше давно уже не согласуется с теми милостями великого моего государя, которые всегда готов он был оказывать вам с удовольствием. Я исполняю еще мою обязанность и вас предостерегаю.

Также не приступая ни к каким распоряжениям, не объяснясь прежде с вами, прошу ваше превосходительство сообщить мне: какие причины заставляют вас переселять на Фит-Даг жителей из других мест, вопреки их желания и даже нанося им разорение? Мне известно, что волю вашу исполняют они из одной боязни, но не желают жить в таком месте, где не имеют они ни малейших выгод.

Для чего укрепляете вы Фит-Даг? Кого вы опасаетесь и кто ваш неприятель? Со времени покорения Акуши и наконец Казикумуха мне известны все связи ваши с Дагестаном, и там не имели вы неприятелей. Со стороны Персии вы не угрожаемы никакою опасностью, и между сим государством и Россиею существует доброе и прочное согласие.

Итак, не знаю, к чему приписать вашу бесполезную осторожность? Я прошу ваше превосходительство не употреблять насилия в переселении жителей на Фит-Даг, ибо я строгому подвергаюсь ответу перед великим государем моим, что, не воздержал вас от разорений жителей, его верноподданных. Ваше превосходительство можете жить там с людьми вас окружающими и теми, кои того пожелают, и как бы ни мало было число таковых, вы столько же там в безопасности, как собрали бы туда их тысячи. Не беспокойтесь, русские войска всегда готовы на защиту вас, буде бы могла потребоваться в том нужда, и я слишком внимателен к обстоятельствам, чтобы не знал, когда им быть там надлежит».

Письмо это произвело тем более сильное впечатление на Мустафа-хана, что незадолго перед тем он узнал, что главнокомандующий успел захватить в свои руки одного из самых близких ему людей. Пойманный открыл все связи хана в Дагестане, указал на сношения Мустафы с персиянами, на связи с Сурхай-ханом и акушинцами, которых он восстановлял против русского правительства. Желая оправдаться в своих поступках и скрыть до времени свое поведение, Мустафа решился на подкуп. Состоявшему при нем капитану князю Макаеву хан прислал значительную сумму денег в подарок, но тот представил их главнокомандующему.

Через откупщика рыбных промыслов, надворного советника Иванова, он разослал письма ко всем своим знакомым чиновникам и переводчикам, служившим при Ермолове, поручая им не щадить ни денег, ни подарков, а уверить только главнокомандующего, что он о проезде Сурхай-хана не знал и давно прервал с ним всякие связи.

«С армянином Ивановым, – пишет Алексей Петрович в своих записках, – приехал секретарь его (Мирза-Ахмед), имея тысячу червонцев на подарки при первом случае в моей канцелярии; Иванову же поручено было, по надобности, занять на имя его (хана) большие суммы. Деньги тысячу червонцев приказал я полицеймейстеру и коменданту взять в казну, и вместо ответа на письма Мустафа-хана, доставленные ко мне через нарочных трех чиновников, приказал я командующему в Кубе, генерал-майору барону Вреде, отправить в Ширвань два батальона пехоты с артиллериею форсированным маршем, и туда поспешнейшим образом послал войска донского генерал-майора Власова 3-го с 800 человеками казаков, дабы отнять средства к побегу и, буде можно, схватить Мустафа-хана».

Последнее не удалось главнокомандующему, так как Мустафа давно уже решил оставить свое владение и заблаговременно отправлял за границу все свои драгоценные вещи. Известно было, что такая отправка вещей и денег состоялась два раза: в первый раз послано было 100 000, а во второй 40 000 червонцев[619]. В ожидании, какой оборот примут дела его в Тифлисе, Мустафа 9 августа отправил за р. Куру все свое имущество, выслал туда же многие семейства, собрал в одно место всех своих многочисленных жен и готовился к отъезду. Для лучшего успеха в побеге шахсеванский Ата-хан, по просьбе Мустафа-хана Ширванского, явился на Муганской степи, на противоположном берегу р. Куры, с 800 человеками конницы.

Лишь только, 19 августа, хан узнал о движении русских войск, он тотчас же переправился через р. Куру и ушел в Персию, где был принят весьма благосклонно Аббас-Мирзою.

«Я открыл измену, – писал Ермолов князю Волконскому[620], – тайного и злого врага нашего Мустафа-хана Ширванского, и уже нет его в ханстве. Он старался измену свою закрыть уверениями в приверженности к престолу и за сохранение ханского достоинства предлагал деньги и большие подарки. Он готов был пожертвовать годовым доходом, а это не менее полумиллиона рублей!

По необходимости действуя беспрерывно оружием, вы не поверите, как радовался я, что оба ханства, Шекинское и Ширванское, достались нам без выстрела. Первое приобрел я истолкованием трактата, как мусульмане толкуют Коран, т. е. как приличествует обстоятельствам. Ширванское ханство достал познанием свойств хана: он наклонен к боязливости и ее усиливает в нем ипохондрия ужасная. Нетрудно мне было держать его в состоянии робости, доводя до него стороною, что каждое его действие мне известно. Наконец, схватил я одного из ближайших его людей, хранителя всех тайн, и сие решило бегство хана. Он некогда собственными войсками разбил теперешнего наследника Персии, но посланных мною тысячи казаков не дождался. Итак, в руках наших ханство прекрасное и богатое; я достиг главнейшей моей цели и событие сие почитаю счастливейшим во время моего здесь пребывания, ибо могу надеяться на внутреннее спокойствие. Осталось немного неприятелей и менее таковых, кои служат персиянам, а сих, Бога самого беру в свидетели, что он не созидал ничего презрительнейшего».

Персияне принимали всех беглых из наших провинций с распростертыми объятиями, и Аббас-Мирза оказывал особое внимание к явившимся к нему ханам.

«Если, – писал Ермолов А.С. Грибоедову, – вся сия беглецов сволочь (Мустафа и Сурхай-ханы) будут выставлять опасности, которые она преодолела, чтобы предать себя в великодушное покровительство наследника, то уверьте сего последнего, что никто не останавливал их и что, напротив, я надеюсь умножить число взыскующих его благодеяния. Недавно с неудовольствием отозвался я к одному из начальников, что Ших-Али-хану, уже при самой Куре бывшему, воспрепятствовал побег в Персию, что впредь не будет делаемо с намерением. Нигде с большим приличием беглец сей не может быть принят, как при лице наследника, который, называя его слугою Ирана, себя почитает обязанным вспомоществовать ему».

Бегство Мустафы не произвело никакого впечатления в Ширвани: народ оставался равнодушным, а армяне были рады совершившемуся факту.

Всем жителям Ширвани объявлено, что Мустафа лишен навсегда ханского достоинства, и «.ханство принимается в российское управление».

Для устройства дел и введения управления в Ширвани были отправлены генерал-майор князь Мадатов и правитель канцелярии главнокомандующего, статский советник Могилевский. Им было поручено установить точно такое же управление, как было учреждено в Кубинской провинции, привести в известность доходы, не усиливать податей, выслать в Персию всех приверженных к Мустафе чиновников и составить список всем родственникам бывшего хана.

Спокойствие в Ширвани не нарушалось, и 18 сентября в крепости Фит-Даге был уже открыт городовой суд. Все магалы (округи), исключая двух самых отдаленных, к этому числу были уже приведены к присяге[621]. Главный город ханства, по неудобству гористого местоположения, упразднен, и все присутственные места переведены в Старую Шемаху, некогда бывшую обширным городом, остатки которого, находившиеся в развалинах, свидетельствовали о прежнем его великолепии.

Таким образом, в течение одного года было введено русское управление в двух ханствах без малейших с нашей стороны пожертвований. Владычество России распространилось далеко за пределы Грузии, которая составляла теперь лишь небольшую центральную часть наших владений за хребтом Кавказских гор. В подчинении главнокомандующего находились разнохарактерные войска и разнообразное население. Являлась необходимость сроднить войска с населением и сплотить их в одно целое; необходимо было убедить туземцев, что отныне все, что живет на Кавказе и в Закавказье, должно составлять одно целое с русской империей. С этою целью, по ходатайству Ермолова, император Александр I повелел уничтожить название отдельного Грузинского корпуса и впредь именовать войска, находящиеся на Кавказе и в Закавказье, отдельным Кавказским корпусом[622]. «Вы не в состоянии вообразить, – писал Алексей Петрович князю Волконскому[623], – до какой степени я восхищен, что корпус назван Кавказским».

Несколько ранее этого переименования признано было необходимым, для лучшего порядка и единства управления, подчинить главнокомандующему и Черноморское войско, до сих пор находившееся в ведении херсонского военного губернатора. Таким образом, все пространство между Азовским морем и землею войска Донского было присоединено к Кавказской губернии[624].

В Черноморском войске, исключая офицеров, считалось тогда 37 046 человек мужского пола. Войско обязано было выставлять 21-й полк и одну конно-артиллерийскую роту, в которых состояло на службе 12 416 человек и, сверх того, на сторожевой службе 8739 человек. Несмотря на значительность боевой силы войска, закубанцы хозяйничали в земле черноморцев, как у себя дома. По выражению Ермолова, войско состояло из людей, «похитивших наименование военных»[625], и причиною тому были беспорядки, существовавшие во внутреннем управлении.

Атаман полковник Матвеев был человек слабый и находился под влиянием лиц, имевших значение или по своему богатству, или положению, и, «конечно, – писал Ермолов[626], – не он может исправить беспорядки, успешно умножению их содействуя». Удаляясь от личного присутствия в войсковой канцелярии, атаман завел с нею переписку, бесполезную по результатам и обременительную по числу бумаг. Этим воспользовались люди-взяточники, и в отчетах показывалось израсходованным в течение года 865 стоп бумаги и 7 пудов сургуча. С июня и по ноябрь 1821 г. показано израсходованными 315 стоп бумаги и 4 пуда сургуча, т. е. более 60 стоп в месяц.

Войсковая канцелярия не имела определенного штата, и в составе ее находилось 127 человек; содержание служащим назначалось по произволу, и в расходовании войсковых сумм не было никакого контроля. По отчетам, представленным Ермолову, на войсковую канцелярию расходовалось ежегодно по 13 000 рублей. «Дела в канцелярии, – писал Ермолов князю Волконскому[627], – никакого разделения по роду их не имеют; нет ясной отчетности в суммах, нет никаких правил в руководство. Ничтожные причины множат дела, ибо войсковая канцелярия, уравненная в обязанностях с уездным судом, никакой власти не имеет, и то, что должно бы зависеть от непосредственного и скорого ее решения, по малозначению предметов подвергается рассмотрению палаты уголовного и гражданского суда, проходя все медленные формы производства. Словом, в таком состоянии канцелярия действовать не может, и едва ли есть слобода крестьян, хуже управляемая, как войско Черноморское».

К этому необходимо прибавить, что, в сущности, ни атаман, ни войсковая канцелярия не имели никакого значения и ими самовластно управляли адъютанты херсонских военных губернаторов, сначала дюка де Ришелье, а потом графа Ланжерона. Бесчисленные исключения из общего правила и разного рода послабления были следствием такого положения дел. Повинности разлагались неуравнительно, наряд войска на кордонную стражу производился не по строгой очереди, полки пешие и конные составлялись без разбора людей по способностям: казак, ловкий на коне, служил пешим, и, наоборот, не умевший ездить назначался в состав конных полков.

Служба внутренняя по войску, несравненно легчайшая, не различалась от службы на границе. Полковым командирам и даже казакам, имевшим сильную руку, дозволялось не находиться при полках и заниматься хозяйством. От этого полки были некомплектны, казаки не имели понятия о дисциплине, были дурно обучены и плохо вооружены; в лошадях ощущался большой недостаток, и, хотя в Черномории был свой конский завод, тем не менее в пяти полках, находившихся на службе, было только 1598 человек на надежных лошадях.

Вступая в командование войском, Ермолов отправил в Черноморию войска Донского генерал-майора Власова 3-го, поручив ему осмотреть в подробности расположение полков, вооружение казаков, общественные заведения и хозяйство. Обращая внимание на исправность отправления кордонной службы, главнокомандующий приказал атаману Черноморского войска возвратить немедленно в полк всех людей, отвлеченных разными занятиями, а для исправления внутренней службы по войску определить отставных казаков; вместо четырех орудий приказано выставлять восемь, и подтверждено, чтобы командиры находились непременно при своих полках.

«Должен предуведомить вас, господин атаман, – писал Алексей Петрович Матвееву[628], – что, возложив на генерал-майора Власова 3-го ответственность за исправность кордонной стражи, я хорошо разумел, что ему надобны помощники усердные, деятельные, неусыпные, и потому поручил я ему вникать в способности офицеров и удалить всех тех, кои, будучи нерадивы к должностям своим, продолжать будут в войске разврат, который более мужикам, нежели воинам его уподобляет.

Вы, господин атаман, объявите всем вообще, что удаление их не предоставит им свободы предаться праздности; но что всех удаленных от должностей за нерадение и неисправности возьму я для научения порядка в войска на Кавказской линии, где под начальством строгих командиров познают, как достойно носить звание офицеров.

Внушите чиновникам, что несоблюдение чинопочитания наказывать я буду строгим образом. Редко подвергаю я воинскому суду и только тех, кои, знав обязанности свои, не исполняют их, по надеянности на снисхождение и слабость начальства, коего должны они быть усердными помощниками. Для упрямых, своенравных, упорствующих против необходимого порядка, рассеивающих разврат есть у меня средства смиряющие, и желаю чистосердечно, чтобы офицеры войска Черноморского не познакомились со службою в Грузии и крепостями Кавказской линии».

Прибыв в войско и познакомившись с положением дел, Власов нашел население в самом печальном состоянии. Войсковые и общественные суммы находились в полном расхищении; сиротский капитал был роздан почти весь в частные руки и без всякого обеспечения. Тяжебные и судебные дела оставались нерешенными с 1811 г., а между тем арестантов содержать было негде, за исключением одной тюрьмы, в которой заключенные были помещены так тесно, что многие лежали под нарами. Общественные конский и овчарный заводы, не принося никакого дохода, стоили войску: первый 69 100 рублей, а второй 26 600 рублей. Екатеринодарская суконная фабрика стоила 69 840 рублей и 63 человека рабочих довольствовались войсковым провиантом. Основанная в 1814 г., фабрика эта к 1821 г. приготовила 242 куска сукна, которые лежали в складе неокрашенными по неимению красильни.

Фабрика и заводы составляли откупную статью и источник доходов для наиболее влиятельных членов войсковой канцелярии, допускавших громаднейшие злоупотребления в сборе войсковых доходов. Так, по показанию канцелярии, в 1820 г. было продано за пределы войска 425 лошадей, И 249 штук рогатого скота, 1930 овец, и за все это собрано в войсковой доход 2431 рублей 30 копеек[629]. На самом же деле оказалось, что было продано: 19 364 штуки рогатого скота, 27 502 овцы и в доход войска должно было поступить 5332 рубля 90 копеек. Подобные же злоупотребления существовали и в разного рода статьях, отдаваемых на откуп, так что доход войска был слишком незначителен, а расходы на общественные нужды велики. Чтобы пополнить их, казакам приходилось ежегодно платить большие деньги, а между тем хлебопашество было до такой степени мало развито, что войсковое правление для содержания кордонных полков должно было покупать хлеб в соседних губерниях.

Будучи заняты обороною границ и не имея времени заняться хлебопашеством, черноморцы находились в самом бедном состоянии. Главные доходы и средства к существованию извлекались из скотоводства и рыбных промыслов, но и они не имели достаточного развития. Распространявшаяся все более и более бедность грозила, что в близком будущем казаки не будут в состоянии охранять собственными средствами границу, и тогда правительству пришлось бы сделать на это значительные издержки: содержать войска, строить крепости и проч.

В отвращение этого решено было переселить на черноморские земли 25 000 семейств желающих из губерний Черниговской и Полтавской, из которых, по тесноте земель, многие семейства сами шли в Черноморию. К такому переселению приглашались преимущественно малороссийские казаки, и притом таких мест, которые наиболее нуждались в земле. Разрешение на переселение давалось преимущественно тем семействам, которые имели более женского пола. Черноморскому войску поставлено в обязанность назначить переселенцам удобные земли и оказать пособие. Переселение решено произвести в трехлетний срок, с тем чтобы новым поселенцам были отведены земли наравне со старыми казаками.

В Черноморском войске все вообще селения и хутора не имели отмежеванной земли, и каждый пользовался землею свободно, т. е. занимал ее под хлебопашество и сенокошение столько, сколько в силах был обработать. Самые выгодные и плодородные участки были, конечно, в руках офицеров и чиновников, служивших по внутреннему управлению войска. Многие из них обратили эти участки в свою собственность и даже поселили на них крестьян[630].

«В сословии казаков сего войска, – доносил генерал-майор Власов, – есть довольное число так называемых бурлаков или сирот. Это люди, которые разновременно и из разных мест зашли на землю Черноморскую, для заработков, без билетов и по билетам, но, по просрочке оных, были приняты в казачье звание. Они холосты, не имеют домов, ниже какого заведения, а живут у других по найму, а особливо охотно нанимаются на рыбные заводы, где более им свободы для развратной жизни».

Таких бездомных казаков считалось в Черноморском войске 2536 человек. На них-то большею частью и лежала вся тяжесть кордонной службы и служба вне пределов войсковой территории. Нанимаясь за богатых или за семейства, их приютившие, бурлаки уже не спускались с кордона, а отпускались домой люди зажиточные, имевшие возможность «поблагодарить» полкового командира. В полку, отправленном на службу в царство Польское, было 350 человек бурлаков, следовательно, почти две трети полка.

Находя подобное положение бурлаков не только бесполезным, но и вредным для Черноморского войска, генерал-майор Власов считал необходимым отвести им земли, одновременно с отводом земель для переселяющихся малороссиян.

Алексей Петрович вполне разделял это мнение и, лично посетивши Черноморию, убедился в необходимости преобразования всего внутреннего строя казаков.

«Был я у черноморцев, – писал главнокомандующий князю Волконскому[631], – можно поблагодарить за команду над ними! В управлении нет тени порядка. Канцелярия трибунал ужасный: писцов более, нежели в главном штабе: по октябрь 20 000 нумеров и едва ли десятая доля надобных. Дела в Сенате не продолжительнее, плутни и воровство и таможенным хищникам могли бы быть образцом! Разве неусыпность генерал-майора Власова сделает войско лучшим, но хорошим скоро не будет. Я не ближе графа Ланжерона, а в отдалении и я буду не полезнее как и mousquetaire gris.

Войско Донское не модель совершенства, а на первый случай и у него хочу заимствовать некоторые постановления и пишу к Чернышеву».

Собираясь ехать в Петербург, Ермолов надеялся лично переговорить с Чернышевым, получить от него необходимые сведения и по возвращении из столицы приступить к преобразованию внутреннего быта Черноморского войска.

Глава 19

Кончина абхазского владельца князя Георгия Шервашидзе. Восстание в Абхазии. Вмешательство в дела князя Левана Дадиана. Письмо его генералу Вельяминову 1-му. Посылка майора Огаркова в Сухум. Арестование Хасан-бея. Письмо княгини Тамары об освобождении Хасана. Прибытие в Абхазию Арслан-бея, брата Хасана. Назначение князя Дмитрия Шервашидзе владетелем Абхазии. Отправление войск для усмирения восстания. Воззвание к абхазцам князя Дмитрия Шервашидзе. Штурм завалов у Кодера. Прибытие отряда в Сухум. Инструкция, данная князю Дмитрию для управления народом. Кончина его и утверждение абхазским владельцем князя Михаила Шервашидзе

Считая спокойствие края вполне обеспеченным, А.П. Ермолов поручил командование войсками и управление краем генерал-лейтенанту Вельяминову 1-му и в конце декабря 1820 года выехал из Тифлиса в Петербург. Но едва он прибыл в столицу, как получил известие о волнениях, возникших в Абхазии.

7 февраля 1821 г. скончался владетель Абхазии, князь Георгий Шервашидзе (Сефер-бей), а 8-го числа абхазцы селений, соседних с Сухумскою крепостью и подвластные Хасан-бею, брату и личному врагу умершего, собравшись толпою человек в двести, напали на нашу команду, посланную в ближайший лес за дровами. Комендант Сухумской крепости, майор Могилянский, выслал на помощь атакованным поручика Гришкова с ротою пехоты и одним орудием. Гришков рассеял толпу, но в происшедшей при этом перестрелке потерял одного убитым и ранеными четырех нижних чинов[632].

Абхазия только на картах была введена в черту владений России, но в действительности власть наша в этой стране была совершенно ничтожна. Влияние, которое мы имели в Абхазии, поддерживалось единственно тем гарнизоном, который находился в крепости Сухум-Кале, взятой у турок в последнюю войну, и можно сказать утвердительно, что власть наша далее стен этой крепости не распространялась. Находясь на берегу Черного моря, крепость эта, по своему положению, не имела никакой связи с владениями нашими ни по эту, ни по ту сторону Кавказа. По дикости и необузданности абхазцев, по причине их грабежей и хищничества, мы не имели с Сухумом никакого сухопутного сообщения, и все необходимое доставлялось морем. Сообщение это, при тогдашних парусных судах, не всегда было обеспечено, и в те весенние, осенние и частью зимние месяцы, когда на Черном море свирепствовали бури, мы не получали никаких известий о гарнизоне, состоявшем не более как из 500 человек. Не имея, кроме Сухума, ни одного поста в Абхазии, нельзя было иметь влияние среди народа, «утопающего в крайнем невежестве и не имевшего никакого понятия об обязанностях человека к Богу или Друг к другу».

Покойный владетель Абхазии, князь Георгий Шервашидзе, был человек слабый, почти не имевший значения в народе. Фамилия Шервашидзе тогда только получала перевес над прочими князьями, когда кто-либо из членов ее личным молодечеством мог первенствовать над другими. Определенной подати владельцу никто и никогда не платил, но зато владелец пользовался неоспоримым правом грабить слабейших и взыскивать в свою пользу часть награбленного частными лицами. Абхазцы занимались пленнопродавством. Не имея ни хлебопашества, ни скотоводства, а тем более промышленности, Абхазия, по словам Ермолова, «ничем, кроме пленных, и торговать не может, а потому, начиная с владетеля и родных его, торгует оными всякий».

«Прекратить торг людьми, – доносил главнокомандующий еще в 1818 г.[633], – противный человеколюбивым намерениям вашего императорского величества, привести в надлежащее повиновение дикий и хищный народ, в случае разрыва с турками удержаться в Абхазии и получить от земли сей ощутительную пользу не иначе можно, как умножив там значительно военные силы наши, приведя Сухум в хорошее оборонительное состояние и учредив посты еще в некоторых местах Абхазии. Невозможно отделить туда войск, ни из Грузии, ни с Кавказской линии, ибо корпус едва достаточен для охранения занимаемых им земель. Итак, для Абхазии нужны особенные войска и не менее двух батальонов пехоты, которые из оной не отлучать по крайней мере в течение весьма многих лет».

Батальоны эти должны были, по указанию главнокомандующего, занять два главных пункта: Сухум и Гагры. С занятием последнего прерывалось сообщение абхазцев с Анапою и с закубанцами, мог быть прекращен торг людьми, хищничество, и Абхазия могла быть приведена в полную покорность русскому правительству.

Предположения Ермолова не были, однако ж, приведены в исполнение, когда после смерти князя Георгия Шервашидзе в Абхазии возникли беспорядки, и вдова умершего, княгиня Тамара, обратилась с просьбою о помощи.

Сухумский гарнизон, по своей малочисленности, не мог ни усмирить волнений, ни оказать пособия княгине Тамаре, а потому правитель Имеретин, князь Горчаков 2-й, приказал Могилянскому ограничить свои действия защитою Сухума, не вмешиваться в дела Абхазии, но, в случае нужды, дать в крепости убежище княгине Тамаре, которая легко могла попасть в руки Хасан-бея[634]. Последний, два дня спустя после нападения его подвластных на нашу команду, а именно 11 февраля, приехал к Могилянскому и требовал, чтобы ему были возвращены его люди, захваченные в плен. На предложение усмирить бунт и выдать мятежников Хасан отговаривался болезнью и ничего не предпринимал[635].

Имея в виду неприязненные поступки Хасан-бея, генерал-лейтенант Вельяминов предписал князю Горчакову оказать пособие княгине Тамаре и для усмирения непокорных отправить в Абхазию две роты Мингрельского полка, при двух орудиях и полусотне казаков, когда разлитие рек не будет препятствовать движению отряда сухим путем. При этом Вельяминов просил Дадиана Мингрельского снабдить наш отряд продовольствием и оказать помощь войсками своей тетке, княгине Тамаре.

«Исполнение повеления вашего превосходительства, – отвечал князь Горчаков[636], – весьма меня затрудняет; мне совершенно неизвестно, какого рода пособия ожидает жена покойного владельца и чего она хочет. Вместе со вступлением войск наших и даже тотчас как мы вмешаемся в дела абхазцев, следует нам, по моему мнению, торжественно объявить, кого мы признаем наследником или кому хотя временно поручаем управление. Мера сия необходима, дабы некоторым образом, соединив приверженцев признанного нами и преданных нашему правительству, составить в земле партию, без коей мы сделать ничего не в состоянии».

Не решаясь сам признать кого-либо наследником Абхазии, без распоряжения правительства, и «следуя принятому во всей Европе обычаю», что в случае малолетства старшего сына мать должна быть регентшею, или правительницею, Вельяминов приказал правителю Имеретин объявить княгиню Тамару правительницею Абхазии, впредь до утверждения наследника императором Александром.

Число абхазцев, приверженных к России, было весьма ограничено и состояло из лиц, исповедовавших христианскую религию; большинство же населения, будучи магометанами и язычниками, скорее готово было склониться на сторону Турции или желало независимости. При таких условиях введение русского управления в Абхазии было почти невозможно, точно так же невозможно было предоставить княгине Тамаре управление народом воинственным и необузданным.

Вопрос о том, кто должен быть преемником умершего владельца, был еще весьма далек от решения, а между тем князь Леван Дадиан готов был вмешаться в дела Абхазии и присвоить себе право на избрание нового владетеля.

Сообщая о смерти Георгия Шервашидзе, князь Леван Дадиан писал Вельяминову[637], что как покойный «по моему представительству был принят под высочайшее покровительство и, сверх того, при помощи моей владел Абхазиею, то и поставляю долгом доложить вам о делах тамошних: 1) обыкновение есть у тамошних всякого состояния жителей производить после смерти владельца большое смятение, грабежи и разные бесчинства, что и теперь начинают, как слышно; 2) они не будут смотреть, кому по закону принадлежит наследство и кто должен быть законным преемником, но кто теперь сильнее покажется им и в случае междоусобия и грабежей более успеет, к тому и пристанет народ.

До нынешнего времени, когда умирали владельцы Абхазии и начинались со стороны жителей междоусобия и беспорядки, обыкновенно усмиряемы были они и восстановлялись спокойствие и порядок предками моими Дадианами, и кому по закону доставалось, того Дадианы и делали преемником абхазского владельца, а непокорных приводили силою к повиновению».

Покойный владетель имел трех сыновей, из коих старший, Дмитрий, был законным наследником и воспитывался в Петербурге. Ходатайствуя о назначении Дмитрия Шервашидзе владетелем, князь Леван Дадиан присовокуплял, что он собрал войска и двинулся в Абхазию, «чтобы помочь вдове и сиротам».

На самом деле ему хотелось завладеть некоторою частью Абхазии, которая некогда была под властью Дадианов. Не ожидая никакой пользы от мингрельского ополчения и сознавая, что поход Дадиана только еще более восстановит абхазцев как против него, так и против русских, князь Горчаков просил князя Левана приехать в Марань для личного с ним свидания. Правитель Имеретин намерен был уговорить Дадиана оставить свои замыслы по крайней мере до тех пор, пока русские войска будут двинуты на усмирение волнующихся, т. е. до апреля месяца. Ранее этого срока мы не могли предпринять ничего решительного, по весьма ограниченному числу войск и по недостатку продовольствия. В кутаисском гарнизоне было только до 376 человек строевых, а в трех ротах Мингрельского полка, которые могли быть двинуты, всего 358 человек рядовых; все же остальные войска находились на различного рода постах, с которых тронуть их было невозможно, ввиду только что прекратившихся волнений в Имеретин и Гурии. Князь Горчаков просил прислать ему находившийся на Военно-Грузинской дороге батальон Мингрельского полка и тогда намерен был ринуться в Абхазию береговою дорогою, имея провиант на баркасах, следующих на одной высоте с войсками.

Вместе с тем он отправил майора Огаркова в Сухум, чтобы тот подробно узнал о всем происходящем в Абхазии и об образе мыслей жителей. С ним отправлены были письма княгине Тамаре и Хасан-бею, в которых князь Горчаков писал, что без воли русского императора наследник Абхазии ни избран, ни утвержден быть не может, и выражал уверенность, что каждый абхазец будет содействовать поддержанию спокойствия. Но как участие Хасан-бея в происшедших у Сухума беспорядках было несомненно, то Огаркову было поручено, если представится возможность, арестовать Хасана. Близко знакомый с делами Абхазии, майор Огарков находил это крайне неудобным, так как Хасан имел большое влияние на Цебельдинский и Пицундский округи, и арестование его вызвало бы большие беспорядки. Князь Горчаков разделял это мнение, но генерал Вельяминов, еще ранее посылки майора Огаркова, приказал Могилянскому арестовать Хасан-бея при первом удобном случае.

Человек буйного и неукротимого характера, не признававший ничьей власти, никогда не повиновавшийся брату, Хасан-бей имел сильную партию и мечтал захватить власть в свои руки. Магометанин по религии, он был приверженцем Порты и ее орудием во всех замыслах против России. Такой человек не мог быть оставлен в Абхазии при тогдашнем положении дел, и удаление его было необходимо.

Пригласив к себе в дом, под предлогом переговоров об освобождении захваченных в плен трех человек его подвластных, Могилян-ский арестовал Хасан-бея и приказал его связать. Немногочисленная свита Хасана, ожидавшая на галерее его выхода, выхватив оружие, бросилась на освобождение своего князя, но не была допущена командою, причем в происшедшей схватке два цебельдинских князя были заколоты штыками, а другие задержаны и посажены на гауптвахту[638]. Связанный Хасан-бей был тотчас же отправлен на корвет «Крым», стоявший у Сухума, и содержался там до дальнейших распоряжений о его отправлении из Абхазии.

Арестование Хасана произвело большое волнение, и майор Огарков по приезде в Редут-Кале считал бесполезным ехать далее, в Сухум, потому что «сила слова, – доносил он[639], – к народу почти дикому, необузданному и ожесточенному обстоятельствами едва ли может иметь успех». Абхазцы собрались толпою к княгине Тамаре и требовали ее ходатайства об освобождении Хасана. Испуганная женщина написала письма генералам Вельяминову, князю Горчакову и своему племяннику князю Левану Дадиану, прося об освобождении Хасана и страшась за свою участь.

«Покойный муж мой, – писала она князю Горчакову[640], умирая, поручил нас и весь дом свой попечению брата своего Хасан-бея, внушив ему быть покорным российскому государю.

Хасан-бей не успел похоронить брата, как злодеи произвели свое действие и убили солдат. Хасан-бей был одержим болезнью; получив облегчение, он желал открыть виновников сего злодеяния, но между тем взят комендантом сухумским, а дела, требующие распоряжения, остались без действия. Если вы желаете мне (добра) и владению моему, уважьте мою и всего народа нашего просьбу об освобождении Хасан-бея. Я совсем погибну и без куска хлеба останусь, если Хасан-бей не будет выпущен. Народ здешний дикий, не знает Бога. Прошу уважить сию просьбу мою и написать о том генералу Вельяминову».

«Сухумский комендант арестовал Хасан-бея, – писала княгиня Тамара своему племяннику, князю Левану Мингрельскому[641]. – Абхазцы и без того нехорошие люди, а теперь совсем взбесились. Если его возьмут, говорят они, то ни один из нас не останется в Абхазии, ниже кому другому позволим остаться – это их намерение. Я написала в Тифлис бумагу к генерал-лейтенанту Вельяминову, которую поручила доставить верному мне Марганию. Если меня любите и желаете добра моим сиротам, то пошлите при письме брата моего Николая и напишите от вас также бумагу, чтобы выпустили Хасан-бея. Если они письма моего теперь же не доставят, то после того мне уже невозможно будет здесь оставаться, пожалуйте сами и возьмите как меня, так и сирот моих».

Князь Леван Дадиан также просил об освобождении Хасан-бея, но выпустить его было трудно, так как за оскорбление, нанесенное ему арестованием, ничего, кроме мщения, ожидать было невозможно. 27 марта Хасан-бей был доставлен в Редут-Кале, а оттуда, по распоряжению Вельяминова, препровожден в Кутаис и далее в г. Гори[642]. Княгине Тамаре Вельяминов писал, что Хасан арестован не за участие в нападении на нашу команду, а вообще за неблагонамеренное его поведение. «В истине сего, – писал Вельяминов[643], – наиболыне могут удостоверить вас опыты прежних его против светлейшего дома вашего неприятных поступков и различие самой веры, им исповедуемой, которая мусульманам вменяет в добродетель ненависть и презрение к христианам». Вельяминов находил, что княгиня Тамара не только не должна была ходатайствовать об его освобождении, но желать его удаления для спокойствия сына ее, как будущего владельца Абхазии.

Получив известие о происшедших в Абхазии беспорядках, Ермолов просил императора о скорейшем отправлении из Санкт-Петербурга старшего сына умершего владельца князя Дмитрия

Шервашидзе. Главнокомандующий хотя и не допускал, чтобы дикий народ абхазский подчинился молодому князю, но надеялся, что, получивши воспитание в Петербурге, Дмитрий Шервашидзе будет по крайней мере предан России и сообразоваться с волею нашего правительства[644]. Император Александр произвел князя Дмитрия в полковники и назначил его владетелем Абхазии. Ермолов лично объяснил новому владельцу предстоящие ему обязанности, просил его обратить особенное внимание на состояние дел и стараться усмирить народное волнение, все более и более усиливавшееся[645].

Вскоре после отправления Хасан-бея в Имеретию подвластные ему князья пригласили бежавшего в Турцию брата Хасана, известного отцеубийцу Арслан-бея, который, явившись в Абхазию, уверил жителей, что он имеет фирман от турецкого правительства, подписанный русским посланником в Константинополе, по которому он не только утверждается владетелем Абхазии, но Россия отдает ему во власть и крепость Сухум-Кале. При помощи такого обмана Арслан-бей успел собрать себе значительную партию приверженцев и стал угрожать Сухуму. Он прислал к подполковнику Михину, заменившему майора Могилянского, двух человек, требовавших, чтобы русские войска были выведены из крепости. Посланные вызвали переводчика и заявили ему, что Сухум принадлежит Арслан-бею, а не русским и что Абхазия всегда была подвластна Турции, а не России. Подполковник Михин объявил прибывшим, что если еще кто-нибудь явится с подобным предложением, то встречен будет выстрелами, а Арслан-бею просил сказать, чтобы он и его единомышленники «ожидали скорой гибели с семействами своими».

Утром 11 сентября Арслан-бей, со значительным числом конницы и с пятью распущенными знаменами, проехал мимо Сухума; толпа его с каждым днем росла, и подполковник Михин считал свое положение крайне затруднительным. «Я после сего, – доносил он князю Горчакову[646], – не решусь послать в лес за дровами, которых у меня может стать по 1 октября; после буду ломать строение, пришедшее в ветхость. Единственно, чтобы не потерять без крайности людей, прошу покорнейше, ваше сиятельство, не оставьте предписать кому следует о скорейшей присылке ко мне в крепость палаток, как необходимо нужных в то время, когда крайность заставит ломать строения на дрова».

Получив этот рапорт, князь Горчаков сосредоточил в Редут-Кале отряд в 600 человек, из трех рот Мингрельского и трех рот 44-го егерского полков, с двумя орудиями и 40 человек казаков. Поручив начальство над этим отрядом командиру 44-го егерского полка, полковнику князю Абхазову, князь Горчаков приказал ему следовать в Самурзакань и, выбрав для лагеря удобную позицию, ожидать дальнейших распоряжений. Для переправы через р. Ингур князь Абхазов должен был устроить паром, который потом отправить в Анаклию, под защиту укреплений. Здесь отряд должен был ожидать прибытия отправленного из Санкт-Петербурга князя Дмитрия Шервашидзе[647]. Вельяминов не одобрил этого распоряжения и предписал князю Горчакову, не ожидая прибытия наследника, немедленно двинуться на помощь гарнизону Сухума[648].

Поручив управление Имеретиею и Гуриею командиру Мингрельского полка, полковнику князю Бебутову, князь Горчаков все-таки дождался прибытия князя Дмитрия Шервашидзе и вместе с ним, под охраною мингрельской кавалерии, собранной князем Дадианом, выехал из Кутаиси для принятия личного начальства над отрядом. Арслан-бей с помощью приведенных им черкес успел овладеть почти всею Абхазиею и взял от главнейших князей аманатов.

Оставленная почти всеми, княгиня Тамара, поселившись в доме своем в селении Кодор, отстоявшем от крепости Сухума в 30 верстах, была окружена бунтовщиками. Принудив ее дать присягу в том, что не будет иметь никаких сношений с русскими, Арслан-бей двинулся к Самурзаканской границе, но, узнав, что в селении Набакеви стоит полковник князь Абхазов с отрядом, вернулся в Зупсу. 27 октября он опять появился с своим ополчением на границах Самурзакани, и тогда полковник князь Абхазов перешел в наступление. Арслан отступил к р. Галидзге, пригласил к себе черкес и увеличил свою толпу до 8000 человек. 1 ноября князь Горчаков и Дмитрий Ширвашидзе догнали отряд и разослали объявление, составленное генералом Вельяминовым, от имени нового владетеля.

«Сиятельные абхазские князья, – писал Дмитрий Шервашидзе[649], – почтенное духовенство и весь народ!

Всем и каждому из вас известно, что его императорское величество, державнейший и могущественный всероссийский государь император, приняв в высокое свое покровительство и вечное подданство абхазскую землю, Богом дарованную власти моих предков, всемилостивейше соизволил утвердить владетелем оные блаженной памяти родителя моего, светлейшего князя Георгия Шервашидзе. Рановременная, однако же, кончина его, поразившая жестокою скорбью владетельный дом наш, подала повод некоторым неблагонамеренным людям, врагам покойного родителя моего и врагам общего вашего спокойствия, воспользовавшись моим отсутствием, посеять в Абхазии своеволие, мятеж и отпадение от покорности светлейшей родительнице моей княгине Тамаре, а чрез то подвигнуть вас на измену и самой могущественной Всероссийской империи.

Извещенный о таковых неустройствах, великий государь император, жалея о несчастном заблуждении абхазского народа, благоволил высочайше утвердить меня, как единственного и законного наследника Абхазии, во всех правах и преимуществах покойного моего родителя и вместе с тем повелел мне, оставя счастливую и блистательную столицу его империи, отправиться в Абхазию, принять бразды правления, всемилостивейше над вами мне вверенного, и восстановить спокойствие любезного ему абхазского народа. Таким образом, взысканный неисчетными милостями августейшего российского монарха, возвратился я ныне к наследию моих предков.

С самых отдаленнейших времен абхазский народ отличался всегда верностью и преданностью к своим владельцам. Итак, на сем народом благородном духе основываю я призвание, знаменитые князья, духовенство и весь абхазский народ, обратиться к священным обязанностям, к верности законному владельцу и, оставя нарушителя вашего спокойствия, отцеубийцу Арслан-бея, явиться ко мне с раскаянием и покорностью.

Неужели в обуявшем вас ослеплении забыли вы, что божеские и человеческие законы, рано или поздно, навсегда неизбежно карают отцеубийц страшною гибелью, поражая бедствиями и их сподвижников? Неужели также не предусматриваете, что упорство в измене могущественной Российской империи может навлечь на мятежников праведный гнев всесильного монарха и силою непобедимых его войск истребить их с лица земли, подвергнув тому же жребию жен и чад ваших?

Я требую, чтобы почтеннейшие из князей и духовенства абхазского немедленно явились ко мне и в знак искреннего своего раскаяния представили бы благонадежных аманатов. Таковая покорность возвратит моему народу всю нежность сердца, болезнующего ныне о его заблуждении.

И я в таком случае торжественно, пред лицом всеведущего Бога, обещаю быть пред российским правительством ревностным ходатаем о предании всего прошедшего вечному забвению, и дабы жизнь, собственность и права каждого из раскаявшихся искренно оставлены были неприкосновенными, с моей стороны для таковых верных и покорных моих подданных, посвятив всю свою жизнь на устроение их счастья, я буду в их спокойствии и благоденствии искать единой моей славы и собственного блага.

Напротив того, злых и непокорных мятежников не укроют ни леса, ни горы от праведной казни. Славное воинство покровительствующей мне России уже вступило в Абхазию на преследование изменников и конечное их повсюду истребление.

Одно благоразумие теперь укажет вам верный путь к счастью или погибели вашей».

Отряд между тем подвигался вперед с целью атаковать Арслан-бея, если воззвание князя Дмитрия не будет иметь желаемого успеха.

Укрепившись со значительным числом приверженцев и хело-русских турок между Кодорским мысом и Хелорусами, Арслан-бей намерен был не допустить наш отряд до Сухума. Остановившись 13 ноября на ночлеге у Скабии, князь Горчаков утром 14 ноября выступил далее, отправив в авангарде полковника князя Николая Дадиана с мингрельскими войсками, для разузнания сил и расположения неприятеля. Верстах в четырех от Кодора абхазцы встретили мингрельцев сильным огнем из расположенных на берегу моря завалов и, рассыпавшись «по едва проходимой колючке и лесу», старались атаковать правый фланг Дадиана. Потеряв нескольких князей и дворян, мингрельцы остановились и выждали прибытия русских войск. Князь Горчаков тотчас же отправил на правый фланг стрелков, а полковнику князю Абхазову приказал атаковать завалы. Выбив штыками неприятеля и овладев завалами, Абхазов преследовал бегущих по берегу моря. Отряд двинулся вперед, а засевшие в лесу абхазцы, пропустив арьергард, открыли огонь в тыл нашему отряду. Желая скорее достигнуть Сухума, князь Горчаков не обращал внимания на отдельные шайки и изредка останавливался, для прогнания наседавшего неприятеля. По мере движения вперед и преследования бегущих, толпа приверженцев Арслан-бея постепенно уменьшалась, и наконец сам он принужден был, с небольшим числом всадников, скрыться у черкес, близ Анапы. Во время этой перестрелки был убит Мингрельского полка прапорщик князь Бебутов и ранен 44-го егерского полка прапорщик Ракилевич, нижних чинов убито девять и ранено 38 человек; мингрельцы потеряли 10 человек убитыми и 16 ранеными[650].

Прибыв в Сухум-Кале, князь Горчаков тотчас же отправил полковника Абхазова с небольшим отрядом в Цебельду, для наказания главных виновников возмущения и сторонников Арслан-бея. Щадя тех, которые покорялись и выдавали аманатов, Абхазов разорил до основания селения непокорных, уничтожил их запасы, вырубил виноградники, рассеял жителей и, принудив князей бежать к черкесам, возвратился в Сухум. Спокойствие в Абхазии было восстановлено, и 30 ноября 1821 г. князь Дмитрий Шервашидзе торжественно провозглашен владетелем Абхазии[651].

В этот день в Соуксу, резиденции владетеля, при многочисленном собрании князей и дворян и в присутствии всего отряда русских войск, князь Горчаков объявил князю Дмитрию Шервашидзе пожалованный ему чин полковника, вручил ему знамя, как знак власти, и привел к присяге. После присяги князей и дворян был отслужен благодарственный молебен и провозглашено многолетие русскому императору, при громе пушечных выстрелов.

Оставив в Соуксу, для охраны нового владетеля, две роты Мингрельского полка, под начальством майора Ракоци, и отправив остальные войска обратно в Имеретию, князь Горчаков остался сам на несколько дней в Сухум-Кале, для окончательного устройства дел в Абхазии и для указания новому владельцу обязанностей как относительно России, так и его подвластных.

«Излишним почитаю, – писал он князю Дмитрию Шервашидзе[652], – упоминать вашей светлости об обязанностях ваших в отношении к облагодетельствовавшему вас государю императору. Быв воспитаны и возведены на высокое достоинство его милостями, не могу я сомневаться в верности вашей, а благородные чувства, которые примечаю в вашей светлости на каждом шагу, без сомнения, внушат вам более, нежели все то, что я могу сказать касательно сего предмета.

Полудикие нравы, невежество и обычай подданных ваших должны казаться вам странными, и ваша светлость, без сомнения, ясно видите сами необходимость ввести лучшее устройство во всех частях. За всем тем советую вам не вдруг переменять насилием обычаи, господствующие уже несколько столетий в сей стране. Пример вашей светлости, особенно когда познакомитесь с абхазским языком, будет для подвластных вам лучшая наука. «Личная безопасность ваша, при теперешних смутных обстоятельствах, требует беспрестанных мер осторожности, почему и почитаю нужным повторить вам то, что имел честь докладывать изустно, именно: сколь необходимо иметь вам беспрестанно при себе не менее 50 человек надежной конницы. Легко можно вам собрать и содержать сие малое число людей. Несколько ласковых слов и незначительные подарки привяжут к вам сию стражу самым нелицемерным образом. При всем пособии от российского правительства не можете вы ожидать, чтобы войска могли гоняться за малыми шайками и наказывать легкие грабительства, но конница ваша может их преследовать всюду и заставлять абхазцев повиноваться вашей власти».

Всех бежавших за границу и возвратившихся с покорностью князь Горчаков просил прощать и возвращать в свои жилища, но дядей владетеля Арслан-бея, Ростом-бея и Таяр-бея ни в каком случае в Абхазию не допускать. Им никакой пощады даровано быть не может, говорил князь Горчаков; «пролитая ими кровь русская да будет метиться до потомства, и именем высшего начальства возлагаю на вашу светлость обязанность преследования их всюду».

Видя, что абхазцы смотрят на нового владельца как на иноземца, не знающего родного языка, и что они неохотно будут повиноваться ему, князь Горчаков взял аманатов от всех наиболее влиятельных фамилий и отправил их в Мингрелию, под надзор князя Левана Дадиана. Без этой меры трудно было сохранить спокойствие в Абхазии, а еще более заставить народ повиноваться молодому владетелю. Вскоре после отъезда князя Горчакова Дмитрий Шервашидзе отправил своих посланных к джихетским князьям, некогда подвластных абхазским владельцам, с требованием не пропускать Арслан-бея и не дозволять ему проводить войска по их владениям. Джихетские князья отказались исполнить требование и отвечали, что не признают князя Дмитрия потомком дома Шервашидзе.

– Если бы он был из Шервашидзевой фамилии, – говорили князья посланным, – то не отдал бы своей земли русским. Если он истинный сын покойного Сефер-бея (князя Георгия), то пусть выгонит русских из своего владения и из Сухума.

Цебельдинские князья также мало повиновались владетелю, и ничтожная власть князя Дмитрия продолжалась недолго: 16 октября 1822 г. он скончался, будучи отравлен приверженцем Арслан -бея, абхазцем Урусом Лаквари. Ближайшим наследником после Дмитрия был брат его Михаил, 16-летний юноша, преданный России и успевший отличиться в 1821 году при разбитии толпы мятежников. По ходатайству Ермолова император Александр произвел Михаила в майоры, назначил ему ежегодно по тысяче рублей содержания и утвердил владетелем Абхазии.

Глава 20

Меры к покорению Чечни и Дагестана. Заложение укрепления Герзель-аула и крепости Бурной. Устройство просек на пространстве между укреплением Неотступным Станом и крепостью Грозной. Экспедиция главнокомандующего в Кабарду и ее последствия. Попытка завести меновую торговлю с закубанцами. Действия генерал-майора Грекова в Чечне в 1822 г.

Волнения, возникшие в Абхазии, и меры к их прекращению не отвлекли внимания генерала Вельяминова 1-го от главнейшей цели главнокомандующего – подчинения русской власти населения Дагестана и Чечни. В октябре 1820 г. укрепления Неотступного Стана были настолько готовы, что один гарнизон мог оборонять его от всяких покушений неприятеля. Оставив в стане две роты 43-го егерского полка, генерал-майор Сталь 2-й с остальными войсками, 8 октября, выступил к Герзель-аулу и обратил его в укрепленный пост. Октября 19-го работы были уже окончены, укрепление Герзель-аул вооружено 10 орудиями и занято ротою 43-го егерского полка.

Вызвав к себе до 50 человек качкалыковских старшин, генерал Сталь задержал их у себя в виде аманатов и 21 октября, с отрядом из трех батальонов пехоты, 300 казаков и 12 орудий, прибыл в Гудермес. Жители были взволнованы появлением русских войск, но явились с покорностью. По требованию Сталя они заняли своими караулами все пространство между реками Гудермесом и Сунжею, доставили скот на порцию отряду и нарядили 200 человек рабочих с топорами. Селения Андрей, Аксай, Костек и Кошгелды выслали тысячу рабочих, а брагунцы и девлетгиреевцы – 700 рабочих. Присоединив к ним 500 человек солдат, генерал-майор Сталь приступил к рубке леса, и с 21 по 26 октября было вырублено более пяти верст в длину и от одной до полутора верст в ширину. Зная по опыту, что всякое сопротивление или нападение на русский отряд влекло за собою смертную казнь или ссылку в Сибирь аманатов, чеченцы не показывались и с грустью смотрели на уничтожение их вековой защиты. Рубка леса, произведенная в разных направлениях, имела столь сильное влияние на жителей, что большинство их решилось покориться. Гребенчуковцы прислали в Грозную депутатов с просьбою принять их в подданство и обещали выдать аманатов; их примеру последовали гехинцы и шалинцы. Собравшиеся в Грозной уполномоченные от горцев присягнули на верность и обязались платить ежегодно с каждых десяти дворов по одной рогатой скотине.

Не полагаясь вполне на присягу и будучи убежден, что она нечистосердечна, генерал-лейтенант Вельяминов 1-й, с наступлением весны 1821 г., приказал полковнику Грекову продолжать проведение просек в Чечне и выжечь весь лес, находившийся в земле качкалыков, по дороге из Неотступного Стана к крепости Грозной. Собрав из Аксая, Андрея, Костека и других селений рабочих с топорами, Греков 1 марта с отрядом в 2908 человек и с 9 орудиями[653] переправился через Терек к Амир-Аджи-Юрту и двинулся по направлению к Мичику. Остановившись у селения Койсунгури, полковник Греков с раннего утра следующего дня приступил к работам. Под прикрытием роты Ширванского, роты Апшеронского полков, 150 егерей и всех спешенных казаков до четырех тысяч топоров принялись за работу, и к вечеру была сделана широкая просека почти до самого Мичика на расстоянии трех верст. Хотя лес был не сплошной и во многих местах пересекался полянами, но работа была весьма трудна, потому что он состоял из бука чрезвычайно крепкого и толстого: «Редкое дерево тоньше обхвата, а многие в два и более».

В отряде находилось:

«О состоянии Мичика, – доносил Греков[654], – обязываюсь доложить, что р. Мичик протекает по пологому ущелью, покрытому толстым лесом. От Аксая к Гудермесу и на всем протяжении оного не было никаких полян природных, но когда качкалыки, быв утесняемы нами, принуждены были оставить свои деревни, то начали по р. Мичику истреблять местами лес, выжигать оный и делать полянки для кукурузы, через что в некоторых местах открылись поляны, не более полуверсты, пересекаемые перелесками. В сих-то местах поселились они, поделали землянки и живут в самой нищете. Через очистку ныне дороги открылись пять деревень, и лучшее их поле, в продолжение трех лет ими очищенное, они теперь должны бросить или покориться нам, ибо близость крепости и набеги, кои можно будет сделать туда со временем, конечно, отнимут у них возможность и охоту там жить.

Вниз по Мичику, где с давнего времени жили несколько домов из Горячевской деревни, прочищено поле не более как полторы версты в длину. Оно закрыто большим лесом и лежит неподалеку от Маюртупской деревни. Сия последняя расположена также среди леса и имеет всей поляны не более двух верст. Я не знаю, какой другой народ в состоянии жить в такой крайности и упорствовать в покорности».

Разрушив селение Койсунгури, полковник Греков перешел к Неотступному Стану и на следующий день, 5 марта, очистил от деревьев Горячевскую деревню (Исти-Су) и разрушил до основания дома, чтобы хищники не имели убежища и средств вредить нашему гарнизону. За разрушение жилищ чеченцы отвечали усиленным нападением на наши посты, и полковник Греков принужден был в течение лета 1821 г. произвести еще несколько экспедиций для наказания непокорных. Наказанные искали спасения в лесах и горах или шли в толпу Ахмед-хана Аварского, собиравшего ополчение, чтобы воспрепятствовать возведению нами укрепления в г. Тарках.

Назначенный для того отряд, под командою начальника корпусного штаба генерал-майора Вельяминова 3-го, состоял из двух батальонов Ширванского, одного батальона Апшеронского и одного Куринского полков, из 14 орудий[655] и 200 линейных казаков[656].

Еще в феврале 1821 г. генерал-майор Вельяминов 3-й просил шамхала Тарковского заготовить необходимые для укрепления камень, известь и бревна. Материалы были заготовлены, и в апреле было приступлено к заложению укрепления. Первое время работы шли довольно успешно, но потом жители шамхальства, по внушению Ахмед-хана Аварского, отказались давать рабочих и арбы.

Собравши с разных племен Чечни и Дагестана до 1000 человек вооруженных, Ахмед-хан явился с ними в мехтулинском владении в селении Даргали. Шамхал просил содействия русских войск к изгнанию толпы из его владений. Генерал-лейтенант Вельяминов 1-й пригласил Аслан-хана Кюринского принять меры к изгнанию изменника, но «если собственными силами, – прибавлял при этом Вельяминов Аслан-хану[657], – вы не будете в состоянии приступить к наказанию мятежников, то прошу вас, собрав вашу конницу, поспешить присоединиться к находящемуся в Тарках отряду». Кюринский хан предпочел присоединиться к отряду Вельяминова, состоявшему всего из 600 человек. Двинувшись в Мехтулинское владение и подойдя на орудийный выстрел к селению Аймакам[658], где укреплялись лезгины и находился Ахмед-хан Аварский, Вельяминов приказал двум ротам Апшеронского полка сбить лезгин с гор и занять фланговое укрепление. Поддержанные огнем двух орудий, апшеронцы скоро овладели укреплением, и когда были двинуты вперед остальные войска, то лезгины оставили свои укрепления и собрались на защиту селения Аймак. Для обстреливания этого аула Вельяминов 3-й потребовал шесть орудий, но они прибыли нескоро: горы были так круты, что пришлось выпрячь лошадей, и доставкою орудий на позицию были заняты три роты Ширванского полка.

Артиллерийский огонь озадачил горцев, с ужасом смотревших, как один удачный выстрел обращал их дома в развалины, уничтожал каменные сакли и за раз выводил из строя нескольких человек. Считая до сих пор свои постройки непроницаемыми для огнестрельного оружия, они пришли в большое замешательство, и лишь только Вельяминов приказал полуроте апшеронцев обойти горами и спуститься в тылу селения, как неприятель стал поспешно уходить в узкое ущелье, по тропинке, ведущей в Гергебиль. Наступившая ночь помешала преследованию. «Я счел неблагоразумным, – доносил Вельяминов 3-й[659], – вдаваться в сие необыкновенно тесное ущелье, которое нам совершенно неизвестно было». Заняв главнейшие входы в селение и высоты к стороне неприятеля, отряд расположился перед аулом, на биваке.

Наутро Вельяминов узнал, что поражение, нанесенное горцам, и ужас их объявший были столь велики, что жители Гергебиля оставили свои дома и бежали в горы. По сведениям, султан Ахмед-хан Аварский был ранен и лишился двух пальцев; лошадь его была убита и найдена с седлом в Гергебильском ущелье.

Уничтожив до основания селение Аймаки, генерал-майор Вельяминов возвратился с отрядом в Тарки. Здесь он продолжал трудиться над окончанием крепости, которую и назвал Отрадною, но впоследствии Ермолов переменил это название, и вновь построенная крепость была названа Бурною[660], по причине свирепствовавших в тех местах бурь. Крепость эта была расположена на скале и вблизи замка шамхала Тарковского[661].

В таком положении были дела наши в Чечне и Дагестане, когда, в ноябре, Ермолов, возвращаясь из Санкт-Петербурга, прибыл в Георгиевск. Желая поощрить чеченцев, которые оказывали содействие войскам при рубке леса, главнокомандующий приказал объявить прощение тем, которые по 1819 г. были замечены в воровстве и других проступках, кроме смертоубийства. Всех покоряющихся чеченцев приказано было переселять на левый берег р. Сунжи; качкалыкам не дозволять жить ни на Мичике, ни на р. Аксае, а предложить им поселиться или на левом берегу р. Сунжи, выше крепости Грозной, или на землях между устьями рек Гудермеса и Сунжи. Для наказания непокорных принять более суровые меры: выгнать чеченцев из Малой Атаги, в селение Шали, а галашевцев наказать за измену и набеги. Исполнение этих предположений было поручено полковнику Грекову, произведенному в следующем году в генерал-майоры.

В первых числах февраля 1822 г. Греков разорил селения Гойты, Урус-Мартан, взял с этих селений аманатов и, вырубив в окрестностях лес, возвратился в Хан-Калу. «Сделавши опыт над толстым лесом в Хан-Кале, – доносил он генералу Сталю, – удостоверился я, что жечь его невозможно – горит только тонкий, – а должно рубить его на мелкие части».

8 февраля Греков с отрядом в 2985 человек и 13 орудиями переправился через р. Аргун и, остановившись у селения Большой

Чечен, приступил к рубке леса на Аргуни. Под влиянием проповеди гребенчуковского кадия Абдул-Кадыря чеченцы и качкалыки в огромном числе собрались против нашего отряда. Обещая всем убитым на войне рай Магомета, Абдул-Кадырь предсказывал гибель русским и с клятвою уверял, что не более как через четыре месяца явятся турецкие войска, и тогда следа неверных (русских) не останется на р. Сунже. Веря в справедливость слов своего кадия, горцы более двух часов упорно защищали лес, но были рассеяны, причем Абдул-Кадырю оторвало ядром ногу, и он на третий день умер. Греков двинулся далее, сжег Шали, Малую Атагу и, расчистив Топлинскую поляну, 14 февраля возвратился в крепость Грозную.

Чеченцы, и в особенности дагестанцы, сознали невозможность возвратить ту часть земель, которые в последнее время были заняты русскими войсками. Лучшие их предводители, Хасан-хан Мехтулинский и Ших-Али-хан, бывший хан Дербентский, умерли, Адиль-хан цумий Каракайдагский был убит своим родственником Эмир-Гамза-беком, а Абдула-бек Эрсинский просил прощения, и ему было разрешено жить в вольной Табасарани, но с условием выдать в аманаты одного из любимейших своих сыновей. В Дагестане водворилось временное спокойствие, и хотя аварцы и андийцы продолжали хищничать, но толпы их были слишком ничтожны для того, чтобы преследовать грабителей целыми отрядами, и войскам дан был отдых. Этот отдых, после беспрерывных трудов и движений, не послужил им в пользу. Во многих укреплениях, при скученности войск и дурных климатических условиях, развились болезни и значительная смертность. В этом отношении более всего страдал гарнизон Неотступного Стана, и генерал-майор Греков просил прислать ему смену. А.П. Ермолов предпочел совсем покинуть это укрепление, приказал перевести гарнизон временно в Амир-Аджи-Юрт и укрепить его, но на смену гарнизона прислать не мог, так как все свободные войска были в то время отправлены в Кабарду.

Беспрерывные набеги на Кавказскую линию кабардинцев вместе с закубанцами заставили главнокомандующего ввести в Кабарду отряд, который, не имея постоянных квартир, должен был быстро переходить из одного аула в другой и угрожать населению истреблением стад и отгоном табунов.

С этою целью под начальством артиллерии полковника Коцарева был сформирован отряд из тысячи человек Кабардинского полка, пяти орудий и 200 линейных казаков. Не оставаясь долго на одном и том же месте, полковник Коцарев должен был высылать казачьи партии по разным направлениям, а сам с пехотою служить им поддержкою и подкреплением. Если бы кабардинцы, притесняемые своими владельцами, искали нашего покровительства и защиты, то таких приказано переселять на р. Малку и на левый берег р. Терека. Таким переселившимся главнокомандующий уполномочил объявлять полную свободу и независимость от их владельцев. Последних, писал Ермолов[662], «буде можно, брать живыми, для наказания в пример прочим, как гнусных изменников великому государю и нарушителей многократно данной присяги в верности. Воспретить впредь называть кабардинских владельцев князьями, кроме тех, кои, служа в войсках наших, таковыми признаваемы правительством».

Появление отряда Коцарева, захват им табунов и стад устрашили многих кабардинских владельцев, считавших свое поведение небезгрешным. Покидая аулы и скрываясь в горах, они силою уводили с собой подвластных, вовсе не сочувствовавших такому переселению. Узнав об этом, главнокомандующий обратился с воззванием преимущественно к простому народу, прося его не слушать изменников и оставаться в своих домах.

«Беспрерывные набеги в наши границы, – писал Ермолов кабардинцам[663], – разорения жителей и самые убийства, производимые кабардинскими владельцами, заставили меня употребить силу оружия для наказания их.

Долго и без успеха употреблял я терпение и кротость, и знают кабардинцы, сколько желал я отвратить от них бедствия. В 1818 году лично мне даны обещания главнейшими эфендиями и владельцами, и обещания сии, так же как и прежде много раз данные клятвы, не исполнены. Вместо того чтобы исполнять обязанности верноподданных, разбой и убийства умножились. Я дал повеление войскам вступить в Кабарду и жителям оной объявляю:

Владельцы, которые чувствуют себя невиновными, могут обратиться ко мне с доверенностью. Они сохранят права свои, сохранят власть над подданными их – и они одни признаны будут в достоинстве владельцев. Те владельцы, которые не явятся к начальнику российских войск, будучи прежде замешаны в злодействах, изгонятся из Кабарды. Подвластным их объявится свобода и независимость; они (подвластные) принимаются под защиту и покровительство, и впредь нет над ними власти, кроме великого нашего государя; их в самой Кабарде наделю я землями и выгонами.

Убеждаю народ кабардинский не верить обольщениям своих владельцев: они обманывают вас и первые оставят в крайности. Не спасут их твердые места, в которых думают они укрыться, и нет таковых, куда бы не прошли войска наши. Не защитят вас мошенники, которые ничего не разумеют, кроме подлого воровства и разбоя.

Не отмщеваю я простому народу и в последний раз обещаю ему жизнь покойную, счастливую и свободную: после поздно уже будет просить о пощаде».

Объявив всю Кабардинскую землю собственностью правительства, Ермолов обещал раздавать ее по своему усмотрению тем лицам, которые окажутся преданными России. Все более или менее подозрительные аулы главнокомандующий приказал, для лучшего надзора, переселить на плоскость или ближе к Кавказской линии. По требованию полковника Коцарева, 14 кабардинских аулов вышли из ущелий и поселились на левом берегу р. Терека, по р. Уруху (при впадении ее в Терек), на р. Черной, на р. Кахуне (рукав Терека), близ. р. Баксана и проч. «Во всех сил местах, – доносил генерал Сталь[664], – построены бараки, перевезено из ущельев имущество, жены, дети, скот, лошади и бараны, но постройка домов по неудобности времени еще не производится».

Не согласившиеся же на переселение кабардинцы на совещании с закубанцами решили просить разрешения остаться в горах, а в противном случае усилить набеги, чтобы заставить русское правительство согласиться на их требование. Во главе недовольных стояли владельцы: Арслан-Бек-Бесленев и Али-Карамурзин из фамилии Мисостовых, которые, решившись сопротивляться, советовали преследовать всеми способами тех, кои изъявили согласие переселиться на плоскость. Тогда в мае 1822 г. А.П. Ермолов сам явился в Кабарду и принял начальство над отрядом, состоявшим из двух батальонов пехоты[665], восьми орудий и 300 линейных казаков. Поручив генерал-майору Сталю усилить отряд полковника Коцарева, расположенный на р. Баксане, и принять над ним начальство, главнокомандующий приказал ему занять на р. Малке урочище, известное под именем Каменного моста. Полковнику Победному с донскими казаками приказано наблюдать за кабардинцами в вершинах р. Кубани.

Двинувшись со своим отрядом вдоль по течению р. Уруха, главнокомандующий перешел потом в вершины р. Черека и имел небольшую перестрелку с кабардинцами. Предав огню несколько непокорных селений, Ермолов выслал небольшой летучий отряд на р. Нальчик, который отбил табун лошадей и стадо овец, а затем двинулся вверх по р. Чегему, где, несмотря на труднодоступную местность, атаковал селение и сжег его. Отсюда главнокомандующий перешел к вершинам р. Баксана, соединился с отрядом генерал-майора Сталя и проник в такие места, где пехота должна была пробираться по тесным тропинкам почти в одиночку. Засевший в самом узком месте ущелья неприятель пытался остановить наши войска. Ночью четыре орудия были подняты на гору на людях, и после нескольких выстрелов кабардинцы очистили путь. Отряд двинулся далее и, следуя по обоим берегам р. Баксана, остановился близ селения Ксанти. Здесь собрались главнейшие из кабардинских хищников, устроили каменные завалы и решились защищаться. Отряд приготовился к штурму, но в ночь защитники покинули свои завалы и бежали частью за Кубань, частью к карачаевцам. Жители окрестных селений просили пощады и уверяли Ермолова, что страдают напрасно, что всегда были верны русскому правительству и не думали о хищничестве.

«Кто из владельцев, – спрашивал в ответ на это Ермолов[666], – которого сын, брат или ближайший из родственников или подвластный уздень или рабы их, свободу получившие, не делали злодейств? Кто сказать может в оправдание свое, что не знает о том? Через чьи земли не проходили шайки разбойников? кто отказал им в пристанище? Возвратившиеся из плена люди называют их по именам, бегущих подлецов не раз видали в лицо преследующие наши войска.

Полковник Подпрятов и полковник Кацарев никого не наказывали самопроизвольно. Все участвовали в измене и должны были нести наказание. Я требовал разбойников для наказания – их не выдали, хотя их было малое число; укрывая их злодейства, умножили число их и справедливо за то потерпели. Я хочу забыть прежнее, и владельцам и узденям, вышедшим из гор по моему призванию, не только не допущу впредь делать ни малейшей обиды, напротив, готов быть полезным. Всемилостивейшие грамоты покойной императрицы Екатерины II и ныне благополучно царствующего великого императора даны были кабардинцам, как подданным покорным и верным. Будут впредь кабардинцы таковыми – и их заслужить можно.

Теперь в пользу кабардинцев установляю: сохраню свободное отправление веры и прежние обычаи. Принимаю выселившихся из гор владельцев и узденей в прежнем их достоинстве и звании; не отъемлю земель их и ничего из собственности. Незначащая часть земли занята будет под большие дороги, для общей пользы, для устраивающихся крепостей и небольших участков для огородов и сенокосов. Установлю суд для самих владельцев и узденей на правах российских и назначу, в каких случаях надобно будет призывать власть духовных людей. Свободный торг нисколько не воспрещу никому, но, напротив, буду всячески способствовать.

Предоставляю владельцам и узденям прежние права над подвластными, но отныне впредь уничтожается власть лишать рабов жизни. Кто из владельцев и узденей нарушит сие, будет жестоко наказан, а семейство лишенного жизни получит свободу. Рабов, обвиняемых в уголовных преступлениях, отдавать под военный суд и препровождать к начальнику ближайшей крепости. Детей, бывших прежде аманатами, возвращу родителям, когда поведением и верностью сих последних правительство будет довольно.

Желающих принять христианский закон я не могу отклонять от оного, но отнюдь не допущу приглашать к тому обольщениями; до сего принявших христианский закон возвратить не могу. Возвращу рабов, которые бежали от своих владельцев по переселении их уже в горы.

Позволяю пасти скот на пустопорожней земле за р. Малкою, но не стесняя тех, кои туда переселиться желают. Позволяю брать для скота соляную грязь со стороны Кубани, и будет назначено время, когда для того отправляться караванам. Владельцы и уздени сохраняют в своей собственности летние места для пастбищ скота в горах. Владельцы и уздени, остающиеся в горах, лишаются достоинства своего, равно и дети их; лишаются также земель, которые без разрешения моего никем занимаемы быть не могут. Рабы их, которые бежали, получают вольность. Владельцам и узденям верноподданным великого государя воспрещается всякое с сими изменниками сношение, – и накажу строго, если узнаю о том. Имена сих мошенников, лишенных прежнего достоинства, мною обнародованы будут».

Разослав свое воззвание, главнокомандующий с отрядом вышел из Баксанского ущелья, вернулся на р. Подкумок, потом перешел на Куму и наконец вышел к Каменному мосту. Войска прошли по местам, по понятию кабардинцев, недоступным, несколько раз переваливали через высокие горы и пробирались по узким, едва доступным тропинкам. Кабардинцы, сопротивляясь весьма слабо, предпочитали бежать за Кубань. Осмотрев таким образом всю страну от Владикавказа до Каменного моста, Ермолов признал необходимым построить ряд укреплений для обуздания кабардинцев и вместе с тем перенести Кавказскую линию ближе к р. Кубани.

«Я собственными удостоверился глазами, – доносил Алексей Петрович[667], – что нынешнюю Кавказскую линию, расположенную в местах знойных, производящих в войсках болезни и смертность необычайные, полезно перенести к подошве так называемых Черных гор – от Владикавказа и до верхней Кубани.

Протяжение линии сократится, укрепления и посты устроятся в местах выгодных и здоровых, и новое размещение войск даст возможность некоторую часть оных приблизить к р. Кубани, за которою живут народы для нас опаснейшие, многолюдные и воинственные.

Всеподданнейше испрашиваю, государь, высочайшее соизволение ваше на перенесение линии, и я награжден буду пользою, которую вскоре почувствуют и успокоенные обитатели прежней линии, и храбрые войска, оставя позади себя мятежную и уже издавна вредную Кабардинскую землю, которой счастье соделать может единая покорность и верность».

Новая линия должна была окружить кабардинцев, причем Ермолов предполагал сблизить кабардинские селения, а пространство между Кубанью и Малкою очистить для русских селений или для поселений линейных казаков. При обширности земель, сравнительно с числом населения, сближение кабардинских аулов было делом вполне возможным, а переселение на освобожденные земли линейных казаков или русских переселенцев должно было принести громадную пользу, так как сообщение кабардинцев с закубанцами почти совершенно прерывалось.

Столь очевидные преимущества заставили главнокомандующего приступить немедленно к заложению укреплений: в вершинах р. Тахтамыша; на р. Куме, у бывшего Хахандукова аула; на р. Подкумке, при урочище Бургусанте; при кургане, называемом Красивый; на р. Малке, у Каменного моста, где проходили лучшие дороги за Кубань; на р. Баксане, близ урочища Кызбурун; на реках Чегеме, Череке, Урухе и, наконец, главное укрепление на р. Нальчике, где должна была расположиться штаб-квартира полка, назначенного для охранения порядка в Кабарде.

Одновременно с заложением укреплений приказано было прорубить дорогу через лес на Татартупском хребте до р. Белой, воспрещено горцам селиться на правом берегу р. Кубани и, наконец, Военно-Грузинской дороге дано иное направление. Перенося ее с правого на левый берег р. Терека, Алексей Петрович прикрыл ее укреплениями Пришибским, Урухским, Минаретским и Ардонским.

Сознавая всю важность мер, предпринятых главнокомандующим, кабардинцы явились к Ермолову с покорностью, обещали выселиться из гор, быть покойными и просили остановить постройку укреплений.

– О крепостях просьбы ваши бесполезны, – отвечал Алексей Петрович, – я сказал, что они будут, – и они строятся.

Главнокомандующий требовал, чтобы кабардинцы непременно выселились из гор, и обещал жестоко преследовать тех, которые не исполнят его требований. «В случае измены, – писал он кабардинцам[668], – или участия в разбоях, всякий владелец или уздень теряет свое достоинство и наказывается, как всякий преступник, по законам российским.

Я объявляю вам, кабардинцам, и в особенности простому народу, что всех владельцев и узденей, бежавших за Кубань или укрывающихся в горах, как явных изменников своему государю, лишаю всех прав и достоинств. Если кто из кабардинцев будет иметь с ними связь и сношения, будут строго наказаны. С ними запрещается вступать в новые связи родства.

Узденям и простому народу повелеваю, при всякой встрече с изменниками, действовать оружием и забыть глупое обыкновение не стрелять в князя, когда он стреляет. Если кто из изменников, бежавших за Кубань или укрывающихся в горах, будет нападать на селения или дознан будет в преследовании и против него простой народ стрелять не будет, то селение будет наказано оружием. Мошенники, по гнусному прежнему обыкновению, будут защищаться тем, что они князья. Простой народ не должен сему верить, и я еще повторяю, что со всех вообще изменников сняты прежние их достоинства.

Отныне и впредь запрещается всем кабардинским владельцам и узденям отдавать детей своих на воспитание к чужим народам, т. е. к закубанцам, карачаевцам и вообще горским народам, но воспитывать их в Кабарде. Тех, кои отданы прежде, тотчас возвратить».

Вместе с тем для уничтожения влияния на народ грубого и необразованного духовенства, в руках которого находилось разбирательство дел, Ермолов учредил в Нальчике временный суд, для разбора дел тяжебных по правам и обычаям народа, но с применением, по возможности, русских законов. Решению суда предоставлены все тяжебные дела, не превышающие 200 рублей, а выше представлялись на рассмотрение управляющего Кабардою. Все штрафные деньги, взыскиваемые по обычаю, не поступали в пользу судей, а должны были храниться в ведении суда и без разрешения не расходоваться. Дела уголовные были совершенно изъяты из ведения суда, и виновные судились военным судом.

В состав временного кабардинского суда были назначены: один председатель, один кадий, шесть судей, два депутата, один секретарь и один русский чиновник, «для поверки журналов, веденных в суде». Наблюдение за правильностью действий суда было возложено на полковника Коцарева, назначенного командующим войсками, в Кабарде расположенными. На усиление его боевых средств Ермолов оставил в Кабарде два батальона Ширванского полка, а для пресечения сношений кабардинцев с закубанцами были поставлены на реках Куме и Подкумке по одной роте Тенгинского полка с орудием и 40—50 человек донских казаков[669]. Отряды эти были слишком незначительны для того, чтобы прекратить хищничество, и наше правительство пришло к мысли о необходимости войти в торговые связи с закубанцами, преимущественно с черкесами и абазинцами, «дабы чрез то смягчить суровость нравов их и положить конец неприязненным их действиям к нарушению тишины на кубанских пределах наших».

После многих рассуждений и массы проектов, подаваемых разными лицами, Министерство иностранных дел отправило коллежского советника Скасси[670] в Керчь с поручением завести торговые сношения с обитателями восточных берегов Черного моря. После нескольких лет своей деятельности коллежский советник Скасси уверил правительство, что он успел приобрести расположение многих старейшин и надеется на успех своей миссии. Тогда, в конце октября 1821 г., были высочайше утверждены правила для торговых сношений с черкесами и абазинцами, и даже составлен особый штат для «попечителя торговли» и чиновников, в его ведомстве состоящих. Пунктами для торговли избраны города Керчь и Бугаз, из которых в первом устраивался полный портовый карантин и таможня, а во втором – меновой двор с очистительными пакгаузами.

Все произведения черкесов и абазинцев, привозимые морем, должны были беспошлинно приниматься в Керчи, а сухим путем – в Бугазе. Попечитель торговли обязан был жить в Керчи, один из его помощников в Бугазе, один у черкесов и один у абазинцев, в тех пунктах, из которых последует отправление товаров. Товары эти должны были состоять преимущественно из произведений земли, сельской промышленности, леса и скота. Горцы могли выменивать на них все что угодно, за исключением монеты, банковых ассигнаций, оружия, пороха и свинца, как в деле, так и слитках.

Обширная инструкция, данная г. Скасси, и составленные для торговли правила ясно свидетельствуют, что сам г. Скасси и Министерство иностранных дел имели весьма смутное понятие о племенах, с которыми намерены были завести торговлю. Произведения земли закубанцев были ничтожны, и единственным средством к их обогащению было пленнопродавство. Ни заготовок леса, ни избытка скота у черкесов не было, а притом доставка того и другого к берегу моря, при отсутствии путей сообщения, была немыслима. Основываясь на словах Скасси, Ермолов также думал сначала, что он завел связи с черкесами и абазинцами. «Но, – писал Алексей Петрович[671], – узнал я от самого поверенного его (Скасси), находящегося для промена железа в Абхазии, иностранца Гибаля, что связи сии ограничиваются некоторым знакомством, которое здесь не весьма трудно сделать, но оно ни малейшим обеспечением торговли служить не может. Доказательством небольших успехов Скасси может быть то, что Гибаль оставался даже без способов содержания и должен был приехать в Тифлис взять у меня на оное денег, которые и уплачены генералом графом Ланжероном, а Гибаль в Абхазию уже не возвратился».

Впоследствии Ермолов узнал, что все сношения Скасси с Абхазией и его торговля там «состояли в одних хвастливых рассказах, а в самом деле товары заключались в нескольких пудах съеденного ржавчиною железного лома, с которыми находился в Сухуме комиссионер его, г. Гибаль»[672]. Не предвидя никакого успеха в предполагаемых торговых сношениях, главнокомандующий не видел другого средства смирить закубанцев, как действовать против них силою. Стараясь разъединить их с кабардинцами, Ермолов вместе с тем положил устроить несколько укреплений против закубанцев и призывал к деятельности черноморское войско, усиленное прибытием переселенцев.

В мае 1821 г. было уже известно, что на пути в Черноморию были: 4937 душ мужского пола из Черниговской и 7447 душ мужского пола из Полтавской губерний. Вслед за тем изъявили согласие на переселение еще 4510 душ мужского пола (1602 души из Черниговской и 2908 душ из Полтавской), так что общее число переселенцев доходило до 16 794 душ мужского пола. Алексей Петрович приказал их селить не отдельно, а присоединять по нескольку семейств к прежним жителям, «ибо, – говорил он[673], – неблагоразумно было бы людей, к опасностям войны не привыкших, подвергать оным и охранение их предоставлять одной передовой страже».

Нападения закубанцев производились преимущественно на ту часть кордона, где река Кубань представляла удобнейшую переправу, и селения черноморцев, в большом расстоянии друг от друга находившиеся, не имели средств подкреплять передовую стражу. Для заполнения, так сказать, пустого пространства главнокомандующий приказал увеличить число селений, придвинуть их ближе к Кубани и для того вызвать желающих из числа природных жителей, но отнюдь не из переселенцев. Последние находились в самом бедственном положении и без всяких средств к существованию. Продав на месте свое имущество за бесценок, переселенцы были отправлены в путь осенью, в самое неудобное время, и, лишившись в дороге скота, доходили до Черномории или нищими, или оставались зимовать по разным губерниям, прося милостыню.

Войско черноморское по недостатку средств не могло оказать им никакой помощи, и Ермолову пришлось обратиться к частной благотворительности. Подписка в пользу переселяющихся малороссиян шла довольно успешно, и по 27 декабря 1821 г. было собрано до 10 000 рублей ассигнациями, 64 четверти хлеба, 317 штук скота, 16 лошадей и 1044 овцы.

«Подписка еще не прекращена, – писал Ермолов в приказе по корпусу[674], – и можно надеяться, что черноморцы, побуждаемые благотворительным чувством, не ограничатся первым пожертвованием; конечно, не откажутся участвовать в оном и посторонние. Дабы облегчить участь новых поселенцев и предупредить все их нужды, в Черномории учрежден мною особый комитет».

Обеспечение переселенцев и вообще устройство черноморского войска составляло в это время главнейшую заботу главнокомандующего. При ограниченности боевых средств и огромном протяжении Кавказской линии черноморское войско должно было в себе самом искать средства для отражения хищнических набегов закубанцев. Отделить хотя часть войск для обеспечения Черномории Ермолов не мог, так как их едва хватало для действий в Чечне и Дагестане.

В конце сентября 1822 г. Ахмед-хан Аварский сообщил чеченцам, что султан объявил войну России и весною придут к ним турецкие войска на помощь[675]. Ахмед просил чеченцев отстаивать свою независимость до прихода подкреплений и был уверен, что, при легковерии народа, достигнет своей цели. Качкалыки, чеченцы, жившие за Тереком и в особенности за Аргуном, тотчас же усилили свои хищничества. Генерал-майор Греков потребовал от качкалыков новой присяги, обязательства отвечать за свои земли и переменить аманатов. К жившим же за Аргуном чеченцам Греков обратился с особым воззванием.

«Изменники, – писал он[676], – никогда не живут счастливо, ибо они, обманувши Бога, посрамляют закон его и рано или поздно наказуются. Вы присягали по закону своему Богу и великому государю и, слушая разбойников, нарушаете присягу – следственно, обманули Бога и своего пророка.

Однако же Бог справедлив: Он всегда карает тех, кои влекут в несчастье народ невинный. Так погиб ваш кадий Абдул-Кадырь, Муртаза и много им подобных, и так поразит Бог тех, кои ложно присягали. Вы рано или поздно все погибнете, ежели не раскаетесь. Вы не хотели отдать аманатов, когда я был за Аргуном, и жить спокойно, а сколько у вас погибло людей? Чего стоят Шали и Малая Атага? Это все бы было цело, ежели бы вы жили спокойно! Какую пользу получаете вы, что несколько человек злодеев ездят на разбой к нам: если они утащат человека у нас, то выкупают его ваши же единоверцы; если они убьют у нас кого, то мы вместо одного-двух отсылаем в Сибирь, – какая же вам из этого польза и выгода?

Мне жалко бедный и невинный народ, ибо, ежели я пойду зимой за Аргун, то сколько у вас погибнет народа невинного! А потому и советую вам, не слушайте, ибо будете раскаиваться, но уже поздно.

Ежели хотите найти милость и помилование начальства, то пришлите хороших людей в Сунженскую деревню, я пришлю тоже почтенных стариков, и там поговорят о деле, от которого зависит ваше спасение».

Воззвание это, переведенное на арабский язык, было разослано по разным аулам, но как в Чечне грамотных было весьма мало, то муллы всегда обманывали народ и передавали содержание по своему усмотрению. После совещаний, бывавших обыкновенно по пятницам, чеченцы отвечали Грекову, что они никогда не изменяли государю, что они не имеют силы драться с русскими войсками, но «мы боимся русских, – говорили они, – которые хотят, обманувши, истребить всех». Чеченцы обвиняли нас в том, что многие лучшие их люди повешены безвинно, другие сосланы в Сибирь, а за убийство одного казака в Шалях разорено все селение.

Впрочем, говорили чеченцы, мы посоветуемся с качкалыками и тогда дадим другой ответ.

Переговоры с качкалыками продолжались более двух недель, и наконец они просили уничтожить укрепление в Герзель-ауле и при Амир-Аджи-Юртовской переправе.

– Тогда, – говорили они, – мы войдем в свои старые деревни, будем отвечать за земли от Гудермеса до Аксая, будем иметь свои караулы и ручаемся как за себя, так и за родственников своих, в горах живущих.

– Для чего же вы просите, – спрашивали качкалыков, – чтобы сняты были укрепления, которые вам нисколько не мешают?

– Мы боимся, – отвечали они, – что, надеясь на наше ручательство, солдаты станут ходить малыми командами и без осторожности; с ними может что-нибудь случиться, а мы будем отвечать.

В ответ на это генерал Греков 28 октября двинулся с отрядом в селение Топли, сжег до тысячи стогов сена, порубил до 2000 баранов и привел в Грозную до 40 штук рогатого скота[677].

– В следующую пятницу, – говорил он, – увижу я, какой оборот возьмут дела чеченские.

Пятница прошла, а чеченцы не показывали желания покориться. Тогда Греков, сформировав наскоро отряд из 500 человек пехоты, 5 орудий, 400 казаков и 200 мирных чеченцев, двинулся на поляну, лежавшую за Аргуном, между аулами Малый Чечень и Малою Атагою. Пролегая в длину на десять верст, параллельно Аргуну, поляна эта считалась чеченцами недоступною для наших войск. Пользуясь туманом и изморозью, Греков подошел незамеченным к поляне, захватил всех работавших, уничтожил заготовленное сено и отогнал 415 штук рогатого скота[678]. Горцы принуждены были снова просить пощады, и в течение зимы большинство их, оставаясь покойными, хищничали в одиночку или самыми незначительными партиями.

Не предвидя важных действий на линии и снабдив начальников отделов подробными инструкциями, Ермолов отправился в Тифлис.

Глава 21

Бегство в Персию Мехти-Кули-хана Варабагского. Уничтожение ханской власти в Карабаге и введение русского правления. Мнение Ермолова о мусульманских провинциях Закавказья. Убийство полковника Верховского Амалат-беком. Экспедиция генерал-майора Краббе. Происшествия в Дагестане в 1823 г.

Прибыв в столицу Грузии, главнокомандующий узнал, что 21 ноября 1822 г. Мехти-Кули-хан Карабагский бежал в Персию. Поводом к тому были жалобы подвластных на жестокости и притеснения хана, на его грабежи и насилия.

Входя в разоренное положение Карабага, император Александр I сложил с жителей недоимки за несколько лет, но Мехти-хан, при помощи насилия и истязаний, собрал эти недоимки в свою пользу. При разделе имения между своими родственниками хан оделил своего племянника и прямого наследника, полковника Джафар-Кули-агу, и тем возбудил к себе его ненависть.

Вражда между этими двумя лицами с каждым днем возрастала, и А.П. Ермолов, несмотря на все старания, был не в силах примирить двух врагов. Джафар искал случая отмстить хану и, долго не находя его, придумал особый и оригинальный способ. Проезжая ночью по улицам г. Шуши, он ранил себя двумя выстрелами и, явившись к окружному начальнику в Карабаге, князю Мадатову, заявил, что бывшие при нем слуги испугались и в темноте ночи не могли задержать убийц. При этом Джафар говорил, что за несколько дней его предупреждали, будто бы Мехти-Кули-хан намерен лишить его жизни.

Князь Мадатов приказал произвести строжайшее следствие и взять под стражу нескольких людей, находившихся при карабагском хане. Опасаясь, чтобы и его не арестовали, Мехти-Кули-хан решился покинуть Карабаг и утром 21 ноября, в сопровождении 15—20 нукеров, бежал в Персию, почти без денег и с самым незначительным, бывшим при нем имуществом. Хан оставил в Карабаге всех своих жен, но захватил с собою большую часть грамот императора Александра.

Князь Мадатов тотчас же объявил ханскую власть в Карабаге уничтоженною, и жители приняли это известие с большою радостью. Для управления ханством в хозяйственном и административном отношениях назначен был полковник Реут. «Почтенные беки и прочих состояний жители, – писал А.П. Ермолов карабагцам[679], – могут совершенно положиться на покровительство и защиту российского правительства. Приятно мне уверить их, что собственность их останется неприкосновенною, что обыкновения земли сохраню я с удовольствием и что верным и усердным всегда будет открыт путь к получению наград, соответственных заслугам. Но вся строгость и жестокое преследование постигнет тех, кои участвовали в измене беглеца-хана и кои дерзнут иметь с ними тайные сношения».

Для предупреждения интриг и волнений все ханские жены и сестры были переведены сначала в город Шушу, а потом, по их просьбе и желанию, отправлены в Персию. Племянник хана, Джафар-Кули-ага, с сыном Керимом, были высланы в Симбирск на постоянное жительство.

Мехти-Кули-хан скоро сознал, что, бежавши в Персию, сделал большую ошибку, и через князя Мадатова просил разрешения возвратиться в кавказские владения России. Ермолов не отказывал прямо, но и не желал особенно возвращения хана.

«Более всего удивляет меня, – писал Алексей Петрович князю Мадатаву[680], – намерение Мехти-хана, и я не могу понять странного желания жить в гор. Кубе или Тифлисе, нежели в Персии, где сестра его, конечно, более доставить может выгод и лучшее содержание, нежели мы. Любимые его упражнения может он и там иметь свободно; между персиянами они стыда не делают.

Не знаю, много ли он может делать нам вреда, ибо доселе не оставляют нас природные карабагцы, а бегают одни только кочующие, которых, если у нас будет Мехти-хан, удержать будет невозможно. Сверх того, уведомляет Амбургер[681], что его хотят удалить от границы, что, впрочем, может быть и одна обыкновенная персидская ложь.

Если бы переманил он от нас 500 или тысячу семейств, это нас не разорит, и люди порядочные не перейдут к нему. Не век жить будет шах; кончится сила сестры Мехти-хана, и на него смотреть никто не захочет. Аббас-Мирзе много хлопот будет с братьями, и мы во время суматохи все возвратить можем. Рассуди обо всем с разборчивостью!

Если же его еще не взяли с границы или узнаете вы, что не намереваются удалить, тогда можно, продолжая с ним изредка секретные сношения, предложить следующее: мне не приличествует вызывать беглеца и обещать ему содержание, но если он сам, надеясь на великодушие государя, явится ко мне, прося спокойного убежища, я, достойно милосердия его, не откажу ему содержания. Никакой бумаги от него не нужно и быть не должно, ибо нет условий с тем, кому делается милость. Четыре тысячи червонцев, конечно, дать можно, но вспомните, любезный друг, что с ним явится несколько людей, у которых взято в казну все имение, и они также будут просить или о содержании, или о возврате взятого. Надобно женам дать способы особенно, и это уже не 4000 червонцев будет.

Может быть, не осмелится Мехти-хан явиться сам, то наклонить его к сему можно посредством Ростом-бека, которому дайте сие наставление. Ему поверит он во всем. Если и бесполезному человеку дадим мы деньги, по крайней мере, за них будет ужасно стыдно персидскому правительству, что от него бежит человек, недалеким будучи родственником шаха.

Между нами сказать, мы, подержавши несколько хана в Тифлисе, отправим в Россию».

Мехти-хан не решился возвратиться, а между тем Ермолов, вскоре после его бегства, сам отправился в Карабаг, лично привел к присяге жителей города Шуши, приказал сделать то же во всем ханстве и учредил городовой суд или диван, обеспечив многих преданных нам лиц раздачею земель или назначением жалованья, которым они не пользовались при хане, главнокомандующий привлек к себе всеобщее расположение населения.

Осмотрев Карабаг и введя в нем русское управление, А.П. Ермолов проехал по многим местам Ширванской провинции и остался в восторге от всего им виденного.

«Обозрев прелестные наши мусульманские области, – писал он А.В. Казадаеву[682], – я тебе, как другу, сказать откровенно могу, что восхищался мыслью, сколько введение в них управления российского послужит в короткое время к их улучшению. Сколько ни противится вера сих народов всякому просвещению, сколько истолкователи оной, по озлоблению на христиан, ни охлаждают против нас, не могут они не чувствовать выгод благоустройства, которые достаточно объясняет одно обеспечение – неприкосновенность собственности.

Введение нашего управления есть дело, мне нераздельно принадлежащее, и меня утешает польза, правительству принесенная! Может быть, на сие и совсем не обращается внимания, но я награжден собственным чувством удовольствия… Как чувствую, друг любезнейший, недостаток сведений моих по обширности моих занятий; как досадна мысль, что непременно впаду во множество погрешностей, которых, при некоторых познаниях, даже весьма обыкновенные люди удобно избегают. Все мои усилия недостаточны, и я, бывши некогда изрядным солдатом, грущу, что вполовину не таков, сделавшись администратором».

«Графу Румянцеву, – писал Алексей Петрович в другом письме[683], – как вельможе, столько заботящемуся о просвещении и большие пожертвования делающему для полезных открытий, предлежит на его иждивении прислать сюда несколько ученых людей, для описания здешней страны и населяющих ее народов! Это был бы памятник, его достойный! Скажи ему слегка мысль сию в разговоре».

Прибыв в город Старую Шемаху, главнокомандующий вызвал к себе начальствовавшего в Дагестане генерал-майора барона Вреде и командиров Апшеронского и Куринского полков. Последние заявили о неудобствах расположения войск в городе Кубе, отличавшемся дурными климатическими условиями и вредным влиянием на здоровье нижних чинов.

«Давно желал я, – пишет Ермолов в своих записках, – избавиться неопрятного и гнусного города, в котором войска подвергались всегда необыкновенной смертности, но, по недеятельности и лености барона Вреде, не мог того достигнуть». Избрав лично селение Кусары, на речке того же имени, для штаб-квартиры Апшеронского полка, главнокомандующий, в январе 1823 года, приказал перенести туда управление Кубинскою провинциею. Куба была упразднена, посты в Чираге, Ричи и Кураге уничтожены[684]. Для штаб-квартиры Куринского полка было равномерно избрано место неподалеку от Дербента[685], и на командира полка, полковника Верховского, было возложено управление Табасаранью и Каракайтагскою провинциею.

В Дагестане было все спокойно, и крепостные работы в Бурной продолжались. Назначенный для того отряд, под начальством подполковника Евреинова[686], состоял: из одного батальона Апшеронского, одного батальона Куринского полков, 2-й пионерной роты 8-го батальона, 4 орудий и 30 линейных казаков.

Прибыв в Бурную и приступая к работам, Евреинов потребовал от шамхала Тарковского рабочих, которые должны были работать как в самом укреплении, так и подвозить необходимый материал. Первое время жители исполняли наше требование беспрекословно, но затем несколько селений Мехтулинской провинции отказались идти на работу в крепость Бурную. Подполковник Евреинов отправил к ним пристава, прапорщика Батырева, и переводчика своего, прапорщика Мещерякова. На требование их нарядить рабочих жители селения Оглы объявили, что, работая в Бурной, они лишаются сенокоса и жатвы хлеба и, будучи не в состоянии переносить зноя, бывающего летом в Тарках, умирают. Посланные завели ссору и думали употребить силу, но жители, ненавидя своего пристава за злоупотребления, избили как Батырева, так и Мещерякова. Поступок жителей селения Оглы был представлен как открытое восстание всех мехтулинцев против правительства и против власти шамхала. Последний подтвердил донесение Батырева и присовокупил, что жители селений Эрпери, Караная и Ишкарты отказались также идти на работу в Бурную, а взамен того обещались платить в год по 500 баранов. Шамхал просил генерал-майора Краббе, назначенного вместо барона Вреде[687], усмирить волнующихся, отговариваясь, что в противном случае волнение охватит все его владение. Генерал-майор Краббе направил в Мехтулу два отряда: подполковника Евреинова из Бурной и полковника Верховского из Кусар. Соединение этих отрядов должно было произойти в Парауле, и тогда полковник Верховский, приняв общее начальство, должен был действовать по обстоятельствам и усмирить мятежников[688].

Опасаясь преследований, мехтулинцы бежали в горы и отправили гонцов к аварскому хану, прося помочь в постигшем их горе.

11 июля подполковник Евреинов выступил из Бурной с батальоном Апшеронского полка и четырьмя орудиями и 13-го числа прибыл к м. Кулецме. Оставшиеся в селении жители, которых было весьма немного, встретили отряд в 10 верстах и просили простить их. Евреинов приказал им разбросать начатые завалы и, ободрив их, остановился здесь лагерем. К ушедшим в горы он отправил приказание возвратиться в селение и обещал прощение виновным. Жители селений Оглы и Гапши тотчас же явились с покорностью, объявили, что пойдут на работы в Бурную, но жаловались на притеснения пристава Батырева и его казаков[689]. Евреинов скоро убедился, что в Мехтуле не было никакого возмущения и что этим словом названа дерзкая выходка нескольких человек селения Оглы против пристава и переводчика, «вынужденная собственным их неблагоразумием»[690]. Злоупотребления и невежество пристава, неумение соединить ласку со строгостью, леность, своекорыстие и опасение, что все эти качества будут открыты правительством, были причиною наделанной тревоги. «Кажется, в настоящих обстоятельствах, – доносил Евреинов[691], – весьма нужна не жестокость, но даже некоторое с нашей стороны снисхождение. Это народ природно добрый, но несправедливость ожесточает и самые простые нравы».

«Не жалею, – писал Ермолов шамхалу[692], – о потере времени, столь нужного для работ в крепости, о трудах отряда, особливо артиллерии, при переходе горы Калантай, потому только, что мне открылось многое, бывшее до того времени для меня тайной. Непорядочное управление народом, злоупотребления управляющих довели, наконец, бедных мехтулинцев до того, что они, потеряв терпение, решились, оставя свои дома, скитаться в горах и искать чуждого крова».

Видя всеобщую покорность населения, подполковник Евреинов отпустил батальон в Тарки, а сам отправился на свидание с Вербовским, прибывшим с отрядом в Карабудагкент. Здесь они узнали, что Ахмед-хан Аварский явился в Гергебиль, но не более как с 50 всадниками, что он приглашал андийцев соединиться с ним, но они не согласились последовать его советам. Тогда аварский хан вошел в сношение с Амалат-беком, племянником и личным врагом Мехти-шамхала.

Сын бойнакского владельца Шах-Аббаса, двоюродного брата шамхала Тарковского, Амалат-бек, мечтал о возвращении наследственного владения, старался показать себя преданным русскому правительству, но когда увидал, что шамхал пользуется особым покровительством главнокомандующего, то решился изменить и перейти на сторону аварского хана. В то время, когда отряд полковника Верховского возвращался обратно в Кусары, Амалат-бек находился при войсках. В 7 часов утра 19 июля отряд выступил в поход, и полковник Верховский уехал вперед версты на две. Его сопровождали: штаб-лекарь Апшеронского полка Амарантов и переводчик; а шагах в пяти сзади ехал Амалат-бек с двумя своими нукерами. На пути, между селениями Губдень и Атемиш, Амалат-бек, по наущению аварского хана, выстрелами из трех ружей убил Верховского. Преследовать убийц было некому, и Амалат бежал в Аварию[693]. Принявший начальство над отрядом артиллерии полковник Мищенко остановился близ селения Кая-Кейд, в ожидании дальнейших приказаний[694].

На другой день после этого происшествия посланные аварского хана явились в Чечне с известием, что в Дагестане убит первый человек у русских, всегда бывавший при главнокомандующем. На чеченцев известие это не произвело никакого впечатления, но подвластные шамхалу, ненавидя своего владетеля, волновались и сочувствовали Амалат-беку. Опасаясь, чтобы волнение не распространилось и на мехтулинцев, шамхал просил занять войсками селение Параул и усмирить его подвластных.

Прибыв в селение Кая-Кейд и приняв начальство над отрядом, генерал-майор Краббе вызвал к себе из Бурной отряд Евреинова и, по соединении с ним, 29 июля выступил к селению Каранаю. Подходя к аулу, отряд был встречен выстрелами, принужден брать штурмом несколько завалов, но тем не менее селение Каранай было в тот же день занято, сожжено и разрушено.

В 5 часов утра 30 июля Краббе двинулся к селению Эрпери. По высотам, к стороне Койсубу, видны были толпы жителей, следившие за движением отряда, но не предпринимавшие неприязненных действий. Находившийся при отряде шамхал уверял Краббе, что собравшиеся на горах пришли просить пощады и прощения и что они не намерены драться с русскими войсками. Краббе обещал исходатайствовать прощение, если население возвратится в свои дома, а в противном случае грозил сжечь и разрушить селение Эрпери. Горцы отвечали, что они явятся с покорностью тогда, когда русские войска оставят их владения; теперь же этого сделать не могут, потому что койсубулинцы и другие племена, обещавшие защищать их, разорят их дома. Скоро оказалось, что ни эрперинцы, ни каранайцы не думали о покорности, а ожидали прибытия койсубулинцев и других племен Дагестана. Краббе приказал зажечь Эрпери, и едва только наши стрелки стали подходить к селению, как были встречены самым сильным огнем. После восьмичасового упорного боя Эрпери было взято штурмом и разрушено. В защите его принимали участие унцукульцы, гимринцы, черкеевцы и жители селения Ишкарты. Во время сражения шамхал оставался вне выстрелов и был праздным зрителем совершавшихся событий[695].

«Хотя и жаль трудов храбрых воинов наших, – писал Ермолов Краббе[696], – в пользу шамхала, который народом управлять не умеет, нам не содействует и еще робостью своею может ободрить неприятелей своих, но необходимо было скорое наказание бунтующих, дабы не последовали примеру их другие».

Из Эрпери генерал-майор Краббе отошел в Темир-хан-Шуре и в 3 часа утра 31 июля расположился лагерем на левом берегу р. Эрпери-Озень.

Отъезжая в г. Кубу и поручив командование отрядом подполковнику Евреинову, генерал-майор Краббе доносил, что для удержания в страхе койсубулинцев и других племен Дагестана, необходимо учредить постоянный пост в Темир-Хан-Шуре. Главнокомандующий вполне разделял это мнение, и хотя около этого времени было получено известие, что Ахмед-хан Аварский 30 июля умер, но Ермолов знал, что и со смертью его недостатка в возмутителях не будет. Амалат-бек и сын Хасан-хана Дженгутайского были последователями умершего аварского хана. Первый, по вражде к шамхалу и при желании народа избавиться от его правления, имел многих сторонников, а второй в глазах дженгутайцев был законный наследник Хасан-хана. А.П. Ермолов поручил генерал-майору Краббе зорко следить за этими лицами и быть готовым на всякого рода случайности. Предположения главнокомандующего вполне оправдались.

Поселившись в Унцукуле, Амалат-бек формировал там свои силы, делил их на сотни и старался ввести некоторый порядок[697]. Находясь долгое время при русских начальниках, он знал о малочисленности наших войск в Мехтулинском округе и его окрестностях, возмущал подвластных шамхала и обещал, заступив его место, избавить население от налогов и от власти русских. По наущению Амалат-бека дженгутайцы убили ненавистного им пристава, прапорщика Батырева, и, собравшись в значительном числе, подошли к Таркам. Жители селений Параула, Шуре, Дургали и других присоединились к возмутившимся, и для их усмирения Мехти-шамхал не мог собрать даже и 200 человек себе преданных. Находившийся в Мехтулинском округе, в селении Парауле, отряд Евреинова состоял всего из 1800 человек пехоты, и для доставления продовольствия этому отряду был выслан из крепости Бурной транспорт под прикрытием роты Апшеронского полка. Дойдя до селения Кафер-Кумык, транспорт был окружен толпою возмутившихся более 2000 человек. Командир роты, капитан Овечкин, знаменитый защитник Чирага, построил из повозок каре и решился защищаться до последнего. Окруженный со всех сторон неприятелем, он не мог никому дать знать о своем положении, но подполковник Евреинов, видя, что транспорт долго не прибывает, и предполагая, что он задержан, пошел ему навстречу.

С прибытием Евреинова горцы лишились надежды овладеть транспортом, рассеялись в разные стороны, но не переставали тревожить отряд и вели перестрелку до самого вечера. Остановившись на равнине у селения Кафер-Кумыка, подполковник Евреинов устроил каре из повозок и расположился на ночлег. Горцы заняли окрестные высоты, окопались и собрались в числе до 10 000 человек.

В 2 часа утра 14 августа они всеми силами спустились с гор и атаковали наш отряд, но, встреченные картечью, были отбиты. Первая неудача не остановила неприятеля, и атаки повторялись беспрерывно до 8 часов утра, когда совершенно рассвело и Евреинов сам перешел в наступление, выгнал неприятеля из селения, взял некоторые завалы и утвердился на командующих высотах. «По окончании сражения, – доносил он, – я приказал тотчас повесить четырех пленных койсубулинцев и не позволил хоронить их убитых без особого приказания». Оставив на месте до 300 тел и пытаясь, по обычаю, взять их с поля сражения, горцы в течение целого дня вели самую ожесточенную перестрелку. На следующее утро, 15 августа, подошли к отряду две роты Апшеронского и две роты Куринского полков, конвоировавшие транспорт с боевыми припасами, отправленными в отряд Евреинова. С прибытием их горцы скрылись в ущельях, и когда на следующий день Евреинов двинулся к Параулу, то мехтулинцы явились просить помилования[698].

Не обещая исполнить их просьбы, Евреинов потребовал аманатов и передал их, 26 августа, прибывшему в Параул генерал-майору Краббе, а сам отправился в Тарки. Теперь, когда, после понесенных поражений и потерь, мехтулинцы сами искали покорности, Мехти-шамхал стал их подговаривать, чтобы они просили не назначать к ним русского пристава, а отдать в управление шамхала. «Поведение шамхала, – доносил Краббе[699], – требует объяснения. В минувшие беспокойства он много виноват, подав трусостью своею дурной пример подвластным, которые, видя оную, питая к нему ненависть и, судя по его страху о могуществе неприятеля, без всякого отлагательства и охотно пристали и содействовали противной стороне. Между тем, он, по окончании военных действий, заступается за многие деревни, доказывая их невинность, дабы показать перед народом, что он им покровительствует, желая через то не быть предметом мести за наказание, определяемое правительством».

«Он слаб до того, – писал Краббе в другом донесении[700], – что, желая оказать всякому заступление, сделался покровителем всех мошенников, кои всегдашними его врагами были и останутся, и, не видя собственного своего через такое поведение вреда, ревностно защищает их, уверяя в верности их и преданности правительству».

Население видело в шамхале человека слабого, корыстолюбивого и жадного. Подвластные шамхалу неохотно повиновались ему, и жители селений Эрпери, Караная, Ишкарты и других разделились на две партии, из коих одна, состоявшая из людей зажиточных,

желала тишины и покоя, а другая – из людей бедных и бездомных, требовала сохранения данной присяги поддержать Амалат-бека. Унцукульцы также разделились на две стороны: одна требовала удаления Амалата, а другая старалась ему покровительствовать. Партия противников восторжествовала, и Амалат принужден был удалиться в Андию. Горцы постановили не просить прощения у русских, но оставаться спокойными; в случае же нападения защищаться всеми силами.

В Аварии было тихо, и вдова умершего просила утвердить ханом ее сына, но Ермолов назначил ханом Сурхая, сына Гебекова. Семейству умершего Ахмед-хана было объявлено, что оно тогда только может воспользоваться покровительством русского правительства, когда выедет из Аварии. Предвидя, что вдова на это не согласится и что при перемене правления могут произойти беспорядки, главнокомандующий сам отправился из Тифлиса на линию и приказал перейти из Кабарды в Тарки 1-му батальону Ширванского полка с четырьмя орудиями.

Несмотря на то что батальон этот был весьма нужен в Кабарде, Алексей Петрович должен был решиться на эту меру ввиду серьезного положения и недостатка войск в Дагестане. Во второй половине 1823 г., в войсках отдельного кавказского корпуса, с прикомандированными к нему частями, был некомплект более чем в 16 000 человек, причем наличное число людей в действующих полках доходило до 48 500 человек. Цифра эта была слишком недостаточна для обороны столь обширного края, и главнокомандующий просил об укомплектовании его корпуса. Военное министерство отправило на Кавказ из 1-й армии все восьмые роты из 3-го и 5-го пехотных корпусов[701], но так как они могли прибыть лишь к концу года, то Ермолов приказал батальону Херсонского гренадерского полка с двумя горными орудиями передвинуться из Грузии во Владикавказ. Присоединив к нему батальон Ширванского полка, пришедший из Бабарды, сотню линейных казаков, шесть орудий и приняв над ними начальство, Алексей Петрович, 20 сентября, двинулся по реке Сунже, чтобы лично осмотреть места вновь учрежденной линии. 23 сентября главнокомандующий прибыл в крепость Грозную, где узнал, что Абдула-бек Эрсинский возмущал народ в Табасарани и производил разбои, а Хан-Мамад, сын бывшего уцмия, делал то же самое в вольном Каракайтаге. Для обуздания их главнокомандующий приказал отправить в Дербент две роты 41-го егерского полка, расположенные близ старой Шемахи, а сам, 25 сентября, выступил из Грозной и через Внезапную, укрепления Амир-Аджи-Юрт и Кази-Юрт, 3 октября, прибыл в крепость Бурную. Отсюда Ермолов двинулся в Мехтулинский округ и расположился в селении Базанищи.

При инспекторских смотрах, произведенных в конце октября и начале ноября, численный состав корпуса был следующий:

Примечание. 1-й и 2-й батальоны Ширванского полка осмотрены не были, так как находились в походе.

В Базанищи явился к Ермолову сын умершего мехтулинского владельца Хасан-хана и просил прощения. Главнокомандующий привел его к присяге на верность и возвратил селения, бывшие в управлении отца его. Утвердив наибом города Башлы Эмир-Гамзу-бека, Алексей Петрович предоставил селение Янги-Кенд в пользование семейства умершего уцмия.

«Мне весьма приятно было видеть, – писал император Александр Ермолову[702], – счастливое во всех отношениях окончание предприятия вашего к восстановлению спокойствия, нарушенного в том краю мятежествующими горскими народами; но особенную мою благодарность заслуживают благоразумные меры кротости, принятые вами для достижения сей цели. Они совершенно соответствуют намерениям моим: почитал жителей Дагестана вместе и обитателями части Российской империи, я всегда с крайним сожалением принимал известия об употреблении силы оружия к обузданию их своеволия; тем более остаюсь довольным настоящим укрощением их, без всякого кровопролития в действие приведенным».

Оставаясь некоторое время в Казанищах, Ермолов узнал, что в Дагестане возникает новое религиозное учение, известное впоследствии под именем мюридизма, сплотившего горцев в одно целое, сообщившего им единство и цель действий.

Началом мюридизма послужило проповедование народу неизвестной ему дотоле части Корана. Последний состоит из трех частей: шариата, т. е. изречений Магомета, имеющих для его последователей силу закона, тариката – изложения действий и поступков пророка, достойных подражания для каждого правоверного, и хякиката – видений и верований пророка. «Таким образом, шариат есть слово, тарикат – дело, хякикат – мысль, идея».

Сущность первоначального тариката, возникшего у горцев, заключалась в постоянной молитве, т. е. воспоминании Бога. Всякий следующий тарикату обязан был прежде всего повиноваться «ниспосланной книге» и последовать пророку: искренно раскаяться в грехах, удовлетворить обиженных, просить у них прощения, стараться удалять себя от всего противного Богу и украшаться хорошими и похвальными поступками. Истинный последователь тариката должен отказаться от лишней еды, лишнего сна и разговора, не есть ничего непозволительного, «постоянно нуждаться в Боге, с полным самоунижением прибегать к нему во всех делах и обстоятельствах, извергнуть из себя страсть к сему обманчивому дому (вещественному миру) и быть довольным судьбою».

Эти основы религии, по-видимому, несовместимы с враждою и злобою к кому бы то ни было, а тем более не могли допускать пролития крови, но в руках ловких проповедников среди горцев учение о тарикате приобрело иное значение. В начале двадцатых годов на Кавказе было два последователя и учителя тариката: эфендий Гаджи-Измаил, проживавший в Ширванском ханстве в Кюрдомире, и мулла Магомет – в селении Яраге или Ярагларе, в ханстве Кюринском. Незнакомые между собою, они изучали Коран отдельно, толковали его каждый по-своему и имели своих последователей. Один из общих их учеников, Хас-Магомет, познакомил двух проповедников и свел их. На первом же совещании, происходившем в селении Кюрдомире в 1823 г., оба проповедника пришли к убеждению о необходимости направлять на путь истинный совратившихся с него мусульман. Рисуя мрачными красками положение дагестанского населения, мулла Магомет говорил, что оно имеет смутное и сбивчивое понятие о религии, хотя и соблюдает некоторые обряды; что богослужение отправляется неправильно и большинство не имеет понятия о шариате.

Отсюда, по словам муллы Магомета, «истекали все заблуждения и все проступки: бесстыдство у мужчин и женщин, разврат, пьянство, воровство, вечная праздность. Гражданской общности и единства не было, политической связи никакой. Хотя во главе народа стояли власти-старшины и кадии, избираемые на год, на два и на три, и хотя они решали дела по адату (обычаю), но сами были невежественны, бессильны и не имели никакого нравственного влияния на народ, потому что оказывались не чужды общих пороков. Убийства и кровомщения были в большом ходу; кровь убитого нередко оплачивалась виновным его родственникам одною или двумя шкурками молодого барашка, и мировая запивалась бузою; словом, в народе господствовал тот безобразный нравственный хаос, который нельзя было назвать иначе, как полным духовным растлением».

Такое нравственное состояние населения требовало радикальной перемены, и Гаджи-Измаил, как пользовавшийся наибольшим уважением, благословил муллу Магомета на подвиг, возвел его в звание старшего мюршида (учителя) и поручил ему приступить к открытому проповеданию тариката.

Возвратившись домой, мулла Магомет тотчас же приступил к делу и выказал свою деятельность многочисленными воззваниями и речами.

«Народ! – говорил он. – Вы не магометане, не христиане и не идолопоклонники. Магометане не могут быть под властью неверных… Кто считает себя мусульманином, для того первое дело газават (война за веру) и потом исполнение шариата. Для мусульманина исполнение шариата без газавата не есть спасение. Будучи под властью неверных или чьею бы то ни было, все ваши намазы, все урючи, все странствия в Мекку, ваш нынешний брак и все ваши дети незаконны.

Народ! Клянись оставить все грехи и впредь их не делать, дни и ночи проводить в мечети. Молитесь Богу с усердием, плачьте и просите его, дабы он нас помиловал, а когда нужно будет вооружаться – о том я узнаю по вдохновению от Бога и тогда объявлю вам; но до той поры плачьте и молитесь».

Таким образом, в основу первой же проповеди было положено политическое движение, идея освобождения мусульман и борьба с неверными. Это было в духе и желании горцев, а потому народ стал быстро стекаться к проповеднику. Все приходили послушать мюршида и в его учении найти истину, свет и спасение. Слух о новом учении облетел все углы Дагестана и проник даже в Чечню. В Яраге появились муллы, желавшие посвятить себя изучению новых неведомых им тайн и требований религии; они проживали здесь целые недели, постились, голодали и не уходили до тех пор, пока не получали одобрения Магомета в том, что достойны быть его последователями. Большинство, конечно, не понимало сущности нового учения, но слово «газават» приходилось всем по душе, и население Кюринского и Казикумухского ханств разгуливало по селениям с деревянными шашками и, ударяя ими по скалам и саклям, наивно кричало: газават, газават\

Первое приложение слов к делу проявилось у мехтулинцев, желавших избавиться от русской власти. В начале августа они, как мы видели, убили нашего пристава и взялись за оружие, но личное прибытие Ермолова в Дагестан прекратило волнение.

Имея некоторые сведения о возникающем учении и опасаясь возможных от того волнений, главнокомандующий для противодействия проповедникам решился противопоставить им араванского кадия Сеид-эфенди, пользовавшегося величайшим уважением и доверием горцев. В селении Казанищах Ермолов имел тайное свидание с Сеидом, нашел в нем человека здравомыслящего и желающего спокойствия. Получив от него обещание служить нашим интересам, главнокомандующий назначил ему жалованье и впоследствии не имел причины сожалеть об этом.

Пользуясь огромным влиянием среди акушинцев и других ближайших народов, Сеид в течение нескольких лет был противовесом для разных лжеучителей и других религиозных проповедников Дагестана, вредных русскому господству в крае. Вместе с тем, после свидания с Сеидом, Ермолов, приехав в Кубу, потребовал к себе Аслан-хана Кюринско-Казикумухского и приказал принять меры к прекращению религиозных волнений в его владениях. Аслан призвал к себе муллу Магомета с его ближайшими последователями и потребовал, чтобы тот разъяснил ему сущность своего учения и действий. Повинуясь своему хану, Магомет рассказал, в чем дело, и старался оправдать большинство своих учеников бессознательностью их поступков.

– Они в исступлении, – говорил он, – и невинны в своих действиях, потому что не понимают, что делают; но эти действия ясно показывают, что должно всем делать.

Эта последняя фраза была многознаменательна для самого Аслана, которого Магомет упрекал в неисполнении шариата. Возмущенный хан дал ему публично пощечину, но на другой день опомнился, извинился, одарил обиженного и вступил с ним в религиозную беседу. Мулла Магомет понял свое нравственное превосходство над ханом и старался окончательно убедить его своим красноречием. После продолжительной беседы дело кончилось тем, что Аслан перешел на сторону нового учения и согласился с проповедником, что война против неверных законна и необходима. Чтобы до времени прикрыть свою измену, Аслан-хан просил быть осторожнее и оставить в покое Кюру и Казикумух. Просьба эта оказалась несвоевременною, потому что кроме Магомета появился уже новый и впоследствии знаменитый проповедник тариката – Джемал-эдин-Гусейн Казикумухский.

Бывший письмоводитель Аслан-хана, Джемал-эдин, при первых слухах о новом учении, оставил хана, присоединился к Магомету и принял от него тарикат. Вслед за тем в числе последователей ярагского проповедника явились уже политические деятели: Кази-мулла, Гамзат-бек и, наконец, Шамиль. Пропаганда о новом учении распространялась все шире и шире и пустила глубокие корни в Чечне и Дагестане. Этому много способствовали также внушения персидских и турецких агентов, возбуждавших население к восстанию и уверявших, что при первом поднятии оружия против русских их державы окажут магометанскому населению скорую и действительную помощь. Не доверяя вполне этим обещаниям, многие племена соглашались следовать шариату, но отказывались от газавата, сознавая свое бессилие. Магомет не насиловал их и, требуя только строгого исполнения шариата, предоставлял будущему вооруженное восстание.

– Вы можете, – говорил он, – повиноваться и давать русским аманатов до тех пор, пока они сильнее вас; но наступит время, когда кто-либо из сильных владык Востока, во славу Корана, покорит русских, – и вы тогда должны восстать против них и объявить газават. До тех же пор повинуйтесь им.

Магомет хорошо понимал, что прежде всего необходимо сплотить население во имя религии и подготовить его так, чтобы оно явилось послушным орудием в руках духовенства. В конце 1824 г.

Магомет посвятил Джемал-эдина в звание мюршида и велел ему распространять учение. Ермолов скоро увидел, что учение это небезопасно для русской власти, и приказал арестовать Магомета. Аслан-хан хотя и исполнил приказание главнокомандующего, но дал возможность Магомету бежать в вольную Табасарань, а Джемал-эдин сам бежал в Цудахар. Оба они не оставили своей миссии, но, несмотря на быстрое распространение нового учения, горцы усвоили себе значение его не ранее 1829 г. В описываемую же нами эпоху оно было еще в зародыше и, как увидим, лишь в слабой степени проявилось в Чечне, как политический двигатель.

Глава 22

Волнение в Абхазии. Нападение мятежников на селение Соуксу. Экспедиция князя Горчакова в Абхазию. Взятие завалов у селения Схаби. Занятие Сухума. Положение Кабарды. Экспедиции полковника Коцарева за Кубань. Характеристика их. Сношения Ермолова с анапским пашою. Происшествия в Чечне. Появление имама. Нападение чеченцев на Амир-Аджи-Юрт и Герзель-аул. Убийство генералов Лисаневича и Грекова. Меры, принятые Ермоловым к умиротворению края

Неповиновение цебельдинцев, их грабежи и разбои заставили владетельного князя Абхазии прибегнуть к силе, и один из князей Моршаниевых был арестован. Мера эта произвела сильное впечатление на население, и абхазцы волновались. Подстрекаемые Арслан-беем, желавшим захватить власть в свои руки, и турками, лишившимися выгодной для них торговли людьми, абхазцы не повиновались князю Михаилу и производили грабежи у самого Сухума. Для наказания ближайших к крепости селений начальник гарнизона подполковник Михин произвел нападение на одно из селений и разорил его, но при возвращении наткнулся в лесу на неприятельскую засаду и во время перестрелки был убит. Отряд возвратился в Сухум с потерею начальника и 42 человек нижних чинов. Это ободрило абхазцев и в особенности Арслан-бея. Пользуясь юностью владетеля, имевшего всего 16 лет, и неудовольствием народа на управление матери его, «женщины весьма глупой, со всеми недостатками упорного невежества», Арслан-бей подговаривал абхазцев не повиноваться князю Михаилу и отложиться от власти России.

7 июня 1824 г. владетельный князь Абхазии уведомил находившегося с отрядом в Соуксу, Мингрельского полка штабс-капитана Марачевского, о всеобщем восстании абхазцев против русского правительства и о намерении их истребить русский отряд, назначенный для личной его охраны. Отправив в Сухум мать свою, княгиню Тамару, Михаил остался сам в Соуксу, но переселился в укрепление, защищаемое 300 человеками с тремя орудиями. Стараясь обеспечить гарнизон водою, дровами и кукурузою, штабс-капитан Марачевский занялся в то же время истреблением лежавших возле укрепления сакль и духанов.

7 июня всю эту работу он производил беспрепятственно, но на следующий день с девяти часов утра подошедшие мятежники открыли огонь по укреплению и поддерживали его беспрерывно по 18 июня. Не отваживаясь штурмовать укрепление, абхазцы пытались отвести речку и, заняв в недальнем расстоянии бывший каменный монастырь, устроили в нем бойницы и открыли огонь по внутренности укрепления. Удачными действиями шестифунтового орудия 16 июня была сбита крыша монастыря и разрушена часть бойниц. В семь часов утра 18-го числа Марачевский выслал из укрепления команду в 36 человек, под начальством подпоручика Земцова, который штыками выбил неприятеля из монастыря. Абхазцы расположились вокруг укрепления и препятствовали нам брать воду. Марачевский просил сухумского коменданта прислать к берегу судно, дабы отвлечь внимание неприятеля от его укрепления. 29 июня судно было прислано, и абхазцы, не зная причины и цели его прибытия, действительно бросились к берегу. Пользуясь этим, Марачевский запасся водою на продолжительное время и мог спокойно защищаться до прибытия помощи[703].

Получив известие о возмущении в Абхазии и зная, что гарнизоны в Сухуме и Соуксу обеспечены продовольствием по 9 августа, правитель Имеретин, князь П.Д. Горчаков, не опасался за их участь, но, доносил он[704], «по основательным сведениям о народе и местоположении, честь имею доложить, что мы решительно Абхазии не успокоим, доколе не получим средств занять Гагры и пресечь морем сообщение с турками». Ермолов вполне разделял это мнение и потому приказал князю Горчакову следовать немедленно в Абхазию, и, не занимаясь наказанием мятежников, ограничиться одним присоединением расположенного в Соуксу отряда. Отряд этот главнокомандующий приказал перевести в Сухум, куда должен был переехать и владетель впредь до восстановления его власти и спокойствия в Абхазии. При этом усмотрению князя Горчакова предоставлялось произвести эту экспедицию или сухим путем, или морем и в последнем случае требовать транспортные суда, приходящие из России в Сухум с провиантом.

«Абхазию во власти нашей удерживать необходимо, – писал Ермолов[705], – или оставление ее произведет вредное впечатление в умах здешних народов. Вселятся по-прежнему турки; и если Анапа, будучи в руках их, была причиною многих доселе беспокойств, тогда будет еще удобнее производить оные, ибо горцам ничто не воспрепятствует им содействовать. Христиане же первые подвергнутся истреблению. Если не само турецкое правительство воспользуется оставлением (нами) Абхазии, то своевольные паши ближайших провинций не упустят оного, ибо начнется выгодный торг невольниками, и Абхазия возобновит прежнее снабжение гаремов вельможей, можно сказать под глазами нашими».

Главнокомандующий просил прислать морем в Сухум два батальона, без содействия которых не признавал возможным усмирить Абхазию, и должен был пока ограничиться одною выручкою гарнизона в Соуксу.

Сосредоточив в Редут-Кале 1400 человек пехоты из полков Мингрельского и 44-го егерского, князь Горчаков 1 июля выступил в Абхазию и с неимоверными затруднениями едва 8-го числа дошел до реки Кодора. От проливных дождей многие реки вышли из берегов, ручьи обратились в стремительные потоки, и отряд от одного ручья до другого должен был тянуть волоком каюки (особый род лодок), необходимые для устройства паромов. Предполагая, что и р. Кодор точно так же вышла из берегов, князь Горчаков приказал следовавшим за отрядом бригу «Орфею» и фрегату «Спешному» находиться под парусами и не терять из вида отряда, чтобы, в случае нужды, огнем своей артиллерии и гребными судами содействовать переправе через р. Кодор. К счастью, переменившаяся погода дозволила найти брод и переправиться через реку у селения Схаби. Цебельдинцы в числе 150 человек засели в каменной церкви с намерением остановить переправу, но потом отступили без боя к устроенным на берегу завалам.

Дав отряду дневку, князь Горчаков, 9 июля, сел на бриг «Орфей» и отправился вдоль берега осмотреть неприятельские силы и укрепления. Благоприятная погода дозволила подойти близко к берегу и открыть огонь по завалам, за которыми собрались абхазцы и черкесы, пришедшие к ним на помощь, всего до 3000 человек.

В тот же день прибыл к отряду находившийся в крейсерстве бриг «Меркурий», а 8 июля присоединился владетель Мингрелии с 300 человеками милиции. На другой день прибыло еще 800 человек мингрельцев, и князь Горчаков решился перейти в наступление. Он направил Дадиана с его милициею по проселочной дороге в обход неприятеля; фрегату «Спешному», пользуясь вечерним береговым ветром, приказал подвинуться вперед и стать против главных завалов у Хеласур и сбить их; два брига, «Орфей» и «Меркурий», должны были следовать под малыми парусами вдоль берега впереди отряда и действовать по завалам, устроенным абхазцами в разных местах на протяжении восьми верст.

В восемь часов утра 10 июля бриги тронулись, а за ними пошел и отряд. Абхазцы сопротивлялись упорно. Поражаемые выстрелами с судов, они покидали завалы и скрывались в лесу, но, когда приближение отряда препятствовало судам продолжать огонь, неприятель снова занимал завалы и покидал их не иначе, как после штыковой свалки. Лишившись 102 человек убитыми и ранеными[706], отряд только к вечеру прибыл в Сухум, сделав переход в 25 верст среди беспрерывного боя, палящего зноя и по раскаленному песку.

«Удостоверяй подробно в Сухуме, – доносил князь Горчаков[707], – что неприятель ко всем известным уже мне, еще в 1821 году, трудностям перекопал по берегу дорогу и поделал сильные запалы, у коих работали более месяца, не решился я ринуться вперед, доколе не осмотрел лично положения бунтовщиков и предстоящую меру препятствий».

Прибывший 11-го числа из Севастополя бриг «Ганимед» дал возможность князю Горчакову обойти завалы и сделать высадку. 16 июля он отправился на бриге «Орфей» осмотреть берег и избрать место для десанта. При селении Пзирехве, в 25 верстах от Сухума и почти на самом берегу моря, были замечены сильные завалы, прикрытые спереди развалинами старой каменной крепости и прилегавшие правым флангом к морю, а левым упиравшиеся в отвесные скалы. Не надеясь вытеснить мятежников из этих завалов без значительной потери, князь Горчаков решился произвести высадку в урочище Эйлату, в семи верстах от укрепления в Соуксу.

В ночь с 19 на 20 июля на фрегат и три брига были посажены 800 человек пехоты с одним полевым орудием. Для развлечения внимания неприятеля суда с десантом весь день 20 июля продержались в виду завалов, а из Сухума был двинут по берегу моря отряд в 400 человек егерей, под начальством артиллерии капитана Линденфельда. Ему приказано было дойти только до первой речки, верстах в пяти от Сухума, и в ночь вернуться обратно в крепость. 21 июля суда подошли к месту высадки и, под прикрытием перекрестного огня, спустили гребные суда с десантом в 400 человек. Неприятель, не выдержав огня с судов, скрылся в лесу, и наши войска вышли беспрепятственно на берег и укрепились. Суда были отправлены в Сухум за остальными войсками, и с прибытием их, 23-го числа, князь Горчаков двинулся к Соуксу, а судам приказал следовать к Пицунде, где и произвести ложную высадку.

Не ожидая от нас наступательных действий, абхазцы не были готовы к встрече, защищались слабо, и отряд встречал препятствия только от положенных поперек дороги деревьев. У Соуксу сопротивление было упорнее. Блокировавшие укрепление абхазцы засели в домах, садах и даже на деревьях, но не могли остановить отряда, причем все дома, встреченные на дороге, были сожжены. Штабс-капитан Марачевский произвел вылазку, и неприятель, принятый в два огня, поспешно отступил и потянулся к Пицунде.

В тот же день, в два часа пополудни, князь Горчаков приказал зажечь укрепление и, присоединив в себе гарнизон, в пять часов пополудни возвратился в лагерь на берегу моря. 25 июля часть отряда была отправлена обратно в Сухум, а 27-го числа прибыл из Севастополя еще фрегат «Евстафий», на который были посажены остальные войска.

Оставив в Сухуме три роты 44-го егерского полка, для подкрепления тамошнего гарнизона, князь Горчаков с остальными войсками сел на суда и прибыл в Редут-Кале, а оттуда возвратился в Кутаис. Суда отправлены были в Севастополь, за исключением фрегата «Спешного» и брига «Ганимеда», оставленных в Сухумской бухте[708]. Владетельный князь Абхазии Михаил, с матерью и со всею фамилиею, переехали на жительство в Мингрелию и поселились в селении Хета, в 30 верстах от Редут-Кале[709].

С уходом наших войск турки на своих кочермах (род лодок) стали подвозить абхазцам боевые припасы и возобновили в широких размерах пленнопродавство. В Абхазии волнение не прекращалось и скоро обратилось в междоусобную войну. Прибывший в Абхазию, по призыву населения, Арслан-бей склонял жителей признать его владетелем, требовал себе присяги, выдачи аманатов и обещал при помощи турок выгнать русских из Сухума[710]. В ожидании, чем окончатся волнения, княгиня Тамара переехала на жительство в Редут-Кале, а сын ее, князь Михаил, отправился в Кутаис, на свидание с князем Горчаковым.

«Возмутившиеся подданные его (князя Михаила), – писал Ермолов Дибичу[711], – не раскаялись в измене, и никто к нему не обратился. Из обстоятельств сих усмотреть изволите, что еще предстоит случай употребить меры наказания и что без того нельзя оставить мятежников, подающих другим пример соблазнительный».

Наказание это было возможно только с присылкою двух батальонов, просимых Ермоловым, так как войска Кавказского корпуса были заняты действиями в Чечне и за Кубанью. Подстрекаемые беглыми кабардинцами, закубанцы продолжали производить хищничества в больших размерах. Для наказания их наши отряды посылались за Кубань, производили усиленные переходы, верст по восемьдесят в день, переправлялись через горные речки на казачьих лошадях, переносили в руках боевые заряды и, напав врасплох, разоряли селения. Закубанцы уходили ближе к горам, и наказание их становилось для нас каждый раз более затруднительным. Тем не менее в мае 1823 г. Ермолов отправил на Кубань своего начальника штаба Вельяминова с поручением принять там общее начальство над войсками и организовать оборону. Прибыв по назначению и познакомившись с положением дел, генерал-майор Вельяминов 3-й произвел целый ряд экспедиций на реки Малый и Большой Зеленчики и нанес сильное поражение закубанцам на р. Лабе. Горцы просили пощады, и им предложены были следующие условия: 1) не принимать к себе беглых кабардинцев; 2) возвратить всех русских пленных и 3) выдать аманатов. При неисполнении хотя бы одного из этих требований закубанцы не должны были рассчитывать, чтобы русские войска оставили их в покое.

Собравшись на совещание, закубанцы порешили отправить депутатов с просьбою о помиловании. Узнав об этом, главнокомандующий вызвал к себе бежавшего за Кубань одного из важнейших кабардинских князей Арслан-бека Биесленева, как человека наиболее других здравомыслящего. В сопровождении нескольких человек известных хищников Биесленев отправился в Казанищи, где в то время находился Ермолов. Он уполномочен был предложить главнокомандующему те условия, на которых кабардинцы готовы возвратиться на прежнее свое жительство. Они требовали, чтобы: 1) правительство уничтожило устроенные в 1822 г. крепости и удалило войска от гор; 2) чтобы разбирательство дел оставлено было на прежнем основании, т. е. в руках духовенства, и 3) если правительство не согласится исполнить первых двух требований, то дозволило бы кабардинцам жить за Кубанью и не преследовало их войсками. Кабардинцы обещали тогда прекратить хищничества и выдать аманатов.

Ермолов отвечал, что он не может входить в переговоры и заключать условия с людьми, нарушившими присягу своему государю; что они должны просить прощения, а не предлагать условия и, что, наконец, несправедливо было бы предоставить большие выгоды изменникам перед теми, которые покорны правительству и исполняют все его распоряжения.

Главнокомандующий требовал безусловного повиновения и, наделив депутата подарками, отправил обратно. Тронутый вниманием главнокомандующего, Биесленев заявил, что лично он при первой возможности возвратится в Кабарду, но за остальных поручиться не может. И действительно, пока он был в Дагестане, кабардинцы вместе с закубанцами произвели несколько нападений на наши селения.

Болезнь генерал-майора Вельяминова заставила его отправиться в Тифлис, и войска на Кубани были поручены командиру 22-й артиллерийской бригады, полковнику Коцареву, скоро сделавшемуся грозою для закубанцев. В своих действиях против горцев Коцарев усвоил особые правила, заключавшиеся в умении скрыть войска, быстро переходить с места на место, внезапно напасть на селения и нанести решительный удар там, где горцы всего менее ожидали его. Войска никогда не держались в сборе и были размещены по квартирам. Собираясь в экспедицию, Коцарев рассылал секретные предписания начальникам частей, чтобы они к определенному числу и не иначе, как ночными переходами, собрались к месту, назначенному для переправы через Кубань[712]. Переправившись через эту реку, Коцарев нападал на аулы, угонял скот, брал пленных и разорял жилища. Набеги Коцарева на р. Белую, Уруп, Тегень и Чамлык заставили закубанцев подумать о своем положении, и 15 апреля 1824 г. в лагерь у поста Погорелого приехали к Коцареву князья и старшины всех племен, живших от вершин Кубани до р. Белой. Поводом к их приезду было возвращение из Дагестана Арслан-бека Биесленева, от которого они узнали о милостивом приеме его главнокомандующим. Князья и старшины просили прощения за все прежние шалости и, обещаясь не делать ничего противного воле русского правительства, готовы были дать в том клятву на Коране. Биесленев и князья, бежавшие из Кабарды, просили разрешения поселиться с их подвластными в вершине р. Кубани по обоим берегам ее и, обещая отвечать за своих подвластных, уверяли, что не предпримут ничего против русского правительства. При этом Биесленев заявил, что на такое переселение есть согласие главнокомандующего и даже письменное.

Коцарев потребовал, чтобы ему была показана бумага.

– Я оставил ее дома, – отвечал Биесленев.

– Пошлите за нею нарочного, – сказал Коцарев.

Через сутки посланный возвратился и заявил, что кадий, у которого хранится эта бумага, уехал в горы, а без него ее отыскать невозможно. Коцарев хотя и видел ясно, что это обман, но объявил кабардинцам, что на Кубань скоро приедет сам главнокомандующий, который и разъяснит недоразумение, а чтобы они не теряли удобного времени для хлебопашества, то разрешает им поселиться на левом берегу Кубани до впадения в нее р. Зеленчука. Князья не согласились поселяться на этих условиях и оставили лагерь Коцарева.

По отъезде их явились к Коцареву ногайцы также с просьбою о помиловании. Им разрешено было поселиться по левому берегу Кубани между реками Зеленчуком и Урупом, но с тем, чтобы они отвечали за всякий прорыв неприятеля и обязались не принимать в свои табуны чужого скота и лошадей. Окончательным сроком для переселения было назначено 1 мая[713]. Чтобы побудить и кабардинцев исполнить наши требования и выселиться из гор, полковник Коцарев в мае произвел новые набеги на реки Уруп, Тегень и Чамлык, а затем выступил 24 июля за Кубань и возвратился 3 сентября только потому, что истомленные люди не имели продовольствия.

От беспрерывных движений люди и лошади были изнурены до крайности; запас провианта истощился, и солдаты кормились только просом, которое топтали и уничтожали у горцев. Смоловши его между каменьями, они варили себе кашу без соли и без сала; у офицеров не было ни чаю, ни сахару, ни табаку, и продукты маркитантов все истощились. Платье и обувь отряда были вполне фантастические. Очевидец такими словами описывает батальон Ширванского полка, только что возвратившийся из экспедиции. Солдаты, говорит он, были «большею частью без мундиров, в куртках разного покроя, подходящих к зеленому цвету, в мохнатых черкесских шапках, в синих холщовых шальварах и в пестрых рубахах». Этот батальон, после утомительного похода за Кубань, был двинут в Кабарду и в шесть дней прошел 300 верст не по паркетной дороге. «Одна только любовь к дядюшке», как называли солдаты Ермолова, могла дать им такую чудесную силу[714].

Разорение, принесенное закубанцам экспедициями полковника Коцарева, было настолько сильно, что они вынуждены были обратиться к анапскому паше и просить его защиты. Не признавая фактически власти Порты над собою, закубанцы в трудные для них дни обращались к турецкому правительству с просьбою о помощи и тогда готовы были на словах стать в зависимое положение и временно подчиниться султану. Оттоманское правительство, ревнивое к распространению русских владений за Кубанью, охотно заступалось за закубанцев, хотя и без всякой надежды сохранить над ними свою власть или влияние. Анапский паша просил Ермолова не переходить за Кубань и тем не нарушать дружбы между двумя державами.

«Готов всегда жить мирно с народами дружественной державы, – отвечал Алексей Петрович анапскому паше[715], – и конечно не хуже вас умею соблюдать правила существующего трактата, почему, приступая к оружию, я обратился прежде с просьбою моею, когда в 1821 году закубанцы сделали нападение на земли черноморских казаков, живших в совершенном покое, чтобы ваше высокостепенство народы вам подвластные воздержали от разбоев. Вы сего не сделали и только тем кончили, что написали мне письмо.

В 1822 году закубанцы приняли к себе самых подлых и гнусных изменников, беглых кабардинцев. Я пришел с войсками к Кубани, но, храня обязанности дружбы, не преследовал кабардинцев на землях державы приязненной, и ни один русский не переходил за Кубань. Вашему высокостепенству жаловался на то, что закубанцы дают у себя убежище мошенникам кабардинским и что сии последние, живучи между ними, не перестают делать набеги и разбои; какое сделали вы мне удовлетворение? В 1828 году закубанцы разорили селение Круглолесское и увлекли довольно значительный плен. Сделали ли вы какое распоряжение, дабы усмирить разбои и удовлетворить за разорение, и ни один из пленных не возвращен. Подобные оскорбления не дают места снисхождению, особливо когда видно весьма, что закубанцы нимало не страшатся власти вашей и даже смеют оказывать ей неуважение. Мне по долгу звания моего надлежало оградить от разорения подданных моего великого государя, и по необходимости, совершенно против желания моего, должен был я прибегнуть к оружию, которого обязан не оставлять, пока не увижу достаточной безопасности и прочного спокойствия. От вашего высокостепенства зависит доставить их, если имеете вы силу удержать в порядке закубанцев».

Конечно, не во власти анапского паши было обуздать племена, считавшие себя независимыми и не признававшие над собою ничьей власти. Он хотел сохранить над ними хотя некоторое влияние и потому в сентябре 1824 года снова обратился с просьбою прекратить экспедиции за Кубань и уверял, что употребит строгие меры к воздержанию закубанцев от разбоев и набегов в наши границы. Паша обещал учредить посты по р. Кубани и принять на себя наблюдение, чтобы никто из хищников самовольно не переходил через реку.

«В доказательство, – отвечал Ермолов[716], – чистосердечного желания сохранить дружественные отношения паши, приказал я прекратить действия против закубанцев, а вас прошу запретить им производить разбои. Не скрою от вашего высокостепенства, что не престану всячески преследовать изменников великого моего государя, укрывающихся за Кубанью кабардинцев. Вы не обвините меня, если наказывать стану тех, кои будут давать им у себя убежище и пособие. Нельзя равнодушно смотреть на подобное нарушение дружбы, а вы, позволив им жить в границах ваших, доказываете тем, что удовлетворения дать не намерены».

Назначая в августе, по случаю смерти генерал-майора Сталя, временным начальником войск на Кавказской линии генерал-майора Вельяминова 8-го, главнокомандующий приказал ему остановить на некоторое время действия против закубанцев, и весь сентябрь наши войска не переходили через р. Кубань. Такая уступчивость только ободрила горцев, и они не прекращали своих грабежей. Тогда генерал-майор Вельяминов решился нанести им чувствительный удар и предпринял весьма продолжительную экспедицию. Переправившись 28 сентября через р. Кубань, он оставался в неприятельской стороне до 8 октября, прошел по рекам Урупу, Чамлыку, Лабе, Ходьзю, Фарсу, опять по Лабе и возвратился в Прочный Окоп.

В январе 1825 г. анапский паша вновь обратился к Вельяминову с просьбою не переправляться через Кубань и не разорять население, которое по последнему мирному трактату находится под властью Порты.

В ответ на это Вельяминов просил пашу заставить закубанцев возвратить наших пленных, изгнать от себя беглых кабардинцев и удовлетворить нас за грабежи, сделанные ими в границах наших. «Тогда, – писал Вельяминов[717], – ни один человек со стороны нашей не перейдет за Кубань с оружием в руках, а до тех пор войска российские не перестанут наносить закубанцам всевозможный вред».

Видя невозможность борьбы с русскими войсками, закубанцы постепенно отодвигались от р. Кубани и селились ближе к горам; часть кабардинцев признала более выгодным для себя покориться русскому правительству и, выходя из гор, селилась отдельными аулами на указанных местах. Те же из кабардинцев, которые считали невозможным подчиниться требованиям русской власти, также ушли в горы или пробирались в Чечню, где готовилось всеобщее восстание во имя религии, повелевавшей вести упорную борьбу с неверными.

Слух о религиозном учении, возникшем в Дагестане, достиг до Чечни, и среди населения стали говорить о скором появлении пророка, творящего чудеса и заговаривающего всех правоверных от русских пуль. Сообщники Бейбулата, уроженца селения Гельдыгена и известного коновода хищнических партий, говорили, что пророк, или имам – как называли его чеченцы, – послан самим Магометом для избавления правоверных от власти русских. Чеченцы рассказывали, что имам летает по воздуху на бурке, может ходить выше леса, ниже травы и по воде как посуху; что он заговаривает русские пушки и ружья, которые хотя и будут стрелять, но без вреда, а если и убьют кого из чеченцев, то только грешника, не верящего в святость и в пришествие имама. Переписываясь друг с другом, муллы старались усилить народное суеверие и даже присылали сказать мирным чеченцам, чтобы в известный день они убрали с полок посуду, так как имам сделает землетрясение. Наиболее ревностным проповедником и распространителем слухов об имаме был маюртупский мулла Магома. Он рассказывал, что настало время явиться имаму Хариса (Гариса), что он видел чудеса имама и что он скоро явится народу. По наущению муллы Магомы и стараниям Бейбулата герменчуковский чеченец Яук (Авко) принял временно на себя звание имама и, будучи известен в народе как юродивый, стал теперь, по толкованию Магомы, человеком, вдохновенным Божьего благодатью. Притворившись немым, Яук не отвечал ни на какие вопросы своих соотечественников, а Магома объявлял народу, что пророк начнет свою проповедь вместе с чудесами, которые будут в самом непродолжительном времени.

Получив известие о появлении пророка в Чечне, генерал-майор Греков старался разузнать о цели и происхождении такого пророчества. Когда подосланный Грековым явился к мулле Магому и стал расспрашивать об имаме, то мулла отказался дать ему объяснение.

– Погодите, – говорил Магома, – вы сами увидите, что будет; только верьте мне и Корану.

Мулла рассказывал, что ночью явился к нему святой и от имени Аллаха приказал собрать близ Маюртупа 45 человек правоверных, взять красного быка, двух черных баранов и идти с ними к большому дереву, где и должен явиться имам. Все это было исполнено в точности. Перед деревом стоял полунагой Яук, с тупым и бессмысленным выражением лица. Многие, зная лично Яука, не без удивления смотрели на происходившее, но Магома старался убедить, что Бог избирает и осеняет своею благодатью людей сирых, убогих и гонимых. Присутствовавшие поверили, стали на молитву, а в это время имам исчез. Мулла Магома зарезал быка и двух баранов и после двухдневного пиршества распустил всех по домам. Участники пира разнесли повсюду известие, что видели имама, что весною 1825 г. он явится с чудесами, – и тогда ни одного русского не будет не только на Сунже, но и на р. Тереке.

Не придавая особого значения рассказам, ходившим между чеченцами, генерал Греков донес о том временно командовавшему войсками на Кавказской линии генерал-майору Вельяминову. Узнав от последнего о происходящем в Чечне, главнокомандующий посмотрел на это дело гораздо серьезнее, сам приехал в крепость Грозную, приказал снабдить всем необходимым крепости, расположенные по Сунже, и привести их в лучшее оборонительное положение. Прибытие Ермолова испугало чеченцев, и они, готовясь ко всеобщему восстанию, отправляли потихоньку свои семейства в горы.

Сознавая, что учение о войне против неверных может соединить чеченцев и дагестанцев в одно целое и что, при единодушном действии, горцы могут нанести много вреда нашим пограничным селениям и Кавказской линии, Ермолов решился уничтожить это зло в самом начале. Не зная, где находится корень этого учения, и предполагая, что зародыш его находится в Чечне, главнокомандующий требовал от населения полной покорности и просил не верить пустым и нелепым слухам.

«Известно мне, – писал Алексей Петрович чеченцам[718], – что вы, обмануты будучи мошенником Бейбулатом и обещаниями одного глупого лезгина, назвавшего себя имамом, нарушили данную вами присягу и, оставив жизнь спокойную, обратились к прежним злодействам. Легко вы можете видеть обман сей, ибо может ли имам одобрять измену, участвовать в воровствах и разбоях? Вы могли видеть, что хитрый мошенник Бейбулат обманывает вас для собственной пользы, ибо получил над вами власть, которой никто из вас, между собою равных, не имел никогда. Вы как рабы ему покорствуете; но можете ли вы верить, чтобы он не предложил мне своих услуг, как то он сделал два года назад. Он ничего не теряет, когда вы погибнете от оружия русских, ибо всегда бежит первый и его не достигает пуля русская. Нет стыда для известного труса.

Знаю я между чеченцами людей благонадежных и добрых, хочу еще быть великодушным и, прощая заблуждение, советую возвратиться к раскаянию. Задержите и не выпускайте из рук ваших бродягу имама, ибо близко уже время, в которое я приду смирить изменников и нарушителей клятвы, потребую имама, или за укрывательство его заплатите собственною кровью, жизнью жен и детей ваших; увидите, что трус Бейбулат не подвергнется опасности и первый оставит вас.

Даю вам время опомниться и прекратить возмущение и разбои, искать моего прощения или жестоко накажу гнусных и презрительных мошенников».

Желая усыпить наше внимание, Бейбулат, через кумыкского старшину, майора князя Мусу Хасаева, прислал сказать генералу Грекову, что чеченцы, не видя от имама никаких чудес, перестали ему верить и что он сам предлагает свои услуги русскому правительству. Греков отвечал, что самая лучшая услуга его будет та, если он прекратит свои хищничества и останется верным. Что же касается до пророка, то выдумка чеченцев слишком глупа и русские смеются над дурачеством чеченцев.

Этот ответ указал коноводам, что начальство на Кавказской линии не придает особого значения происшествиям в Чечне, и, надеясь застать нас врасплох, чеченцы положили оставаться спокойными до весны, а затем атаковать русских одновременно в нескольких пунктах. Разглашая, что пророк явится скоро и что наступило время войне с неверными, Бейбулат успел поднять качкалыков и ауховцев, а мулла Магома усилил свои проповеди.

Между тем генерал-майор Греков, пользуясь временным затишьем, произвел в течение зимы несколько экспедиций в Чечню с целью наказать аулы, принявшие к себе беглых кабардинцев, и расчистить дороги. Он разорил аулы Гойту, Урус-Мартан и Гехи. «Незьзя было желать, – доносил он[719], – гибельнее погоды для чеченцев. Со дня выступления моего из Грозной и до возвращения холод продолжался довольно жестокий. Кроме глубокого в Чечне снега, морозы постоянно держались от 8 до 12 градусов; наконец, гололедь, продолжавшаяся четыре дня, покрыв льдом все деревья и все растения, лишила последнего средства продовольствовать скот в лесах обрубленными ветвями дерев в то время, как сено осталось или в деревнях, или в степи. Две сии крайности довольно сильны, чтобы поработить всякий другой народ, но они едва поколебали несколько чеченцев, – упорство их неимоверное».

В марте 1825 г., по приказанию Грекова, было приступлено к рубке леса и расчистке дорог во многих местах. Так, на пространстве 3-х верст от Брагун к Амир-Аджи-Юрту была вырублена просека в 300 сажен шириною; от Брагун к Аксаю проложена дорога и вырублен лес на шесть верст в длину и на 120 сажен в ширину; от Аксая до Герзель-аула расчищено пространство на шесть верст в длину, и, наконец, вырублен лес вокруг крепости Внезапной. Чеченцы не препятствовали этим работам и каждую пятницу ожидали появления имама.

Так прошел март месяц, и на Кавказскую линию прибыл новый начальник, генерал-лейтенант Лисаневич. Высочайшим приказом 13 сентября 1824 г. Лисаневич был назначен командиром 22-й пехотной дивизии и начальником Кавказской области, на правах губернатора. 4 марта он прибыл в Прочный Окоп, а 12-го числа вступил в командование войсками, причем те из них, которые были предназначены для действия против закубанцев, были поручены генерал-майору Вельяминову.

Знакомясь с положением края со слов генерала Грекова, Лисаневич был уверен последним, что религиозное движение в Чечне не имеет особого значения, и потому не обратил на это должного внимания. Никем не тревожимые чеченцы собирались на совещание, и скоро распространился слух, что в мае, в третью пятницу, имам явится народу. Бейбулат и мулла Магома сделали три знамени и, выйдя из селения Маюртупа, расположились в ближайшем лесу. Сюда созывали они правоверных, обещая показать им имама. Чеченцы со всех сторон стекались к Маюртупу, но имам все не показывался, потому что Бейбулат считал собравшихся недостаточным, чтобы идти с ними на русские укрепления. Скучая бездействием, мичиковский мулла выразил сомнение в возможности появления имама.

– Почему так долго нет имама? – спросил он, обращаясь к мулле Магому. – Не обманываешь ли ты народ, отвлекая его от работ и приводя в нищету?

Сомнение мичиковского муллы было поддержано несколькими чеченцами, и Магома понял, что далее медлить невозможно, а так или иначе надо выйти из затруднительного положения.

Он назначил общее собрание 24 мая и объявил, что в этот день явится пророк. Огромная толпа народа собралась у маюртупской мечети. «Вдруг дверь распахнулась, и из мечети выступила процессия. Во главе шел мулла Маюртупский, а за ним несколько других мулл, затем Бейбулат, осеняемый тремя значками, и, наконец, партия его приверженцев. Мгновенно воцарилось мертвое молчание, и толпы хлынули вслед процессии, направлявшейся за селение к заповедному дереву[720]. Но и здесь пророка все-таки не было. Толпа шумела, и тогда мулла Магома выступил перед нею и поднял руку кверху.

– Знайте, правоверные, – произнес он с решимостью и воодушевлением, – я имам. Я видел пророка Магомета и слышал голос Аллаха. Я послан от них избавить вас от власти русских.

Толпа оцепенела. Сообщник Магомы и его товарищ Бейбулат торопился воспользоваться произведенным впечатлением, схватил в руки Коран и, бросившись на колени перед имамом, принес торжественную присягу в верности ему.

– Как стою я на земле, – говорил Бейбулат народу, – так верно то, что я сам своими глазами видел ангела в огненном образе, сходящего в мечеть, когда святой мулла Магома молился в ней.

Большинство собравшихся поверило сказанному, но некоторые просили, чтобы имам показал им какое-либо чудо.

– Грехи ваши слишком велики, – отвечал Магома, – и не пришло еще время чудесам.

Собравшиеся разошлись но домам, и весть о появлении давно ожидаемого имама облетела всю Чечню, проникла к карабулакам и даже кабардинцам. Распространителем слуха в этой местности был яндырский старшина Джембулат Дчечоев, который ездил по селениям карабулаков и сзывал их на соединение с имамом. Побывавши в Маюртупе, Дчечоев отправился в Назран, но здесь был арестован и отправлен в Грозную, где, по приказанию Ермолова, был прогнан сквозь строй шесть раз через тысячу человек[721], а затем труп его был вздернут на виселицу.

Наказание это не образумило население, и «хотя всякий порядочный чеченец, – писал Греков, – видит кроющееся здесь одно мошенничество разбойников, желающих только сим способом поколебать народ, но за всем тем многие верят всем предсказанным нелепостям, несмотря на то что они не сбываются, ибо ежели взять в соображение, что понятия многих чеченцев не превышают скотов, то, конечно, удивляться не должно ничему между ними происходящему».

Так писал генерал Греков в то время, когда религиозный фанатизм чеченцев был уже возбужден, и над мечетью в Маюртупе развевалось три знамени, приглашавшие правоверных соединиться в одно целое. 29 мая собралось здесь множество чеченцев, исключая герменчуковцев, которые, после провозглашения имамом их односельца, юродивого Яука, не могли поверить, что в Маюртупе явился действительный имам. Герменчуковцы долгое время не соглашались следовать общему течению и отвергали все обольщения и даже угрозы Бейбулата. Последний, явившись перед собравшеюся толпою, уверял, что Аллах послал им имама, чтобы примирить всех мусульман между собою. Он просил соотечественников прекратить воровство друг у друга, жить по-братски и помнить, что у них есть только одни враги – русские.

Человек среднего роста, но плотный, с хитрыми, кровавыми глазами, которые прятались под тучею бровей, Бейбулат был энергичен, деятелен и быстр настолько, что всегда умел увлекать толпу за собою. Он уверил чеченцев, что в самом непродолжительном времени к ним прибудет с войсками Амалат-бек и тогда он поведет их на истребление русских. Ожидая скорого избавления, чеченцы стали глухи ко всем нашим требованиям и весьма часто собирались для совещаний.

В Маюртуп прибыли кодухский мулла и казикумухский хаджи, которые, посмотрев на муллу Магому и побеседовав с ним, признали в нем истинного имама, присланного Аллахом для спасения мусульман. Это признание, а затем жгучая, пламенная речь двух гостей и привлекательная картина свободы еще более наэлектризовали чеченцев, и они ожидали только сигнала для поголовного вооружения. Горцы дали клятву изменить свою жизнь, установили 50 рублей штрафа за передачу русским каких бы то ни было сведений и, как первое доказательство соединения воедино, избрали десятских, явившихся первым проявлением административной власти.

22 июня было получено известие, что гумбетовцы и аварцы пришли в ичкерийские селения в числе до 200 конных и до 100 пеших. Начальниками их были гумбетовский кади, сын аварского хана, и Амалат-бек. Ермолов тотчас же приказал батальону 41-го егерского полка, расположенному в Ширвани, следовать в станицы Гребенского войска, а двум батальонам Ширванского полка, находившимся в Кабарде, быть в полной готовности к выступлению по первому требованию. Батальон 41-го егерского полка, по просьбе генерала Грекова, был остановлен в Грозной[722], так как среди чеченцев замечено было усиленное движение: посланные Амалат-бека созывали народ на совет с каждого двора по одному человеку. Отсюда совещавшиеся намерены были двинуться к селению Атаге за р. Аргуном; качкалыки и ауховцы также волновались; в Аксае и у кумыков явились фанатики-проповедники[723]. Генерал-майор Греков разослал по всем укреплениям и постам приказание быть готовым к встрече неприятеля и соблюдать все меры осторожности.

В конце июня вооруженная толпа стала приближаться к селению Атаге, находившемуся против крепости Грозной за Ханкальским ущельем. Наэлектризованные муллами и Бейбулатом, чеченцы верили в успех своего предприятия. Они были уверены, что мулла Магома послан Аллахом для восстановления мусульманской веры, что он не намерен драться с русскими, но что одно его появление заставит последних оставить свои крепости и бежать за р. Терек.

Желая разубедить волнующееся население, Греков приказал сказать чеченцам, что он придет к ним за Хан-Калу и извещает их заранее для того, чтобы впоследствии они не сказали, что он пришел к ним нечаянно; и если они удержат его за Хан-Калою и не допустят разорить их селения, тогда они могут верить святости имама и поклоняться ему.

С рассветом 30 июня, среди проливного дождя, Греков с двумя ротами егерей и небольшим числом казаков, собранных с разных постов, выступил из Грозной и двинулся за Хан-Калу. Появление русского отряда заставило чеченцев удалиться в Гойтинский лес.

– Теперь начинать еще не время, – сказал имам, уходя в лес прежде других.

Эта предосторожность со стороны муллы Магомы и Бейбулата была весьма благоразумна. Они понимали, что если при первой встрече с русскими толпа будет разбита, то все предприятие их рушится само собою. Поэтому, по совету предводителей, вооруженная толпа горцев прошла через Гойтинский лес и расположилась на Гехинских полях правее крепости Грозной, в земле карабулаков.

Таким образом, весь левый фланг, начиная от Аксая и почти до Владикавказа, принял участие в волнениях. В это же самое время и кабардинцы, желая воспользоваться отвлечением наших войск против чеченцев, соединились с закубанцами и усилили свои хищничества. Генерал-майор Вельяминов принужден был пойти с отрядом за Кубань, а генерал-майор Греков отправился в Амир-Аджи-Юрт, откуда намерен был двинуться к качкалыкам, так как около Аксая собралась, под предводительством Бейбулата, толпа возмутившихся в числе до 2000 человек.

3 июля Греков с отрядом из двух егерских рот, двух орудий и 300 казаков двинулся форсировавшим маршем к Аксаю, и затем, 7 июля, пришел в Герзель-аул. Отсюда он послал приказание в Амир-Аджи-Юртовское укрепление принять все меры осторожности. В укреплении находился сборный гарнизон из 155 человек от полков Апшеронского, Куринского, 41-го и 43-го егерских. Амир-Аджи-Юртовское укрепление состояло из плетневой ограды, окопанной рвом, через который легко было можно перескочить. В бытность свою в укреплении и после из Аксая генерал-майор Греков подтверждал начальнику гарнизона, 43-го егерского полка капитану Осипову, чтобы он был очень осторожен и ожидал нападения горцев. Капитан Осипов распределил людей по фасам укрепления, но вместо того, чтобы усилить часовых и поддержать их резервами, разрешил всем нижним чинам спать в казарме и лишь по тревоге занять назначенные им места.

С наступлением ночи 7 июля чеченцы тихо подползли среди высокой травы к укреплению со стороны леса и, не будучи замечены часовыми, перед рассветом с гиком бросились в укрепление; ближайший к неприятелю часовой только успел выстрелить, но тотчас же был изрублен. Чеченцы сломали плетень и прежде всего зажгли сарай. Разбуженные криком солдаты пришли в замешательство, и, пока успели взяться за оружие, неприятель рубил уже беззащитных. Один лишь незначительный унтер-офицерский караул не был застигнут врасплох и перестреливался с неприятелем. Прибежавший к нему капитан Осипов приказал повернуть против неприятеля стоявший вблизи бракованный десятифунтовый единорог и успел произвести два выстрела картечью.

Между тем пожар от сарая распространялся по всему укреплению и вслед за выстрелами последовал взрыв пороха, сложенного под навесом по случаю переделки погреба. Взрыв был так силен, что все строения в укреплении, патронный ящик и лафеты под орудиями разбило и разбросало за Терек; почти все люди, бывшие в укреплении, погибли. Видя, что укрепление потеряно, и будучи сам ранен в плечо, Осипов приказал уцелевшим спасаться кто куда может и сам бросился в реку, где и утонул. Два офицера и около 60 нижних чинов, хотя многие и раненые, успели, однако же, переплыть через р. Терек, а остальные или погибли в укреплении, или утонули. Впоследствии, по разрытии обрушившихся стен, найдено было только 25 тел, а остальные были так обезображены, что определить число их и узнать, к какой нации они принадлежали, было невозможно[724]. Чеченцы увели в плен подпоручика гарнизонной артиллерии Дмитриева и 13 человек нижних чинов. После взрыва неприятель бросился вон из укрепления и более уже не возвращался.

«Неприятные происшествия сии, – писал А.П. Ермолов генералу Грекову[725], – особенно если входит тут оплошность и недостаток распорядительности начальствующих постами офицеров, должны приготовить нас еще к неприятнейшим случаям, ибо, ободренные, как думать надобно, довольно легким успехом, приобретут они (чеченцы) сообщников и средства к дальнейшим предприятиям».

Чтобы уничтожить зло в самом зародыше, главнокомандующий отправил из Кабарды в Грозную два батальона Ширванского полка. Генерал-майор Греков не мог сам прийти на помощь атакованному Амир-Аджи-Юртовскому укреплению, так как истомленные форсированным переходом люди его отряда выбились из сил и нуждались в отдыхе. Между тем Бейбулат появился со своим скопищем на Сунже у Гудермеса. Угрозами и увещаниями он привлек новые толпы, и можно было опасаться за спокойствие Надтеречных чеченцев. Опасаясь за сообщения наши с Тереком, Греков торопился возвратиться в Грозную. Он усилил гарнизон Герзель-аула одною ротою 41-го егерского полка с двумя орудиями и приказал исправить укрепление. Пройдя затем в крепость Внезапную, генерал-майор Греков оставил там тоже одну роту егерей и возвратился в крепость Грозную с целью собрать там новый отряд для наказания возмутившихся.

В это время чеченцы, ободренные первым успехом, собравшись в числе до 4000 человек, подошли к Герзель-аулу и 9 июля окружили его. В укреплении находилось 380 человек егерей 41-го и 43-го полков с 12 орудиями, под начальством майора 43-го егерского полка Пантелеева. В течение четырех дней продолжалась беспрерывная перестрелка, и толпа пыталась несколько раз штурмовать укрепление. Имам советовал идти на штурм, говоря, что русские пушки и ядра не будут им вредить. Предсказания его почти сбылись: лафеты под орудиями от сильных жаров так рассохлись, что после первых выстрелов почти все развалились.

Чеченцы пытались штурмовать, но были отбиты штыками и ружейными пулями. Тогда они решились приступить к осаде, успели отвести воду р. Аксая к правому берегу его и стали приготовлять особого рода туры. Сняв колеса с арб (телег), они вложили между спицами бревна и, катя их перед собою, приближались к укреплению, поджигали одежду с наружной стороны бруствера и бросались в шашки, но каждый раз были отбиваемы. Отрезав гарнизону путь к реке, неприятель поставил защитников в крайне затруднительное положение и заставил Пантелеева приказать выдавать запасную воду не иначе, как порциями, и притом постепенно уменьшаемыми.

Стояли жаркие июльские дни; наши солдаты видели, как чеченцы купались в реке, а в укреплении не было воды для питья и приходилось употреблять лед, сохранившийся в погребах. На третий день и это средство к утолению жажды исчезло, а между тем неприятель был уже во рву. Для поражения его майор Пантелеев приказал бросать руками зажженные бомбы, и чеченцы несли огромные потери от их разрыва[726]. Видя, что гарнизон страдает от жажды, и зная многих солдат в лицо, чеченцы требовали сдачи, обещали пощадить их, дать чуреков и воды. В ответ на это солдаты бросали им сухари и последние кусочки льда.

Наконец, в три часа пополудни 15 июля, на помощь осажденному герзель-аульскому гарнизону пришли генерал-лейтенант Лисаневич и генерал-майор Греков с отрядом в 1360 человек с 11 орудиями[727]. С прибытием их вооруженная толпа стала быстро отступать к сел. Кош-Гелды. Греков отправил в обход казаков, но они не успели отрезать уходивших. Тогда Греков с несколькими казаками бросился к укреплению и, перескочив через вал, приказал майору Пантелееву произвести вылазку. В это же время прискакал в укрепление и генерал Лисаневич с пикою в руке.

– Ребята, – говорил он, – накажите злодеев; помогайте друг другу и один другого не оставляйте. В штыки, ура!

Забывши свою усталость, гарнизон бросился из укрепления, выгнал оставшихся чеченцев из приготовленных ими завалов и преследовал на довольно значительное расстояние. В числе убитых было много и аксаевцев, часть которых изменила нам, несмотря на все старания пристава капитана Филатова и майора князя Мусы Хасаева удержать их в пределах покорности. Узнав, что почти все аксаевцы снабжали мятежников продовольствием и давали им убежище в своем селении, генерал-лейтенант Лисаневич приказал Хасаеву представить к себе всех почетнейших старшин с тем, чтобы при этом были самые буйные и склонные к мятежу.

Так как накануне аксаевцы просили прощения, то генерал-майор Греков, ближе знакомый с характером народа, советовал Лисаневичу не задерживать виновных, а тем более не подвергать их наказанию. Такой поступок мог совершенно уничтожить доверие к русскому начальству и к данному слову. А.П. Ермолов постоянно твердил своим подчиненным, что «слово российского чиновника должно быть свято, и надобно, чтобы горцы верили оному более, нежели Корану».

Лисаневич не послушал совета, и после обеда 16 июля майор князь Хасаев привел в укрепление Герзель-аул 318 человек лучших жителей Аксая. Все они были обезоружены, и лишь некоторым почетным людям Греков разрешил оставить кинжалы. Лисаневич вышел к собравшимся в сопровождении Грекова, кумыкского старшины князя Мусы Хасаева, пристава Филатова, переводчика Соколова и гевальдигера поручика Трони. Зная хорошо татарский язык, Лисаневич в оскорбительных выражениях упрекал собравшихся в гнусной измене, грозил одних повесить, а других наказать розгами. Вынув затем список наиболее виновных, доставленный ему князем Хасаевым, Лисаневич стал сам выкликать фамилии. Первые двое вышли с покорностью, были отведены в сторону и арестованы, но третий не выходил. Это был мулла Учар-Хаджи, в зеленом бешмете и белой чалме, с обнаженными до колен ногами и с большим поясным кинжалом. Лисаневич повторил вызов; толпа расступилась надвое, и в углублении ее стоял Учар с нахмуренным лицом.

– Кто зовет меня? – спросил он.

– Тебя зовет генерал Лисаневич, – отвечал переводчик Соколов и, подойдя к У чару, взял его за плечи, вывел из толпы и поставил рядом с двумя первыми.

– Соколов, – сказал Лисаневич, – восьми у него кинжал.

– Не тронь меня! – крикнул Учар и, выхватив кинжал, бросился на Грекова, ударил его сбоку под правую руку, а когда тот падал, то нанес ему рану в живот; вслед за тем он обратился к Лисаневичу и ударил его в крестец.

От Лисаневича Учар бросился бежать, но наткнулся на Филатова и нанес ему серьезные раны. В это время Хасаев ударил У чара шашкою по голове, а андреевский уздень Эмин убил его выстрелом из ружья. Все свидетели этой сцены были до такой степени изумлены, что никто не шел на помощь Лисаневичу. Последний, закрыв рукою рану, поднялся на ноги и, видя, как Учар убил Грекова и бросился бежать, закричал: «Коли!» Это было сигналом для истребления аксаевцев: солдаты приняли их в штыки, а когда они бросились бежать из укрепления, то преследовали их выстрелами. На пути бегства аксаевцы были встречены двумястами человеками солдат, возвращавшихся с фуражировки. Не зная, в чем дело, солдаты встретили бежавших огнем и штыками, и немногие из аксаевцев возвратились в селение. До 200 человек их сделалось жертвою рассвирепевших солдат, мстивших за убийство двух начальников. Аксай опустел, и все население скрылось в лесу.

22 июля скончался генерал-лейтенант Лисаневич, и на Кавказской линии не было ни одного генерала, так как генерал-майор Вельяминов находился в то время в экспедиции за Кубанью. Ермолов сам хотел отправиться на линию тотчас после известия о происшедшем в Амир-Аджи-Юрте, но болезнь удерживала его в Тифлисе. 24 июля, еще больной, главнокомандующий отправился во Владикавказ, где должен был по причине той же болезни отдохнуть несколько дней, прежде чем ринуться далее.

Пользуясь своим пребыванием во Владикавказе, Алексей Петрович приказал упразднить укрепление Преградный стан, как расположенное на таком расстоянии от р. Сунжи, что вода легко могла быть отрезана неприятелем. Одновременно с этим, по распоряжению главнокомандующего, старая дорога от Моздока до Владикавказа, через хребет Кабардинских гор, как неудобная для движения транспортов и подверженная нападению хищников, была перенесена от Екатеринограда, через Урухскую крепость, мимо Татартупского мыса и через р. Ардон до Владикавказа. Перенесение этой дороги было особенно необходимо потому, что положение нашей линии против Кабарды и Чечни было подвержено большой опасности. Войск на линии было мало, и главнокомандующий торопился прийти к ним на помощь с новыми силами. Его особенно заботило положение Герзель-аула и всего левого фланга линии, начальство над которым принял подполковник Сарочан.

С выступлением последнего в Грозную из Герзель-аула, где был оставлен ширванский батальон и по роте 41-го и 48-го егерских полков, чеченцы в ту же ночь вошли в Аксай и 25 июля сожгли три дома, принадлежавшие лицам нам приверженным, и в том числе дом князя Мусы Хасаева. Аксаевцы и качкалыки присоединились к чеченцам, и мятежники разделились на две партии: одна пошла вниз, а другая – в Аух, с намерением двинуться к Андрееву, склонить на свою сторону жителей и, при их содействии, атаковать крепость Внезапную[728].

Все эти известия заставляли Ермолова торопиться выступлением. «Долго зажился я здесь, – писал главнокомандующий полковнику Сарочану[729], – потому что болезнь моя усилилась и могла быть не скоро излеченною. Теперь я здоров и только осталась слабость; со всем тем скоро я буду в Грозной. Не переставайте, любезный сослуживец, подтверждать войскам о соблюдении самой строгой осторожности и чтобы имели в памяти Осипова, которого имя да будет поруганием. Старайтесь повсюду запастись провиантом и чтобы доставление оного к местам было обеспечено».

9 августа главнокомандующий выступил из Владикавказа и, через Назран, Казах-Кечу, Грозную и Червленную, прибыл к Амир-Аджи-Юрту. Присоединяя по пути войска, он, при переправе через р. Терек, имел в своем распоряжении шесть рот пехоты, 300 донских и 250 линейных казаков с девятью орудиями. Ермолов торопился прибыть к селению Андреево, где неблагонамеренные люди готовы были произвести возмущение и, соединясь с соседними горцами, пристать к имаму, продолжавшему возбуждать население к всеобщему восстанию. Еще будучи в Грозной, главнокомандующий писал кумыкам, что скоро прибудет в Андреево, и просил быть осторожными в своем поведении.

«Прибыв в крепость Грозную, – писал А.П. Ермолов андреевским князьям, узденям и народу, – узнал я, что изменники аксаевские приглашают мошенников чеченцев идти в Андреево, обещая им, что сообщники их, готовые возмутить жителей Андреева, примут их дружественно и дадут им средство, вырезав армян, обогатиться добычею. Не хочу я верить сему, но советую быть осторожными, ибо подобное происшествие, если в нем участвовать будут жители самого Андреева, может быть причиною гибели самого города.

Мне хорошо известны обстоятельства, и я весьма скоро буду в Андрееве. Уверяю людей честных и благонамеренных в моем благорасположении. Никогда не будет позволено возвратиться никому из тех, которые теперь оставят город. На время моего здесь пребывания начальником в кумыкских владениях назначаю артиллерии полковника Мищенко, которому князья и народ должны оказывать повиновение».

Из Амир-Аджи-Юрта Ермолов пошел сначала в г. Аксаю, а затем намерен был идти в Андреево. С приближением наших войск население бежало – и Аксай был пуст. Вызвав жителей, Ермолов объявил им прощение, но с тем, чтобы они переселились на новое место жительства. Переселение это было необходимо для окончательного прервания связи аксаевцев с чеченцами, и место для нового Аксая было назначено на р. Таш-Кечу, «несравненно выгоднейшее прежнего; ибо здесь жители Аксая имели лучшее свое хлебопашество, здесь прежде бывало богатое их скотоводство». Для охранения нового поселения и вместе с тем для удержания его в страхе 7 октября было заложено укрепление Таш-Кечу, а 10-го числа укрепление Герзел-аул было упразднено.

Глава 23

Отношения России к Персии. Неудачная попытка последней заключить оборонительный союз с Турцией. Отправление посла в Петербург. Письма шаха и Аббас-Мирзы императору Александру. Ответы на них. Неприязненные поступки Аббас-Мирзы против России. Вопрос о разграничении по Гюлистанскому трактату. Деятельность нашего поверенного в делах. Затруднения, делаемые Аббас-Мирзою в окончательном проведении границы. Отречение Ефрема от патриаршего престола. Назначение комиссии для разграничения. Переписка по этому поводу Ермолова с Аббас-Мирзою. Отправление Ваценко генеральным консулом в Персию. Отказ персидского правительства дозволить ему избрать местопребыванием Гилянь. Переписка по этому поводу. Прибытие в Тифлис Фетх-Али-хана с поручением от Аббас-Мирзы. Условия, с ним заключенные и не принятые персидским правительством. Приготовления персиян к военным действиям. Рескрипт императора Александра Ермолову

Волнения в Чечне и Дагестане на время отвлекли внимание Ермолова от весьма важного вопроса, касающегося отношений России к Персии, отношений весьма натянутых, приведших, в недалеком будущем, к разрыву и неприязненным действиям между двумя державами.

Вскоре после отъезда Ермолова из Султанин персидское правительство отправило в Константинополь посланника Мугиб-Али-хана с предложением заключить наступательный и оборонительный союз против России, как единственное средство отклонить угрожающую опасность. При первом совещании Мугиб-Али-хан старался внушить Порте, что ожидание Персии сблизиться с Россиею не исполнилось, и петербургский кабинет не признал возможным исполнить данное будто бы обещание уступить часть земель, приобретенных Россиею по Гюлистанскому трактату. Персидский посланник обращал внимание Порты на возрастающее могущество России и уверял, что оно угрожает целости мусульманских империй. Лаская самолюбие султана, Мугиб говорил, что, заключив союз с Персией и распространив его на все магометанские владения, оттоманский император станет главою союза и тем возвратит престолу своему весь блеск древних халифов, преемником которых султан себя называет.

Порта не приняла этих слов за чистую монету и поступила с крайнею осторожностью. Обратив внимание на собственное положение относительно России, на народную и религиозную ненависть, существующую между турками и персиянами, турецкое министерство отклонило предложение Мугиба.

– Сношения Порты с Персией, – отвечали Мугибу представители власти в Турции, – без того уже опираются на священном основании единоверия, и излишне было бы прибегать к каким-либо новым связям, которые не в состоянии придать более силы тесному и дружескому согласию, существующему ныне между обеими державами.

После такого ответа Мугиб решился ехать обратно. Порта не только не удерживала его, но отменила даже некоторые празднества, назначаемые обыкновенно, по азиатскому обычаю, в честь посла дружественной державы! «Подарки, – писал Ермолову наш посланник в Константинополе[730], – кои получил он при отъезде, самые бездельные и по обычаям нашим показались бы непристойными. Посланнику выдано 10 000 пиастров, а свите его 5000 и ничего более».

Не достигнув желаемого в столице султана, тегеранский двор принужден был отказаться навсегда от возвращения потерянного, подумать о внутреннем спокойствии страны и в особенности об уничтожении на будущее время междоусобной вражды за престолонаследие, возникавшей после смерти шаха.

Между тем петербургский кабинет, желая иметь более обстоятельные сведения обо всем происходящем в Персии, назначил, на основании трактата, коллежского советника Мазаровича поверенным в делах и в помощь ему: секретарем – переводчика Грибоедова, а канцелярским служителем – актуариуса Амбургера. Распоряжение это не достигло еще до Тифлиса, когда в этот город приехал персидский чиновник Мамед-Хасан-хан Авшарский, отправленный шахом в Петербург под предлогом доставления лошадей в подарок императору Александру, а на самом деле для того, чтобы упросить русское правительство признать Аббас-Мирзу наследником престола. Желание это было настолько сильно, что персидский принц еще ранее отправления Мамеда объявил князю Бебутову, в бытность его в Тавризе, что если русское правительство не признает его наследником, то он будет иметь в Ермолове личного врага и уверится в этом. Такое заявление не было новостью для главнокомандующего, видевшего в персидском принце непримиримого врага России и человека двуличного. «Признание Аббас-Мирзы наследником, – писал Алексей Петрович[731], – не удалит от Персии тех бедствий, которые ей угрожают, и не предоставит того благоденствия, которого государь император в великодушии своем желает соседственной и приязненной державе. Великодушием нельзя покорить сего злодея, и признание его наследником дало бы ему новые к злодеяниям средства».

При таком взгляде на наши отношения к Персии Ермолов принял его посланного довольно холодно и, отправляя в Петербург, в сопровождении своего адъютанта, князя Бебутова, дал последнему весьма строгую инструкцию[732]. Вместе с тем, считая гораздо более выгодным для России не признавать Аббас-Мирзу наследником и сохранить такой знак внимания императора для будущего времени, Ермолов предупреждал графа Нессельроде, что Мамед-Хасан-хан «есть один из умнейших персиян» и что лучше не входить с ним ни в какие переговоры, а принять без всяких почестей, как чиновника, присланного собственно для представления лошадей. Мнение главнокомандующего было уважено, и император Александр принял его в числе прочих представляющихся, а не отдельно. Вместе с тем государь приказал: назначить ему умеренное содержание, показать все заслуживающее внимания: арсеналы, заводы и в особенности войско, «дабы вывести его из общего всем персиянам заблуждения на счет могущества земли их»[733].

Прибыв в Петербург, Мамед-Хасан-хан представил письма шаха и Аббас-Мирзы. «Основание дружбы, – писал шах императору Александру, – твердо, и порядок доброго согласия устроен: две державы пребывают между собою во взаимном согласии, и дела текут по желанию, и ото дня на день расположение и согласие усугубляются, ибо с тамошней стороны вы, счастливый брат, имеете совершенную волю и стараетесь о сохранении дружеских условий, а со здешней – я имею старание и радение поддержать союз доброго согласия; победоносный же сын мой, новая и благая луна государства и наследник Аббас-Мирза, посредник в дружественном союзе и любви, по существующему между обеими державами дружественному союзу, есть обеим державам равный сын, почему и старается о соблюдении и усугублении мирных и дружеских правил».

Сообщая, что избрал Аббас-Мирзу наследником персидского престола, Фетх-Али-шах просил императора Александра принять в основание, «дабы отныне в письмах, могущих следовать от тамошнего (русского) двора, было признано, что наследство и преемничество государства моего собственно ему отдано и принадлежит».

«Я уверен, – прибавлял шах, – что как вышеупомянутый Аббас-Мирза моему счастливому брату и мне сын и соединяет обе державы искренним расположением, то все, что с моей стороны в его пользу сделается, конечно и для счастливого сердца вашего императорского величества будет благоприятно».

Аббас-Мирза выражал то же желание. Он уверял, что хотя и употребляется старание к сохранению любви и расположения между двумя державами, «но оно меркнет перед теми усилиями, которые прилагаются» с его стороны. Аббас-Мирза называл императора отцом, клялся в своих дружественных расположениях и обещал в будущем связать обе державы неразрывными узами дружбы и доброго согласия. Чтобы более расположить императора в свою пользу, шах, по азиатскому обычаю и по собственным понятиям, считал необходимым сделать подарок и прислал 10 жеребцов от себя и трех от Аббас-Мирзы, причем последний в письме императору прибавлял желание, чтобы «конь славного вашего времени был смирен».

Желание это было не чистосердечно, потому что в то самое время, когда персидский посол уверял наше правительство в искреннейшем расположении своего двора, до петербургского кабинета стали доходить слухи о неблаговидных поступках Аббас-Мирзы. В начале 1819 г., вскоре после отъезда из Тавриза в Тегеран нашего поверенного в делах Мазаровича персидский принц тайно принимал посланного Ших-Али-хана, прибывшего с целым мешком ушей и других членов, отрезанных у русских солдат, убитых в сражении, происходившем в городе Башлах. Около часа продолжалась аудиенция у Аббас-Мирзы, и по выходе посланного была открыта пальба из пушек. Торжество в Тавризе продолжалось три дня сряду, причем лезгину, прибывшему со столь радостным известием, была собрана с народа и подарена значительная сумма денег[734].

После первой удачной попытки подобные посланные из разных мест Дагестана являлись часто в Тавризе и каждый раз принимались с особою ласкою и предупредительностью. Аббас-Мирза обнадеживал горцев и обещал во всех предприятиях против России оказать им помощь как войсками, так и деньгами; точно такою же помощью обнадежил он и царевича Александра.

Вызвав его из Турции, персидский принц отдал ему в управление лежащую на самой границе область Даралагез, населенную большею частью выходцами из Карабага. Посредством своих связей и родства в Грузии царевич Александр надеялся вызывать население из наших владений и населять порученную ему область, а Аббас-Мирза старался женить его, дабы он имел детей мужеского пола. С этою целью персидский принц отправил первосвященнику живущего в Турции айсорского христианского народа предложение выдать племянницу свою в замужество за царевича Александра[735].

Такое поведение Аббас-Мирзы относительно державы, у которой он хлопотал о признании себя наследным принцем, было более чем странно, – тем не менее петербургский кабинет не признал возможным уклониться совершенно от признания Аббас-Мирзы наследником престола.

«Мы получили, – писал император Александр в грамоте Фетх-Али-шаху[736] – преисполненную дружескими уверениями грамоту вашего величества к нам, отправленную с высокостепенным и между начальниками избранным Мамед-Хасан-ханом Авшарским.

Разделяя в полной мере изъявляемое вашим величеством удовольствие, что мир и доброе согласие между обоими государствами столь твердо и нерушимо продолжаются, мы уверены, что при всегдашнем старании вашего величества о их сохранении они, конечно, утвердятся еще более и более. К той же цели постоянно устремлены желания и попечения наши, и мы не сомневаемся, что сие спасительное дело увенчается полным успехом, при взаимном содействии общих намерений, споспешествуемых дружелюбным расположением высоко знаменитого сына вашего шах-задэ Аббас-Мирзы, коего, по особому благорасположению, ваше величество провозгласили нареченным наследником престола персидского. Мы уверены, что ваше величество приступили к сему выбору, признав, что его высочество более других способен не только чтобы утвердить внутреннее в государстве спокойствие и сделать счастливым народ, предназначенный его управлению, но также чтобы укрепить еще более существующие связи между обоими государствами, охраняя мир и доброе согласие.

Уважая сии причины, побудившие ваше величество к таковому выбору, мы вменяем себе в дружескую обязанность изъявить наше согласие на изъясненные в оной грамоте намерения вашего величества. Для нас приятно верить, что когда, по непреложным судьбам Всевышнего, сей наследник призван будет к занятию престола, обреченного ему вашим величеством, то он наследует вместе с оным также ваше к России расположение и, последуя благоприятственным вашим правилам, кои навсегда сделают Персию столь же счастливою, как и в достославное царствование ваше, в полной мере оправдает ту высокую доверенность, каковой он ныне удостоен наиблистательнейшим образом».

В ответной же грамоте Аббас-Мирзе император Александр, между прочим, говорил[737]:

«Поручая вашему высочеству быть истолкователем и исполнителем благородных намерений своих, клонящихся всегда к вядшему утверждению толь счастливо существующих связей между обоими государствами, его шахское величество воздает достойную почесть отличным вашим качествам, кои и мы признаем с должною справедливостью.

Уважая обратившийся на особу вашу выбор его шахова величества, назначившего вас нареченным своим наследником престола персидского, мы с удовольствием поздравляем с сим ваше высочество и надеемся, что при всяком случае вы не оставите подавать нам твердые доказательства вашего искреннего желания пребывать с нами в совершенном согласии и утвердить чрез то тишину и спокойствие между вверенными от Всевышнего промысла общему попечению нашему народами».

Передавая эти грамоты персидскому послу и зная из донесений Ермолова о враждебных поступках Аббас-Мирзы, граф Нессельроде высказал Мамед-Хасан-хану, что его удивляют слухи, дошедшие до Петербурга. Посол уверял, что все это несправедливо и неосновательно. Не оспаривая права персидского правительства дать у себя убежище царевичу Александру, издавна преданному Персии, граф Нессельроде требовал только, чтобы были положены преграды возмутительным его сношениям с Грузиею и горскими народами. Персидский посол обещал исполнить желания России, но наш министр иностранных дел, не полагаясь на слова Мамед-Хасан-хана, просил Ермолова напомнить о том послу, когда прибудет он в Тифлис. «Без сомнения, – прибавлял граф Нессельроде[738], – он (посол), по прибытии на место, донесет обо всем персидскому правительству. Сие, может быть, принудит оное оправдаться.

«Постоянная воля его величества сохранить доброе согласие с Персиею заставляет даже желать сего. Хотя довольно известно, что всякое объяснение оного будет основано на свойственной персиянам гибкой коварности. Но лучше принять оправдание, какое бы оно ни было, нежели оставаться в явном неудовольствии».

Близко зная положение дел и характер правительства, Ермолов не мог разделять взглядов нашего министра иностранных дел. «Известно, – говорил Алексей Петрович, – что относительно царевича (Александра) письменно предупреждал я Аббас-Мирзу, бывши в Тавризе, но с персиянами условия трактата ничего не значат. В столице его (Аббас-Мирзы) все злоумышления против нас приемлются с восхищением и беспрерывно получаю я возможные уверения в дружбе. Видя, что нельзя вразумить правила чести, сношу я подлости, как срочный недостаток, а он доволен, почитая обман непримеченным. Думаю, что нет никакой пользы утверждать персиян в правах давать убежище всем нашим злодеям, от коих ничем не отличается и беглый царевич Александр».

Не предвидя никакой пользы от такого политического поведения, сторонником которого был граф Нессельроде, Ермолов приказал, однако же, находившемуся в Тифлисе генералу Вельяминову напомнить Мамед-Хасан-хану слова, сказанные ему нашим министром иностранных дел, и принять меры к скорейшему отъезду хана из Тифлиса[739]. Вельяминов освежил в памяти посла все враждебные поступки Персии против России, но Мамед обвинил в вызове царевича Александра эриванского хана, а во всем остальном отговаривался тем, что мы имеем неверные известия.

– Месяца полтора тому назад, – сказал Вельяминов, – персиянин Багир-бек провез через Ширванское ханство 7000 червонных дагестанским бутовщикам.

– Да, но об этом шах ничего не знает, – отвечал хитрый персиянин, – и я по приезде своем долгом сочту обо всем открыть глаза шаху.

– Вторжение челабианцев, эриванцев и других разбойников в русские пределы, – говорил Вельяминов, – и неудовлетворение персидским правительством жителей за причиненные грабежи ясно показывает невнимание к дружественной сильной державе. Нам легко было бы за такие вторжения отплатить такими же в ваши пределы, но мы, свято сохраняя дружественный союз, воспрещаем делать вторжения, хотя пограничные жители горят желанием отмстить за разбои персиян.

– Челабианцы и персидского правительства не слушают, – отвечал Мамед-Хасан-хан, – а разбои эриванцев происходят от личной вражды сердаря с пограничным вашим начальником князем Саварсемидзе.

Обещая и об этом донести шаху, Мамед спрашивал, пропустят ли Ших-Али-хана, если бы он пожелал отправиться из Дагестана в Персию, но Вельяминов выразил сомнение после всех его неприязненных поступков.

– Вы были в России, – заключил Вельяминов, – видели ее могущество и должны удостовериться, что в неприязненных поступках Персия против России всегда проиграет; следовательно, собственное счастие и спокойствие Персии требуют, чтобы она была с Россиею в мире.

Посол казался убежденным этими словами и обещал употребить все свои силы к восстановлению совершенной дружбы между обеими державами. Обещания эти, конечно, остались пустою фразою. Мамед-Хасан-хан мог передать только все, что видел и слышал в России, но большего сделать он был не в силах из опасения потерять голову.

Получив грамоту императора Александра, Аббас-Мирза не считал более нужным скрывать своей неприязни к России. Он решил заявить претензию на уступку Персии Карабага и думал, что заставит согласиться на то, ввиду возмущения горских народов, для поддержания которых не жалел денег. Чеченцы и лезгины получили довольно значительные суммы на вооружение, и в пограничные провинции назначены были лица, ненавидящие Россию. Эриванский хан был родственником шаха, «которому за деньги все неистовства» были позволены; земли, пограничные с Карабагским ханством, как мы уже сказали, были отданы в управление царевичу Александру, а земли, смежные с Талышинским ханством, убийце князя Цицианова, который всегда был в особенной милости у Аббас-Мирзы и жил в Тавризе.

«Сей выбор принадлежит благородным свойствам наследника, – писал Ермолов[740]. – Вот опоры, на которых покоится дружба наша с Персиею. Аббас-Мирза не сомневался, что Государь император не будет противиться воле отца его в избрании его наследником престола; но все его желания стремились к испрошению у его императорского величества признания потому, что сильные в государстве противные ему партии в отлагательстве или умедлении сего признания; заключали надежды свои, что Россия не отвергнет права первородства старшего брата его Мамед-Али-Мирзы. Теперь Аббас-Мирза не имеет причин страшиться противных партий, и они падут непременно, зная решительную волю российского императора; но смею уверить в. с., что не свойство его чувствовать благодеяние. Он выйдет из пределов умеренности, в которых его удерживала боязнь, воспользуется первым благоприятным случаем, и выбор времени не министерству его глупому принадлежать будет, но постороннему влиянию, которому легко будет управлять слабым характером и весьма мелочными его способностями и которого нельзя будет упрекать в незнании делать нам вред».

Алексей Петрович справедливо сожалел, что не успел отклонить признания Аббас-Мирзы наследником и верно предугадывал последующие события. Наследник персидского престола стал усиливать свое значение и, стараясь обратить на себя внимание Порты, выставлял своего старшего брата в самом невыгодном свете. Ему необходимо было расположение турецкого правительства, чтобы в случае внутренних беспокойств отдалить от Мамед-Али-Мирзы всякую помощь. Поведение и поступки Аббас-Мирзы относительно России не могли назваться дружественными, но император Александр признавал необходимым в отношении Персии ограничиваться только охранением прав, предоставленных нам по Гюлистанскому трактату. Далее этого он не имел видов, кроме достижения теснейшего дружества, «снисходя к неразумению и не оскорбляясь невежеством».

Персидское правительство вполне воспользовалось таким снисхождением русского императора, и петербургский кабинет долгое время не мог добиться того, чтобы приступлено было к разграничению земель. Почин действий был предоставлен персиянам, и Ермолов, ограниченный миролюбивыми видами императора и предписаниями из Петербурга, не мог действовать самостоятельно, как представитель первенствующей державы. Отправляя Назаровича в Персию и находясь сам в Дагестане, Алексей Петрович передал генерал-лейтенанту Вельяминову все сношения с нашим поверенным в делах и все распоряжения, относящиеся до дел с Персиею[741]. Приказав Назаровичу в своих донесениях излагать только одни факты, главнокомандующий сообщил о том и графу Нессельроде. «Об успехах или неудаче его (Назаровича) усилий, – писал Ермолов[742], – он будет доносить вашему сиятельству без рассуждения с своей стороны, по точному смыслу предписания». Назарович принужден был основать свое пребывание в Тавризе, так как шах поручил все дела с Россиею Аббас-Мирзе и со свойственной ему доверчивостью верил ложным донесениям сына.

«Вот уже пять месяцев, как я здесь, – писал Назарович[743]; – положение российских подданных, занимающихся торговлею в Персии, в жалком положении. Со всех сторон окружен я просьбами на местное персидское начальство, жестоко их притесняющее. Я прилагаю все мое старание удовлетворять их, но могу иметь влияние только на чиновников, находящихся в Тавризе, ибо письменные отношения не имеют никакого успеха».

Мазарович просил коллегию иностранных дел назначить консулов во все пограничные города, «без которых притеснения никогда не прекратятся, ибо даже шахские фирманы не имеют никакого действия на его сатрапов».

Ознакомить шаха с истинным положением дел было весьма трудно, потому что Мазарович без разрешения шаха не имел права приезжать в Тегеран, а согласие это могло последовать только через того же Аббас-Мирзу, человека самонадеянного и гордого. Беспредельное самолюбие наследника престола и малая предусмотрительность закрывали от него даже собственную пользу. Трудно было вразумить его, что строгое соблюдение трактата может доставить благоденствие Персии, сохранить ее целость и независимость.

Осторожное поведение Мазаровича не устраняло неудовольствий, и Аббас-Мирза прибегал к разного рода выдумкам, чтобы найти случай обвинить Россию. Он ненавидел Ермолова, старался, избегая его, войти в непосредственное сношение с министерством и был несказанно рад, когда распространился слух, будто бы Алексея Петровича отзывают из Грузии к другому назначению. Ермолов опасался, что наше министерство все могущие произойти несогласия с Персиею припишет неблагоразумному поведению Мазаровича. «Но что может он сделать, – писал Ермолов графу Каподистрии[744], – когда малая прозорливость Аббас-Мирзы и глупость тех, которые им управляют, закрывают ему глаза не только на интересы, которые дружба с Россиею может укрепить, но даже на его падение, к которому он сам стремится?»

Положение Мазаровича было действительно затруднительным в особенности потому, что притязаниям Аббас-Мирзы не было пределов. Он просил уступки Талышинского ханства и взамен его предлагал отдать Мигринский округ, принадлежавший Абул-Фетх-хану, родному брату карабагского хана. Такая замена приносила огромные выгоды Персии и была невыгодна для России. Талышинское ханство по своему географическому положению беспокоило Персию, доставляя нам возможность двинуть войска в самую средину государства. С уступкою ханства Персии Россия лишалась единственного удобного пристанища для флота на всем протяжении Каспийского моря. Остров Сара, лежащий у самых берегов ханства и составлявший спокойный и безопасный рейд, терял тогда всякое значение, и наши суда в этом месте не могли иметь пристанища.

Таким образом, лишаясь, с уступкою Талышинского ханства, многих преимуществ, мы, взамен того, по предложению Аббас-Мирзы, могли приобрести известный своим вредным климатом Мигринский округ, передача которого во власть России была выгодна для Аббас-Мирзы еще и по политическим видам.

Мигринский округ принадлежал прежде Карабагскому ханству, но по Гюлистанскому трактату река Копанак-Чай, назначенная границею, разделила округ на две части, и одна из них осталась во владении Персии. Владевший округом Абул-Фетх-хан был человек коварный, находившийся в особенной милости у Аббас-Мирзы. Конечно, по совету персидского принца он просил дозволения Ермолова переселиться в Карабаг на жительство. Мехти-хан Карабагский также просил главнокомандующего разрешить брату его водвориться в Карабаге и, будучи бездетным, имел в виду просить об утверждении Абул-Фетх-хана наследником ханства. Сам Мехти-хан имел беспрерывные сношения с Аббас-Мирзою, так как родная сестра хана была женою шаха, а с переходом в наши пределы Абул-Фетх-хана переписка эта усилилась бы еще более, и тогда ханство Карабагское было бы под полным влиянием Аббас-Мирзы. «Вот цель сего надменного молодого человека (Аббас-Мирзы), – писал Ермолов[745], – имеющего особую наклонность ко всем злоухищренным предприятиям, которою управляют окружающие его самые гнуснейшие мошенники».

Эти достойные советники наследного принца употребляли все усилия к тому, чтобы отдалить решение вопроса о разграничении.

Мазарович просил аудиенции у шаха и перед отъездом в Тегеран получил уверения Аббас-Мирзы, что он намерен решить вопрос о разграничении самым приязненным образом и полагается на беспристрастие Ермолова. Все это говорилось для того, чтобы отпустить отъезжавшего в Тегеран Мазаровича обольщенным откровенностью и великодушием и избежать неудовольствия шаха.

Точно с такою же целью был отправлен в Тифлис и мирза Масуд с письмом, в котором Аббас-Мирза уверял Ермолова в искренней дружбе и даже готовности следовать его советам. В то же самое время персидский принц принял к себе бежавшего Сурхай-хана Казикумухского и устраивал в Тавризе как его, так и Мустафа-хана Ширванского и прочих лиц, бежавших из России. Известного изменника Ших-Али-хана Аббас-Мирза называл «слугою Ирана», посылал ему деньги и просил о пропуске его в Персию. Ермолов отвечал, что он никого не держит, и просил Грибоедова, остававшегося за отсутствием Мазаровича представителем России в Тавризе, уверить Аббас-Мирзу, что ни Сурхая, ни Мустафу никто и никогда не останавливал и что, напротив того, главнокомандующий надеется «умножить число взыскующих благодеяния» персидского принца. Заявления подобного рода не располагали Аббас-Мирзу ни к русскому правительству, ни к Ермолову, тем более что последний настаивал на скорейшем разграничении и требовал, чтобы оно было непременно окончено в 1821 г.

Несогласия, возникшие в этом году между Персией и Турциею, и вторжение персиян в пределы Турции были причиною того, что Аббас-Мирза не скупился на всякого рода обещания. Он заискивал в Петербурге, чтобы в лице России не приобрести второго неприятеля; он радовался при известии, что русское правительство назначило статского советника Ваценко генеральным консулом для всегдашнего пребывания в Персии, и даже выразил желание отправить в Петербург своего сына на воспитание.

Все это делалось, пока происходили военные действия. Персияне овладели Баязетом и распространили свои грабежи по соседним пашалыкам. С весною 1822 г. открылась среди воюющих холера и обе стороны спешили заключить перемирие, а затем, при содействии англичан, подписали и мирные условия. Мамед-Али-Мирза, старший брат Аббас-Мирзы, в это время умер, и последний не имел уже соперника, могущего оспаривать права его на престол. Кончина Мамеда избавила и англичан от человека их ненавидевшего, в твердом и решительном характере которого они видели ослабление своего влияния в Персии. Правда, что у Аббас-Мирзы был еще старший брат, «но человек ничтожный по свойствам и безопасный по малозначению». Опасность миновала для персидского принца, и он стал по-прежнему выказывать неприязненные поступки. На первых же порах Аббас-Мирза встретил затруднение в признании Ваценко генеральным консулом, но по настоянию Ермолова шах признал его в этом звании! Вслед за тем произошло более крупное обстоятельство, еще более отдалявшее персидское правительство от России.

Поборы и грабежи, производимые эриванским ханом в Эчмиадзинском монастыре, и невозможность от них отделаться заставили армянского патриарха Ефрема отказаться от патриаршества. В январе 1822 г. Ефрем приехал в Карабаг и, остановившись в Гюлистане, просил свидания с Ермоловым. Опасаясь удовлетворением этой просьбы навлечь подозрение персидского правительства, главнокомандующий не признал возможным лично видеться с патриархом, советовал ему ехать как можно скорее в Эчмиадзин и обвинял его самого во многих бедствиях, причиненных монастырю. «Нет никаких явных утеснений, – писал Ермолов графу Нессельроде[746], – на кои бы жалуясь, патриарх мог бы побудить меня требовать от правительства персидского большего снисхождения, и если встречаются неприятности, то один только патриарх не видит, что всегдашним поводом к таковым есть недостаток его твердости и самого ума, чрезмерно ограниченные способности, – словом, и в посредственном монастыре был бы он неуважаемым настоятелем…» А между тем «престарелый патриарх таит страсть властолюбия и, невзирая на свою неспособность, расстаться с саном своим не желает, ропщет на неуважение в Персии, хочет пользоваться им здесь и ни здесь, ни там ничего не делает». Последние слова Ермолова были не совсем справедливы. Получив отказ в личном свидании с главнокомандующим и предложение возвратиться в Эчмиадзин, патриарх Ефрем просил прислать к нему управляющего армянским духовенством в России, архиепископа Нерсеса, которому и объявил о желании своем отречься от патриаршего престола. Главнокомандующий советовал Ефрему не предпринимать ничего в пределах России, а сначала возвратиться в Эчмиадзин и, по совещанию с синодом, назначить вместо себя временного преемника и испросить согласие персидского правительства на поручение ему управления всеми делами армянского духовенства.

«Тогда, – писал Ермолов[747], – избрание вами места для своего покоя, хотя бы то было и в здешнем крае, не может вводить персидское правительство ни в какое подозрение и, следовательно, не будет вредить доброму согласию между обеими державами».

Ефрем не согласился вернуться в Эчмиадзин и 20 июня 1822 г. подписал свое отречение, в котором говорил, что «старость до того отяготила меня, что уже не в состоянии носить обязанностей звания своего. Почему, дабы не показаться чрезвычайно беспечным и не быть более и более обремененным по сей обязанности, с давнего времени помышляя всегда о всем том, что нужно мне и полезно для патриаршего престола и всего народа нашего, заблагорассудил я удалиться сюда (в Карабаг) и устранить себя от обязанностей патриаршеского звания моего»[748].

Ефрем предоставил эчмиадзинскому синоду избрать себе преемника, а сам с разрешения Ермолова и под именем простого монаха отправился в Елисаветполь и затем на постоянное жительство в монастырь Сурб-Нишан, в Борчалинской дистанции. Эриванский сердарь требовал возвращения Ефрема, но архиепископ Нерсес отвечал, что Ефрем только тогда возвратится, когда монастырь будет обеспечен от грабежей и насилий. Такого обеспечения ожидать было трудно. Напротив того, пользуясь отсутствием патриарха, сердарь усилил хищения монастырского богатства и распространил грабежи даже и в наши пределы. Ермолов требовал от Аббас-Мирзы прекращения подобных беспорядков, но в ответ на это получил обвинение наших подданных в разорении персидских владений. Уверяя, что причиною тому неустановившаяся еще граница, Аббас-Мирза стал теперь сам настаивать на скорейшем разграничении и не покидал надежды, что при этом ему будет уступлено Талышинское ханство. Присланный с этою целью в Тифлис персидский чиновник довольно откровенно говорил Ермолову, что Аббас-Мирза ожидает этой милости от императора. Персиянин не жалел слов, доказывая, что Талышинское ханство никаких выгод России не приносит. «Но когда заметил я ему, – писал Ермолов[749], – что столько же и для Персии оно будет бесполезным, он с откровенностью отвечал, что Аббас-Мирза много приобретет во мнении народа, истолковав тем ему уважение императора к его особе».

Назначив комиссарами для определения границ генерал-майора Ермолова, действительного статского советника Могилевского и полковника Ага-бек-Садыкова, главнокомандующий сообщил о том Аббас-Мирзе, присовокупляя свою уверенность, «что назначение границ, довольно ясно в трактате написанных, не будет сопровождаемо ни малейшим затруднением». Избирая местом разъезда комиссии селения Караклис, Алексей Петрович полагал начать разграничение со стороны Эриванского ханства, чтобы в самое знойное время избежать тех мест, где жары наиболее несносны. Аббас-Мирза назначил комиссарами сначала одних лиц, а потом заменил их другими. Персияне спорили на каждом шагу, требовали более, чем им следовало по трактату, и довели дело до глубокой зимы, когда работы по проведению границы становились невозможными. Отозвав своих комиссаров в Тифлис, Ермолов сообщил Аббас-Мирзе сожаление, что в течение пяти месяцев комиссия ничего не сделала.

«Беспрерывные затруднения, – писал главнокомандующий персидскому принцу[750], – делаемые комиссарами вашего высочества, умышленное уклонение от смысла трактата, продолжительное ожидание или переменяющихся чиновников, или разрешений ваших заставили, употребив много времени, ничего не сделать окончательного. Ваше высочество, находясь лично на границе карабагской, не только не изволили ускорить ход переговоров, но еще старались выставить пред всеми, что часть ханства Талышинского несправедливо занимается русскими. По смыслу трактата не уклоняюсь я от разыскания истины сего, но и ваше высочество не менее меня обязаны допустить исследование о границе со стороны Мигри, в чем комиссары ваши делают весьма не у места затруднения».

Аббас-Мирза не отвечал Ермолову на это письмо, и поступки персиян время от времени становились наглее, а действия час от часа преступнее. Бакинские судопромышленники терпели притеснение в Гиляне и Энзелях при продаже соли и нефти, матросы купеческих судов подвергались нередко аресту и наказанию[751]. Сам Аббас-Мирза самопроизвольно протянул кордон по местам, принадлежащим Талышинскому ханству, и уверял, что делает это с тою целью, чтобы прекратить сношения пограничных жителей между собою без дозволения начальства. Мера заслуживала бы одобрения, если бы кордонная цепь оставалась на границе, но персияне, по приказанию своего принца, подвигались постепенно вперед, причиняли жителям убытки, заводили строения и делали большие насыпные курганы[752].

Эриванский хан распорядился еще того лучше: он также занял своими пикетами часть нашей территории и позади их назначил места для деревень, которые намерен был заселить карапапахами, и приказал обрабатывать землю, входящую в черту нашу.

На справедливые требования Ермолова Аббас-Мирза отмалчивался и не давал ответа. Главнокомандующий писал несколько раз самому шаху, но от него не последовало никакого решения. Тогда Ермолов решился, не ожидая согласия персидского правительства, отправить статского советника Ваценко в Энзели и далее в Тегеран. Там должен был он встретиться с Мазаровичем, которому Ермолов поручил настоять, чтобы персидское правительство признало его генеральным консулом.

Мазарович сомневался, чтобы можно было достигнуть этого. «Наши дела идут очень плохо, – писал он Ермолову из Султанин[753], – и прибытие консула не улучшает их». Приближенные успели настроить шаха так, что он сам противился допущению в Гилянь нашего консула. Тем не менее Мазарович отправился в Тегеран на свидание с Ваценко, который 19 августа прибыл в столицу Персии и от имени шаха был приветствуем Муртуз-Али-ханом[754].

Взаимные усилия Мазаровича и Ваценко не привели ни к какому результату, и персидское правительство не соглашалось дать разрешения на пребывание нашего консула в г. Реште.

Не заботясь о средствах, какими взимались доходы, шах был ненасытим в требовании денег. Гилянь была богатейшею провинциею как произведениями земли, так и по торговле, и правители ее облагались самою большою и тяжкою данью. Собрать ее без притеснения торгующих не было возможности, и понятно, что персидское правительство должно было иметь основательные причины не допускать туда русского консула, как свидетеля неистовых поступков с купечеством.

«Шах сбор с доходов богатейшей сей провинции, – писал Ермолов графу Нессельроде, – отдает на откуп и более предлагающий безнаказанно производит грабительство. Теперь предоставлено право сие любимому из евнухов и не будет удовлетворения в самых вопиющих несправедливостях. Как же терпеть там консула нашего!» Конечно, тегеранский двор не мог высказать прямой причины нежелания своего иметь в Реште представителя русских торговых интересов, и шах уверял Мазаровича, что единственною причиною отказа служит строптивость гилянских жителей и опасение довести их до какого-либо преступления, вызванного присутствием русского консула.

«Я оставил Тегеран, – доносил Мазарович Ермолову[755], – 12-го прошлого месяца (сентября). Фетх-Али-шах обласкал меня, сказав мне тысячу приветствий, одно лестнее другого. Мы расстались величайшими друзьями, однако ж консул наш остался в столице. Я сделал все, что возможно было, чтобы заставить шаха держаться строго смысла условий трактата, и представил его министрам все последствия поступков, столь мало соответствующих народным правам. Я даже дошел до того, что объявил ему, что если он позволяет себе уклоняться таким образом от одной из статей трактата, то мы можем воспользоваться тем же правом в чем-нибудь поважнее, нежели пребывание консула. Все было тщетно. Его величество сказал мне, что если принуждены будут поместить его (консула) в Гилянь, то провинция сия будет для него (шаха) потеряна. Министры его должны писать в Петербург, чтобы просить его величество взять в уважение опасность, которой подвергается Персия присутствием Ваценко в Реште, и льстят себя надеждою, что августейший монарх наш назначит ему другое местопребывание. Хотя прискорбно, но должно объявить, что, кажется, без насильственных мер мы ничего не сделаем».

Действительно, Ваценко оставался долгое время в Тегеране без всякого дела. 3 октября шах потребовал его к себе, чтобы сказать несколько любезных слов, не имевших никакого отношения к делу.

– Здоров ли и весел ли? – спросил шах Ваценко.

– Будучи в неизвестности о своей участи, – отвечал спрошенный, – и находясь в разлуке с семейством, оставшимся в Баку, не могу быть ни спокоен, ни весел.

– Я уверен, – заметил шах, – что ты будешь жить в столице, при моей особе; семейство же твое будет перенесено сюда на руках.

Фетх-Али поднял руки кверху, как бы показывая, как носят на руках, и этою любезностью закончил свидание с Ваценко. Дальнейшее пребывание последнего в Тегеране было сопряжено с большими затруднениями и лишениями. При замкнутой жизни персиян он не мог приобрести никого знакомых и жил все время одиноко, среди невыносимой тоски.

«К тому же, в отведенном мне доме, принадлежащем шаху, – писал он[756], – невозможно жить, потому что передняя стена оного состоит вся из окошек, коих стекла побиты или малы; четверо дверей, чудесно приспособленных в одной комнате, покороблены и во многих местах поколоты и пропускают свободный ход ветра». Дороговизна дров и всякого рода продуктов, при ограниченном содержании, были весьма ощутительны для Ваценко, и он просил дозволения возвратиться в Баку, «ибо мне кажется, – писал он, – приятнее жить в Сибири, нежели в сей столице». При наступлении холода, не имея возможности согреться ни днем ни ночью, Ваценко письмом просил садри-азама «обратить внимание на страждущих без всякой причины, тем более, что и пленные содержатся в России лучше, чем я здесь».

Русские привыкли к холоду, отвечал садри-азам, прочитав письмо. Английская миссия имеет собственный дом, и г. Ваценко может также построить его по своему желанию.

В таком положении Ваценко пришлось остаться до июля.

В течение всего этого времени переговоры о назначении генерального консула не прерывались. Император Александр, готовый на всякого рода уступки, лишь бы только сохранить дружественные отношения с Персиею, согласился на избрание другой области и поручил Ермолову указать место постоянного пребывания русского консула, «сообразуясь с выгодами нашей торговли и желанием не встретить новых затруднений» со стороны тегеранского двора. Сообщая высочайшую волю главнокомандующему, граф Нессельроде прибавлял, что «наказания виновных не легко истребовать от восточных правительств и просить именно удовлетворения за поступки энзелинского хана или других было бы полагать лишнее препятствие к достижению главной нашей цели. Мы удовольствуемся точными повелениями местным начальствам об охранении всех прав и преимуществ, дарованных нам существующими постановлениями, и особливо твердым намерением Правительства наблюдать за исполнением сих повелений»[757].

В таком же смысле граф Нессельроде писал и Мирза-Абуль-Хасан-хану, которому шах поручил управление иностранными делами Персидского государства.

«Каждый персиянин, – говорил наш министр иностранных дел[758], – приезжающий в Россию, не только пользуется покровительством местного начальства, но еще получает всякое по делам своим возможное пособие, и малейшая его просьба немедленно принимается в должное уважение. Справедливость требует, чтобы и русские находили во владениях шаха то же гостеприимство и ту же защиту от законов. На таковой взаимности основаны связи прочного мира и согласия между державами, и августейший мой государь вменяет себе во священный долг неусыпно пещись о сохранении оных».

Таким образом, решение вопроса о назначении в Персию русского генерального консула затягивалось на долгое время; а между тем статский советник Ваценко все еще оставался в Тегеране.

«Без сомнения, – писал он[759], – Бог в гневе своем на меня внушил вашему высокопревосходительству и графу Карлу Васильевичу (Нессельроде) назначить меня в сие государство на службу. Я в 60-летней своей жизни не терпел столько, сколько здесь в течение семи месяцев. Холод, продолжающийся поныне, и сырость от беспрестанных дождей и снега расстроили мое здоровье; разлучен и от семейства, о коем почти не получаю никакого сведения; недостаток во всем нужном, отчаяние и уныние всех, при мне находящихся, приводит меня в такое же состояние. Я начинаю, сверх того, бояться, чтобы люди мои, находясь здесь как в тюрьме, с отчаяния не приняли мухамеданскую веру.

С другой стороны, уверен будучи, что я не останусь в Персии, не могу приступить к какому-либо распоряжению об улучшении пребывания моего здесь или вызове сюда семейства своего, дабы быть спокойным душевно. За всем тем я ныне дрожу от холода и живу под лестницею в маленьком темном чулане, потому что дом мой от дождей приходит к разрушению. Он состоит из двух комнат, из коих в одной везде течь, а другая раздалась надвое, потому что стены треснули. Сверх всего, по недоверчивости к нашей нации, назначили ко мне другого пристава, дабы знать, что я делаю и кто ходит ко мне. Пристава беспрестанно просят в награждение или взаймы денег, в чем иногда я принужден, по здешнему обыкновению, удовлетворять их просьбу».

Ваценко умолял отозвать его из Персии, но Ермолов не мог этого сделать, так как до нашего Министерства иностранных дел, помимо главнокомандующего и окольными путями, дошли сведения, будто бы Аббас-Мирза заявил, что если вопрос о разграничении будет окончен согласно его желанию, то он согласится на пребывание нашего консула в Гиляни. Но вопрос о границах не мог долго подвинуться вперед, потому что персидский принц предъявлял такие требования, на которые согласиться было невозможно. Только в апреле 1825 г. главнокомандующий разрешил Ваценко покинуть Тегеран и возвратиться или в Тифлис, или в Баку, так как в столице Персии пребывание его было совершенно бесполезно. Ожидать утверждения его генеральным консулом было невозможно, так как надо было решить прежде спорный вопрос о границах.

Для решения этого вопроса Аббас-Мирза два раза присылал в Тифлис Фетх-Али-хана, который переговаривался с уполномоченным Ермолова, генерал-лейтенантом Вельяминовым, но переговоры эти не приводили ни к какому результату. В Тифлисе был составлен акт разграничения с подробным обозначением пунктов, по которым должна была проходить пограничная межа, причем Ермолов согласился на многие уступки из желания покончить дело и удовлетворить хотя отчасти желанию Аббас-Мирзы. Добившись уступок, Фетх-Али-хан выражал удовольствие, что его миссия увенчалась полным успехом, и уверял, что направление границы, решенное в Тифлисе, будет одобрено персидским правительством. Он взял один экземпляр акта для того, чтобы представить его на утверждение и подпись шаха, но едва прибыл в Тавриз, как все его надежды и уверенность разрушились.

Прекращение несогласий и споров России с Персией не были в видах английского правительства, и оно употребило все свое влияние, чтобы отклонить Аббас-Мирзу от принятия предложенной границы.

«Нетрудно объяснить сие поведение Аббас-Мирзы, – доносил Ермолов императору Александру[760]. – При способностях ума посредственного он ни воли, ни твердости не имеет, и кто хочет взять на себя труд, может иметь на него влияние. В совет его призывается и первосвященник, которого боится он, мечтая, что может он давать направление общему мнению, и евнух, необходимая ему особа, хранитель тайн его, нередко также беглые от нас изменники. Все они рассуждают о назначении границ, о которых сам Аббас-Мирза не имеет понятия. В мудром совете сем не подвергалось возражению мнение одного из прислужников, сердаря Эриванского, когда утверждал он, что если позволено будет его господину, то в два месяца будут русские изгнаны из Грузии. В совете сем с восхищением слушано обещание первосвященника вооружить пять тысяч мулов, которые воинам персидским покажут путь к победам».

До кончины каймакама и воспитателя Аббас-Мирзы – Мирзы-Безюрга, дела шли довольно сносно, потому что ими управлял человек умный, ловкий и пользовавшийся влиянием и даже сохранивший некоторую власть над принцем. С кончиною Безюрга образовалось множество партий, старавшихся повлиять на наследника престола, и в советах его водворились лесть, невежество, надменность и пристрастие. Иностранцы, в особенности англичане, не упускали случая повлиять на Аббас-Мирзу, и в конце концов он был игрушкою в руках наиболее сильной партии. Такая-то партия, состоявшая преимущественно из лиц враждебных России, и советовала не принимать условий, заключенных в Тифлисе. Во главе их стоял мудштехит Мирза-Мехти, уверявший, что малейшая уступчивость со стороны принца уронит его в глазах народа, что одним только оружием можно смирить гордость русских и возвратить потерянные провинции и что все мусульмане примут участие в столь священной войне.

После нескольких совещаний в Тавризе решено было отправить к Ермолову контрпроект, написанный на английском и персидском языках и подписанный Фетх-Али-ханом, и просить ходатайства главнокомандующего, чтобы император Александр одобрил его, как единственно способный устранить всякие недоразумения относительно границ. В происходивших в Тавризе совещаниях Мазарович не принимал участия и долгое время не вмешивался в это дело. «Я предоставил, – писал он[761], – Фетх-Али-хану предъявить по своему усмотрению благополучный результат его переговоров в Тифлисе. Я тогда только начал поддерживать его всеми силами, когда узнал, что нерасположение к нам, глупость и интриги побуждали персидский кабинет к безобразным решениям. Мои усилия были напрасны…»

Вмешательство Мазаровича послужило поводом к новым совещаниям, на которых было решено, что Аббас-Мирза письменно извинится перед Ермоловым в том, что не может принять демаркационную линию, им назначенную, и вручит Мазаровичу список пунктов и провинций, которые он желает получить. В этом списке были такие пункты, которые находились почти в середине Талышинского ханства. Требования персидского принца простирались столь далеко, что он не только вдавался вовнутрь ханства, но стремился завладеть всеми пашнями, пастбищами и лугами, принадлежащими жителям, и отрезывал в свою пользу почти четвертую часть Талышинского ханства. При этом Аббас-Мирза присовокуплял, что если главнокомандующий не признает возможным принять пограничную линию, им предложенную, то он предоставляет тогда Ермолову войти в переговоры с самим шахом, обещая, с своей стороны, оказать всевозможное содействие тому лицу, которое будет послано в Тегеран для этой цели.

«Я полагаю, – говорил Мазарович, – что все затруднения и неудачи, которые мы будем еще иметь в этом печальном деле, происходят от желания вмешать постороннее посредничество. Эта мысль была у меня уже давно, но я скрывал ее до настоящего времени, из боязни возбудить противу себя неудовольствие нашего министерства… Может быть, ваше высокопревосходительство согласитесь адресоваться прямо к шаху, но осмеливаюсь предсказывать, что его величество предложит посредничество Англии, Франции и даже Турции, для окончательного решения этих переговоров и споров. Примут ли они такой оборот, чтобы достоинство императора не потерпело в глазах Азии? Могут ли они устроиться по желанию его величества?»

Уступка со стороны Ермолова для Аббас-Мирзы была крайне необходима, как средство выставить между многочисленными своими братьями, в числе коих было много неприятелей и завистников, неопровержимое доказательство благоволения к нему императора. Настойчивость же в требованиях основывалась на внушении иностранных друзей, успевших убедить персидское правительство, что император Александр «учинил присягу быть в дружбе и мире со всеми государствами» и, следовательно, не нарушит мира с Персиею ни при каких условиях.

Влияние Англии в политическом поведении персидского правительства было слишком ясно, и ни для кого не было тайною, что управлявший иностранными делами Абуль-Хасан-хан, получавший от англичан жалованье три тысячи туманов, день и ночь работал в их пользу. При помощи щедрой раздачи денег англичане ежедневно усиливали свою партию, и самые влиятельные чиновники не стыдились заезжать в английское посольство, чтобы получить там в подарок чай, сукно, очки, перочинные ножи, ножницы и другие мелочи. Бывший при посольстве доктор Макниль лечил безденежно всех приходящих к нему больных и имел близкое знакомство с самыми влиятельными лицами.

«По сей причине, – доносил статский советник Ваценко[762], – им (англичанам) все происшествия немедленно бывают известны, и они имеют полное сведение о Персии. Я полагаю, что пока мы не будем иметь в нашем владении Гиляна, персияне никогда не будут сговорчивы, а англичане будут стараться ссорить нас с ними в надежде уничтожить нашу торговлю. Когда же Гилян будет наш, тогда Персия принуждена будет покупать наш шелк, без коего она обойтись не может, как и все наши товары, а внушения Англии будут тогда неуместны и тщетны».

Нерешительность в действиях нашего Министерства иностранных дел и желание во что бы то ни стало сохранить мир ободряли персиян, и Аббас-Мирза, чтобы поддержать свои требования, стал собирать войска. В Карадаге, Нахичевани и Ардевиле со всех мест собирались распущенные сербазы, укрепления в Мигри и других пунктах усиливались, и Аббас-Мирза старался привлечь на свою сторону всех лиц враждебных России. Так, когда произошла ссора между изменником Мустафой-ханом Ширванским и старшим сыном его Теймур-беком, то последний отправился в Тавриз с жалобою к наследнику Персии. Аббас-Мирза принял его ласково, наделил подарками, но потребовал, чтобы он примирился с отцом, говоря, что обстоятельства ныне требуют доброго согласия, «ибо война с русскими неизбежна» и что он, наследник Персии, надеется в скором времени восстановить их прежнее владычество в Ширвани. Бывший карабагский владелец Мехти-Кули-хан получил в управление Даралагез, вместо царевича Александра, чтобы быть ближе к русским границам, а дабы не навлечь подозрения русских, хану запрещено было иметь там свое пребывание и управлять провинцией) через чиновников, которых он сочтет нужным туда определить.

Получая отовсюду известия о приготовлениях персиян, Ермолов вызвал к себе Мазаровича, чтобы лучше ознакомиться с действительным положением дел. Отъезд Мазаровича из Тавриза был истолкован Аббас-Мирзою в свою пользу, и он приказал родственнику карабагского хана, Абул-Фетх-хану, прибыть как можно скорее в Тавриз. В письме визиря, написанном по этому случаю, говорилось: «Повелитель наш Аббас-Мирза российского поверенного в делах на сих днях от себя выгнал, не желая более его пребывания в Тавризе; война с русскими более не подвержена сомнению, и его высочество имеет нужду с вами переговорить о приуготовлениях к военным действиям»[763].

Письмо это было фактическим доказательством истинных намерений персиян, тем более что, за отсутствием Мазаровича, уехавшего в Тифлис, секретарь миссии Амбургер утверждал, что слухи о войне с каждым днем получают большую достоверность. Он доносил, что Аббас-Мирза приказал отправить 400 человек пехоты к р. Чагандуру (Копан-Чаю), а войскам, находящимся в Карабаге, занять селение Мигри. Получив эти известия, главнокомандующий просил князя Мадатова, собиравшегося ехать лечиться, остаться в Карабаге, «ибо при подобных со стороны персиян действиях присутствие ваше, – писал Ермолов[764], – в пограничной провинции необходимо. Не одно охранение границы может того требовать, но и самое спокойствие жителей земли, ибо нет сомнения, что станут возмущать оных люди неблагонамеренные, каковых у них немало и которым способствовать в том будут изменники, в Персию удалившиеся и пользующиеся там благосклонным приемом и даже доверенностью».

Кроме обеспечения Карабага и наблюдения за неприятелем, князю Мадатову поручено было следить и за Ширванскою провинцией), где многие беки были враждебны России. При этом главнокомандующий просил подтвердить войскам, расположенным на границе, чтобы они отнюдь не начинали неприязненных действий и употребляли все меры к тому, чтобы не подать повода к неудовольствиям со стороны персиян. Удерживая за собою селение Охчи и левый берег Копан-Чая (Чагандура) до впадения его в р. Араке, войска не должны были препятствовать персиянам занимать правый берег этой реки. Главнокомандующий воспретил преследовать хищников в персидских пределах и не дозволил выходить пешим кочевникам на урочище Гиль, в Эриванской провинции. Для наблюдения же за кочевниками были выставлены передовые посты в разоренных селениях: Зад, Башкент и Дашкент. «Если бы спросили персияне, – говорил Ермолов, – почему в пунктах сих располагаются караулы, ответствовать, что прежде становились они далее впереди и до окончания разграничения имеют о том приказание по тому же самому праву, по которому персияне занимают места, им не принадлежащие».

Признавая, что персияне прежде всего могут ворваться в Карабаг или в Талышинское ханство, А.П. Ермолов просил майора Ильинского, бывшего командиром Каспийского морского батальона и начальником войск в Талышинском ханстве, чтобы он соблюдал крайнюю осторожность и сосредоточил войска. «Избегайте сколько возможно раздробления войск, – писал главнокомандующий[765], – малыми частями. Некоторые из менее важных караулов могут быть поверены жителям земли, которых собственное спокойствие и безопасность заставят быть внимательными к мерам своего охранения. Объявите высокостепенному хану мое приказание, чтобы караулы сии учреждены были, и если не довольно будет присмотра за исправностью их, то будут они во всем подчинены военному начальству, а па нем возлежать будет одна обязанность всегда пополнять недостающих в них людей.

Будьте умеренны в обращении вашем с ханом, избегайте переписок с пограничными персидскими чиновниками или, если будете понуждены к тому необходимостью, ограничивайте сношения ваши одним изложением дела, не вмешивая никаких посторонних рассуждений. Советами невежд не исправить, и не вам приличествовать может давать их».

Одновременно с этим, имея в виду миролюбивую политику нашего министерства, Ермолов решился, для сохранения мира, сделать некоторые уступки при разграничении. Отправляя с этою целью Мазаровича в Тегеран, для личных переговоров с шахом, главнокомандующий передал ему как акт, составленный генерал-лейтенантом Вельяминовым с Фетх-Али-ханом, так и контрпроект Аббас-Мирзы. Соглашаясь уступить Персии некоторые пункты в Талышинском ханстве, из числа обозначенных Аббас-Мирзою, Ермолов не мог согласиться на требование остальных, так как имел прежде всего в виду доставить Талышинскому ханству прочные и самою природою назначенные границы. Но взамен того, для удовлетворения претензий персиян, он решился уступить им принадлежавшее России населенное пространство, лежавшее между Копан-Чаем, или Копанак-Чаем, и Мингринскими горами. Впрочем, Алексей Петрович слишком хорошо знал персиян и был уверен, что уступка эта не поведет к сближению. «Я почти уверен, – писал он Мазаровичу[766], – что вы не успеете согласить персидское министерство принять предлагаемые мною границы; но быть может, что оно согласится, чтобы на десять лет обе державы остались при том, чем теперь владеют».

В конце июля 1825 г. Лазаревич был уже в Тегеране и тотчас же приступил к переговорам. Шах уклонялся от решения спора и ссылался на то, что все пограничные дела поручены им любимому сыну и наследнику престола. Лазаревич видел в этом желание шаха показать нации, что дружба русских ему в тягость. «Меня уверяли, – доносил Мазарович[767], – что духовенство сделало Гокчу религиозным вопросом для Фехт-Али-шаха, крича повсюду, что его величество первый царь Персии, который делает неверным территориальные уступки, и что следовало бы, не теряя времени на размышление, для поддержания его достоинства и для спокойствия совести вернуть Карабаг и Грузию».

«Доселе непоколебимо терпение мое, – писал вместе с тем Ермолов графу Нессельроде[768], – и меня не заставят ничего сделать неосторожного; к неудовольствиям не подам причины. Но если поручение, данное поверенному в делах г. Мазаровичу, окажется безуспешным, если шаху и его наследнику невнятен будет глас благоразумия и если дерзости персиян возрастут до той степени, в которой снисхождение не должно иметь места или делается оно порицательным и виновным, я принужден буду прибегнуть к средствам, которые истолкуют персиянам обязанности хранить приличное достоинству нашему уважение.

Многие, не зная происшествий, готовы будут обвинить меня, что не отвратил я разрыва; скажут, что приуготовил даже войну, как могущую льстить видам моего честолюбия. Лучшим правоты моей доказательством суть действия мои с самого начала переговоров о границе. В доказательство же того, что в службе государя моего нет у меня места собственным выгодам, я не скрыл от его величества ожидания моего, что заменен я буду другим в здешнем краю начальником».

В Персии многие желали войны: люди знатные – потому, что, пользуясь миром, шах имел возможность обуздать их своеволие, утвердить могущество свое и, поставив повсюду начальниками своих детей, лишить знать легкой наживы. Простой народ желал войны потому, что в это время правительство обыкновенно ласкало его, ограничивало жестокость правителей, уменьшало налоги и в особенности было снисходительно к пограничным областям из боязни, чтобы они не приняли русских, как избавителей. Наконец, духовенство во время войны пользовалось особыми льготами, и проповеди его давали средства к легкому обогащению, поощряемому самим правительством.

Под влиянием духовенства персияне сильно волновались и готовились к войне. Войска их ежедневно и усиленно обучались строю. «Мои уши очень страдают, – писал Мазарович, – от залпов, которые производятся каждый день после обеда, со времени моего прибытия до сегодняшнего дня. Мои палатки раскинуты в трех-четырехстах шагах за теми местами, где формируются бессмертные полки нового Дария, который в самом деле мечтает противопоставить их фалангам императора Александра».

При таком настроении тегеранский двор был крайне неуступчив и решил отправить своего посла в Петербург с жалобою на несправедливость Ермолова и с уверенностью, что петербургский кабинет удовлетворит все желания шаха. Посол должен был просить об уступке в пользу Персии Гамзачемана, Гокчи, Копана, Мугани и Талыши. «Шах упоен своим могуществом, – доносил Лазаревич, – и поддается внушениям наследного принца и его льстецам. Всемилостивейший государь, говорят они, дайте нам только денег, и мы докажем всему миру, что на земле нет царя более великого и могущественного, как ваше величество. Удостойте бросить взгляд на ваши войска: были ли они когда-нибудь более многочисленны и лучше обучены, чем теперь? Они только и ожидают одного слова шахиншаха и потрясут землю». По словам Назаровича, речь эта была произнесена в присутствии нашего переводчика Беглярова и многих знатных придворных.

Каждый персиянин был в это время в самом воинственном настроении, а Аббас-Мирза не скрывал уже своей ненависти к русским. Он верил, что, каково бы ни было его поведение, все-таки иностранные державы не допустят Россию до войны с Персиею. Такое убеждение выражалось наглостью во всех поступках персидского принца. «Одно время у него была идея, – писал Мазарович, – проводить меня со свистками через весь лагерь. У меня душа надорвана, но я страдаю в безмолвии и в положении кающегося. Эриванский сердарь получил приказание занять наши посты при первом их оставлении по какому бы то ни было случаю, и в особенности Ешекмейдан и Гиль, с тою целью, чтобы при возвращении постов вызвать первые выстрелы со стороны русских».

Несмотря на все это, главнокомандующий не находил возможным делать большие уступки без ущерба прочности границ и достоинству империи. А.П. Ермолов донес императору Александру как о последнем своем решении по вопросу о разграничении, так и о военных приготовлениях персиян.

«Строгий исполнитель священной воли вашего императорского величества, – писал он[769], – не подал я ни малейшей причины к неудовольствиям и все доселе преодолевал терпением. Я мог бы перенести более, если бы в понятиях здешних народов оскорбления относились собственно к лицу моему и снисхождение со стороны нашей не принималось в виде робости и бессилия.

Но есть предел снисхождению, далее которого оно порицательно и преступно. Могут оскорбления возбудить познание собственных сил, и кто обвинит меня в чувствах, что я принадлежу государю великому, народу могущественному? Смотрят на поведение мое здешней страны покорствующие нам народы. Они легкомысленны, склонны к беспокойствам и еще не утвердились в обязанностях послушания».

В отношении своем к графу Нессельроде Ермолов писал, что персияне желают войны, и в особенности Аббас-Мирза, успевший убедить отца, что война эта прославит его и доставит желаемые выгоды. Положившись во всем на сына-наследника, шах не вмешивался в спорный вопрос о разграничении, и Аббас-Мирза стал предъявлять требования о новых уступках. Возвратившийся из Петербурга персидский посланный Мамед-Али-хан внушил ему, что стоит только принести жалобу на Ермолова, и все просьбы тегеранского двора будут удовлетворены петербургским кабинетом, так как один только главнокомандующий противится уступкам.

«Я должен повторить, – писал Алексей Петрович[770], – что предложения Аббас-Мирзы дерзки, и я нарушил бы обязанности мои, если бы только сказал, что они невыгодны для нас: его предложения не соответствуют достоинству империи, а исполнение их уничижит нас во мнении покорствующих нам в сей стране народов, которых все внимание обращено на предмет сей. Не будет меры прихотливым и наглым требованиям персиян, и успех их в теперешнем случае будет иметь вредное влияние на мусульманские наши провинции (с которыми имеют персияне тайные сношения) и на спокойствие оных».

Желая сохранить полное беспристрастие, Ермолов просил поручить обозрение границ, помимо его, другому доверенному лицу, но не ручался, чтобы прежде чем будет решен вопрос о границах и даже тогда, когда чиновник персидский будет находиться в Петербурге, не последовало неприязненных действий, ибо персияне и теперь собирали войска и делали вторжения в наши границы.

Главнокомандующий просил императора обратить внимание на сообщение его министру иностранных дел, на вышеприведенное нами донесение Мазаровича и указать ему дальнейший путь действий.

В Петербурге не верили, однако же, в возможность разрыва, и главнокомандующему поручено было употребить все усилия к сохранению мира.

«Препоручение, данное вами Мазаровичу, – писал император Александр Ермолову[771], – я совершенно одобряю. Оно согласно с миролюбивыми моими видами и общим ходом нашей политики. Личные объяснения с шахом о предполагаемом разграничении, вследствие данных вами наставлений, будут персидскому правительству новым доказательством, сколь искренно мы желаем утвердить дружеские с ним связи и отклонить все возможные поводы ко взаимным неудовольствиям.

Отдавая полную справедливость усердию вашему к пользам отечества и уважая мнения ваши о делах службы, я не могу однако же разделить опасений ваших на счет военных замыслов персиян против России. Быть может, что встретится еще много затруднений в переговорах с министрами шаха и Аббас-Мирзы; быть может, что они пребудут неуклончивы и долго еще не согласятся уступить то, чего мы, по уверению их, не имеем права требовать на основании точных слов Гюлистанского трактата. Но из сего трудно заключить, чтобы они решительно готовились к нападению и хотели силою овладеть уступленными и присоединенными к Грузии областями. До сих пор мы не видали в персидском правительстве признаков подобного ослепления, ни в шахе – воинственного духа; напротив того, все дошедшие до нас известия и самые донесения нашего поверенного в делах свидетельствуют о его наклонности к миру. В таковых мыслях утверждает меня и последнее письмо Мирзы-Абуль-Хасан-хана, с коего список доставит вам граф Нессельроде, равно как и с его ответа, мною одобренного.

По сим причинам я не могу предполагать в шахе намерения действовать наступательно против России и ожидаю от Персии если не искренней дружбы, то по крайней мере соблюдения мира.

С другой же стороны, происшествия на Кубани и в особенности случившиеся в Чечне неприятные последствия общего в той стороне возмущения делают всякое наступательное движение против Персии весьма неуместным. Нам нужно прежде восстановить в собственных наших владениях и окружающих оные народах совершенное спокойствие и порядок; нужно стараться истребить возмущение решительным действием для наказания тех из возмутителей, кои покажут себя упорнейшими, а увлеченных, но готовых к покорности привести к повиновению мерами кротости. На каковой конец войска будут с пользою употреблены в своих границах.

Итак, с нашей стороны нужно принять непременным правилом охранение существующего с Персиею мира. Все действия ваши должны быть устремлены к сей главной и полезной цели, и я желаю, чтобы вверенные надзору вашему сношения с Персиею были соответственно тому учреждены».

После такого категорического изложения воли императора Александра главнокомандующий принужден был предоставить течение внешних дел произволу персиян, а самому оставаться почти праздным зрителем совершающихся событий.

Глава 24

Неприязненные отношения Персии к России. Переписка генерала Вельяминова с Аббас-Мирзою по поводу враждебных поступков эриванского хана. Интриги наследника персидского престола в мусульманских наших провинциях. Просьба Ермолова об усилении его войсками. Кончина императора Александра I. Положение А.П. Ермолова. Его намерение оставить край. Усложнение переговоров с тегеранским двором. Приготовления персиян к военным действиям. Назначение князя Меншикова послом в Персию. Поручение, ему данное. Рескрипт императора Николая Ермолову

Миролюбивые намерения шаха не согласовались с видами его наследника, многочисленных его приближенных и правителей пограничных областей. В то время, когда Фетх-Али-шах уверял Ермолова в непреклонном желании сохранить мир и дружественные отношения с Россиею, эриванский сердарь, пользуясь разрешением пасти баранов и завести кутаны на территории, занятой нашими войсками, насильственным образом отодвигал наши посты с Гили, от озера Гохчи и с Садага-Хача. Мало того, Хусейн-хан Эриванский стал учреждать там новые поселения, в полном убеждении, что они, при составлении окончательного акта о разграничении, лучше всего убедят русское правительство в несомненной принадлежности этих мест Персии.

Получив известие о таких поступках эриванского хана, Ермолов приказал главному казахскому приставу, полковнику Сагинову, усилить посты по Делижанскому ущелью и расположить их сколь можно ближе к новозаводимым персидским селениям. Командиру же Тифлисского полка, полковнику князю Саварсемидзе, приказано было по сю сторону реки Балык-Чая поставить одну роту с орудием. Так как целью этого поста было недозволение персиянам

селиться на нашей стороне Балык-Чая, то Саварсемидзе должен был следить за всеми движениями персиян и отражать силу силою. «Корпусный командир, – писал при этом Вельяминов полковнику князю Саварсемидзе[772], – зная вашу ревность, ожидает, что ловкостью и расторопностью своею не допустите сердаря (Эриванского) распространить поселения или на первом шагу будете уметь ему наскучить».

Вместе с тем Вельяминов просил Аббас-Мирзу укротить буйственные поступки эриванского сердаря, столь мало соответствующие дружественным отношениям, существующим между двумя государствами[773]. Но наследник персидского престола, по-видимому, одобрял поступки Хусейн-хана и стал доказывать, что пункты, занятые сердарем, принадлежат Персии. Не отрицая этого, кавказское начальство говорило, что они занимаются нашими войсками на основании status quo ad praesentem и могут быть возвращены Персии только по окончании разграничения; что точно на таком же основании персияне занимают пространство земли между реками Капанак-Чудур, хотя по Гюлистанскому трактату оно должно поступить во владение России. Доводы эти казались тегеранскому двору не достаточно убедительными, и генерал Вельяминов принужден был заявить категорически, что насильственным поступкам эриванского сердаря он должен будет противопоставить силу.

«Следуя чистосердечному желанию, – писал он вместе с тем Аббас-Мирзе[774], – прочнейшего согласия между державами, я имею честь просить ваше высочество, пока не сделано будет настоящее разграничение, запретить со стороны персиян всякие насильственные действия, подобные тому, какие оказал сердарь Эриванский в противность дружественного согласия держав. Сим способом можно достигнуть благонамеренной цели их, и Персия, имея в пользовании своем гораздо более земель, нежели принадлежит ей по трактату, не будет иметь причины быть недовольною.

Стараясь сколько возможно избегать всяких неприязненных действий, противных дружбе держав, я обязываюсь вместе с тем доложить вашему высочеству, что если бы сердарь Эриванский или другие начальники покусились теснить караулы наши или перейти черту, ими занимаемую, то по долгу верноподданническому я должен буду, охраняя принадлежность великого моего государя, не допускать к тому их, как нарушителей дружественного согласия».

Заявление это не остановило Аббас-Мирзу в дальнейших неприязненных против нас поступках. Он вел переговоры с лезгинами[775], имел своих агентов в мусульманских наших провинциях и вооружал войска оружием, доставленным из Англии. Несомненно, что шах лично не желал войны, но он, не вмешиваясь в пограничные дела, предоставил их Аббас-Мирзе, находившемуся под полным влиянием своих ближайших советников. Только твердое поведение с нашей стороны могло сохранить мир, а всякое снисхождение усиливало самомнение и дерзости персиян.

Одно вежливое письмо графа Нессельроде к управляющему иностранными сношениями Мирза-Абуль-Хасан-хану дало уже ему надежду, что все требования их относительно границ будут удовлетворены нами, и он, уведомляя о том находившегося в Тифлисе посланного шаха, писал к нему, что он должен возвратиться не иначе, как с совершенным удовлетворением их желаний.

Сознавая, что никакие уступки не могут быть сделаны без ощутительного для нас вреда и что для избежания войны самым лучшим средством служит готовность к войне, Ермолов просил о присылке войск на усиление его корпуса и решился не соглашаться более ни на какие уступки.

«Войска Кавказского корпуса, – писал Ермолов[776], – должно будет необходимо содержать в полном комплекте и, сверх того, составить резерв из одной дивизии пехоты[777].

Безбоязненно излагая мысли мои, не смею сомневаться, что ваше императорское величество простить мне изволите, если простодушно скажу, что, имея несчастье возбуждать зависть многих милостями, которыми ущедряет меня государь, мне благотворящий, я опасаюсь порицания, что я был виною прерваиия мира, что война есть замыслы мои для удовлетворения видов честолюбия. Всего легче заменить меня на случай войны другим начальником».

– На мне должна лежать вина, – говорил Алексей Петрович, – если подам я повод к прерванию мира, и ответственность безмолвная как нарушителя доверенности. Мне вменяется в обязанность согласовать мои действия с достоинством империи и мерами приличного снисхождения уничтожить неудовольствия, по невежеству причиняемые, не терпеть оскорблений, с намерением наносимых, и, наконец, если предложения мои будут отвергнуты, защищать святость прав наших точным смыслом Гюлистанского трактата.

Пользуясь тем, что занят делами в Чечне и не находится в Тифлисе, главнокомандующий отклонил от себя прием вновь присланного для переговоров Мирзы-Мамед-Садыка. Он поручил это дело генерал-лейтенанту Вельяминову с тем, что если Садык не привез ничего определенного, то объявить вежливым образом, что дальнейшее пребывание посланного в Тифлисе совершенно бесполезно, и отправить его в Эривань. Это было тем удобнее сделать, что туда должен был скоро прибыть сам Аббас-Мирза, который, под предлогом осмотра своих владений, ехал для рекогносцировки наших границ.

Пробыв непродолжительное время в Карадагском ханстве, соседственном с Карабагом, Аббас-Мирза под видом охоты проехал через Нахичевань в Эривань. Сопровождаемый довольно значительным конвоем, персидский принц приказал многим отрядам следовать к Эривани. К этому подстрекал его сердарь Эриванский, уверявший, что все горские племена, соседние с Кавказскою линиею, находятся уже в возмущении; что войска наши повсюду терпят поражение и многие генералы вырезаны; что русские оставляют Грузию, и внутри ее происходят волнения. Хусейн-хан говорил, что среди мусульманских провинций Закавказья он имеет обширные связи, и недовольные восстанут при первом появлении персидских войск на границах. Аббас-Мирза хотя и верил в общее сочувствие к нему всего мусульманского населения, но наступившая глубокая осень лишала его возможности предпринять что-либо решительное. Особенности ведения войны персиянами, всегда пользующимися местными средствами для продовольствия войск и лошадей, не дозволяли нарушить мир осенью и быть начинщиками без всякой надежды на успех.

«По препятствиям, – писал Ермолов графу Нессельроде[778], – которые представляет зима в местах гористых, ничего нельзя опасаться в настоящее время, или по крайней мере ничего важного произойти не может, паче когда со стороны нашей соблюдается бдительная осторожность, и кончится тем, что за сведения, сердарем доставленные и не совершенно основательные, Аббас-Мирза наложит на него пеню, т. е. (дабы не употребить неприличного выражения ограбить) возьмет у него все деньги, которые он имеет. Но с приближением весны совсем другое может случиться, и нельзя ручаться, чтобы в том же спокойствии пребыли мусульманские наши народы, паче на границе живущие, между коими упорное невежество и противность религии рождают недовольных и даже озлобленных против нас.

Представлю пред ваше сиятельство уверение, что, будучи строгим исполнителем предначертанных мне правил, все усилия употреблю, дабы избежать нарушения доброго согласия, но обнаруживаю действия Аббас-Мирзы, дабы изобразить крайность, в которую поставить может нас ухищренное его поведение».

В таком положении были дела наши с Персиею, когда скончался император Александр I. Весть о кончине государя произвела глубокое впечатление на Алексея Петровича, и он не мог не сознать, что в лице покойного терял единственного человека, ценившего его высокие достоинства и заслуги. А.П. Ермолов не скрывал от себя, что среди большинства лиц, стоявших во главе управления, он не имел друзей, и его высокое положение обеспечивалось только личным доверием к нему покойного государя. Даже в последние годы царствования обожаемого им монарха Ермолов испытывал на себе зависть и нерасположение многих. Вызов его в Лайбах и предположение назначить главнокомандующим армиею на случай европейской войны увеличило число врагов и ставило его в крайне неприятное положение. Человек не только бережливый, но даже несколько скупой на казенные издержки[779], Алексей Петрович стал подвергаться разным наветам со стороны министра финансов графа Гурьева. Последний обвинил главнокомандующего в произвольном расходовании сумм по Шекинской области. С удалением текинского хана и введением в области русского управления Ермолов, не испрашивая высочайшего разрешения, израсходовал некоторую сумму на устройство управления. Граф Гурьев обвинял его в превышении власти и находил некоторые расходы излишними. Ермолов отвечал, что в прежнее время все доходы Шекинской провинции поступали в распоряжение хана, а теперь они поступают в доход казны.

«Провинция сия, – писал главнокомандующий[780], – приносит более 50 000 дохода, а сделанные мною издержки не составляют и десятой доли оного. Сверх того, они обращены на предметы, делающие честь и достоинство правительству, ибо уплачены долги законные и дано содержание фамилии умершего владетеля. Я не имел на сие высочайшего разрешения, что вам не может быть неизвестно, и мне, когда нужно было действовать, затруднительно было ожидать оного, единственно для того, чтобы соблюсти установленный порядок, который, впрочем, на провинцию, вновь к управлению присоединенную, до прочного основания в ней устройства, распространяться не может. Передав же раз сбор доходов в ведение министерства финансов, я не входил уже ни в какое распоряжение оными, но за прежнее до того время и по законам и по собственным правилам честь, я ничем не обязан кроме ясной отчетности, и таковая отдана правительству.

Может быть, незнаком я вашему сиятельству со стороны бережливости; но в течение довольно продолжительной, а иногда и видной службы, хорошо будучи замеченным, оскорбительны подобные вопросы, а если сделаны с намерением, то и нестерпимы. Вам, милостивый государь, в поступке моем, когда я ищу только приличия, угодно видеть присвоение излишней власти; уверьтесь, ваше сиятельство, что я не кичусь воспользоваться ничтожностью».

После свидания с императором в Лайбахе Ермолов не располагал оставаться долгое время на Кавказе. «Нельзя, – говорил он[781], – без некоторого героизма прожить в здешней стране долгое время и зная, что каждое действие отравляет клевета». Поэтому, проезжая через Москву, Алексей Петрович решился купить себе имение вблизи первопрестольной столицы, дал верящее письмо и часть денег, «которые умножатся, – писал он[782], – продажею пожалованных мне бриллиантовых вещей, уже отосланных мною Закревскому, для передачи в кабинет». Ожидая только удобного случая, чтобы оставить край, Ермолов проводил время среди многочисленных занятий, а между тем во главе управления становились новые люди, не особенно расположенные к Алексею Петровичу. Друг и приятель его, дежурный генерал А.А. Закревский, был назначен генерал-губернатором Финляндии, а начальник Главного штаба, князь П.М. Волконский, принужден был по болезни уехать в отпуск. Место его занял барон Иван Иванович Дибич, впоследствии граф и фельдмаршал; в прочих министерствах также произошли перемены.

«И до нас дошел скорый слух, – писал Ермолов[783], – о переменах в министерстве. Како паде сей сильный! Ты угадаешь, что я говорю о Гурьеве. Совсем неожиданное падение! Как рад, что разбойника Об…ва удалили, и конечно не сам он догадался оставить место. Дибич сделался великим магнатом, и мне кажется, что должность сия дана ему для того, чтобы производство его менее обидным могло показаться старшим. Он по ловкости своей всем воспользуется, и Волконский чем более продолжит путешествие, тем для него хуже. Это место не мешало бы занять кому-нибудь из русских, но видно нет способных, и миллионы (населения) наши ничего не производят».

Предположения Ермолова вполне оправдались, и он скоро почувствовал на себе влияние нового назначения. Просил ли он о прибавке войск – ему отказывали и старались представить, что если он не может обходиться с теми силами, которые в его распоряжении, то это потому, что главнокомандующий человек заносчивый, сам выискивает поводы для военных действий и для удовлетворения своего честолюбия. «Ты говоришь, – писал Ермолов П.А. Кикину, – что я у вас стекла выбиваю и что по климату вашему это несколько жестоко. Я, право, не знаю, в чем меня еще упрекают; но мне кажется, что я менее никогда не производил шума. Впрочем, мудрено, однако же, согласить меня молчать, когда будут вызывать на бой министры, почасту нелепыми бумагами или возмечтав быть начальниками. Теперь задирает меня Ланской, а я ему на троне польском не удивлялся[784]. Не прикажете ли и ему раболепствовать?»

Эта неподатливость и едкое слово были причиною нерасположения многих к Ермолову. Его называли человеком недисциплинированным и жестоким в обращении с горцами.

«Какие не доходили до тебя слухи? – писал Алексей Петрович А.В. Казадаеву[785]. – Здесь (в Дагестане) по нескольку раз в год мы все вырезаны, Кавказская линия во власти закубанцев, и сие мало еще, а надобно было прибавить к тому и всех посетителей здешних минеральных вод. Какого добра не желают мне друзья мои! Невзирая на то, любезный друг, я употребляю все труды, каковые могут еще допускать мои силы.

Вот четвертый месяц живу в прегнусной татарской деревне, в скуке несноснейшей. Меня вызвали бывшие в прошлом году в Дагестане беспокойства, но таково сопровождающее меня счастие, что я пришел и недоброжелательствующие рассудили, что выгоднее исполнить требование мое, нежели противиться. Я получил аманатов (otages) от тех из горских народов, которые никогда нам не покорствовали и почитали себя, по местоположению ими занимаемому, непреодолимыми. Мне удалось сделать сие без выстрела и даже без угроз. Некоторые примеры взыскательности, прежде истолковав, что и теперь противящиеся наказаны быть могут, сделали их сговорчивее, а впоследствии привычку сделают повиноваться. Тебе сделают удовольствие известия сии, потому что, прослыв человеком крутым и несколько жестоким, вопреки мнения сего обо мне, поступаю я с кротостью. Не думаю, чтобы кто из начальников мог легко достигнуть той доверенности, которою я пользуюсь между здешними народами».

Тем не менее на Ермолова смотрели, как на человека весьма жестокого, и в Петербурге полагали, что, по отношению к горцам, можно применять и международные отношения, и все особенности европейских войн. Император Александр I, в особенности в последние годы своего царствования, смотрел на войну как на величайшее бедствие и всюду старался внести миролюбие и покой. За несколько месяцев до своей кончины, он, по поводу одной из экспедиций за Кубань, писал Алексею Петровичу, что «подобные поиски и истребление селений, коих жители не изобличены в действительном участии при нападении на подданных или союзников наших, не усмиряют, но, по духу сего народа, склонного и обычаями и законами к мщению за обиды, ведут только к большему его противу нас ожесточению».

Император разрешал производить экспедиции только в самых необходимых случаях, но и при этом желал, чтобы войскам, и в особенности начальникам, внушено было соображать свои действия с видами существенной пользы и чтобы они помнили, «что истинная военная храбрость уважается и отличается только тогда, когда она употреблена против вооруженного неприятеля и соединена с тою необходимою воинскою дисциплиною, которая, в минуту победы, в состоянии пощадить побежденного и остановить всякое мщение над обезоруженными, над женами и детьми».

Миролюбие императора Александра простиралось так далеко, что он не согласился наградить орденом Св. Георгия полковника князя Бековича-Черкасского за то, что он хотя и произвел блестящую экспедицию, но истребил аул, в котором было до 300 семейств, были женщины и дети. «Умение, – говорил император, – удержать подчиненных в должном повиновении при победе, равно как и в несчастье, есть из первых достоинств военачальника, и я не намерен награждать тех, кои не действуют в сем важном случае во всей точности моих повелений».

Такого рода упрек и постоянные замечания, что умиротворять горцев необходимо кротостью и снисхождением, ставили Ермолова в крайне затруднительное положение. Прожив почти все время среди туземного населения, он видел всю несостоятельность такого взгляда и невозможность прекратить неприязненные действия теми мерами, которые ему предлагали. Видя, что система его действий не одобряется в Петербурге, и решаясь выйти в отставку, Алексей Петрович писал о том А.А. Закревскому, объясняя невозможность оставаться в службе при новом веянии и новых лицах, ставших во главе министерств.

«Петра-хана (князя П.М. Волконского) свергнули, – отвечал Закревский[786], – и поступили неожиданным образом. При назначении на его место другого (барона И.И. Дибича) не решились сказать о нем ни слова, как будто его и не существовало. Этому и примеров не бывало. Он выпросился в отпуск и до сих пор занимается хозяйственными распоряжениями, разъезжая по деревням своим; но к приезду государя обещает и он возвратиться в Петербург. Хотя честолюбие, по-видимому, и не терзает его, но в нем, кажется, так сильна привычка ко двору, что он с ним совершенно расстаться не может.

Вы меня удерживаете в службе[787], а сами повторяете об отставке. Вы замечаете, что надобно удалиться прежде, нежели оскорблениями вынудят к тому прибегнуть. Всему этому и я подвергнут столько же, сколько и вы. Но вот что должно вас удерживать и чего я не имею: вы сами убеждены внутренне, что вы отечеству приносите пользу; в краю столь мятежном водворяется спокойствие, жители начинают делаться мирными хлебопашцами. Край сей, с помощью крепостей и других заведений благодетельных, делается верною границею и стеною против народов азиатских, следовательно, с этой стороны вы обеспечиваете нашу Россию совершенно. Сему сделано начало, и если не будет приведено к концу, то преемник ваш может все дело испортить, и тогда вся польза, которую вы доставить России стремились, исчезнет.

И потому вам необходимо служить, доколе не приведете в исполнение всех ваших предположений, и чрез то не соорудите себе вечного памятника. К тому же соотечественники вам отдают справедливость и глаза всех устремлены на вас. Позвольте вам сказать, почтеннейший Алексей Петрович, что вас не должно оскорблять недоброжелательство министров и стремление выставлять ваши ошибки, не оставляя и домашней жизни вашей в покое. Этому причиной ваше величие и их ничтожество. Люди сии чувствуют, сколь они малы перед вами; они стараются, чтоб другие не делали сего сравнения и не заметили их ничтожества и для того всеми силами стараются вас уменьшить, чтоб чрез то вас к себе приблизить. Но тщетно их старание: они не ослепят всего народа и всякий замечает в сем действие их зависти. Посему вам не следует на сей писк обращать внимания – он не должен вас отвратить от начертанного вами пути».

Убежденный ли этими доводами или из желания довести дело до конца, Алексей Петрович решился оставаться до времени в крае, хотя и находил свое положение очень затруднительным и неприятным.

«В столицах меня сменяют, – писал он[788], – иногда казнят, но это не мешает мне, пока лежат на мне обязанности, отправлять их с усердием и хорошо, сколько умею. Между тем я здоров и любуюсь на некоторые, хотя, впрочем, малые весьма, успехи восьмилетнего моего здесь пребывания. Есть, по крайней мере, начала, изрядные для последователей.

Кажется, вечные труды и заботы необходимы для поддержания сил моих, но уже начинаю чувствовать приближающуюся старость. Не по уменьшению усердия и даже некоторой пылкости могу я замечать то, но не с тою смелостью приступаю я к предметам, и те трудности, на которые прежде пускался я решительно, ныне меня устрашают. Словом, я скоро буду совсем не годен для службы и соглашусь с теми, которые таковым уже меня представляют. Не преодолеть мне всех завидующих и враждующих мне, которые каждое из благонамереннейших действий моих превратно истолковывают. Нельзя не знать мне, сколько у меня неприятелей и что за молва обо мне».

Так писал человек, горячо преданный делу, но для которого обстоятельства складывались таким образом, что он должен был видеть всю невозможность оставаться в крае. После смерти генерал-майора Сталя главнокомандующий просил о назначении начальником Кавказской линии известного партизана и поэта Дениса Давыдова, но просьба не была уважена, и, как мы видели, начальником линии был назначен генерал-лейтенант Лисаневич.

«Государю нельзя знать всех генералов, – писал Ермолов П.А. Кикину[789], – и потому назначил он Лисаневича, которого, верно, хорошо ему рекомендовали. Если бы знал он, что могущественный Дибич, желая избавить друга своего, генерала Рота, от Лисаневича, совершенно бесполезного, представил его для помещения на линию, думаю, не был бы доволен. Желая мне вредить, не надобно вредить службе государя!

Не станет меня, если бы даже и более был я способным, когда таких будут давать мне помощников и когда я только и должен буду делать, что исправлять их ошибки… Я не шутя ожидаю смены, которая, может быть, и потому нужна, чтобы дать место кому-нибудь из клиентов людей могущественных!»

Смена эта последовала гораздо позже, а теперь час ее еще не наставал. Получив известие о вступлении на престол Константина Павловича, Ермолов сообщил о том шаху. Властитель Персии отвечал, что известие о кончине императора Александра I он принял «как вихрь, разносящий пыль горести в цветник души», а вступление на престол нового императора – «зефиром радости, освежающим садик приятной весны».

– Если, – прибавлял шах, – одна звезда с высоты неба державы закатилась в глубь запада, то, благодарение Аллаху, с востока счастия другая блестящая звезда взошла. Если какая-нибудь ветвь в саду величия срублена секирою злосчастия, то другая ветвь счастия, в парке роз, сделалась плодоносною.

Кончина императора Александра I произвела наиболее сильное впечатление на Аббас-Мирзу, а Фетх-Али-шах торопился отправить в Тифлис мирзу Мамед-Садыка для переговоров о разграничении. Тегеранский двор надеялся, что новый император в первое время, желая сохранить дружественные отношения с Персиею, будет уступчив более покойного. Садык сообщил, что шах намерен отправить особого посла в Петербург – как для поздравления Константина Павловича со вступлением на престол, так и для окончания пограничных дел. Генерал-лейтенант Вельяминов, которому было поручено вести переговоры, отвечал, что о желании шаха сообщит Министерству иностранных дел, но относительно уступок, желаемых персиянами, не может сказать ничего более того, что было неоднократно заявляемо Аббас-Мирзе. Последний требовал присоединения к составу Персии магала (уезда) Гокчинского озера, занятого русскими войсками на основании status quo ad praesentem, и не хотел уступить пространства между реками Капанак-Чаем и Капан-Чаем, занятого персиянами точно на таком же основании и долженствовавшего, по второй статье Гюлистанского договора, поступить во владение России. Строго руководствуясь текстом мирного трактата, Вельяминов находил, что спор о границах может быть решен дружественным образом только тогда, когда речка Капанак-Чай или Мигри-Чай будет границею со стороны Карабага и когда персидское правительство возвратит России пространство между Капанак-Чаем (Мигри-Чаем) и Капан-Чаем (Чугундур-Чаем).

Вельяминов писал шаху, что, не упоминая о правах России на приобретение по трактату значительно большей территории, главнокомандующий, для окончания споров, уступил уже не только богатое населенное пространство между речками Капанак-Чаем и Капан-Чаем, но и весьма значительный угол Шурагели и урочище Гиль, лежащее около озера Гокча; взамен же того, он удержал в пять раз менее, а именно: пространство пустое и мало населенное по северо-восточному берегу озера Гокча. Вельяминов уверял шаха, что большей уступки главнокомандующий сделать не может до получения на то высочайшего разрешения и что противные тому поступки со стороны Ермолова были бы присвоением себе права, принадлежащего одному государю императору.

«Таковое присвоение, – говорил Вельяминов[790], – всеми законами в свете признано преступлением, и я бы почел себя слишком виновным перед вашим величеством, если бы мог когда-либо подумать, что вы будете требовать от генерала Ермолова измены своему государю. Великим монархам таковые требования несвойственны».

Такой категорический ответ лишал персиян надежд добиться желаемой уступки, и тогда шах решил отправить посольство в Петербург. Отказать в этом было невозможно, и Ермолов поручил Вельяминову сообщить персидскому правительству, что по случаю кончины императора Александра I при дворе будет продолжаться глубокий траур по крайней мере полгода, если не более, и что в течение этого времени никакие дела не будут рассматриваемы министерством, а тем более государем императором. Полагая поэтому бесполезным отправлять посла в Петербург до 1 июня, Вельяминов присовокуплял, что, конечно, после этого срока посол будет принят прилично его сану[791].

Отказ от престола цесаревича Константина Павловича, вступление на престол императора Николая I и последовавшие затем известные события 14 декабря 1825 г. изменили несколько положение дел и самого Ермолова. Еще до возмущения, происшедшего в Петербурге, было получено сведение о существовании обширного тайного общества, ветви которого раскинуты на всю Россию, не исключая и Кавказа. Собранные первоначально данные о заговоре и сбивчивые показания первых арестованных участников давали повод предполагать, что часть тайного общества развивалась на Кавказе и что Алексей Петрович если не был сам членом общества, то знал о его существовании. Впоследствии, как увидим ниже, все это оказалось ложным, и Кавказ совсем не был причастен к заговору; тем не менее император Николай I, не симпатизируя вообще главнокомандующему, долгое время оставался при убеждении в неблагонамеренности Ермолова.

В девять часов вечера 12 декабря 1825 г. император Николай писал барону И.И. Дибичу в Таганрог[792]: «Послезавтра, поутру, я – или государь, или – без дыхания. Я жертвую собой для воли брата; счастлив, если, как подданный, исполню волю его. Но что будет в России! что будет в армии! Г. Толь здесь, и я его пошлю в Могилев с сим известием к г. Сакену, и ищу доверенного для того же назначения в Тульчин и к Ермолову. Словом, надеюсь быть достойным своего звания не боязнию, или недоверчивостью, но с надеждою, что так как я долг исполнил, так что и все оный ныне передо мною выполнят. Я вам послезавтра, если жив буду, пришлю сам еще не знаю кого, с уведомлением, как все сошло. Вы также не оставите меня уведомить обо всем, что у вас или вокруг вас происходить будет, особливо у Ермолова. К нему надо будет, под каким-нибудь предлогом, и от вас кого выслать, например, Германа, или такого разбора; Я, виноват, ему (Ермолову) менее всех верю».

Такое мнение императора, конечно, служило приговором для будущей деятельности Алексея Петровича, и его удаление с Кавказа было только вопросом времени. Оно зависело от движения внутренних и, в особенности, политических дел, всегда усложняющихся с заменою начальника, близко знакомого с ходом событий. Каждый вновь назначенный принужден долгое время вникать в дело прежде, чем в состоянии будет высказать свое мнение или постановить решение. Это было особенно важно относительно Персии, государственный строй которой и характер главных ее деятелей не имел ничего общего с государственным строем европейских государств. Тегеранский двор нарушал трактат без всякого видимого повода и оснований, персияне вторгались в наши пределы без объявления войны и, забывая о святости договоров, пользовались каждым удобным случаем, чтобы поживиться на счет доверчивого и честного соседа.

Так было и теперь.

В начале февраля 1826 г. в Тавризе было получено искаженное известие о происшествии 14 декабря 1825 г. и о последовавших затем обстоятельствах. В Персии говорили, что Россия раздирается междоусобною войною, что великие князья Николай Павлович и Константин Павлович собрали войска и каждый желает захватить власть в свои руки. Подобная молва, несмотря на всю ее нелепость, казалась правдоподобною персиянам, ибо в Персии перемена правительства всегда сопровождалась беспорядками и потрясением трона. Сам Аббас-Мирза находился в таком положении и со смертью отца мог ожидать вооруженного сопротивления со стороны своего старшего брата, имевшего больше прав, но устраненного от престола.

Не дожидаясь получения более точных сведений о происходившем в Петербурге, персидский принц отправил нарочного с донесением шаху и старался уговорить его открыть немедленно военные действия и воспользоваться мнимыми беспорядками, происходящими внутри России. Вместе с тем наследник персидского престола стал деятельно готовиться к военным действиям. По его приказанию в Карадаге, Ардевиле, Тавризе, Хое, Эривани и в других сопредельных к нам провинциях собирались войска, преимущественно регулярные, и усиливалась артиллерия. В Тавризе шейх Джафар, признаваемый праведником, возбуждал народ против христиан и проповедовал необходимость войны, дабы избавить магометанское население от ига России[793].

Во всей Персии рассказывали, что с наступающею весною война непременно возгорится, и все ожидали объявления о том с большим нетерпением. Население было вообще недовольно своим положением и желало перемены, какого бы рода она ни была. Причиною тому была всеобщая бедность, недостаток и дороговизна хлеба. Вместо того чтобы стараться понизить цены на пшеницу, Аббас-Мирза поднимал ее, чтобы с большею выгодою продать свои многочисленные запасы и очистить переполненные хлебом магазины[794].

Хотя недостаток хлеба и фуража и свидетельствовал о затруднениях, которые встретили бы персияне при немедленном открытии военных действий, но на этом нельзя было успокоиться ввиду полученных достоверных сведений о том, что войскам отдано было приказание быть в полной готовности и что сам Аббас-Мирза выехал из Тавриза к стороне нашей карабагской границы. Он приказал произвести новый набор сарбазов в Карадаге, а из старых увольнять только тех, кои по осмотру окажутся неспособными к фронтовой службе. Общее настроение в пользу войны было таково, что в Тегеране все кербелайские сеиды и духовенство отправились к шаху с заявлением о необходимости военных действий с Россиею. Шах отвечал уклончиво, но обещал, когда наступит для того время, дать им 200 000 туманов, для формирования особого ополчения[795].

Уклончивый ответ шаха объясняется полученным тогда в Тегеране известием об отправлении князя А.С. Меншикова послом в Персию. Ему поручено было разузнать, что делается в кавказской армии, доставить шаху и его наследнику грамоты о вступлении на престол нового императора и войти в переговоры о скорейшем решении вопроса по разграничению двух государств. Уведомляя Ермолова о последнем поручении, данном князю Меншикову, государь высказывал желание строго следовать существующим трактатам и сохранить мир с Персиею.

«По вступлении моем на престол, – писал он Ермолову[796], – предприняв обозрение сношений наших с иноземными державами, я обратил особенное внимание на дела персидские. Вследствие моего приказания, управляющий иностранным министерством граф Нессельроде представил мне все принадлежащие к оным бумаги, между прочими последнее отношение к нему ваше и высочайший рескрипт покойного государя императора, последовавший на ваше имя 31-го минувшего августа[797].

Вникая в предлежащие обстоятельства, я не мог не признать необходимости удерживать заключенный с Персиею мир на основании Гюлистанского договора, доколе сия держава сама не нарушит оного. Верность данному слову и существенные выгоды России того от меня требуют. Ныне, когда почти все горские народы в явном против нас возмущении, когда дела в Европе, а особливо дела с Турциею, по важности своей, заслуживают внимательнейшего наблюдения, неблагоразумно было бы помышлять о разрыве с персиянами или умножать взаимные неудовольствия. Напротив того, мы должны всемерно стараться прекратить дружелюбно возникшие распри и уверить их в искренности желания нашего утвердить мирные с ними связи. Таковое поручение дано и генерал-майору князю Меншикову, отправляемому к шаху и к Аббас-Мирзе, с извещением о горестной кончине любезнейшего моего брата и о вступлении моем на престол всероссийский.

Между тем, соглашаясь в полной мере с правилами, начертанными в помянутом рескрипте, от вашей прозорливости и усердия к пользам отечества ожидаю ревностного содействия для достижения желаемой цели».

Извещая о вступлении своем на престол, император Николай I писал шаху и Аббас-Мирзе, что имеет намерение свято сохранить прежде принятую систему действий, состоящую в том, чтобы, при строгом соблюдении достоинств и прав своих, не подавать никогда и никакого повода соседям к справедливым неудовольствиям; что он будет наблюдать за точным сохранением доброго согласия и не сомневается в том, что и попечения шаха стремятся в той же самой цели[798].

«Будучи еще великим князем, – писал император в письме к Аббас-Мирзе[799], – получали мы известие о стремлении вашем обогащать себя познаниями, как военными, так и до государственного строя относящимися. Известия сии возродили в нас чувства уважения к таковому отличающему вас достоинству, и мы, взойдя ныне на престол, с удовольствием воспользуемся удобными случаями преподавать вам пособия к увенчанию успехами ваших трудов».

Вместе с тем граф Нессельроде писал визирю Мирзе-Абуль-Хасан-хану[800], что на князя Меншикова возложено войти в непосредственное и ближайшее сношение относительно постановления границ между Россиею и Персиею и что если дело это до сих пор не получало желаемого окончания, то, вероятно, по каким-либо недоразумениям. Император, прибавлял наш министр иностранных дел, считая выше всего сохранение прочного мира и доброго согласия с соседями, находит, что скорейшее и решительное определение границ составляет предмет одинаково важный для обеих держав и что окончание этого дела, с соблюдением взаимных выгод, устранит навсегда всякий повод к неудовольствиям и утвердит дружественные связи двух государств.

Основанием для переговоров князя Меншикова с тегеранским двором должен был служить акт, составленный генералом Вельяминовым с Фетх-Али-ханом. Если бы персияне и затем стали упорствовать, то князю Меншикову разрешено было сделать небольшие уступки в южной части Талышинского ханства, но не иначе как по совещанию с главнокомандующим. При этих совещаниях князь Меншиков должен был обратить особенное внимание, не встречается ли со стороны Ермолова преднамеренных препятствий или ложных взглядов на дело.

Оппозиция со стороны этого генерала, говорилось в секретной инструкции князю Меншикову[801], может произойти: 1) от желания войны, по личному стремлению к славе или вследствие ложного взгляда на наши политические интересы; 2) от личной ненависти, которую он, кажется, питает к Аббас-Мирзе, и 3) от оскорбленного самолюбия вследствие посылки особого уполномоченного для переговоров по делу им начатому (переговоров с персиянами по вопросу о разграничении).

В этих трех предположениях, как вместе взятых, так и в каждом случае отдельно, князь Меншиков уполномочен был сказать А.П. Ермолову:

1) Что положительная и непременная воля императора состоит в поддержании мира, доброго согласия и дружественных отношений с Персиею и, следовательно, в устранении всего того, что могло бы ее встревожить и заставить предполагать, что Россия ищет завоеваний и расширения своей территории;

2) что, помимо миролюбивых намерений императора, желание это основано на положении дел наших с Турциею, которые конечно бы усложнились, если бы последовал разрыв с тегеранским двором.

Меншикову поручено было намекнуть Ермолову, что общественное мнение упрекает его в том, что он позволил себе увлечься до острых споров (des discussions acerbes) из личной ненависти к Аббас-Мирзе; что, по ходу переговоров, и император Александр подозревал его в этой ненависти, но император Николай, не делая вывода из прошлого и не предрешая будущего, будет ожидать фактов, чтобы на них основать свое мнение.

Относительно своей посылки в Персию Меншиков должен был выразиться так, что, по причине оставления Мазаровичем поста своего в Тегеране, правительство полагало, что Ермолов будет очень рад отправлению экстраординарного посольства, чтобы этим путем восстановить прерванные сношения; но что дальнейший ход переговоров зависит от того направления, которое даст им главнокомандующий. Впрочем, прибавлял император собственноручно, «не давая понять этому генералу, что я не имею определенной воли относительно всего, что касается дел империи, которую Провидение мне вручило, или чтобы я усомнился, что кто-нибудь из моих подданных осмелился действовать не в моем духе и притом немедленно, как только ему будет сообщена моя воля»[802].

Познакомившись с дислокациею войск и не давая, по словам государя, «понять, однако, что я посылаю дядьку генералу Ермолову, постараться скорее узнать, почему он предпочитает ныне существующую систему той, которая изложена здесь»[803]. Император желал видеть уменьшение наполовину слабых постов на Кавказской линии, находя, что они слабы для защиты и слишком сильны для того только, чтобы быть извещательными постами. На этом основании излишние войска, будучи сняты с плохо обеспеченного ими кордона, с большей выгодой могли быть сведены в резервы с целью направлять их к угрожаемым пунктам. О пользовании подвижными колоннами для поддержания послушания среди непокорных горцев, по словам инструкции, прекрасный пример дают французы при умиротворении Калабрии. Как бы то ни было, но князь Меншиков должен был упирать: 1) на необходимости разумной системы обороны; 2) «в особенности»[804] на выгоде предупредительных мер против набегов горцев и 3) на неудобствах, которые проистекают от разброски войск.

Соприкосновение, которое должен был иметь князь Меншиков по своей миссии с лицами как гражданскими, так и военными, давало ему возможность присмотреться к политическому состоянию населения и к настроению войск. Но «происки демагогические» и тайные стремления, если они существовали, заметить было, конечно, трудно. В этом случае одного наблюдения было недостаточно, и для дальнейших заключений всего лучше было бы ожидать разъяснений от следственной комиссии по происшествию 14 декабря. Тогда могло определиться ясно, насколько Кавказ был причастен к этому делу, но следствие не могло окончиться скоро, и потому признано было наилучшим, чтобы князь Меншиков поговорил с Ермоловым откровенно и сообщил ему те слухи, которые распространены на его счет. В полном убеждении, что самолюбие Алексея Петровича заставит опровергнуть общественное мнение фактами, князь Меншиков должен был указать ему, что, как только анархическая цель тайного общества была открыта, всеобщее нерасположение к виновникам бунта побудило публику проследить за именами участников общества. Просматривая эти имена, пришли к заключению: адъютант Ермолова скомпрометирован; Якубович и Кюхельбекер пользовались его покровительством, между тем первый покушался на жизнь императора Александра, а другой – на великого князя Михаила Павловича. Вследствие такого покровительства и про самого главнокомандующего распространились самые нелепые слухи. Впрочем, князь Меншиков должен был обнадежить Ермолова, что император не придал этим слухам значения, «но они должны были, конечно, не нравиться государю, так как касались одного из знаменитых генералов, который облечен высоким доверием. С этим-то чувством сожаления его величество ставит его в известность об этих обстоятельствах, но на словах, чтобы официальная переписка не оставила следа и из деликатности, которую генерал должен оценить. Впрочем, меры, которые Ермолов не замедлит принять для поддержания порядка и раскрытия разрушительных покушений – если будет основание их подозревать – уничтожат клеветы, которые столь огорчили императора».

Отправляясь с таким поручением на Кавказ, а затем в Персию, князь Меншиков просил прикомандировать к нему морского офицера, который бы отправился в Черноморский флот и оттуда к мингрельским берегам, для следования в Тифлис. Проезжая этим путем, он должен был собрать сведения о происходящем в войсках – как в Мингрелии, так и на всем пространстве, лежащем между Черным морем и Тифлисом[805]. Князь Меншиков указывал на флигель-адъютанта Лазарева[806], как на человека, способного выполнить такое поручение, но император Николай отвечал, что Лазарев ему нужен, и назначил командира 1-го конно-пионерного эскадрона, полковника Бартоломея.

В конце февраля 1826 г. князь Меншиков выехал из Санкт-Петербурга и 7 марта прибыл в станицу Червленную, где и имел свидание с главнокомандующим, за несколько дней прибывшим из отряда, действовавшего против чеченцев. В Червленной сошлись два человека, одаренные блестящими умственными способностями, оба острые языком и один хитрее другого.

По полученной инструкции князь Меншиков не имел причины скрывать истинной цели своей миссии, и хотя не высказывался прямо, но Ермолов тотчас же понял, что причина присылки такого лица кроется в недостатке к нему доверия и в мнимой притязательности при переговорах с персиянами по вопросу о разграничении. Тем не менее, следуя исключительно голосу совести и личных убеждений, главнокомандующий считал положительно невозможным уступить со стороны озера Гокча участок земли от урочища Барат-Гедика до речки Большой Садагахач. Получив этот участок в свои руки, персияне имели бы беспрепятственный вход в татарские наши дистанции и в Памбакский округ. Чтобы воспрепятствовать этому, нам пришлось бы построить ряд укреплений и содержать значительное число войск в таких местах, где пребывание их было бы гибельно, вследствие дурных климатических условий. К тому же персияне желали приобрести эту территорию с тою целью, чтобы иметь постоянное и беспрепятственное сношение с пограничными нашими жителями, часть которых, издавна удалясь в Персию, не переставала производить вредные внушения в наших мусульманских провинциях.

Что касалось уступки южной части Талышинского ханства, то она, конечно, не являлась делом невозможным, хотя и представляла также довольно важные затруднения. Многие члены ханской фамилии имели свою собственность в уступаемом участке и, следовательно, должны были бы перейти в Персию, ибо хан, по ограниченности своих средств, не мог предложить им вознаграждения в других местах своего владения. Такой переход ханской фамилии был в интересах персидского правительства, во-первых, как доказательство того, что мы не в силах сохранить собственности людей нам преданных, а, во-вторых, возбуждая раздоры между членами ханской фамилии, тегеранский двор мог иметь некоторое влияние и на ту часть Талышинского ханства, которая оставалась в наших владениях. Лучшим исходом в этом деле, по мнению А.П. Ермолова, было бы предоставление некоторых выгод хану и вознаграждение от казны тех ближайших его родственников, собственность которых должна будет отойти во владение Персии.

Зная характер большинства лиц, стоявших во главе управления и окружавших шаха и его наследника, Ермолов, при личном свидании с князем Меншиковым, советовал ему, не делая почина, стараться вызвать персиян на первое предложение о переговорах.

С персиянами, говорил Алексей Петрович, необходима крайняя терпеливость и ни малейшей поспешности.

«Быть может, – писал он князю Меншикову[807], – что, уважив в вашей светлости особу, доверенностью императора облеченную, персидское министерство, а паче наследник Аббас-Мирза, найдут выгоды не казаться слишком упорными, дабы таковыми не представили вы их е. и. в., и согласятся взамен участка, лежащего по озеру Гокча, принять участок земли в Талышинском ханстве; но сему, зная высокомерие персиян, скорее поверю я, если не заметят они со стороны вашей особенных усилий и домогательств».

Передавая в руки князя Меншикова дальнейшее ведение переговоров и решение вопроса о мире и войне, Ермолов просил наше министерство о назначении в Персию особого дипломатического агента с тем, чтобы он не состоял в его зависимости. Он желал устранить себя от нарекания, что ищет войны и потому не приводит переговоров к желаемому окончанию.

– Весьма постигаю, – говорил Алексей Петрович, – выгоду уклониться от всяких причин, могущих нарушить дружественные связи с Персиею; знаю хорошо из местных обстоятельств, сколько бесполезна война внешняя, когда нетвердо внутреннее спокойствие, но считаю войну неизбежною, если бы персияне простерли свои наглости до оскорбления.

Такого оскорбления и опасался Ермолов в виду неопытности своей на дипломатическом поприще. С назначением же в Персию особого дипломатического агента министерство получало бы прямо от него все сведения о действиях персиян, и «поступкам моим, – писал он, – не будут присвояемы произвольные истолкования».

Прямота в суждениях и откровенные объяснения с главнокомандующим дали возможность князю Меншикову убедиться и в том, что Кавказ не был вовсе причастен к какому бы то ни было политическому движению и что там никаких тайных обществ не существовало.

«Я возвращаюсь из главной квартиры генерала Ермолова, – доносил князь Меншиков[808], – находящейся в Червленной станице, где исполнил поручение вашего величества. С чувством благодарности было принято изложение воли вашей, и тем более что генерал Ермолов мнил себя оклеветанным перед лицом государя, наветами недоброжелательствующих. Я устранял сие нарекание, но упомянул о действиях, несогласных с видами правительства. Он тщательно отвергал упрек отступления от правил, ему начертанных блаженной памяти государем императором, и приписывал такое заключение неприязни, неизвестности в Петербурге местных обстоятельств Кавказского края и неточности некоторых предписаний, по разным частям ему данным.

В сем разговоре я видел в нем как опасение быть почтену и вашим императорским величеством худым исполнителем воли монаршей, так и желание угодить своему государю.

Тайные общества в Кавказском корпусе генерал Ермолов полагает решительно несуществующими и в особенности утверждает свое мнение на физической невозможности часто сообщаться и на беспрерывном занятии войск и удалении от праздности деятельною службою; не менее того надзор предписан наипаче за офицерами и нижними чинами, в составе седьмых взводов приходящими для укомплектования корпуса.

В местах, на пути моем лежавших, духа вольнодумства и неповиновения я не заметил, как в войсках, так и обывателях, и по доходящим до меня сведениям не предполагаю оного на Кавказской линии».

Прибыв в Тифлис и прожив там некоторое время, князь Ментиков еще более убедился в том, что Кавказ непричастен ни к какому заговору. Нравственное состояние войск было весьма хорошее, и буде «есть люди, – говорил князь Ментиков[809], – зараженные духом неповиновения и вольнодумства, то число их должно быть весьма ничтожно». Беспрерывные передвижения войск и частые экспедиции ограничивали их интересы и разговоры местным кругом их быта и деятельности. «Статских чиновников, – писал князь Ментиков, – занимающихся политическими суждениями, не встречал в Тифлисе. Грузинское же дворянство, по необразованности своей, еще меньшую имеет к тому склонность».

Глава 25

Отъезд князя Метиикова в Персию. Новые претензии тегеранского двора. Приготовления персиян к военным действиям. Распоряжения Ермолова по обороне края. Измена талышинского хана и нападение его на крепость Ленкорань. Вторжение персиян в наши пределы. Положение Карабага. Неудачное дело у Гюрунзур. Восстание в Ширванской и Шекинской провинциях. Выступление войск из Талышинского ханства. Боевые средства Ермолова. Приказ по войскам. Просьба о присылке подкреплений. Воззвание к грузинам. Блокада крепости Шуши. Затруднительное положение гарнизона. Переговоры полковника Реута с Аббас-Мирзою. Заключение перемирия. Продолжение блокады. Переписка Реута с Ермоловым и Вельяминовым

В Тифлисе князь Меншиков прожил довольно долго, прежде чем получил уведомление тегеранского двора о готовности его принять посла русского императора. Шах и его приближенные всего более надеялись на личную податливость государя и потому предпочитали вести переговоры в Петербурге, а не принимать у себя посла, который, конечно, не мог быть уполномочен на удовлетворение всех капризных претензий и случайных требований. На этом основании Аббас-Мирза заявил, что он намерен отправить в Петербург одного из своих сыновей. Князь Меншиков отвечал, что такое отправление неудобно потому, что император отправится сначала в Москву для коронования, а затем предполагает посетить некоторые губернии, и когда возвратится в свою столицу – неизвестно. Ермолов находил такой ответ весьма приличным, так как посылка в Петербург сына наследника персидского престола не могла привести ни к каким конечным результатам и отвечала бы только одной вежливости. В бытность Ермолова в Персии шах также хотел отправить в Петербург своего сына, но ограничился одним обещанием. Главнокомандующий находил, однако же, что в этом случае Аббас-Мирза желал принести большую жертву, так как хотел отправить одного сына из двадцати пяти, а шах – одного из семидесяти.

Получив наконец разрешение отправиться в путь и прибыв на границу Персии к Худаферинскому мосту, князь Меншиков был встречен мухендисом Мирза-Джафаром, полковником Бартоломеем и нашим поверенным в делах Амбургером. Они были присланы Аббас-Мирзою не столько для приветствия посла, сколько для вручения письма наследного принца, заявлявшего претензию о том, будто бы наши войска, произвольно и не имея на то права, заняли разрушенное селение Мирак[810]. Занятие это, по словам встречавших посла, произвело столь дурное впечатление на принца, что он хотел остановить князя Меншикова и не допустить его до Тавриза. Ясно было, что миролюбивые намерения императора были не по сердцу тегеранскому двору и что персидское правительство, решившись добиться уступок хотя бы при помощи войны, придиралось к каждому случаю, чтобы выставить притязательные виды нашего правительства. Имея приказание употребить все меры к сохранению дружественных отношений, князь Меншиков принужден был действовать осторожно и осмотрительно.

Селение Мирак входило в черту, занятую нашими войсками, и не могло быть никакого вопроса о принадлежности его персиянам; но русский посол уклонился от прямого ответа и предпочел заявить, что в претензии этой кроется какое-либо недоразумение. Опасаясь, чтобы столь ничтожный факт не имел влияния на дальнейшие переговоры и даже на прекращение их, князь Меншиков просил генерала Вельяминова, если возможно, устранить этот неприятный случай. Вельяминов приказал командиру Тифлисского полка князю Саварсемидзе оставить селение Мирак, если сардарь

Эриванский сведет оттуда свои войска, непременно сохранить все дружественные сношения и, под строгою ответственностью, уклоняться от всяких неприязненных действий.[811]

Вместе с тем, чтобы еще более доказать персиянам желание России сохранить дружбу и доброе согласие, Вельяминов приказал прекратить постройку укрепления, предположенного к возведению на реке Балык-Чае, а в Шурагели остановить заселение земель, принадлежавших нам по Гюлистанскому трактату.

Земли эти, открывая свободный и беспрепятственный вход в наши границы, были столь важны, что на уступку их Персии согласиться было невозможно, и если бы они не были заняты нашими войсками, то сардарь Эриванский, по своей наглости и не обращая внимания на трактат, занял бы их точно так же, как самовольно заселил урочища Дашкент и Зад. Ввиду таких поступков хана Вельяминов просил князя Меншикова внушить Аббас-Мирзе, что если сардарь Эриванский вздумает выслать хотя одну соху на земли, принадлежащие России по трактату, то, несмотря на пребывание русского посольства в Персии, он не ручается, чтобы главнокомандующий не принял соответствующих мер.

«Я никогда не сомневался, – прибавлял Вельяминов[812], – как вам самим известно из наших разговоров, о больших затруднениях, кои вы встретите в своих негоциациях с персиянами. Еще раз почитаю за обязанность поставить на вид вашей светлости, что персияне, по высокомерию и гордости своей, никак не захотят понимать, что вы будете делать им уступки, хотя бы вы им уступили Карабаг, а будут принимать оное как по праву им принадлежащее, ибо есть письмо невежи сардаря Эриванского, коим он утверждает, что все земли от Дербента до Редут-Кале принадлежат Персии. Все вельможи и персидское правительство одного с сардарем мнения, а потому ничего не будет удивительного, если вы на всяком шагу ваших переговоров сильные встретите затруднения».

Затруднения эти были такого рода, что, сколько бы князь Меншиков ни прилагал усилий для их устранения, он все-таки не достиг бы желаемой цели. Где ложь и двуличие считаются достоинством и добродетелью, а честность и откровенность пороками, там нельзя определить ни желаний, ни истинных намерений. Решаясь объявить войну и надеясь силою возвратить потерянное, персияне преднамеренно затягивали переговоры и усиленно готовились к военным действиям.

Карадагский начальник Юсуф-хан, всегда строго исполнявший все требования князя Мадатова относительно укрощения своих подвластных от вторжения и грабежа в наших пределах, стал теперь отвечать совсем иным тоном. Он наполнял свои письма преимущественно восточными учтивостями или посторонними обстоятельствами, совершенно уклоняясь от сущности дела. По его распоряжению в ближайших к Араксу местах устраивались магазины, свозилось и осматривалось оружие для набираемых войск[813]. По уверению его и других правителей пограничных с нами персидских областей, помощь шаху готовы были оказать большая часть жителей тифлисских, елисаветпольских, карабагских, шекинских, ширванских и кубинских. Бывший шах Ширванский Мустафа уверял, что в Ширвани все уже подготовлено и ему стоит только дать знать, как все русские чиновники будут вырезаны.

В половине июня было получено достоверное сведение, что собранные в разных пунктах и расположенные вблизи нашей границы персидские войска готовы вторгнуться в Карабаг, как только поспеет хлеб в поле; что карабагские беки обещали вспомоществовать им и содействовать к занятию крепости Шуши. Командовавший войсками в Карабаге полковник Реут принимал все меры предосторожности и поручил карабагскому коменданту майору Чиляеву выставить на границе караулы из жителей, но не давать повода населению к волнению и беспокойству[814]. Чиляев пытался сформировать конную милицию из армян, но не имел успеха, так как они были заняты укрывательством своих семейств в безопасных местах и поспешною уборкою хлеба.

Ввиду общего недостатка войск в крае Вельяминов просил Реута не растягивать войска, держать их сосредоточенными, стараться оборонять только важнейшие пункты и не заботиться о защите второстепенных[815]. Цепь выставленных из жителей передовых постов должна была сообщать Реуту о малейших покушениях неприятеля переправиться через реку Араке в сколько-нибудь значительных силах. Не надеясь на бдительность этих постов и даже на верность всего мусульманского населения Карабага, полковник Реут просил прислать ему подкрепления[816], тем более необходимые, что, по сведениям, миссия князя Меншикова встречала довольно значительные затруднения.

Имея полномочие отца на всякого рода переговоры с нашим правительством, Аббас-Мирза уклонился от всяких объяснений с князем Меншиковым в Тавризе и назначил их в Султанию, очевидно с тою целью, чтобы, в случае неудачи военных действий, народ не обвинил его как зачинщика. Он желал сложить всю ответственность на отца и явиться в роли исполнителя, тогда как шах полагался во всем на него и ни в чем не поступал против его воли.

Лишь только князь Меншиков выехал из Тавриза, как Аббас-Мирза обогнал его на пути и отправился с большою поспешностью в Султанию. Он собрался в дорогу так скоро, что не взял даже палатки, и при отъезде своем разослал приказания войскам быть готовыми к походу. В Тавризе говорили, будто бы шах вытребовал его и приказал прибыть в три дня под предлогом переговоров с русским послом о пограничных делах, но на самом деле – для совещаний об объявлении нам войны и вооружении всех правоверных мусульман против России.

В последнее время духовенство приобрело столь большое влияние на шаха, что князь Меншиков на дороге в Султанию встретил шурина Аббас-Мирзы, везшего уже в Тавриз воззвание шейха Кербелайского, возбуждавшее народ к восстанию против неверных[817]. Воззвание это было быстро разослано повсюду и в Нахичевани публично прочитано народу племянником кербелайского муджтехида. Собрав в мечеть множество народа, он убеждал последователей Магомета к скорейшему поднятию оружия против русских и к истреблению их во всех занимаемых ими мусульманских провинциях. Он говорил, что в России существует теперь всеобщий мятеж и несогласие между правительством и народом; что, следовательно, сам Бог попускает к наказанию противников Магомета и что вся Персия готова к этому. Запертая в мечети толпа легковерных клялась перед Кораном не щадить себя и первый опыт мести к христианам показать в Карабаге[818].

Муджтехид Тавризский поступил точно так же и затем отправил письмо шаху с заявлением, что все улемы и законоведы прилагают старание к возбуждению тавризских жителей к пожертвованию жизнью в борьбе с неверными. Шах благодарил услужливого подданного и уверял, что «орудия искоренения врагов религии и государства уже готовы, и победоносное войско шахское, находящееся в походе, в скором времени будет украшать собою страны российские». Фетх-Али-шах просил муджтехида усугубить свою деятельность, тщательнее молиться о даровании победы и извещать его о своих нуждах[819].

В Персии делались большие приготовления к военным действиям; войска были в полном сборе и сосредоточивались главнейшим образом против Карабага. Всем изменникам и бежавшим ханам были поручены более или менее значительные отряды для вторжения в разных пунктах и поднятия подвластного нам магометанского населения. Последнее не оставалось безучастным: карабагские беки и многие влиятельные лица прочих провинций имели беспрерывное сношение с персидским правительством, жаловались на притеснение религии и, по восточному обыкновению, отправили в Персию женские покрывала и исподнее платье, как бы упрекая тем персиян в женоподобии и убеждая к скорейшему освобождению мусульман от подданства России[820]. В Султанию приезжали посланцы из разных провинций и городов с заявлением верности шаху. Духовенство и население Дербента, Ширвани, Шеки, Баку, Кубы и Талыши просили поспешить объявлением войны, а уполномоченные Карабага предлагали вырезать русских и обещали удержать Шушу до прибытия персиян. «Войска, находящиеся в Султание, – доносил князь Меншиков[821], – готовятся к походу, и весь народ дышит войною».

Прибыв в Султание, князь Меншиков нашел там вопрос о войне с Россиею уже решенным. Первенствующий министр шаха и его зять Аллах-Яр-хан, будучи мало знаком с делами, принужден был прибегать в сношениях своих с иностранными державами к помощи других министров и находился в их руках. Двое из них, Абул-Хасан-хан и Мирза-Абуль-Вехаб, хотели воспользоваться этим случаем, чтобы свергнуть Аллах-Яр-хана, доказав его неспособность и представив свидетельство, что он похитил 80 000 туманов из казны. Видя близкую гибель, Аллах-Яр-хан находил единственное спасение в объявлении войны России. Он вошел в связь с сеидом Кербелайским и нашел в нем ревностного пособника. С другой стороны, он послал за Аббас-Мирзою, который и поспешил прибыть на помощь своему зятю. Сеид стал проповедовать войну за веру, а Аллах-Яр-хан представил шаху многочисленные просьбы от представителей наших мусульманских провинций, призывавших персиян к себе на помощь. Аббас-Мирза настаивал на необходимости поддержать единоверцев, и шах, несмотря на отвращение в войне, согласился с мнением сына. Войска получили приказание выступить к нашим границам, по всем провинциям было разослано воззвание духовенства к народу, и восторжествовавший Аллах-Яр-хан мог считать свое положение до времени обеспеченным.

Ввиду решения, принятого тегеранским кабинетом, положение князя Меншикова было крайне затруднительно и неприятно. Персияне прекратили вежливое обращение с послом и, окружив караулом палатку, в которой он жил, препятствовали всяким сношениям его с посторонними. На публичной аудиенции у шаха, несмотря на то что церемониал был предварительно утвержден, послу с умыслом не были оказаны даже и те почести, которыми пользовались поверенные в делах при тегеранском дворе. Так, по церемониалу шах должен был сам принять из рук князя Меншикова письмо императора, но когда наступил этот момент, то шах указал рукою на подушку, на которую и было положено письмо. «По обычаям здешней страны, – замечает князь Меншиков, – сей поступок означает неуважение к императору», и хотя впоследствии персияне извинялись, что это произошло по недоразумению, но, в сущности, все это делалось для того, чтобы раздражить посла. На бывшей вслед затем конференции Аллах-Яр-хан требовал от князя Меншикова, чтобы берега озера Гокчи были непременно уступлены Персии. В ответ на это русский посол представил письмо Аббас-Мирзы к Ермолову, в котором он соглашался уступить России эти берега взамен земли между Копаном и Копанак-Чаем.

– Шах никогда не соглашался на подобный размен, – отвечал Аллах-Яр-хан, – и я его не одобрял, следовательно, принять такую замену невозможно.

– Такая перемена мыслей, – заметил князь Меншиков, – не была известна императору, когда я выехал из Петербурга, а потому в полученных мною инструкциях не могло быть упомянуто о деле, случившемся после моего отъезда, но я поспешу испросить новые предписания у моего правительства. Не найдя слов для возражения, Аллах-Яр-хан сказал только, что по случаю скорого отъезда шаха в Ардебиль князю Меншикову даны будут средства к возвращению в Тифлис, и дальнейшие переговоры могут продолжаться в пограничном городе, который для сего будет избран по взаимному соглашению.

«Наследный принц, – доносил князь Меншиков[822], – выехал сегодня для соединения войск своих на нашей карабагской границе. Он мечтает, что обладает уже Тифлисом и преписывает мир России. В упоении высокомерными надеждами, он предается ребяческому тщеславию, и уже сравнивает себя с Тамерланом и Надир-шахом.

Наследный принц отправил курьера из Мианы к зятю своему Аллах-Яр-хану, чтобы побудить его к отвращению подозрения, будто Персия начала войну. Вследствие сего определено было в совещании единомышленников, собравшихся у сего министра, предложить мне окончание споров о границах по условиям Гюлистанского трактата, дав им смысл, на который я никак не мог согласиться».

При этом Аллах-Яр-хан объявил, что если переговоры не будут ведены на основании Гюлистанского мира, то петербургский кабинет не будет иметь основания жаловаться на дальнейшее решение Персии. Князь Меншиков отвечал, что император при вступлении своем на престол нашел проект разграничения, предложенный Россиею, и другой, представленный шахом. В этих документах разногласие было весьма маловажное, и его легко можно было устранить при обоюдном желании сделать некоторые уступки, да и самое посольство князя Меншикова вызвано именно желанием русского двора войти в соглашение обоюдных интересов.

Двор российский, говорил князь Меншиков, желающий единственно сохранения мира, не теряющий из вида ни своих выгод, ни прав Персии и не ищущий никакого увеличения пределов своих, примет с истинным удовольствием предложение вести переговоры на основании Гюлистанского трактата.

Такое заявление было совершенно неожиданно для Аллах-Яр-хана и он, не зная, как вывернуться, оставил предложение князя Меншикова без ответа до тех пор, пока русский посол, вследствие вероломного вторжения персиян в наши пределы, должен был уехать из Персии.

Основывая успехи свои на поголовном восстании и имея, по-видимому, столь прочные доказательства во всеобщем сочувствии, персидское правительство собирало вокруг себя всех почему-либо недовольных русским правлением и русскою властью. В числе главнейших был грузинский царевич Александр, которого вытребовали в Тавриз, чтобы дать соответствующее поручение; бежавший имеретинский царевич Вахтанг появился в Трапезунде и завел переписку с Александром. Он обещал при первом объявлении персиянами войны России появиться в Имеретин и поднять тамошнее население. По-видимому, все складывалось в пользу тегеранского двора, и представители власти обсуждали уже план кампании: Аббас-Мирза должен был действовать со стороны Эривани, а шах – двинуться к Ардебилю. Рассчитывали на сильные кавалерийские набеги для возмущения народа, подкрепляя их регулярною пехотою, которую, впрочем, считали более удобным не вводить в сражения.

Боевые средства Аббас-Мирзы состояли из 16 батальонов пехоты, из коих три были вновь сформированы[823], и до 24 орудий с прислугою и лошадьми; кочевой конницы он мог собирать от 10 000 до 15 000 человек и имел в запасе от 9000 до 10 000 ружей не вполне исправных.

В султанийском лагере находилось 12 малолюдных и почти необученных батальонов[824], не более 15 000 иррегулярной конницы и 12 орудий, из коих в исправном состоянии было 5 орудий английских. Сил этих, конечно, было недостаточно для борьбы с таким государством, как Россия, и потому решено было усилить их иррегулярною кавалерию. По приказанию Аббас-Мирзы, хойские и урумийские войска должны были собраться в Эривани, хамаданские – прибыть в Тавриз, тавризские – отправиться в Капанский магал, а шахсеванская конница – собраться в Ардебиле.

Несмотря, однако же, на столь деятельные приготовления, шах не желал войны, «но муллы, – доносил князь Меншиков, – стращают его, с одной стороны, в надежде успеха, а с другой – в надежде извлечь из казны его значительные суммы и обратить в свою пользу, если войны не будет.

В сих обстоятельствах я полагаю, что важнейший предмет моих действий есть проволочка переговоров до зимы, дабы мы успели приготовиться к войне; но длить переговоры не в моей будет зависимости, и потому я намерен под конец предложить персиянам послать чиновника в С.-Петербург, под предлогом, что уступки, ими требуемые, превышают данную мне власть».

Разделяя мнение князя Меншикова о необходимости продлить переговоры, А.П. Ермолов все еще не допускал возможности, чтобы персияне открыли военные действия в то время, когда посол русского императора находился при дворе шаха. Военные приготовления главнокомандующий объяснял угрозою и желанием дать больший вес своим требованиям, а потому и просил князя Меншикова противопоставить им твердость, так как только ею и совершенным равнодушием к их приготовлениям можно было, по мнению главнокомандующего, удерживать тегеранский двор в пределах умеренности. Сознавая, однако же, что посольство князя Меншикова должно иметь решительный характер, и получая сведения о волнениях, происходивших в мусульманских наших провинциях, Ермолов 3 июля возвратился в Тифлис.

Между тем персияне с намерением затягивали переговоры и усиливали требования; они обвиняли во всем Ермолова, говоря, что он не желал сделать уступки в их справедливых требованиях. Меншиков отвечал, что он также не уполномочен исполнить предъявленные ему требования, предлагал отправить посла в Петербург или выслать уполномоченных на границу. Шах и его приближенные отмалчивались, а между тем эриванский хан, сосредоточив свои войска, расположился против нашего лагеря у урочища Мирака. Он выслал вперед своего брата с конницею, которая, ворвавшись в Шурагельскую провинцию, производила ежедневные разъезды по нашим деревням и распускала слухи, что шах, в случае неуступчивости князя Меншикова, приказал хану предать разграблению всю провинцию. Испуганные жители в течение нескольких дней не выходили на работу, но не соглашались принять сторону персиян. Один только артикский владелец Будаг-султан изменил нам, но и его попытка склонить своих подвластных бежать в Персию не удалась[825].

С другой стороны, полковник Реут доносил, что персияне намерены ворваться в Карабаг прежде объявления войны, с тою целью, чтобы не дать возможности соединиться нашим войскам в Чинахчах[826] или Гюрюсах. Зная подробно, где и сколько расположено наших войск, персияне рассчитывали разбить их по частям и тем облегчить себе дальнейшие операции. «Не знаю, – писал Ермолов полковнику Реуту[827], – как могут персияне препятствовать соединению войск, в Гюрюсах расположенных, с теми, кои находятся в Чинахчах, когда земля, гористая, на всяком шагу представляющая немалые персиянам затруднения, должна препятствовать скорости их движения и употреблению больших сил».

Главнокомандующий требовал, чтобы стоявшие близ границы войска не были разбросаны и сообщение между ними поддерживалось постоянно. Пункты наиболее отдаленные, откуда пехота не могла быть скоро выведена, наблюдались бы армянами, на верность которых можно было положиться. Затем, сосредоточив в Чинахчах свои силы и устроив там хотя временные укрепления, Реут имел возможность с успехом обороняться против многочисленного неприятеля, и едва ли персияне, располагавшие по преимуществу иррегулярною конницею, могли предпринять против него что-либо серьезное. «Во всяком случае, – писал Ермолов Реуту[828], – всех пунктов на границе, каждого селения в особенности и паче кочевья защищать войсками невозможно».

На этом основании главнокомандующий приказал полковнику Реуту расположить свои силы так, чтобы их можно было соединить без затруднения и они не подверглись бы опасности защищаться по частям и малыми командами; чтобы дорога в Чинахчи, где находилась штаб-квартира полка, не была ни в каком случае отрезана; чтобы крепость Шуша была удержана и в нее переселены были семейства всех значительных беков, тех, кои преданы нам, для безопасности, а недоброжелательствующих, чтобы служили залогом[829].

Распоряжение это было получено полковником Реутом 17 июля, только днем ранее переправы неприятеля через Араке, и, конечно, не могло быть приведено в исполнение. Впоследствии многие обвиняли Ермолова в том, что он, зная о неизбежности войны с Персиею, не сосредоточил заблаговременно войск на важнейших пунктах и не принимал никаких предварительных мер против вторжения неприятеля.

«Какие меры ни принимай, – отвечал на это Алексей Петрович, – с ничтожными моими силами не могу я прикрыть все непомерное протяжение границы. Предупредить набега персиян невозможно, а между тем, если узнают, что я собираю на границе отряд, то в Европе скажут, что русские начали войну, что русские зачинщики. Пусть персияне первые откроют действия, пусть они вторгнутся к нам, – я только того и желаю»[830].

Желания главнокомандующего не замедлили исполниться. В конце июня и начале июля стали обнаруживаться волнения среди мусульманского населения, и слухи о скором вступлении персиян в наши границы с каждым днем усиливались. Сельские жители оканчивали полевые работы, а горожане остановили все постройки и принялись кто тайно, а кто и явно исправлять оружие под предлогом предосторожности и защиты от неприятеля. Многие муллы и сеиты, нам преданные и жившие в пограничных селениях, просили выдать им пропускные билеты во внутренние наши провинции; лица же, заведомо преданные персиянам, собирались по ночам на тайные совещания[831].

Талышинский Мир-Гасан-хан выказал полнейшее малодушие: он отправил тайно свое имущество в Персию и вел переписку с тегеранским двором. Переписка эта была открыта, и хану не оставалось ничего более, как оставить свою резиденцию и скрыться в лесах. Измена хана произвела большой переполох среди населения, и «трудно верить, – доносил майор Ильинский[832], – как народ испуган; но я показываю им равнодушие, продолжая постройку казарм и прочих работ». Часть жителей приняла сторону хана, собирала свое имущество с намерением скрыться в лесах, а другая часть прибегла под защиту крепости Ленкорани. Предосторожность эта была не лишняя, потому что в самом начале июля Мир-Гасан-хан собрал шайку вооруженных людей, напал на нашу команду, работавшую в лесу, и вслед за тем окружил крепость своими караулами[833].

Имея в своем распоряжении 660 человек Каспийского морского батальона, майор Ильинский был поставлен в затруднительное положение относительно защиты ханства. Ленкоранское укрепление состояло из полуразрушенного земляного вала и не могло вместить даже и этого малочисленного гарнизона; в укреплении не было ни провиантских магазинов, ни цейхгаузов, ни даже достаточно воды. Магазин был устроен в стороне от крепости, на берегу моря, был ветх и требовал особой защиты, а цейхгауз был переведен на остров Сару. Вооружение укрепления состояло из негодных орудий: почти все они имели раковины или трещины.

При первом известии о волнении жителей майор Ильинский оставил лагерь и перешел в крепость. Разрушенный земляной вал он утвердил кольями и плетнем, возвысил его двумя рядами бревен и сделал амбразуры. Очистив на довольно значительное расстояние местность вокруг вала, он углубил ров и приготовил рогатки, чтобы удобнее было отражать неприятеля штыками[834].

Желая сохранить людей, разбросанных на отдельных постах, майор Ильинский приказал им следовать в Ленкорань, но посланные его были перехвачены и большею частью умерщвлены. Тогда он отправил посланного в Ширвань к майору Ашебергу, прося его помощи. Последний, не ожидая приказаний, послал в Ленкорань 98 человек Бутырского полка, следовавших на укомплектование Каспийского морского батальона[835]. Вместе с тем, не надеясь на жителей Сальянского магала (уезда), где жил народ буйный, «изобилующий чрез меру духовенством и тунеядцами агаларами», Ашеберг предлагал Ермолову вооружить от 200 до 300 человек находившихся там русских рыбопромышленников[836].

Ильинский успел между тем захватить одну из ханских жен, нескольких подозрительных лиц и приближенных хана и всех их отправил на остров Сару. Он разослал воззвания жителям, прося их не верить слухам, рассеваемым злоумышленниками[837]. Талышинцы не слушали увещаний, а попытка разогнать толпы возмутителей, окружавших Ленкорань, не увенчалась успехом. Высланная Ильинским небольшая команда в 70 человек, под начальством капитанов Перкина и Музайки, наткнувшись на засаду, потерпела неудачу, причем Музайко был убит. Майор Ильинский растерялся и не знал, что делать. «Помощи нет ни с которой стороны, – доносил он[838], – нахожусь совсем в руках злодея, и все мое любезное войско приходит в упалость, о каковом происшествии более не могу писать». Неприятель захватил Кизил-Агачский пост, овладел постами Аркеванским, Герминским и заставил Сальянский пост отступить на остров Сару. «Теперь, – говорил Ильинский[839], – совершенно считаю себя погибшим, не видя помощи и прося ее со всех сторон».

Восстание в Талышах с каждым днем усиливалось, и в ночь с 15 на 16 июля Ленкоранский гарнизон в течение четырех часов имел усиленную перестрелку с неприятелем. «Нет ни одного часа к спокойствию солдат, – доносил Ильинский[840], – беспрестанно в боевом порядке; многолюдные партии со всех сторон появляются, увлекают побоями людей и вооружают против нас».

Мир-Гасан-хан занял все дороги и выставил свои посты далеко вперед: с одной стороны к Баку, а с другой – к Шемахе. Он вошел в сношение с явившимися на границе бывшими ханами Ширванским и Бакинским и порешили открыть действия в бывших своих владениях, как только Персия объявит войну России.

Объявление это последовало первыми выстрелами, произведенными войсками эриванского хана. Рано утром 16 июля разъезды эриванского хана произвели несколько выстрелов по передовым нашим войскам, стоявшим вблизи Мирака. Командир Тифлисского полка, князь Саварсемидзе, отправил письмо хану, прося его остановить беспорядки, но посланный был задержан, и персияне кричали, что сардарь не имеет нужды в объяснениях с русским начальником и, будучи извещен Аббас-Мирзою о последовавшем разрыве с Россиею, истребит и самого полковника.

Спустя час персидская конница атаковала наши пикеты, схватила девять человек казаков и несколько татар, а затем двинулась к лагерю, куда направился и сам сардарь с двумя регулярными батальонами сарбазов. Князь Саварсемидзе принужден был снять лагерь и отступить. Каменистую и тесную дорогу, по которой ему приходилось идти, он нашел занятою неприятельскою конницею, часть которой, спешившись, находилась под защитою шести фальконетов.

Взяв 150 человек и одно орудие, князь Саварсемидзе штыками открыл себе путь, тогда как остальная его пехота, построенная в каре и не превышавшая 500 человек, при двух орудиях, вела перестрелку с неприятелем, собравшимся в числе 500 человек и наседавшим с тыла и флангов. Возвратившись в каре, князь Саварсемидзе перешел в наступление и, заставив неприятеля податься назад, прошел почти без потери весь путь до Гумри (ныне г. Александрополь). Здесь он узнал, что брат эриванского хана в тот же день разорил Малый Караклис и увел в плен более 150 душ; что неприятельская конница в 200 человек появилась на реке Гамза-Чемене, вырезала 15 человек солдат, бывших на покосе, и отогнала казенных лошадей Тифлисского полка; что наши посты на Садага-Чаче и Балык-Чае сбиты и кочевья казахских татар подверглись нападению[841].

Пользуясь первым успехом, эриванский хан старался возмутить население и разослал казахским агаларам циркулярное письмо следующего содержания:

«Прежде сего, как между нами и русскими был мир, вы несколько раз излагали перед нами просьбу свою и именем Бога просили, дабы мы пощадили вас и избавили вас и семейства ваши из рук русских, обещаясь показать услуги и те бедствия, которые наведете на русских. Я в прошлом году ездил в Тегеран и доложил шаху о просьбах и обещаниях, которые вы сделали; много старался и несколько раз писал письма к муджтехиду, дабы он принял на себя почин освобождения вас от неверных, и наконец успел в том, что он приехал из Кербелая к шаху. По просьбам вашим и по моему ходатайству шах решился истребить неверных и из-под ига их освободить правоверных. Войско аракское, фарское, хоросанское и весь народ иранский ринулись из своих жилищ, и мы, основываясь на обещаниях ваших, разрушили мир, доселе существовавший между нами и русскими, побили их солдат, разорили всю Шурагельскую область и тем исполнили желание ваше. Шах-заде с многочисленными азербайджанскими войсками пошел к стороне Карабага; ханы же Дагестанский (Казикумухский) и Ширванский, которые находились при шахе, пошли с войсками к собственным их владениям. Собственное шахское войско также двинулось и следует в сии страны. Мы обязываемся пригласить вас к сему делу, дабы сказать вам, что если вы к оному хотите приступить с чистосердечием и усердием, то уже настал к тому случай и к исполнению оного вы должны сделать первый шаг и тем исполнить данное вами обещание. Следовательно, всех русских, находящихся среди вас, должны вы убить и будете во избавлении себя нам сотрудниками. В противном случае, если не исполните сего, мы причиним вам возможное зло, ибо тогда вы устранитесь от собрания правоверных и удалитесь в общество неверных; тогда имущество ваше, семейство и кровь ваша будут безгрешною жертвою, и вы погибнете как на этом, так и на будущем свете. Рассудите сами, лучше ли быть в числе правоверных или предаться неверным».

Население отвечало, что само собою сделать ничего не может, но противиться успеху персиян не будет.

Между тем Ермолов, получив первые известия о вторжении персиян, приказал князю Саварсемидзе защищать только Большой Караклис, чтобы закрыть вход через ущелье в Памбакскую провинцию и Балык-Чайский пост на Гокче, преграждавший персиянам доступ в татарские дистанции[842]. Для поддержания же отряда князя Саварсемидзе был двинут 19 июля из Белаго-Ключа на р. Каменку (Джелал-Оглы-Чай) сводный батальон из двух рот 7-го карабинерного и двух рот 41-го егерского полков с четырьмя орудиями, под начальством майора Кошутина.

Когда князь Саварсемидзе получил предписание главнокомандующего, Гумры и Караклис были уже окружены неприятелем и сообщения повсюду прерваны. В распоряжении князя Саварсемидзе было всего 60 человек донских казаков, так что все сведения о движении и действиях неприятеля получались только от местных жителей, часто искажавших их в пользу персиян. При таких условиях князь Саварсемидзе не решился сразу покинуть Гумры и перевезти все тяжести в Караклис, а оставил в Гумрах две роты с четырьмя орудиями, под начальством флигель-адъютанта, полковника барона Фридерикса. С уходом князя Саварсемидзе в Б. Караклис персияне еще теснее обложили Гумры, и положение Фридерикса было крайне затруднительно. Такое состояние продолжалось до тех пор, пока в ночь с 28 на 29 июля не прибыл в Караклис сводный батальон Кошутина. Тогда полковник Фридерикс присоединил к себе команды, находившиеся в Беканте и Амамлах, и вместе с ними отступил к Караклису – последнему пункту, остававшемуся в наших руках в провинциях Памбакской и Шурагельской. И здесь положение эриванского отряда было далеко не блестяще: продовольствия почти не было, и оно добывалось при помощи фуражировок, не всегда удачных.

1 августа было получено приказание Ермолова оставить Памбакскую провинцию и, отступив за Безобдал, укрепиться на Лори или в Джелал-Оглу. Князь Саварсемидзе выбрал последний пункт, как наиболее удобный для продовольствия и поддержания сообщений. Для лучшего удовлетворения последней цели войска эриванского отряда были расположены следующим образом[843]: на Акзебиюке, у так называемых Волчьих ворот, находился батальон Херсонского гренадерского полка с четырьмя орудиями; в Джелал-Оглы – 2-я гренадерская рота Тифлисского полка с одним орудием и сотнею казаков; в Гергерах – две роты, из коих одна женатых нижних чинов того же полка, и два орудия; на горе Безобдале – две роты 41-го егерского полка с двумя орудиями; в селении Кишлаке – три роты Тифлисского полка с тремя орудиями. В случае надобности от этого отряда высылалась рота с одним орудием к спуску, обращенному в Караклису, к тому месту, где сходятся верхняя и нижняя дороги. В самом Караклисе находился князь Саварсемидзе с тремя ротами 7-го карабинерного, тремя ротами Тифлисского полков, с 7 орудиями, 120 казаками, 50 человеками борчалинской и 100 человеками армянской конницы.

4 августа персидская конница появилась в виду Караклиса, но не предпринимала ничего серьезного. Как здесь, так и на других пунктах персияне избегали боя и были уверены, что русские сами оставят Грузию по причине междоусобия, будто бы происходившего в России. В этом уверены были самые высшие сановники государства. Когда через Эривань проезжал посланный князем Меншиковым к Ермолову армянин Ковалев, эриванский сардарь прямо высказал последнему свою уверенность, что Россия не в состоянии бороться с Персиею.

– Вашим войскам приказано возвратиться, – говорил Хусейн-хан, – по какой же причине они остаются на нашей границе? Не желают ли войны? Я удивляюсь, что, с одной стороны, посланник просит признать императором Николая Павловича и подписать о том бумагу, а с другой стороны, занимают наши границы своими войсками. Что происходит у вас, нам все известно. Нам пишут сюда ваши подданные татары, что у вас нет здесь вовсе войск, что ваши государи, два брата, между собою воюют. Константин Павлович просит помощи у французов и немцев, а войска в Грузии находятся у генерала Ермолова, который сам не знает, повелениям которого государя следовать; генерал же Вельяминов прислал ныне сюда войска и занял мои двери. Если войска эти не будут взяты к своим местам, то ни посланник не будет иметь успеха, ни я не позволю, чтобы русские занимали мои двери. Если на этот раз войска не будут сняты, то из числа моих нукеров одного сделаю губернатором в Тифлисе, другого – комендантом, третьего – полицеймейстером.

Удивительно! Я 20 лет нахожусь в здешней стране, и никогда в Гокче или Абаране русских войск не видал. Тогда у нас не было еще никакого военного устройства, а теперь мы имеем сарбазов превосходнее русских солдат, пушки – лучше их пушек, и из сего явствует, что наказание их настало. Русским надо бы было стараться быть спокойными, а они, напротив, прибавляют злость свою: обнадеживают греков уничтожить власть турок и восстановить греческое царство, а на этой стороне тягаются с нами насчет границ.

Таковы были взгляды эриванского хана, грозившего распространить ужас до Тифлиса и прежде всего уничтожить наш эриванский отряд.

Стягивая войска к Джелал-Оглу и отправляя постепенно транспорты с имуществом и семействами нижних чинов, князь Саварсемидзе, в 2 часа пополудни 9 августа, оставил Караклис, предав пламени все строения. Неприятель следил за движением наших войск и изредка перестреливался. Присоединив к себе отряды, находившиеся в Гергерах и Кишлаке, князь Саварсемидзе остановился на ночь у подошвы Безобдала в довольно тесном ущелье, не доходя версты полторы до крутого подъема. Неприятель сильно напирал на арьергард. Полковник барон Фридерикс, занимая с тремя ротами и тремя орудиями высоту возле дороги, удерживал персиян и, дав всей колонне втянуться в ущелье, сам последовал за ней. Наступившая темнота и сильный дождь удалили неприятеля. На следующий день отряд прибыл в Гергеры, где и расположился лагерем. К 17 августа большая часть отряда сосредоточилась у Джелал-Оглу, и войска князя Саварсемидзе расположились следующим образом: на Акзебгюге у Волчьих ворот две роты 7-го карабинерного полка, два орудия и 20 казаков, под командою майора Хомуцкого; у старой церкви Мотур, в пяти верстах от Джелал-Оглу, на левом берегу реки Джилги, одна рота с орудием и 15 казаками; вверх по Джилге, верстах в десяти от Джелал-Оглу, – казачий пикет из 20 человек при офицере. В лагере в Джелал-Оглу, под начальством князя Саварсемидзе, находились две роты 7-го карабинерного, пять рот Тифлисского пехотного и две роты 41-го егерского полков, девять орудий Кавказской гренадерской артиллерийской бригады и 240 донских казаков. В Гергере – две роты Тифлисского полка с двумя орудиями и 75 казаков; при греческой деревне Гулакерах – рота Тифлисского полка с орудием; при армянской деревне Дурмакатуре – рота Тифлисского полка с орудием. Главные силы неприятеля, под начальством сардаря Эриванского, находились в это время в Гамза-чемане; Гасан же хан, с своею конницею, четырьмя орудиями и частью сарбазов, расположился в Кишлаке, имея передовые караулы на Безобдале.

Почти одновременно с нападением на эриванский отряд персияне появились и в Карабаге. 18 июля полковник Реут получил донесение от подполковника Назимки, находившегося в гористой части Карабага, в Гюрюсах, что персияне, под начальством Эмир-хана, заняли пограничное наше селение Парнаут[844]. На следующий день, 19 июля, было уже известно, что неприятель с артиллерией и многочисленною конницею, всего до 30 000 человек, переправившись через Араке у Худо-Аферинского моста, вступил в Карабаг, где находилось только девять рот 42-го егерского полка, шесть легких орудий и один слабый по составу казачий полк[845]. Из этого отряда одна рота находилась в Шуше, а три роты с двумя орудиями – в гористой части Карабага, в селении Гюрюсах, для охранения кочующего населения. Имея неточные сведения о движении неприятеля и вводимый в заблуждение туземными жителями, содержавшими кордоны, полковник Реут не успел соединить своих сил в Чинахчах и тем подверг их печальной участи. Персияне ворвались в Карабаг так неожиданно, что Реут не считал возможным выждать прибытия из Гюрюс отряда Назимки и защищаться в Чинахчах, так как окружающие высоты командовали над этим селением. Он решился отступить в крепость Шушу, «ибо, – доносил он[846], – сверх того не имел я в запасе провианта и не предвидел совершенно никаких способов к заготовлению оного, по причине возмущения жителей». Из пяти рот 42-го егерского полка, находившихся в Чинахчах, Реут командировал 19 июля две роты в Шушу, на присоединение к шестой роте, там находившейся, с целью обеспечить крепость от быстрого набега и нечаянного нападения неприятеля. Остальные роты назначались для вывода жителей и прикрытия обозов; но в тот же день, вечером, Реут узнал, что персияне, желая отрезать ему путь отступления, направились на Топ-Хане, находившееся вблизи крепости Шуши. Это известие изменило все предположения Реута и заставило его спешить отступлением. Оставив на месте все тяжести, кроме ручного оружия, пороха и свинца, он в тот же день выступил и 20-го, поутру, прибыл в Шушу, с остальными тремя ротами, четырьмя орудиями и 256 человеками казаков.

Впоследствии оказалось, что отступление это было предпринято слишком поспешно, так как персияне показались только через пять дней; что Реут растерялся и что ему не было нужды бросать казенное имущество и торопиться выступлением из своей штаб-квартиры.

Выступая из Чинахчи, Реут предписал подполковнику Назимке с его тремя ротами и двумя орудиями оставить Гюрюсы и кратчайшею дорогою, как можно поспешнее следовать в Шушу к нему на соединение. Последний вечером 20 июля, выступив из Гюрюс, имел в строю: 18 офицеров и 874 человека 42-го егерского полка, три офицера и 94 человека казаков донского Молчанова полка и два легких орудия. Темнота ночи препятствовала быстроте движения, а на рассвете 21-го числа отряд был окружен у селения Гюрюнзура возмутившимися жителями и присоединившимися к ним персиянами.

Обремененные орудиями роты принуждены были отступать по дороге почти непроходимой. После продолжительного и упорного боя, среди невыносимого зноя и жажды, отряд потерял почти половину людей, а остальные, по почину подполковника Назимки, решились сдаться военнопленными. Два офицера, успевшие укрыться у армян, явились впоследствии в полку и были вестниками неудачи. «Какое подлое дело Назимки, – писал Ермолов полковнику Реуту[847]. – Вы должны сие заслужить собственною неустрашимостью». Пленение остатков рот 42-го егерского полка крайне огорчило и императора. «Русских превосходством сил одолевали, – писал он главнокомандующему[848], – истребляли, но в плен не брали. Сколько из бумаг понять я мог, везде в частном исполнении видна оплошность неимоверная: где предвиделись военные обстоятельства, должно бы было к ним и приготовиться».

Ермолов сам видел оплошность Реута и требовал от него стойкости, бдительности и осторожности. Он просил беречь выстрелы, ласкать армян и поступать без сожаления с изменниками татарами. «Надобно, – писал главнокомандующий, – чтобы каждая рота знала свою часть стены для обороны и был резерв для подкрепления более угрожаемых частей. Пока слаб неприятель, можно делать вылазки собственно для доставления провианта, ежели есть оный поблизости. Хороши вылазки ночью, на близкую часть неприятеля, если он только неосторожен; но и собственного беспорядка страшиться надобно».

Из доставленных лазутчиками сведений было известно, что Аббас-Мирза ввел в Карабаг до 30 000 человек, к которым присоединилось почти все магометанское население провинции. Армяне бежали в гористые и крепкие места, а покинутые ими селения были заняты неприятелем, который частью вытравил, а частью сжег весь хлеб, остававшийся на корне. «Явно обнаруживавшееся теперь недоброжелательство к нам татар, – доносил полковник Реут[849], – весьма хитро было ими скрываемо, и даже не было ни одного из них сколько-нибудь преданного, чтобы, по крайней мере, иметь какие-нибудь настоящие (достоверные) чрез них сведения. Всем им формально известно было прибытие к Араксу персидских войск, но они сие скрывали и даже посторонние сведения о том умели иначе представить. Армяне же не могли знать ничего настоящего, ибо по боязни своей не осмеливались и показываться близко у границы, и если бы не случилось захвачения в плен хорунжего Крюкова, то, конечно, я о прибытии персиян узнал бы только в то время, как они приблизились бы к нашим казачьим передовым пикетам».

Измене населения много способствовало присутствие при персидских войсках бежавших в Персию ханов и других владельцев. Поддерживая постоянные сношения с некоторыми лицами нам преданными, ханы успели возмутить против России почти все мусульманские провинции, и одновременно с вторжением персиян в Карабаг в Ширвани явился бывший хан Мустафа. Майор Ашеберг просил находящегося в Кубе генерал-майора Краббе оказать ему помощь. Командировав тотчас же в Ширвань три роты Апшеронского полка, Краббе сам отправился туда же, поручив начальство над войсками в Кубинской и Дербентской провинциях, а также и в Талышинском ханстве, артиллерии полковнику Мищенко.

Прибыв 23 июля в Старую Шемаху, генерал-майор Краббе нашел край в полном восстании, и хотя он принял все меры к тому, чтобы успокоить население, но внушения его почти не действовали. «Нет никого истинно нам преданных, – доносил он[850], – и никто не доставляет нам верных сведений. Некоторые уверяют, что беглец Мустафа, бывший хан (Ширванский), с 500 сарбазов и с многочисленною конницею находится на реке Куре, где в оную впадает река Араке, и оттуда рассылает прокламации в магалы; другие же говорят, что он переправился по сю сторону Куры, но не имеет у себя сарбазов, а одну только набранную им конницу».

Рассказы один нелепее другого распространялись в народе, и силы неприятеля преднамеренно увеличивались. Веря чистосердечно в многочисленность персидских войск и их несокрушимость, жители портили мельницы и лишали нас возможности запастись продовольствием. В Шемахе Краббе нашел провианта только 200 четвертей, но и тот в зерне. Не имея возможности обратить его в муку, он просил армян доставить продовольствие войскам, но армяне везли только зерновой хлеб, потому что муки сами не имели. Краббе хотя и сделал распоряжение о доставлении провианта из Кубы и Баку, но, считая при таких обстоятельствах неудобным оставаться в городе, выступил с четырьмя ротами Апшеронского полка к селению Керкенч и остановился там лагерем; в городе были оставлены две роты 42-го егерского полка с тремя орудиями.

Отъезжая в Шемаху, Краббе прекратил все работы при полковых штабах и приказал следовать в Ширвань четырем ротам Куринского, одной Апшеронского полков, двум орудиям и сотне казаков. В лагерь к нему прибыло 150 человек кубинской конницы и ожидалось еще человек до двухсот. Таким образом, генерал Краббе надеялся сосредоточить отряд из пяти рот Апшеронского полка, батальона Куринского, восьми орудий и около 400 человек конницы.

Вечером 25 июля было получено известие, будто бы Мустафа-хан занял Аксу и что все жители присоединились к нему; но верно ли это известие – решить было трудно. «Ни обещания важнейших наград, – доносил Краббе[851], – ни деньги, раздаваемые лазутчикам, ничто и нисколько не приносит мне пользы. Ясно видно, что вся провинция заблаговременно приготовлена к измене. Сам комендант не представил мне ни одного еще человека, на преданность и усердие которого можно бы было положиться, и сие донесение отправляю через своих кубинцев к шекинскому коменданту». Посланные с этим рапортом не могли доехать до г. Нухи и донесли Краббе, что по причине всеобщего восстания в Шекинской провинции войска наши, там находившиеся, принуждены были отступить по направлению к Тифлису. Генералу Краббе пришлось посылать свои донесения через города Кубу, Кизляр и Моздок. Кружный путь этот был причиною того, что из Ширвани долгое время не было никаких известий, что, конечно, крайне беспокоило Ермолова. «Удивляюсь, – писал он[852], – что ваше превосходительство не сыщете человека, который бы прошел ко мне с известием. Извольте действовать с живостью. Провинция представляет все средства продовольствия, и щадить изменников нет причины. Все для войск потребное брать, но не истреблять хлебов, ибо нужны будут впоследствии. Направить кубинцев на чепаулы (набеги), к чему охотно они поступят, пока войска наши будут находиться в Ширвани».

Надежды и желания главнокомандующего сохранить за собою хотя эту провинцию не оправдались. Недостаток продовольствия, всеобщее возмущение населения как в Ширвани, так в Шекинской и Бакинской провинциях и наконец появление в окрестностях Кубы сына Ших-Али, бывшего хана Дербентского, – заставили Краббе покинуть Шекинскую провинцию. С отрядом из 2 батальонов[853], 150 человек казаков, 700 человек кубинской конницы и с девятью орудиями, Краббе, 25 августа, стал отступать к Новой Кубе, куда и прибыл 21-го числа.

Отступление это было совершено с весьма большими затруднениями. Лишенные всякого содействия обывателей, войска принуждены были оставить на месте почти весь обоз и даже заручную амуницию и могли взять с собою только путевое довольствие, больных и раненых. Майор Ашеберг бросил все свое имущество; все служившие в комендантском управлении чиновники сделали то же и отступали за отрядом пешие. Ашеберг мог взять с собою только казенные деньги, конфискованный шелк и отчеты; все же прочие письменные дела были оставлены и достались неприятелю[854]. Отступая к Кубе, генерал Краббе оставил на р. Атачае батальон куринцев, три роты апшеронцев, при семи орудиях и 50 казаках, под начальством майора Марченко.

Несколько ранее отступления Краббе, и именно 1 августа, майор Ильинский сообщил стоявшему на рейде капитан-лейтенанту барону Левендалю, что намерен оставить Ленкорань. Он просил прислать все киржимы и гребные суда, на что Левендаль отвечал, что по захождении луны все суда будут присланы. Ильинский облил нефтью весь остающийся провиант, свез в пороховой погреб большую часть лафетов и захваченное имущество хана. Уничтожив все, что можно было, в крепости, он поджег облитые нефтью строения, сел на суда и отплыл на остров Сару[855]. Талышинское ханство осталось во власти персиян.

Последние, рассыпавшись более или менее значительными отрядами по нашим мусульманским провинциям, охватили Грузию с юга и востока, а пробравшийся в Джары Сурхай, бывший хан Казикумухский, угрожал ей с севера. В прежние времена кахетинцы умели сами отражать все покушения джаро-белоканских лезгин, а теперь искали защиты русских войск, число которых было весьма ограничено и недостаточно для защиты всех вероятных пунктов нападения.

В это время войска Кавказского корпуса были расположены следующим образом: четыре полка и шесть рот находились на Кавказской линии; бригада пехоты была в Кубе и Дербенте, для наблюдения за Дагестаном, население которого, помимо своей воинственности, сочувствовало персиянам, и потому, для поддержания спокойствия в том крае, сил этих было едва достаточно. Из бригады, расположенной в Имеретин, Мингрелии и Абхазии, можно было взять не более одного батальона, так как необходимо было принять меры осторожности против Ахалцихского пашалыка, вследствие возникавших уже тогда несогласий между Россиею и Турцией. Порта сосредоточила вблизи Ахалциха десятитысячный корпус, который при первом разрыве мог вступить в наши пределы.

Таким образом, при всех усилиях, Ермолов мог сосредоточить в Закавказье не более 12 сводных батальонов, с которыми и намерен был действовать оборонительно и до прибытия подкреплений защищать только одну Грузию, ибо, при тогдашних обстоятельствах и враждебности к нам населения, она одна могла доставлять средства для продовольствия. Нельзя не сказать, что и для такой скромной задачи 12 батальонов было бы слишком недостаточно, если бы Ермолов не был уверен в стойкости и самоотвержении воспитанных им войск.

«Недавно возвратился я с Кавказской линии, – писал главнокомандующий в приказе[856], – где наказал возмутившихся чеченцев: но здесь персияне гораздо бессовестнее, с большою наглостью начали делать нападения на войска наши.

Они прервали мир, когда со стороны нашей все употреблены были средства продолжать доброе согласие; прервали тогда, когда посланный от государя императора генерал князь Меншиков, для переговоров о границе, находился в Персии и самим шахом был принят благосклонно.

Со стороны Эривани вошел с войском сардарь и разбойнически грабит и истребляет мирных жителей, подданных великого нашего государя, возмущает и подговаривает к измене. В Карабаг вступили войска персидские, и один из сыновей шахских Аббас-Мирза, издавна дружески принимавший к себе всех бежавших от нас ханов и разных изменников, ведет их с собою, обещая им возвратить прежние их владения.

Распоряжение сие делает сын шахский, как будто бы не было вас здесь, храбрые мои товарищи! Он думает отнять у нас мужеством вашим покоренные области. Не стану говорить о храбрости вашей и неустрашимости: везде и постоянно оказывали вы оные, и когда же не были таковы воины русские? Всегда отличались вы верностью к государю; но я требую от вас, сам будучи вам примером, новому государю нового усердия. Имейте терпение и защищайтесь с твердостью. Я укажу вам, храбрые товарищи, когда нанести удар на врагов нашего императора».

Удар этот мог быть произведен только с прибытием подкреплений, и Ермолов вновь просил о присылке ему двух полных дивизий пехоты и шести донских полков. Спустя несколько дней он писал, что просил прислать казаков в том предположении, чтобы употреблять с ними татарскую конницу; но, видя всеобщую измену татар, находит, что без пяти или шести тысяч легкой кавалерии обойтись невозможно[857]. В ожидании прибытия этих подкреплений Алексей Петрович решился сохранить за собою только Грузию и просил жителей вооружиться на защиту семейств и имущества против врагов православной веры. Для поддержки населения и вообще для обеспечения Кахетии от вторжения джаро-белаканцев Ермолов назначил батальон Грузинского гренадерского полка, с тремя орудиями и 400 человек 3-го батальона Ширванского полка, которых и приказал сосредоточить вблизи Алазани и по возможности в центральном пункте, из которого можно было бы подавать помощь в разных направлениях.

«Никаких отделений от батальона не иметь, – писал главнокомандующий[858], – и оставить здешнюю привычку желать защитить все в одно время, – привычку вредную разбросать людей на малые части и быть повсюду столько слабыми, что малейшие усилия неприятеля встречают сопротивление бессильное и дают ему успехи». Главнокомандующий приказал уменьшить обоз, оставив по одной повозке на роту, а офицерам иметь вьюки; просил не поддаваться ложным слухам о появлении неприятеля и не беспокоить людей напрасными движениями; действовать только оборонительно и ни в каком случае не вступать в земли джаро-белоканских лезгин. Ермолов просил начальника лезгинской линии, генерала князя Эрнстова, побуждать князей и дворян к скорейшему вооружению людей, к занятию ими необходимых постов и отправил к нему свое воззвание, обращенное ко всем жителям Грузии.

«Персияне, – писал главнокомандующий в этом воззвании[859], – или, лучше сказать, кизил-баши, издавна известные грузинам но врожденному их бесстыдству, неожиданно вторглись, с набранными ими полчищами, в границы наши, зная хорошо, что великий наш государь, как и мы, его верноподданные, сохраняли всегда свято права за 13 лет заключенного пред сим мира со стороны их таким низким образом нарушенного в то время, когда посланник наш еще доселе находится у них.

Не нахожу нужным распространяться о персиянах; вы, грузины, их совершенно знаете; но не должен умолчать здесь о том, что они успели большую часть своих единоверцев татар, в принадлежащих нам провинциях, склонить на свою сторону, обещая войскам своим все достояние грузинское, которым варварски пользоваться привыкли они в прежние времена. Но забыли они о том, что грузины из любви к православной вере, из преданности к отчизне своей, с горстью земского войска, неоднократно поражали их даже в пределах самой Персии, не будучи тогда защищаемы сильною рукою государя всероссийского…

Теперь, когда справедливое мщение ожидает персиян от государя нашего за разбойническое вторжение в землю нашу, вы, без сомнения, все поспешите ополчиться противу врагов религии нашей, врагов алкающих крови грузинской! Кто из вас не помнит или не знает о нашествии Ага-Магомед-хана, дяди нынешнего шаха Персидского, в пепел обратившего Тифлис? Не персияне ли, изверги, гордились всюду жертвами здешними, наполняя ими гаремы свои, и несметное число христиан, соотчичей ваших, принужденно обращали в магометанскую веру?

Когда, подобные персиянам, вероломные единоверцы их, подданные наши татары, отважились изменить законному нашему правительству, то не довлеет ли мне требовать от всех христиан, жителей высочайше вверенного мне края, единодушного усердия, дабы всякого состояния люди, т. е. князья, дворяне и вообще поселяне, оставя из своих лишь нужное число стражи для домашней безопасности, сами вооружились и поспешили с 20-дневным провиантом в назначенное для сборища место – Тифлис. Из каждого уезда поведет сие земское войско дворянский маршал или его кандидат, тогда велю я с частью победоносного российского воинства ударить на нарушителей вашего спокойствия и при помощи Божией разобьем подлых неверных персиян, выгоним из земли нашей, а по прибытии скоро ожидаемых из России войск, внесем войну в самое сердце Персии и сугубо отмстим, в недрах их отечества, за все несчастья от них Грузиею потерпенные и за то бедствие, которое так нагло вновь они ныне для вас предуготовляют. Мне же дайте случай всеподданнейше довести до сведения моего всемилостивейшего государя об отличном усердии вашем на пользу службы Его Величества в десятилетнее управление мое вашим краем, постоянно вами оказываемом, и испросить за то монаршее воззрение, коего недостойными соделались одни только неверные татары.

Всеконечно, после сего обвещения никто из вас не в праве отговариваться впоследствии тем, что он не имел – случая быть полезным собственному отечеству и службе государевой.

Вызывая вас на поприще чести и славы и для ограждения безопасности ваших семейств, я остаюсь уверенным, что то же сделаете по долгу христианскому, и по долгу присяги, на верность моему великому государю императору вами данной, и получите такие поверхности, каких кизиль-баши давно собственно от грузин не видали. Надеюсь, что дворянство первое подаст собою пример воинам-земледельцам, общим вооружением против неприятелей наших и самою храбростью».

Имея в виду, что в Грузии было много крестьян, принадлежавших духовенству, Ермолов просил экзарха, чтобы он принял меры к вооружению их. Преосвященный Иона тотчас же откликнулся на призыв и, сверх того, установил, чтобы во всех церквах грузинских совершалось молебствие с коленопреклонением о сокрушении нечестивых мусульман[860].

В самом непродолжительном времени грузины выставили до 1500 человек конного ополчения. Ермолов приказал для вооружения его выдать заручное оружие, а из полков – экономический порох и свинец, оставшийся от учебных припасов, а также разрешил продавать порох всем желающим грузинам.

Между тем лезгины успели напасть на Карагач и разорить его. Тогда Ермолов обратился с воззванием ко всему джарскому обществу, предупреждая его, что подобное поведение не останется безнаказанным и что напрасно они верят льстивым обещаниям персиян[861]. Горцы не переставали хищничать, и князь Эристов просил помощи, говоря, что жители считают себя брошенными, видя, как войска покидают Кахетию. Ермолов отвечал, что тех войск, которые находятся в Кахетии, весьма достаточно для ее защиты при содействии жителей. Главнокомандующий просил князя Эрнстова, пользуясь всеобщим уважением, возбудить угасшую бодрость дворянства и прибавлял, что донесет императору, что охранение Кахетии возложено на мужество грузин и страна будет покойна[862].

В безопасности Грузии главнокомандующий был уверен, но его беспокоило положение полковника Реута, одиноко запертого в Шуше и отрезанного от всякого сообщения с Тифлисом.

Крепость Шуша была в самом плохом состоянии: большая часть стен или обвалилась, или была разобрана жителями на постройку домов, рвы осыпались и на вооружении было всего две старые азиатские негодные пушки, забитые камнями, без лафетов и снарядов; запасов продовольствия не было вовсе, и роты обеспечены были только восьмидневным запасом провианта.

Обширное пространство, занимаемое крепостью, требовало для ее защиты нескольких батальонов и, следовательно, шести рот с четырьмя полевыми орудиями, даже и при пособии армян, живших в крепости, было недостаточно против неприятеля, численность которого доходила до 50 000 человек с 30 орудиями.

Работая день и ночь над починкою стен, гарнизон с первых же дней своего заключения принужден был довольствоваться половинною дачею провианта, да и тот собирался от жителей[863].

Ввиду затруднительности положения полковник Реут собрал военный совет, на котором, по предложению майора Клюки фон Клугенау[864], было положено: 1) уменьшить дачу провианта одним фунтом и заменить его мясом, взяв порционный скот у жителей под расписку; 2) вооружить запасным оружием всех армян и расставить их по стенам вперемежку с войсками; 3) Гюрюсские ворота и другие проходы заложить наглухо, испортить все доступы к нам, а орудия выставлять там, где по ходу неприятельских действий они будут оказываться более необходимыми, и, наконец, 4) обезоружить всех татар, а ханов и наиболее почетных беков арестовать и тем хотя отчасти удержать их родственников от явной измены и действия против нас[865]. Несмотря на то, большинство магометанского населения перешло на сторону неприятеля, значительные силы которого 25 июля подошли к Шуше и остановились на месте, называемом Гавахан. Все беки получили письма от Мехти-Кули-хана, коими он объявил себя ханом Карабагским и обещал всем преданным ему большие милости и награды в будущем. Со своей стороны персидский принц объявил, что, имея дело только с русскими, не будет нарушать спокойствия жителей.

На другой день, 26 июля, Аббас-Мирза, лично командовавший войсками, потребовал сдачи крепости. Полковник Реут отвечал, что ни в какие переговоры вступить с ними не может, а будет исполнять свой долг, сколько обязанность и честь того требуют.

Получив такой ответ и не решаясь предпринять штурм, Аббас-Мирза ограничился одною блокадою, настолько бездеятельною, что наш гарнизон свободно и без всякой помехи произвел несколько фуражировок. В течение многих дней блокада ограничивались незначительною перестрелкою, передвижением неприятельских частей в виду гарнизона и нападением на наш скот, по недостатку фуража пасшийся под выстрелами крепости. Попытки эти не увенчались успехом, и тогда 30 июля, по распоряжению Аббас-Мирзы, были заложены две батареи на горе Топ-Хана, которые на следующий день и открыли огонь по крепостным веркам.

1 августа персидский принц отпустил в Шушу взятого в плен из отряда Назимки капитана Мадатова, с которым прислал вторичное требование сдать крепость и два перехваченные предписания Ермолова. В одном из них главнокомандующий приказывал Реуту, в случае наступления на него значительных сил неприятеля, оставить на время Карабаг. Не предполагая сдавать крепость, но желая затянуть только время, полковник Реут вступил с Аббас-Мирзою в переговоры и просил прислать к нему чиновника. 8 августа персидский принц прислал в Шушу Бежан-Хана с блестящим конвоем. Клюки фон Клугенау встретил его у Елисаветпольских ворот, приказал завязать глаза и повел в дом Реута, где находились комендант и прочие штаб-офицеры. Бежан предъявил требование Аббас-Мирзы сдать крепость, обещая выпустить гарнизон со всеми почестями.

– В сдаче крепости, – говорил хан, – нет для вас ничего бесчестного, тем более что отступление разрешено самим корпусным командиром.

– Мы охотно исполнили бы предписание Ермолова, – отвечали присутствующие, – если бы оно застало нас еще в Чинахчи; но как мы уже заняли крепость Шушу, лишились имущества и не имеем никаких средств поднять свои тяжести, то при всем великодушии его высочества предоставить нам свободное отступление, мы не можем им воспользоваться.

Присланный опять на следующий день Бежан объявил, что Аббас-Мирза предлагает Реуту потребное число подвод для поднятия тяжестей, обещает снабдить наши войска провиантом, дать в проводники одного из своих ханов и обеспечить им путь отступления.

– Все прочие начальники, – говорил Бежан, – давно уже исполнили предписание Ермолова, и вследствие этого Шемаха, Куба и Нуха оставлены русскими войсками.

На это Реут отвечал, что хотя персияне заняли все эти пункты и он имеет предписание главнокомандующего очистить Карабаг, но с тех пор обстоятельства могли измениться, и для очищения Шуши ему необходимо вторичное приказание. Реут просил Аббас-Мирзу разрешить ему отправить своего посланного в Тифлис.

Персидский принц отвечал, что подчиненный обязан исполнить волю своего начальника по первому приказанию, и потому он не соглашается на отправление посланного в Тифлис, тем более что будто бы русские войска оставили все мусульманские провинции; что помощи ниоткуда гарнизону не будет по случаю войны России с Турциею и всеобщего возмущения в Грузии.

Реут прекратил переговоры, распределил оборону фасов между штаб-офицерами, а сам принял общее командование. «Господа офицеры, – писал он в приказе[866], – состоящие на порученных им постах, должны твердо защищать оные без отступления. Ротным и фасным командирам назначить на стены людей цельно стреляющих, а в резерве иметь сильных и мужественных, более способных к действию штыками. Засим остаюсь совершенно уверенным, что всякий из моих сотоварищей по долгу присяги, чести, преданности к государю и любви к отечеству, неизменно будет исполнять свою обязанность, не щадя себя до последней капли крови, имея в виду непременным правилом победить или умереть и тем потщиться приобресть бессмертную славу. В деле формальном нужно сколько можно хладнокровия, потому о соблюдении оного особенно всех прошу и подтверждаю притом, чтобы без необходимости сикурсу из резерва не требовать».

Между тем 8 августа неприятель приступил к заложению новой батареи на шесть орудий на высоте, известной под именем Дав-Талап. Открытое вслед за тем бомбардирование как с этой, так и с других батарей не дало персиянам никаких результатов, и тогда Аббас-Мирза просил Реута прислать к нему в лагерь штаб-офицера для некоторых важных объяснений. Реут назначил майора Клюки фон Клугенау. Встреченный с большим почетом, посланный с переводчиком, капитаном Мурачевым, был введен в палатку Аббас-Мирзы.

– Я потерял всякое терпение, – начал персидский принц, – быть более снисходительным к вам и жителям города. Войска мои неотступно требуют штурма, но я, уважая вас и не желая напрасного кровопролития, по сие время ждал, полагая, что вы образумитесь и примете мои предложения. Неужели вы думаете, что я пришел сюда с войсками только для одной Шуши? У меня еще много дела впереди, ибо предваряю вас, что ежели соглашусь заключить мир, то не иначе, как на берегах Москвы.

Клюки фон Клугенау выслушал эту речь с едва сдерживаемою улыбкою, которая не скрылась от Аббас-Мирзы.

– Вы не верите мне, – продолжал принц, – но я честью уверяю вас, что вы напрасно надеетесь на помощь; вы, верно, не знаете, что государь ваш ведет междоусобную войну со своим старшим братом, следовательно, ему теперь не до Кавказа, а Ермолов давно уже оставил Тифлис.

Клугенау отвечал, что он не имеет никаких приказаний относительно сдачи крепости и что для получения вторичного предписания Ермолова всего удобнее послать в Тифлис, на что потребуется не более 10 дней.

– Ваше высочество, – говорил Клугенау, – обвиняете полковника Реута в упрямстве и неисполнении приказания начальства, но вы, без сомнения, знаете наши обычаи, а также в чем заключается честь и долг каждого воина к своему государю и отечеству; поэтому я уверен, что только одни вы можете отдать нам должную справедливость; все прочие, окружающие вас, не рассуждают о будущем, – они только жаждут грабежа. По словам вашего высочества, Карабаг есть достояние ваших предков, отнятое будто бы от вас русскими несправедливо; но неужели вы хотите ознаменовать первое ваше завоевание кровопролитием и истреблением ваших будущих подданных, которые ни в чем не виноваты? Имея сорокатысячную армию, ваше высочество, конечно, можете взять Шушу; наш малочисленный гарнизон, всего из 1500 штыков, с двумя орудиями, ослабленный трудами и недостатками всякого рода, недолго может сопротивляться; но эти 1500 штыков, защищая свою честь и семейства, не дешево вам достанутся, и, вместо богатого населенного города, вы найдете одни развалины и войдете в него по трупам ваших подданных. И все это через подстрекательство неблагонамеренных людей, желающих только обогатиться грабежами, тогда как через несколько дней вы займете крепость без всякой потери, ибо, ежели удержание Карабага не входит в соображение Ермолова, то он, наверное, согласится на предлагаемые вами честные условия.

– Я сделал все, что мог, – отвечал Аббас-Мирза, – и едва ли в состоянии буду удержать мой народ от желания немедленно штурмовать крепость. В Тифлис же посылать вам незачем, ибо я уже сказал, что русских там нет.

Оканчивая аудиенцию, персидский принц прибавил, что за будущее отвечать он не будет и всю ответственность слагает на полковника Реута[867]. На следующий день в персидском лагере было значительное передвижение войск, производилась усиленная работа над возведением батарей, и лазутчики сообщили, что приступлено к подземным работам и что персияне готовятся к штурму. И действительно, в одну из ночей замечено было приближение неприятеля, но лишь только местность осветилась зажженными нефтяными тряпками, выброшенными осажденными, как персияне бросились бежать, провожаемые картечными и ружейными выстрелами.

С такими войсками трудно было овладеть крепостью, и Аббас-Мирза вновь просил прислать к нему Клюки фон Клугенау.

– Ну что, одумался ли ваш полковник? – спрашивал принц. – Кажется, уж пора?

– К сожалению, – отвечал Клугенау, – относительно очищения крепости я не имею никаких наставлений и знаю только, что первое условие к окончанию этого дела – отправить к Ермолову штаб-офицера за приказаниями, а до получения его заключить перемирие.

– Из личного моего уважения к вам, – сказал Аббас-Мирза, несколько подумав, – я предоставляю вам самим составить условия перемирия, и я их утвержу, но с тем, чтобы вы же и отправились к генералу Ермолову.

До возвращения посланного было постановлено не предпринимать никаких военных действий, и в залог этого полковник Реут отправил в персидский лагерь исправлявшего должность карабагского коменданта майора Чиляева и капитана 42-го егерского полка Шевелева. Оба они должны были оставаться там только до возвращения посланного в Тифлис майора Клюки фон Клугенау. Взамен Чиляева и Шевелева, полковник Реут не требовал никого из персиян, так как не желал иметь в крепости такого человека, который бы присутствием своим мог оказывать влияние на жителей, и без того волновавшихся и приходивших в уныние.

Пользуясь временем перемирия, полковник Реут занимался перемолом хлеба, починкою крепости и приготовлением зарядов, заимствуя порох из неприятельских неразорвавшихся гранат.

12 августа Аббас-Мирза отошел за гору Дов-Талап и расположился двумя лагерями против деревень Киркиджан и Хан-Кенты, а Юсуф-хан устроил свой лагерь на горе Топ-Хана и окружил его двойным плетнем, между которым была насыпана земля.

Персидский принц старался уверить своих соотечественников, что не штурмует крепости из одного великодушия и потому, «что жители и младенцы их обоего пола вышли с унижением из крепости и подняли великий вопль, то мы остановили приступ на день или два»[868].

Между тем, не имея никаких известий из Карабага и зная только, что полковник Реут заперся в Шуше, Ермолов писал ему[869]: «Защищаться твердо и неустрашимо! Силою персияне крепости не возьмут; остерегаться измены. Подозрительных беков содержать под строжайшим караулом. Обнаруживающихся в измене содержать без всякой пощады, а в крайности лишать жизни. У татар взять провиант для войск и нужду пусть они терпят».

«Требую от вас, чтобы все употреблены были средства для обороны. Армян под ружьем имейте большое количество, и они защищаться будут. Вы должны знать, сколько трусливы и подлы персияне. Князь Саварсемидзе с горстью людей гоняет их большие силы. Одни вы до сих пор их несколько ободряли. Придет время и будете освобождены».

Спустя неделю, Ермолов и Вельяминов оба писали Реуту[870]:

«Вы знаете почерк моей руки. Я в Грузии; есть у нас войска. Чтобы персияне не подписались под руку корпусного командира и еще идут новые. Отвечаете честию и головою, если осмелитесь и не доставили бы вам какой-нибудь приказ в свою выгоду, он сдать крепость. Защищайтесь до последнего; употребите в пищу приказал мне прибавить моею рукою, под которую подпивесъ скот, лошадей и чтобы не было подлой сдачи крепости. Дожисаться трудно, чтобы вы ни под каким видом из кидайтесь нас. Генерал Ермолов».

пости не выходили и не сдавали бы ее персиянам, не смотря ни на какие со стороны их предложения и обещания. В нужде можно прожить весьма небольшими съестными запасами, уменьшив заблаговременно выдачу оных. Генерал-майор Вельяминов».

С окончанием перемирия, 21 августа, полковник Реут потребовал от Аббас-Мирзы возвращения майора Чиляева и капитана Шепелева, на что персидский принц отвечал требованием выпустить арестованных беков и очистить крепость. Реут прекратил переговоры, и неприятель приступил к постройке новой батареи на покатости горы Дов-Талап, в весьма близком расстоянии от крепостной стены.

27-го числа персияне открыли бомбардирование, произвели брешь в крепостной стене, но в следующую ночь она была заделана. Среди бомбардирования, продолжавшегося несколько дней, Аббас-Мирза не терял еще надежды убедить Реута оставить крепость, обещая не делать нападения при отступлении и пропустить гарнизон в Тифлис. Реут отвечал, что ни в каком случае не оставит крепости, «ибо всякий солдат, под командою моею, охотно готов умереть под стенами оной, имея правилом – свойственно русскому духу – побеждать врагов, несмотря ни на какое превосходство оных».

Видя упорство гарнизона и не решаясь штурмовать крепость, Аббас-Мирза оставил у Шуши наблюдательный отряд, а сам в ночь на 5 сентября с главными своими силами потянулся по большой дороге к Елисаветполю.

Глава 26

Известия о вторжении персиян, полученные в Москве. Рескрипт императора А.П. Ермолову. Затруднительное положение главнокомандующего. Его оправдание, изложенное в письме государю. Граф Нессельроде и барон Дибич. Характеристика Ермолова. Первые распоряжения об отправлении подкреплений. План кампании, посланный к Ермолову из Москвы. Возражения главнокомандующего. Командирование на Кавказ генерал-адъютанта Паскевича. Рескрипт императора Ермолову. Состояние Закавказья. Занятие персиянами г. Елисаветполя. Положение дел в Ширвани, Кубе и Казикумухе. Воззвание Ермолова к акугиинцам. Прибытие в Тифлис Паскевича и встреча его с Ермоловым

Первые известия о вторжении персиян в наши пределы были получены императором в Москве, среди торжественных приготовлений к коронации. Государь не допускал возможности столь вероломного поступка от государства, с коим мирные переговоры не были прекращены, и уполномоченный императора находился при дворе шаха. Но донесение Ермолова и просьба о скорейшей присылке подкреплений не оставляли сомнения в совершившемся факте.

«Не всегда, – говорил император Николай, – добрые намерения венчаются успехом, и за скромность и миролюбие наше платят нам коварством. Сколько ни избегал я войны до последней крайности, но не дозволю никогда, чтобы достоинство России терпеть могло от наглости соседей, безумных и неблагодарных».

Все еще предполагая, что происшедшее столкновение не более как дерзость эриванского сардаря, государь предписал Ермолову двинуться немедленно к Эривани и выражал уверенность, что в самом скором времени получит донесение, что нет более сардаря, и Эривань с его областью заняты русскими войсками. «Вы христианский вождь, русский, – писал император Ермолову[871], – докажите персиянам, что мы ужасны на поле битвы, но что мирный житель может найти верный покров и всегдашнее покровительство среди стана нашего. На вашу ответственность возлагаю наблюдение сей моей непременной воли.

За сим Бог с вами! Был бы Николай Павлович прежний человек, может быть, явился бы к вам, у кого в команде в первый раз извлек из ножен шпагу; теперь остается мне ждать и радоваться известиям о ваших подвигах и награждать тех, которые привыкли под начальством вашим пожинать лавры».

Надежды императора не оправдывались, и из Закавказья приходили самые тревожные известия. Главнокомандующий доносил, что Карабаг, Ширвань и все мусульманские провинции перешли на сторону персиян, что войска наши повсюду принуждены были отступить, и неприятель появился почти у стен Елисаветполя. Ермолов писал, что, под влиянием религии, война принимает более ожесточенный характер, чем можно было ожидать, и что, без быстрого усиления его боевых средств, предстоит немалая опасность всему краю. С прибытием же подкреплений главнокомандующий обещал перейти в наступление и наказать персиян за их вероломство.

«Надобно, – говорил он, – внести войну в их собственную землю. Там приготовлю я им внутренних неприятелей, их ненавидящих, и соседей, ищущих случая отмстить им. Не будучи наказаны примерно, персияне будут впоследствии еще дерзостнее, и охранение здешнего края потребует больших средств и чувствительных издержек от казны».

Опасаясь быть обвиненным, после десятилетнего пребывания на Кавказе, в незнании и непредусмотрительности тогдашнего положения дел, Ермолов писал государю, что еще за год он предсказывал неизбежность войны с персиянами, но его донесениям не верили, а граф Нессельроде был убежден, что войны с Персией не будет[872]. Главнокомандующий просил императора обратить внимание на прежние донесения и на нижеследующее:

«При всеподданнейшем рапорте моем, – писал Алексей Петрович[873], – имел я счастье представить вашему императорскому величеству список двух бумаг моих: одной в собственные руки в Бозе почившего императора, другой – управляющему Министерством иностранных дел графу Нессельроде, но не дерзнул представить полученного мною на сии бумаги высочайшего рескрипта.

При сем в воззрение ваше, всемилостивейший государь, список с рескрипта сего всеподданнейше повергаю. Ответ графа Нессельроде был совершенно того же содержания и только подсказывал, что в высочайшем рескрипте заключалось, к несчастью, его собственное суждение.

Ищу, государь, оправдать себя во мнении вашем, ибо не имею счастья быть известным вашему императорскому величеству. К тому же начало службы моей, новому моему государю, сопровождаемо обстоятельствами, которые наружностью своею могут обвинить меня. Если бы обстоятельства сии мне одному грозили лишением репутации, умел бы я заставить молчать частные мои выгоды; но когда затмевают славу оружия нашего, и в неприличном виде является могущество и величие русского государя. Репутация моя перестает быть достоянием частным и не должна терпеть или от неблаговоления лично ко мне министра, или от совершенного невежества его относительно дел здешней страны и состояния Персии.

Не переставал я описывать шаха человеком праздным, преданным сластолюбию и любящим покой, но в то же время говорил, что неограниченную доверенность имеет он к наследнику Аббас-Мирзе, слепо следует во всем его мнению, и что сей в пользу свою наклоняет волю его по произволу. Сего последнего описывал я самых коварных свойств: высокомерным, другом всех желающих нам зла, имеющим дерзкие замыслы, которые тем более смирять надлежало, что он чувствовал необходимость поправить невыгодное о себе мнение в народе, чего не иначе мог он достигнуть, как приобретением военной славы.

Бывши в 1817 году в Персии послом, уклонился я от формального признания Аббас-Мирзы наследником, познав хорошо его свойства и намерения, с каковыми старается он ввести европейские учреждения, что всеконечно нам полезным быть не может. Впоследствии он признан наследником, и на нас возложена обязанность поддерживать его оружием. С сего времени не сомневался он преодолеть старшего брата своего, врага непримиримого, твердого и решительного, который готов был оспаривать принадлежавший ему по всем правилам престол и многих имел приверженцев. После смерти брата, тому уже пять лет, Аббас-Мирза сделался единовластвующим. Смирились многочисленные братья его, между коими могли возникать опасные ему соперники. Утихли разные партии, угасли внутренние неудовольствия, и народ, имевший в ненависти презрительный род Коджаров, рабственно покорствовал злодейской воле, видя могущественное России покровительство.

В Петербурге чиновники персидские принимались с особенною почестью, которые, возвращаясь домой, уважение, им оказанное, представляли как дань, принадлежащую силе персидской державы никогда благоволением (русского) императора. В то же время бывшего в Петербурге нашего поверенного в делах при персидском дворе г. Мазаровича не удостоил граф Нессельроде представления государю. Доведено было о сем до сведения Аббас-Мирзы, и он, имевши к г. Мазаровичу особенную доверенность и даже приязнь, перестав почитать его себе нужным, стал отдалять его, уразумев, что ему выгоднее иметь непосредственное сношение с графом Нессельроде, коего прозорливость легко мог он обмануть в отдалении, тогда как не мог он укрыться от ближайших наблюдений г. Мазаровича. Сему, так же как и мне, не верили и, сверх того, наделяли предписаниями, которые наконец заставили его просить увольнения от должности, и десятилетняя опытность сего способного и ловкого чиновника осталась без всякой пользы для нашего министерства.

Мне повторяемы были беспрестанно наставления всячески стараться удерживать приязненные связи и в обязанность поставлено снисхождение к поступкам персиян, нередко весьма наглым. Угождения принимаемы были робостью с нашей стороны. Англичане уверяли, что без согласия европейских кабинетов не может Россия объявить войны Персии.

Итак, приуготовлялась начатая ныне война персиянами. Позволительно угадывать, что война сия есть преддверие войны с Портою, ибо, без надежды на то, не решились бы персияне поступить с такою наглостью.

Простите, всемилостивейший государь, простосердечное изложение моих чувств. С таковыми проходил я служение покойному императору, превыше заслуг благотворившему мне. Ту же беспредельную приверженность и те же чувства во всей прямоте их вам, государь, посвящаю».

По своему резвому обвинительному тону донесение это произвело неприятное впечатление в Москве. Обвиняемые в пренебрежении и непонимании политического хода событий лица, находясь ближе к императору, чем главнокомандующий на Кавказе, имели все шансы к оправданию. Они успели не только оправдаться, но, в свою очередь, обвинить Ермолова в заносчивости, в желании возбудить войну, в неумении вовремя сосредоточить свои силы, в отсутствии боевых способностей и в огромных беспорядках, существующих в управлении краем. Император читал представленную начальником главного штаба бароном Дибичем записку, характеризующую Ермолова и составленную со слов Талызина, служащего на Кавказе и временно приезжавшего в Петербург.

– Я изучал характер Ермолова, – будто бы говорил Талызин, – как лица исторического, и нахожусь в приятельских связях с весьма близкими к нему особами. На Ермолова никто не имеет влияния, кроме его собственного самолюбия. Он некоторым своим любимцам позволяет себе говорить иногда правду и даже требует этого, но никогда не следует их советам. Чем умнее человек, находящийся при нем, тем он менее следует его влиянию, чтобы не сказали, что им управляют. Таким образом, сбыл он с рук нынешнего бессарабского губернатора Тимковского, который утруждал его своими планами и советами. Более всех Ермолов любит Грибоедова, за его необыкновенный ум, фанатическую честность, разнообразность познаний и любезность в обращении. Но сам Грибоедов признавался мне, что Сардар-Ермулу, как азиятцы называют Ермолова, упрям как камень и что ему невозможно вложить какую-нибудь идею. Он хочет, чтобы все происходило от него и чтобы окружающие его повиновались ему безусловно. Отчасти Ермолов и прав; ибо в отдаленном крае, который всегда на неприятельской ноге, будучи всегда окружен шпионами горных народов и владетелей азиятских областей, малейший вид, что кто-нибудь действует умом на Сардаря-Ермулу, может унизить его в глазах азиятцев. Ермолов имеет необыкновенный дар привязывать к себе близких к нему людей, и привязывать безусловно, как рабов. Они знают его и недостатки, но любят его. В шутку Ермолов разделяет своих приближенных на две части: одних называет моя собственность, а других – моя личная безопасность. Первые суть те, которым он делает поручения, а иногда доверенности; вторые – удальцы и наездники, вроде Якубовича. Офицеры и солдаты весьма любят Ермолова за весьма малые вещи он позволяет солдатам, на переходах и вне службы, ходить в шароварах и широком платье; офицерам в фуражках и кое-как; мало учит и восхищает своими bons mots[874]. В нужде делится последним. Важная добродетель Ермолова, что он некорыстолюбив и не любит денег. Оттого статские чиновники не любят его, и хотя он не весьма бдительно истребляет лихоимцев и злоупотребления, но зато, если откроет, беда! – и его боятся как огня.

Талызин, по словам той же записки, по своему положению при Ермолове и по сведениям не мог иметь других поручений, как «поразнюхать, что говорят о нем здесь и как судят. Кажется, он поехал отсюда не с весьма благоприятными известиями. Известно, что Ермолова публика обвиняет в одном: зачем не знал о нападении персов; другие обвиняют во многом, – но каждый человек имеет своих друзей и врагов; первые смотрят на ошибки в уменьшительное, другие – в увеличительное стекло».

В последнее стекло смотрел и граф Нессельроде; не допуская формального разрыва, т. е. такого, какой обыкновенно предшествует войне с европейскими державами, он набрасывал тень на справедливость донесений Ермолова. Главнокомандующий доносил, что о князе Меншикове давно не имеет никаких сведений; что взаимные их сношения давно прерваны, курьеры задерживаются, донесения распечатываются и читаются персиянами; что князь Меншиков дурно принят в Султание; что предложения его отвергнуты и сам он задержан со всею миссиею. На это министр иностранных дел, с упорством, свойственным человеку, не знающему ни народа, ни характера и особенностей тегеранского двора, отвечал, что это неправда, что посольство князя Меншикова должно укрепить наши связи с Персиею, а не расторгнуть их; что неприязненные действия есть только дерзость и своевольство одного эриванского хана и потому он, министр, поручает князю Меншикову требовать от двора персидского примерного наказания хана и, в случае неудовлетворения требования, прекратить все сношения и выехать со всею нашею миссиею[875].

Что мог подумать Ермолов, читая депешу министра иностранных дел, полученную одновременно с распоряжением Военного министерства совершенно иного характера? Признавая объявление войны персиянами фактом совершившимся, Военное министерство приняло безотлагательные, хотя и неполные меры к облегчению затруднительного положения главнокомандующего. Вместо просимых им 24 батальонов решено было отправить полки 20-й пехотной дивизии в двухбатальонном составе (всего 12 батальонов) с тем, что третьи батальоны будут посланы по смене их в местах расположения[876] полками 18-й и 19-й дивизий.

Сделав вместе с тем распоряжение об отправлении с Дона шести казачьих полков, Дибич писал Ермолову, что император находит, что и до прибытия подкреплений в распоряжении главнокомандующего находится достаточно сил не только для отражения всех покушений неприятеля, но и для наступательных действий. По сведениям военного министерства, с прибытием на Кавказ сводногвардейского полка, из людей, выписанных из гвардии и Черниговского полка по происшествию 14 декабря 1825 г., Ермолов должен был иметь в Закавказье до 30 000 человек пехоты, из коих в окрестностях Тифлиса – до 15 000 человек. Оставя 2000 для обеспечения столицы Грузии, военному министерству казалось, что с остальными 1800 человек пехоты, с соответственным числом артиллерии и кавалерии, главнокомандующий мог перейти в наступление.

«Его императорское величество, – писал Дибич Ермолову[877], – нисколько не сомневается, чтобы, под предводительством вождя столь опытного, столь отличного и в столь высокой степени имеющего доверенность своих подчиненных, как ваше высокопревосходительство, сих войск не было достаточно для ниспровержения всех сил, которые персияне возмогут противопоставить оным».

На основании таких данных Ермолову было высочайше повелено безотлагательно двинуться к Эривани и не превращать военных действий до занятия всего ханства. Если персидское правительство не удостоверит, что неприязненные действия произошли от одного своеволия и дерзости эриванского хана, то быстро продолжать наступление через Нахичевань, Маранд и далее к Тавризу. По занятии последнего города истребить в нем все казенное имущество, сжечь все заведения и здания, принадлежащие правительству, и в особенности уничтожить все военные заведения и запасы. Дальнейшие действия должны были зависеть от обстоятельств, но Дибич предупреждал главнокомандующего, что император не прекратит военных действий до тех пор, пока персияне не согласятся на уступку некоторой части территории, которую государь признает необходимым присоединить к своей империи; что уступка эта необходима в вознаграждение убытков, которые понесет Россия от предстоящих военных действий, и как справедливое возмездие за нанесенное границам нашим оскорбление.

Впрочем, прибавлял Дибич, назначение пути наступления есть только предполагаемое и не должно препятствовать избранию другого направления, лишь бы только была соблюдена сосредоточенность сил, необходимая для успеха военных действий. «Выбор путей, ведущих к достижению сеи цели, неминуемо зависит от местных обстоятельств, более вам известных. Его императорское величество ожидает успехов, соответствующих воинским дарованиям вашим и храбрости вверенного вам войска»[878].

Спустя несколько дней государь писал Ермолову[879]: «Вы увидели из прежних моих приказаний, объявленных вам начальником главного штаба моего, что твердое мое есть намерение наказать персиян в собственной их земле за наглое нарушение мира и что я, будучи уверен, что находящееся под начальством вашим многочисленное и храброе войско достаточно к достижению сего, не менее того приказал я 20-й пехотной дивизии идти на усиление оным. Усматривая же из последнего донесения вашего намерения ограничиться оборонительными действиями до прибытия сих подкреплений, я на сие согласиться не могу и повелеваю вам действовать, по собрании возможного числа войск, непременно наступательно, сообразно обстоятельствам, по усмотрению вашему, против раздельных сил неприятельских» .

По мнению Ермолова, для наступления предстояло два пути: на Эривань, чтобы перенести действия в землю неприятеля, и в Карабаг, чтобы усмирить мусульманские провинции. Не восстановивши порядка в последних, трудно было идти в Эриванское ханство с малыми силами и в позднее время года, когда пограничные горы покрываются снегом, дороги делаются непроходимыми и нет возможности доставить продовольствия вследствие измены жителей.

Занятие Эриванского ханства могло быть полезно только тогда, если бы мы были в состоянии обеспечить христиан (иначе персияне истребили бы их поголовно), обеспечить собственные сообщения, пролегавшие среди возмутившегося населения, и обеспечить Грузию от налета партизанских отрядов неприятеля. С другой стороны, при движении в Карабаг приходилось следовать через возмутившуюся Борчалинскую дистанцию, далее – через Казахскую, Шамшадильскую дистанции и Елисаветпольский уезд, также возмутившиеся и занятые персиянами. При подобном движении отряда на правом фланге его были дороги со стороны озера Гокчи, по которым неприятель мог свободно и во всякое время действовать на нашу коммуникационную линию, с левого фланга – были бы восставшие жители Шекинской и Ширванской провинций.

Наконец, для обеспечения наступательного движения, в каком бы направлении оно предпринято ни было, необходим был хотя незначительный провиантский транспорт и обоз для парков. «Мы вступим, – доносил Ермолов[880], – в землю совершенно неустроенную, где система реквизиционная не может вдруг иметь места. Для движений необходим подножный корм, ибо, по свойству климата, фураж почти не заготовляется и ожидать подлежит, что неприятель все средства истреблять станет».

Ввиду всех этих затруднений А.П. Ермолов предполагал перейти в наступление в глубокую осень.

Суровая в горах погода, говорил он, сделает для персиян пути затруднительными, и они не перейдут их с пехотою и артиллериею. Жители из кочевья в горах сойдут в свои жилища на равнину, и семейства их и имущество, имея залогом, можно будет доставать часть нужного продовольствия, которое везти с собою нет способов, ибо нет в земле повозок. Осеннее и зимнее время представляют и то удобство, что есть подножный корм. В Карабаге надобно будет сделать улучшения в Шушинской крепости, снабдить ее провиантом и усилить значительно гарнизон. Тогда действия против Эриванского ханства будут облегчены.

Все это, по мнению Ермолова, можно было предпринять только по прибытии подкреплений, а до того времени он намерен был выдвинуть войска в пограничные с Грузией мусульманские провинции, водворить в них порядок и восстановить прерванные сообщения. «Войска зимнее время проведут в лучших местах, – писал Ермолов, – а я между тем приготовлю нужные транспорты и все запасы, потребные для наступательных действий».

При этом взгляде, который высказывал главнокомандующий как в этом, так и в предыдущих донесениях об образе своих действий против неприятеля, трудно было ожидать скорого перехода в наступление. Ввиду противоположности взглядов, существовавших в Москве и Тифлисе, император Николай решил оставить в руках Ермолова управление краем и административные распоряжения, а командование действующим корпусом поручить особому лицу, которое могло бы вести военные операции самостоятельно и энергично, согласно воле государя.

Таким лицом был избран генерал-адъютант Иван Федорович Паскевич.

За несколько дней до коронации Иван Федорович Паскевич получил вечером записку от барона Дибича, сообщавшего, что государь желает его видеть на следующий день и что он, Дибич, предварительно хотел бы с ним переговорить[881]. Паскевич тотчас же отправился к Дибичу, от которого и узнал о намерении императора отправить его на Кавказ.

– Государь, – говорил Дибич, – получил от главнокомандующего Кавказским корпусом генерала Ермолова донесение, что персияне вторглись в наши закавказские провинции, заняли Ленкорань и идут далее, имея до 60 000 регулярных (?) и 60 000 иррегулярных войск (?) с 80 запряженными орудиями. Ермолов пишет, что у него нет достаточных сил противопоставить им и что не ручается за сохранение края, если ему не пришлют в подкрепление двух пехотных и одной кавалерийской дивизий. Император желает, чтобы вы ехали на Кавказ командовать войсками, ибо силы персиян должны быть преувеличены, и его величество после такого донесения не верит Ермолову.

Не ожидая ничего подобного, Паскевич не без удивления выслушал сказанное начальником главного штаба. Последний продолжил:

– Покойный император Александр Павлович также был недоволен Ермоловым и хотел вместо него назначить Рудзевича. Поступки Ермолова самоуправны, и в то же время войска распущены и в дурном состоянии; дисциплина потеряна, воровство необыкновенное; люди за несколько лет не удовлетворены и во всем нуждаются, материальная часть в запущении и проч. Он действительно не может там оставаться.

– Как же я поеду на Кавказ, – спрашивал Паскевич, – когда Ермолов там? Что я буду делать и в чем могу помочь дурному положению дел, когда там нет сил? К тому же я болен и не выдержу тамошнего климата, который мне известен.

– Государь этого желает, – отвечал Дибич, – и надеется, что вы не откажетесь; впрочем, завтра вы сами будете у государя.

На другой день Паскевич был позван в кабинет.

– Я знаю, – говорил император Николай, – что ты не хочешь ехать на Кавказ – мне Дибич все рассказал; но я тебя прошу, сделай это для меня.

Паскевич повторил все сказанное Дибичу накануне.

– Я буду, – прибавил он, – в подчинении у Ермолова, а потому не могу сделать никакого распоряжения и отвечать за него.

На это император, между прочим, сказал Паскевичу:

– Ты говоришь о затруднениях от Ермолова: я ему посылаю указы, чтобы он без совещания с тобою не предпринимал никаких распоряжений военных, а тебе даю особый указ о смене его в случае умышленного противодействия или неисполнения моих указов о совместном с тобою действии.

Указ этот, по словам Паскевича, его величество тут же собственноручно написал и ему отдал, так что и Дибич о нем не знал. Не считая более возможным противиться желанию государя, И.Ф. Паскевич принял предложение. Дибич, как казалось, радовался, что Ермолову показано недоверие, и при свиданиях с Паскевичем много говорил ему о действиях Алексея Петровича, разумеется дурных.

Одновременно с назначением Паскевича император Николай писал Ермолову[882]: «Я посылаю вам двух известных генералов: генерал-адъютанта Паскевича и генерал-майора Дениса Давыдова. Первый, мой бывший начальник, пользуется всею моею доверенностью; он лично может вам объяснить все, что, по краткости времени и по безызвестности, не могу я вам письменно приказать. Назначив его командующим под вами войсками, дал я вам отличнейшего сотрудника, который выполнит всегда все ему делаемые поручения с должным усердием и понятливостью. Я желаю, чтобы он, с вашего разрешения, сообщал мне все, что от вас поручено будет давать знать, что и прошу делать как наичаще».

В рескриптах, подписанных на следующий день[883], государь сообщал Ермолову, что поручает Паскевичу командование войсками под главным его начальством, а во втором, что хотя, на основании учреждения о большой действующей армии, в случае болезни или отсутствия главнокомандующего, на его место заступает начальник штаба, но что, в таком случае, он поручает ему вверить начальство над корпусом генерал-адъютанту Паскевичу.

Получив все эти распоряжения за несколько только дней до прибытия Паскевича, Алексей Петрович Ермолов не мог не понять причины такого назначения и, как человек в высшей степени честолюбивый, не мог отнестись к этому хладнокровно. Появление постороннего лица, и притом пользующегося полным доверием государя, было, конечно, ему весьма неприятно и неизбежно должно было отразиться на первой встрече, в особенности у Ермолова, вообще не привыкшего стесняться ни в своих выражениях, ни поступках. Ему, конечно, было еще более неприятно и потому, что посылка в Тифлис Паскевича случилась именно в такое время, которое можно было считать критическим, когда персияне, не встречая препятствий, все подвигались вперед и заняли город Елисаветполь с его округом.

Дело это происходило так. По получении известия о вероломном вторжении неприятеля в наши границы Ермолов приказал окружному начальнику Елисаветпольского уезда Симонову, чтобы он немедленно вывел из тамошней крепости в Тифлис малочисленный гарнизон и доставил бы туда же денежную казну и дела. Главнокомандующий вызван был на такую меру сколько в предупреждение очевидной опасности от нападения персиян, столько же из желания не подвергать наши слабые силы нечаянному нападению жителей-татар в случае их возмущения. Последнего можно было ожидать почти наверное, ввиду существовавшего уже волнения.

Приступая к исполнению распоряжения Ермолова и желая предварительно сосредоточить войска, Симонов вызвал к себе две роты, стоявшие в Зурнабаде, но они не успели прибыть, как в городе вспыхнуло восстание.

27 июля, когда татары узнали о скором оставлении города русскими войсками, они вооружились поголовно саблями и кинжалами, ворвались в крепость и направились прямо к острогу, для освобождения заключенных. Одна часть мятежников бросилась на караул, защищавший доступ к тюрьме, а другая стала бросать в окна кинжалы и, таким путем, снабдила преступников оружием. Они легко разбили двери и запоры острога и устремились на караул с тыла. Семь человек солдат было убито, а остальные переранены. Затем мятежники напали на отряд, под прикрытием которого было отправлено казначейство, и успели отбить несколько тюков медных денег. В самом городе, в ночь с 27-го на 28-е число, многие русские были вырезаны; убиты: частный пристав, штабс-капитан Васильев, артиллерии прапорщик Харченко и несколько чиновников; все дела присутственных мест остались в руках возмутившихся и были потом сожжены ими[884].

Среди самого разгара восстания к Елисаветполю подходили две роты, вызванные из Зурнабада. Начальник отряда, капитан Шнитников, выслал вперед поручика Габаева, с 12 казаками, предупредить Симонова о прибытии рот, но встретившиеся на пути армяне объявили Габаеву о возмущении татар и советовали ему возвратиться назад. Желая, однако же, лично удостовериться в том, что происходило в городе, Габаев въехал в улицу и был тотчас же окружен татарами и захвачен в плен вместе с казаками.

Не ожидая возвращения Габаева, капитан Шнитников подошел к городу и был встречен депутациею от татар, которая заявила, что готова пропустить роты, но с условием, чтобы весь русский обоз был оставлен в их пользу. Шнитников отверг предложение и двинулся вперед; но едва вошел он в улицы, как засевшие в домах татары встретили его сильным огнем. При помощи штыков и картечного огня отряд пробивался на тифлисскую дорогу, причем потерял одного офицера смертельно раненным и 30 человек нижних чинов убитыми. Положение Шнитникова было критическое, но в это время прибыл в отряд Габаев, освобожденный армянами. Уроженец Елисаветполя, отлично знавший расположение городских улиц, Габаев повернул роты в сторону и провел отряд такими улицами, в которых возмутители не успели устроить засады.

С уходом Шнитникова татары остались полными хозяевами города, а вслед за тем он был занят персиянами, распространившими свои грабежи на всю окрестность. Находившиеся вблизи Елисаветполя немецкие колонии были разграблены, причем жители Анненфельдской колонии успели бежать в Тифлис, а Еленендорфской – укрылись в домах армян в самом Елисаветполе. Неприятель выдвинул часть своей конницы в Шамшадальскую дистанцию и присоединил к своему ополчению до 2000 вооруженных жителей.

С этим отрядом прибыла и часть конницы из Эривани для сопровождения в Грузию царевича Александра, посылаемого для возмущения Кахетии. Для прикрытия последней был сформирован, под начальством генерала князя Мадатова, особый отряд из 8⅓ батальонов пехоты, с 14 орудиями, и слабосильного полка казаков[885]. Назначение этого отряда, расположенного на р. Акстафе, было удерживать жителей Казахской дистанции от возмущения, а персиян и возмутившихся уже татар Елисаветпольского округа от вторжения в Грузию.

До прибытия подкреплений с Кавказской линии князю Мадатову приказано было ограничиться одною обороною и, в случае наступления значительных сил неприятеля, отойти в Борчалинскую дистанцию, за так называемый Красный мост и, оставив его перед собою, ожидать прибытия из Тифлиса главнокомандующего с войсками.

«При всей надежде, – писал Ермолов князю Мадатову[886], – на бдительность вашего сиятельства, я не могу не подтвердить вам, что осторожность необходима, что, сколько робким ни замечен неприятель, презирать его не должно; что гораздо полезнее противопоставить неприятелю соединенные силы для большей верности в успехе, нежели подвергнуться опасности действовать силами недостаточными из тщеславия противоборствовать сильнейшему».

Спустя несколько дней на усиление отряда князя Мадатова были отправлены грузинская конная милиция и 400 человек осетин. Осетины были прекрасные стрелки, но, по бедности, не могли содержать себя, и потому Ермолов приказал выдавать им содержание от казны, присовокупляя, что грузинская милиция имеет собственное продовольствие[887]. Не полагаясь на стойкость милиции и способность ее к разведывательной службе, князь Мадатов просил прислать ему хотя немного казаков, так как лошади находившегося в отряде полка Костина были в дурном состоянии. «Конницы у нас, – отвечал Ермолов[888], – как вы знаете, вовсе нет, а то малое число казаков, которых мы употребляем, я полагал для одних пикетов, охраняющих спокойствие лагеря; но знал, что они преследовать неприятеля не в состоянии и по малочисленности, и по качеству лошадей, которых кормят они на счет жителей, не заботясь об их разорении».

Хотя авангардное положение отряда князя Мадатова и требовало, прежде других, снабжения его всем необходимым, но Ермолов не находил возможным усилить его кавалерию. Главнокомандующий не изменял своих убеждений и находил, что наступление возможно только с водворением хотя некоторого спокойствия в находящихся на наших флангах мусульманских провинциях, а такое спокойствие далеко еще не было восстановлено.

Прежде всего надо было изгнать из Ширвани появившегося там бывшего хана Мустафу, который, имея при себе несколько приверженцев, грозил остальным жестоким мщением. Чтобы парализовать его деятельность, Ермолов поручил генерал-майору Краббе собрать конницу из кубинцев, дербентцев и даже из акушинцев, которая, будучи подкреплена нашими войсками, могла из-за одной добычи оказать большое содействие к изгнанию Мустафа-хана. По окончании летней кочевки в горах ширванцы обыкновенно спускались к р. Куре и далее на Муганскую степь. По мнению главнокомандующего, это было самое лучшее время для их наказания. «Они, – писал Ермолов[889], – не вверят семейств своих и имущества живущим на Мугани народам и кочующим на оной персидским подданным и должны будут оставить их на левом берегу р. Куры». Этим надо было воспользоваться и стараться разорить их беспрерывными перемещениями с места на место. Краббе не находил, однако же, возможным двинуться вперед по недостатку продовольствия. «Теперь, – доносил он[890], – главным моим занятием есть старание обеспечить войска продовольствием и удержать спокойствие в Кубинской провинции». Какой недостаток был в Ширвани в продовольствии – можно судить по тому, что войска, с началом возмущения, все время довольствовались половинною дачею. Хотя в г. Шемахе и было в запасе до 400 четвертей пшеницы, но, за отсутствием мельниц, она оставалась в зерне. Население отказывалось не только поставлять хлеб войскам, но и продавать его на рынках. В Кубе и Дербенте хлеб вздорожал настолько, что генерал Краббе принужден был просить астраханского губернатора заготовить для него продовольствие и отправить его морем.

Вместе с тем, не считая возможным оставаться без запасов продовольствия, Краббе, 15 августа, оставил Шемаху и перешел на р. Персагат. Недостаток перевозочных средств заставил прежде всего озаботиться о перевозке больных, а старую одежду и заручную амуницию пришлось уничтожить.

Между тем пробравшийся в Кубинскую провинцию сын бывшего хана, считавший себя наследником, успел поднять большую часть населения и заставил Краббе занять Кубу. Через несколько дней возмутители, поддержанные прибывшими персиянами, окружили город, два раза пытались овладеть предместьем, но были отбиты. Тем не менее Краббе оказался запертым в Кубе, и деятельность его отряда была парализована. «Удивляюсь, – писал Ермолов князю Мадатову, – как залез в Кубу генерал Краббе? Неужели он не мог совладать со сволочью? Бесят меня подобные дерзости, которые, при малейшей распорядительности, случаться не должны».

С заключением в Кубе отряда генерал-майора Краббе персиянам представлялось широкое поле для действий. Все мусульманские провинции и даже Южный Дагестан были очищены от русских войск, и можно было ожидать, что персияне придут на помощь посланному ими в Казикумух бывшему хану Сурхаю. Отправляя последнего, Аббас-Мирза объявил его полномочным векилем всего Дагестана. Сурхай прежде всего явился в Табасарани и обратился с воззванием к даргинскому обществу (акушинцам), но население не только отказалось последовать совету бывшего хана Казикумухского, но и переслало его воззвание к главнокомандующему. Даргинцы просили шамхала Тарковского и преданного нам Аслан-хана Кюринского зорко следить за действиями Сурхая и, если можно, выгнать его из Табасарани. Поступок акушинцев, народа сильного и воинственного, обеспечивал вполне спокойствие Дагестана.

– Пока акушинский народ пребывает верным, – говорил Ермолов, – а в Казикумухе находится Аслан-хан, за спокойствие Дагестана можно поручиться.

«Уверен был, – писал главнокомандующий даргинцам[891], – что общество не примет предложения (Сурхая), ибо люди благоразумные не променяют жизни счастливой и спокойной и уважения, которым ото всех пользуются, на лживые обещания каджаров, сопровождаемые обыкновенным их хвастовством обманчивым.

Я знаю, каким пакостным ругательством имя каджаров слывет в Дагестане, и обществу даргинскому смеет Абас-каджар давать повеления в безумном высокомерии своем: каджар сей назначает Сурхая, изменника, векилем всего Дагестана.

Знаменитый векиль сей собирает голых разбойников, для произведения грабежа и разбоев, и смеет думать, что храброе даргинское общество будет то же делать и ему повиноваться.

Вы скоро увидите, как побегут все мошенники, и Аббас-Мирза опять соберет друзей своих, его достойных. Нетрудно будет бежать и знаменитому векилю, который, из подлости и угождения Аббас -каджару, согласился перестать быть сюни (сунитом) и сделался шие (шиитом)».

Сурхай был действительно скоро разбит Аслан-ханом и принужден бежать в Согратло, где впоследствии и умер. Дагестан оставался спокойным во все продолжение войны с персиянами, что, конечно, было весьма важно для нас и давало возможность принять меры к успокоению мусульманских провинций, и в таком положении находились дела в Закавказье, когда, 29 августа, Паскевич приехал в Тифлис и тотчас же явился к Ермолову. Главнокомандующий объявил, что он очень рад как такому назначению, так и скорому прибытию, но на следующий день полицейский чиновник заявил Паскевичу, что Ермолов никого не принимает, а просит его к себе завтра. В назначенный час Паскевич отправился в дом главнокомандующего, и вот как он рассказывает свою встречу с Ермоловым.

«Меня пригласили в большую комнату-кабинет его, посредине которого стоял большой стол в виде стойки. На одной стороне за столом сидел генерал Ермолов в сюртуке без эполет, в линейной казачьей шапке. Напротив его – генералы и другие лица, которые обыкновенно собирались к нему для разговоров и суждений. Прихожу я, второе лицо по нем. Он говорит: «А, здравствуйте, Иван Федорович», – и никто не уступает мне места и даже нет для меня стула.

Полагая, что это делается с умыслом, для моего унижения, я взял в отдалении стул, принес его сам, поставил против Ермолова и сел. Смотрю на посетителей: одни в сюртуках, без шпаг, другие без эполет и, наконец, один молодой человек в венгерке. Все вновь входящие приветствуются одинаково со мною. «А, здравствуйте, Иван Кузьмич, как вы поживаете? Здравствуйте, Петр Иванович» и т. д. Все потом садятся, так что прапорщик не уступает места генералу. Приходит генерал Вельяминов, командующий войсками за Кавказом, и ему нет стула, и ему места никто не дает. И он от стыда сам принес стул и сел возле меня. Я спрашиваю его: кто это Иван Кузьмич? Это поручик такой-то. А этот в венгерке? Это прапорщик такой-то. Для меня это показалось очень странно».

После такого свидания с главнокомандующим Паскевич оставался в Тифлисе несколько дней без всякого дела и получил назначение уже тогда, когда князь Мадатов одержал, при Шамхоре, первую победу над персиянами.

Глава 27

Приготовления А.П. Ермолова к наступательным действиям. Формирование наступательного отряда князя Мадатова. Переход к наступлению. Победа, одержанная князем Мадатовым при Шамхоре. Занятие Елисаветполя. Назначение генерал-адъютанта Паскевича начальником действующих отрядов. Поставленная ему цель действий. Прибытие Паскевича в Елисаветполь. Мнение его о подчиненных ему войсках. Елисаветпольское сражение. Планы Ермолова и Паскевича о дальнейших действиях. Действия эриванского отряда. Бой у селения Мирака. Умиротворение Шамшадыльской и Казахской дистанций. Очищение от неприятеля провинций: Ширванской, Шекинской и Бакинской. Экспедиция Паскевича за реку Араке. Мнения Паскевича и Дибича о дальнейших действиях. Наступление зимы. Расположение войск на зимовых квартирах

Сосредоточивая войска для наступательных действий и имея в своем распоряжении ограниченные силы, Ермолов приучал полки к построению в две шеренги, как к строю, представляющему достаточную плотность против персидских войск. Главнокомандующий принял меры к формированию подвижных магазинов и к наполнению постоянных; в Тифлисе заготовлялись патроны; негодные лафеты и зарядные ящики заменялись новыми; горные орудия приноравливались к более удобной накладке на вьюки и проч.

В половине августа А.П. Ермолов усилил отряд, расположенный на р. Гассан-Су, и командование им поручил генерал-майору князю Мадатову. Первоначальное назначение этого отряда состояло в том, чтобы, ограничиваясь оборонительными действиями, прикрывать г. Тифлис со стороны Елисаветполя, наблюдать за Делижанским ущельем и удерживать жителей татарских дистанций от явного возмущения.

«Вы, любезный князь, – писал Ермолов Мадатову[892], – употребите все силы, чтобы не допустить этой сволочи (персиян) подаваться вперед. Каджарам никогда еще не приходилось иметь дело со столь значительными соединенными силами. Ваше мужество и многолетние заслуги служат ручательством в том, что вы успеете внушить неприятелю тот ужас, какой должны вселять в него храбрые русские войска, под начальством опытного генерала».

По занятии персиянами города Елисаветполя небольшой отряд персидских войск, под начальством Эмир-хана, сардаря, был расположен на реке Шамхорке, близ селения того же имени. Недоброжелательные к нам жители Шамшадыльской и Казахской дистанций, подстрекаемые персиянами и царевичем Александром, надеясь на помощь персиян, собрались в числе нескольких тысяч конных между реками Таузою и Дзегамом и провозгласили своим предводителем царевича Александра. Узнав о таком скопище, князь Мадатов выступил ночью с частью своего отряда и на рассвете напал врасплох на бунтовщиков и рассеял их. Возмутившиеся татары рассыпались в разные стороны, а царевич Александр скрылся у джарских лезгин и впоследствии участвовал в набегах на Кизих.

В конце августа, признавая возможным перейти в наступление, генерал Ермолов предписал князю Мадатову выгнать персиян из Елисаветполя и, остановившись в этом городе, ожидать дальнейших приказаний.

«Не переменяй ничего в моем распоряжении, – писал Ермолов[893], – и ступай с Богом! Будь осторожен в Елисаветполе, и если точно придет Аббас-Каджар, то имей средство узнать заблаговременно, и во всегдашней будь готовности двинуться. Противу сил несоразмерных не вдавайся в дело. Нам надобен верный успех, и таковой приобретешь ты со всеми твоими войсками без сомнения. Суворов не употреблял слова ретирада, а называл оную прогулкою. И вы, любезнейший князь, прогуляйтесь вовремя, когда будет не под силу; стыда нимало в том нет. Если, любезный князь, рассеяние неприятельской конницы в Таузе произвело впечатление, то я ожидаю, что изгнание персиян и пришлеца хана из Елисаветполя сделает большое и для нас полезное действие».

По сведениям, силы персиян, находившихся в Елисаветполе, состояли из одной конницы, и потому трудно было предположить, чтобы с наступлением князя Мадатова неприятель мог удержать крепость и город. Но если бы неприятель заперся в крепости, то главнокомандующий приказал немедленно отвести воду из татаула, который был проведен близ крепостных стен. «Один недостаток воды, – писал А.П. Ермолов князю Мадатову[894], – принудит неприятеля сдаться через три или четыре дня. Должно также полагать, что не имеет он там и съестных запасов, следовательно, сдаться должен будет, и потому нет никакой нужды штурмовать крепость».

Исполняя приказание корпусного командира, князь Мадатов, для обеспечения операционной линии, оставил на реке Акстафе полковника Грекова с 1½ батальонами пехоты[895], Нижегородским драгунским полком[896] и четырьмя орудиями и сотнею казаков; сам же выступил 1 сентября с З½ батальонами[897], 12 орудиями, с двумя слабыми по составу казачьими полками) и 500 человеками конной милиции.

На ночлеге у селения Дзегама князь Мадатов узнал, что персияне стоят у сел. Шамхора; что число их, вместе с присоединившимися к ним возмутившимися жителями, простирается до 10 000 человек и что начальствует над ними принц Мамед-Мирза и при нем в качестве дядьки находится Эмир-хан-сардарь, считавшийся персиянами одним из лучших полководцев.

Ранним утром 3 сентября князь Мадатов выступил из Дзегама по направлению к Шамхору. Персидские войска занимали позицию за рекою того же имени, на правом берегу ее, по дороге в Елисаветполь, и состояли из двух батальонов пехоты (сарбазов шахской гвардии), с четырьмя орудиями и 20 фальконетами, и из 8000 конницы. Прикрываясь рекою и растянувшись почти на две версты, неприятель имел дугообразное расположение, дававшее ему возможность охватить фланги наступающего и сосредоточить перекрестный огонь на единственную дорогу, по которой должен был приближаться малочисленный отряд князя Мадатова. Хотя поставленная в центре пехота и часть артиллерии были помещены в устроенных наскоро укреплениях и разного рода закрытиях, но местность, занятая персиянами, была невыгодна для обороны, так как левый берег реки командовал над правым.

При приближении наших войск неприятель открыл огонь из всех своих орудий и фальконетов. Князь Мадатов построил свой отряд в три колонны, выдвинул вперед восемь батарейных орудий и, под прикрытием их, двинулся в атаку. Он приказал пехоте не вдаваться в бесполезную перестрелку, а начать и кончить дело штыками.

Через четверть часа после открытия огня нашей артиллерии неприятельская замолкла и защита переправы персиянами ограничилась одним ружейным огнем. Не обращая на него внимания, наши батальоны спустились к реке, перешли ее вброд и стали взбираться на высоты. Впереди всех ехавший князь Мадатов крикнул «ура!», и два батальона грузинцев и егерей бросились в штыки. Шахская гвардия готова была принять атаку, но в это время в тылу наших колонн, за рекою Шамхором, поднялись столбы пыли, а за ними виднелись какие-то движущиеся конные массы. То приближался обоз в два ряда и на рысях. Движение это было произведено по приказанию князя Мадатова, «знавшего, как вид этого маневра подействует на пугливое воображение азиатского неприятеля»[898]. Персияне действительно приняли обоз за прибытие подкреплений и стали быстро отступать.

Прежде других оставила поле сражения многочисленная персидская конница, а затем ее примеру последовала и пехота, буквально рассыпавшаяся в разные стороны. При этом толпа в 500 человек, отрезанная нашею кавалериею от пути отступления, была изрублена, и в том числе Эмир-хан-сардарь, оказавший в деле особую храбрость и употреблявший все старание, чтобы остановить бегущих.

Одержанная победа стоила нам 7 человек убитыми и 24 человека ранеными; потери неприятеля одними убитыми превышали 1500 человек и, сверх того, он оставил в наших руках 67 человек пленных, одно орудие, много зарядных ящиков и 11 фальконетов[899]. Князь Мадатов с двумя легкими орудиями и казаками преследовал бегущих, но не на далекое расстояние. После 50-верстного перехода и продолжительного боя войска так утомились, что нуждались в отдыхе. Остановившись с конницею, он дождался прибытия пехоты, обходил ряды и поздравлял солдат с победою.

– Вы русские воины, – говорил он, – я с вами никогда не буду побежден; мы персиян не только здесь, но и везде разобьем.

Князь Мадатов получил за это дело бриллиантовую саблю с надписью «За храбрость». Награда эта соответствовала той важности и тому впечатлению, которое должна была произвести победа при Шамхоре как на персиян, так и на возмутившееся магометанское население.

«Благодарю Бога, – писал Ермолов князю Мадатову[900], – что вам удалось прогнать подлого мошенника Аббас-Каджара, который не знаю отчего так быстро побежал, когда не было у вас средств его преследовать и не остановить даже; когда и войск было у него много, и артиллерии он не потерял. Вы, любезный князь, хорошее положили начало при Шамхоре.

Главнокомандующий со вниманием расспрашивал офицера, присланного к нему с донесением, и с особенным удовольствием узнал, что потери в пехоте были незначительны и наибольшее поражение неприятелю было нанесено при его преследовании. «Как хорошо случилось, – писал Алексей Петрович[901], – что вы, любезный князь, сделали начало совершенно в подтверждение донесения моего, что распорядил я наступательное действие прежде прибытия генерала Паскевича. Думали, что мы перепугались и ничего не смели предпринять! Происшествие сие порадует столицу, а я ожидаю донесения о взятии Елисаветполя».

Главнокомандующий не ошибся в своем предположении. Желая захватить неприятеля врасплох в Елисаветполе, князь Мадатов приказал войскам с наступлением ночи выступить, а сам с 200 человеками казаков и двумя орудиями поскакал вперед. Проехав десять верст, он узнал от встречных жителей, что неприятеля уже нет в городе и что находившийся там батальон, под начальством Назар-Али-хана, был увлечен всеобщим бегством. Несчастный хан понес за это бесстыднейшее в Персии наказание: ему обрили бороду и, посадив на осла лицом к хвосту, возили по всему лагерю Аббас-Мирзы[902].

Назар-Али-хан находился в Елисаветполе только в качестве командующего войсками, но краем управлял присланный Аббас-Мирзою сын убитого Джавад-хана Ганжинского Угурли-хан, который в продолжение сорокадневного управления только и занимался тем, что грабил жителей для своего обогащения. Армяне, населяющие весь форштадт елисаветпольский, расположенный на правом берегу реки Ганжинки, во все время пребывания персиян в городе оказывали им некоторое сопротивление. Они укрепили форштадт, устроили у выходов караулы и объявили Угурли-хану, что готовы сделать пожертвование, если его будут требовать установленным порядком и через посредство назначенных ими старшин; они запретили персиянам вход в форштадт, говоря, что иначе не в состоянии будут отвратить беспорядки, которые могут произойти при подобном посещении.

Назар-Али-хан пытался хитростью завлечь армян в крепость, со всем их имуществом и семейством, уверяя, что намерен защищаться до последней крайности, и сжег все городские строения, находящиеся вне крепости и препятствующие обороне. Армяне не верили словам хана и не переселялись в крепость, а поддавшиеся такому обману татары были жестоко наказаны, ибо перед бегством сарбазы разграбили их имущество и обесчестили многих жен.

Получив известие о несчастье, постигшем персиян под Шамхором, Аббас-Мирза, располагавший по окончании минных работ штурмовать Шушинскую крепость, внезапно снял блокаду, оставил у крепости небольшой наблюдательный корпус, а сам 5 сентября перешел на реку Тертер и остановился в 60 верстах от Елисаветполя. Он намерен был принять на себя разбитые под Шамхором войска, устроить их и, утвердившись в Елисаветполе, атаковать князя Мадатова; но события предупредили персидского принца, и предположения его не увенчались успехом.

Утром, 4-го числа, князь Мадатов со всем своим отрядом вступил уже в Елисаветполь и был встречен христианским населением с большим восторгом. «Народ, предшествуемый духовенством в полном облачении, – говорит биограф[903], – встретил его, как избавителя, со слезами благодарности и кликами радости. Колонны стали в должном порядке, и духовенство служило благодарственный молебен за послание русских для избавления от врага; жители подносили войскам хлеб-соль, плоды и даже обнимали колени предводителя. Все ожило в мрачном пред тем Елисаветполе, и в роскошных садах раздались песни; восклицания: «Кгочаг Мадатов» (молодец Мадатов) повторялись беспрестанно».

Заняв цитадель, начальник отряда приказал водрузить над нею русское знамя и прежде всего принял меры к восстановлению порядка и спокойствия среди населения. Отправив по всем дорогам разъезды, князь Мадатов вывел войска за город и расположился тылом к армянскому форштадту на дороге, ведущей в Карабаг. Возвращавшиеся разъезды приносили известие о полнейшей деморализации персидских войск. «Невозможно изобразить, – доносил князь Мадатов[904], – в каком страхе и беспорядке происходило бегство неприятеля даже близ Зейвы». Два лагеря с палатками, наполненными разными жизненными припасами, тысяча четвертей пшеницы, сто пудов пороха и много свинца остались в руках победителя. Последнее приобретение было весьма важно, так как войска вообще нуждались в продовольствии, и, прежде чем двигаться вперед, князь Мадатов принужден был заняться собранием хлеба и скота не только для своего отряда, но и для тех войск, которые предполагалось отправить в Карабаг для освобождения от блокады Шуши и очищения провинции от неприятеля. «В настоящих обстоятельствах, – писал Ермолов[905], – действия против Аббас-Мирзы есть важнейший предмет, и по числу войск, которыми могу располагать, я употребил на оный все возможные средства».

Средства эти были почти ничтожны. В промежуток времени с 3 до 5 сентября главнокомандующий успел сосредоточить в селении Муганло шесть рот 7-го карабинерного полка, одну роту 41-го егерского, 8 орудий и подчинил их вместе с отрядом князя Мадатова общему начальству генерал-адъютанта Паскевича. «Известная храбрость и военная репутация сего генерала, – доносил Ермолов, – делают его полезным мне сотрудником, тем более что он имел счастие приобрести полную доверенность вашего императорского величества».

Сознавая, что передача новому лицу командования войсками без всякой причины и в то время, когда наступление выразилось столь блестящим успехом, должна была удивить и огорчить князя Мадатова, Ермолов просил его стать выше обстоятельств и помнить, что при тогдашнем состоянии дел необходимо устранить свою личность и действовать единодушно. «Не оскорбитесь, ваше сиятельство, – писал Алексей Петрович[906], – что вы лишаетесь случая быть начальником отряда, тогда как предлежит ему назначение блистательное. Конечно, это не сделает вам удовольствия, но случай сей не последний, и вы, без сомнения, успеете показать, сколько давнее пребывание ваше здесь, столько знание неприятеля и здешних народов может принести пользы службе государя. Употребите теперь деятельность вашу и помогайте всеми силами новому начальнику, который, по незнанию свойств здешних народов, будет иметь нужду в вашей опытности. Обстоятельства таковы, что мы все должны действовать единодушно».

Поставляя главнейшею целью действий генерал-адъютанта Паскевича очищение Карабага, главнокомандующий ожидал, что он встретит там большое сопротивление, «ибо есть известие, – доносил он, – что шах сам должен быть в Карабаге[907]. По мнению Ермолова, персияне должны были встретить Паскевича или около Шуши, или же, не принимая боя, отступить за Араке. В первом случае атаку персидского лагеря следовало произвести со стороны Ах-Оглана, так как, по полученным сведениям, со стороны Шах-Булага и Аскаранского ущелья все дороги были перекопаны неприятелем, и горные ущелья во многих местах так тесны, что неприятель мог удобно защищаться с небольшими силами. К тому же движение наше на Ах-Оглан отрезывало персиян от единственной переправы у Худаферинского моста, и можно было быть уверенным, что неприятель постарается поспешить отступлением. В таком случае главнокомандующий разрешал преследовать его, но только до тех пор, пока он не перейдет за Араке.

«Отряд, идущий в Карабаг, – писал Ермолов Паскевичу[908], – должен находить продовольствие на местах. Князь Мадатов, заняв Елисаветполь, соберет там столько хлеба, что отряд может взять оного с собою дней на пятнадцать. Будет собрано также некоторое количество скота, с помощью которого отряд может довольствоваться около 20 дней. Сего времени слишком достаточно, чтобы принудить неприятеля к отступлению от Шуши. В Карабаге отряд, достигнув до Ах-Оглана, будет уже иметь позади себя плоскости, на коих находятся главнейшие посевы, и, следовательно, найдет достаточное средство к продовольствию. Сверх того, с отступлением персиян, армянское население ободрится: многие из татар не участвуют в измене или увлечены в оную поневоле. Все они будут служить усердно или по крайней мере будут способствовать в отыскании средств продовольствия.

С вашим превосходительством отправляю начальника корпусного штаба, генерал-майора Вельяминова. В течение 10 лет через него проходили все дела; он имел несколько особенных от меня поручений и потому мог узнать многие лица, обычаи и образ понятий здешних народов, их образ войны и многие местные обстоятельства, относящиеся до здешнего края. Сими сведениями может он быть для вас полезным».

Получив такую инструкцию, генерал-адъютант Паскевич 5 сентября выехал из Тифлиса и, приняв начальство над войсками, собранными в селении Муганло, двинулся к Елисаветполю. Ревнивый к своей славе и опасаясь, что князь Мадатов вырвет из его рук победные лавры, Паскевич с дороги отправил предписание князю не предпринимать без него наступления и, в случае приближения Аббас-Мирзы, держаться в Елисаветполе. По пути следования Паскевич присоединил к себе отряды, оставленные на реках Гассансу и Акстафе, и 10-го числа вступил в Елисаветполь, имея в своем распоряжении, вместе с бывшим отрядом князя Мадатова, 10 319 человек[909] с 24 орудиями.

Одним из первых донесений Паскевича было заявление о важности одержанной победы при Шамхоре, так как, по его словам, вся дорога на расстоянии 20 верст была усеяна мертвыми телами. В первое время отношения между Паскевичем и князем Мадатовым были вполне дружеские. «Князь Мадатов, – доносил Паскевич, – здесь весьма нужный человек. Он, бывши из первых помещиков в Карабаге и знавши здешние языки, большое влияние имеет на здешние народы»[910].

Князь Мадатов передал Паскевичу, что по сведениям, им полученным, Аббас-Мирза имеет намерение угнать жителей за Араке, для чего и делает уже все распоряжения. На этом основании князь Мадатов считал необходимым двинуться как можно скорее в Карабаг, тем более что в Шуше оставалось весьма мало продовольствия и укрывшиеся в крепких местах армяне со своими семействами просили помощи. Главнокомандующий также торопил Паскевича выступлением. «В крепости Елисаветпольской, – писал он[911], – довольно хлеба, следовательно, вам надо только добавить сколько нужно, что от самих городских жителей, надеюсь, вы получить можете без потери времени».

Между тем в 10 часов утра И сентября партия казаков открыла неприятельскую конницу в шести верстах от нашего лагеря по дороге к Карабагу. Генерал-адъютант Паскевич же выслал навстречу неприятеля семь рот пехоты с шестью орудиями, эскадрон драгун, оба казачьих полка и грузинскую милицию, но персияне тотчас же отступили. На следующий день, в двух верстах от лагеря, Паскевич произвел маневр предполагаемого сражения, с построением войск в две шеренги, чтобы приучить их к действию в таком строе[912].

Смотря на войска с предвзятою мыслью, Паскевич находил их недисциплинированными, дурно одетыми и в боевом отношении никуда не годными. «Нельзя представить себе, до какой степени они мало выучены, писал Паскевич императору накануне Елисаветпольского сражения, – Боже сохрани с такими войсками быть первый раз в деле; многие из них не умеют построить каре или колонну, – а это все, что я от них требую. Я примечаю даже, сами начальники находят это ненужным. Слепое повиновение им не нравится, – они к этому не привыкли; но я заставлю их делать по-своему».

Одержать победу с такими войсками мог только начальник с блестящими военными дарованиями, человек, выходящий из ряда обыкновенных, энергичный и стойкий. Не такой ли характеристики искал себе Паскевич? Чтобы получить ее и иметь возможность сказать, что он, а не кто другой подготовил войска к победе, Паскевич, накануне сражения, по его собственным словам, «в течение нескольких часов делал всем отрядам движения вправо, влево, вперед и обратно, учил строиться из каре в колонну и из колонны в каре». Едва ли эти часовые учения принесли более пользы, чем полувековой боевой опыт, хотя Паскевич после своих учений выражал готовность встретиться с неприятелем.

Около полудня 12 сентября персидская конница вновь появилась на том же самом месте, где она видна была накануне, но, заметив учение наших войск, поспешно скрылась. По числу и составу ее можно было предполагать, что за нею двигалась вся армия персидская, что и подтвердилось полученными вечером известиями[913]. Выбежавшие из персидского стана армяне: Александров, служивший переводчиком у Аббас-Мирзы, и мелик Юсуф, карабагский житель, объявили, что персидская армия находится на реке Курак-Чае, в 20 верстах от Елисаветполя, и что Аббас-Мирза намерен атаковать нас в ту же ночь. Граф Симонович в своих записках говорит, что Паскевич сначала предполагал встретить наступающих в узких улицах города; по намерение это было оставлено, вследствие энергических указаний князя Мадатова о той опасности, которой могли подвергнуться войска от такого расположения. Мадатов требовал наступления и был поддержан начальником штаба Вельяминовым.

Уступая настояниям, Паскевич неохотно следовал советам сослуживцев Ермолова, не доверял им и был недалек от уверенности, что они желают посягнуть на его честь и доброе имя. При такой подозрительности Паскевич, конечно, должен был переживать тяжелые минуты, преувеличивать опасность и силы неприятеля и умалять свои собственные средства. Он сам тщательно расспрашивал перебежчиков и лазутчиков, показания которых сходились, впрочем, на том, что 12-го числа персидский принц прибыл на реку Курак-Чай, и тогда же к нему присоединились до 300 человек карабагской конницы, 200 человек шекинцев, 200 человек ганжинцев (елесаветпольских татар) и до 100 человек джаробелоканцев[914].

С рассветом 13 сентября Аббас-Мирза выступил из лагеря со всеми своими силами, состоявшими из 15 000 регулярной пехоты, 20 000 кавалерии и иррегулярной пехоты, 25 орудий и большого числа фальконетов, столь любимых персиянами. Находившиеся в разведках казаки тотчас же дали знать о приближении неприятеля, и по приказанию генерал-адъютанта Паскевича войска наши построились в боевой порядок, но тщетно ожидали появления противника, остановившегося в девяти верстах от Елисаветполя и не двигавшегося вперед.

Тогда Паскевич решился идти навстречу персиянам и атаковать их. Оставив в лагере обоз и тяжести под прикрытием двух рот Херсонского гренадерского полка и двух орудий, он в 7 часов утра двинулся вперед в следующем боевом порядке: на правом фланге шел батальон 41-го егерского полка, построенный в двух колоннах; в центре были расположены 12 батарейных орудий, а на левом фланге – батальон Ширванского полка, также в двух колоннах; фланги первой линии прикрывались кавалериею: правый двумя казачьими полками, а левый грузинскою милициею; во второй линии на правом фланге находился батальон 7-го карабинерного полка в двух колоннах, а две его роты, построенные в каре, находились при двух орудиях и в расстоянии 100 сажен от правого фланга второй линии; точно такое же расположение было придано батальону Грузинского гренадерского полка, составлявшему левый фланг второй линии. Обе линии были поручены генерал-майору князю Мадатову. Нижегородский драгунский полк, разделенный подивизионно, стал против интервалов первых двух линий, а за ними следовал резерв в трех колоннах, состоявший из шести рот Херсонского гренадерского полка и имевший перед собою остальные шесть орудий[915].

В семи верстах от Елисаветполя, на возвышении, называемом Зазал-Арх, войска наши остановились, а кавалерия, прикрывавшая фланги во время движения, выслала сильные разъезды для наблюдения за неприятелем.

Около 10 часов утра, от Курак-Чайской почтовой станции показался неприятель, густою, сплошною массою приближавшийся к позиции, занятой русским отрядом. Войска Аббас-Мирзы шли с распущенными знаменами и барабанным боем. Князь Мадатов обходил ряды пехоты, располагал орудия на позициях и ободрял солдат. Его спокойствие служило ручательством в успехе.

– Стой смирно, – говорил он пехоте, подпускай персиянина, ему труднее будет уходить.

Подъехав к казакам, начальник боевых линий говорил им: «Держитесь час, – неприятель подастся»[916].

Персияне подходили, однако ж, все ближе и ближе и наконец, остановившись не далее пушечного выстрела, стали развертываться вправо и влево.

Местность, на которой находились оба противника, представляла равнину; имевшую весьма малую покатость к р. Куре. Наша позиция пересекалась несколькими оврагами, до сажени глубиною, в которых часть наших войск могла укрыться от неприятельских выстрелов, до самой решительной минуты атаки. Персияне расположились полумесяцем, за которым в резерве стоял хаз-батальон или телохранители Аббас-Мирзы. В центре боевой линии были поставлены 18 орудий, а за ними стояли в три линии тавризские батальоны и батальон, составленный из беглых русских солдат. По обоим флангам стояла конница и по шести батальонов пехоты с орудиями. За пехотою в центре и за кавалериею правого фланга были поставлены фальконеты (зимбурат) на верблюдах. Весь полукруг персидской армии представлял дугу около трех верст длины и одну в поперечнике. Левым флангом командовал Аллах-Яр-хан, зять шаха; правым флангом – Мехмет-Мирза, старший сын Аббас-Мирзы; центром – сам наследник персидского престола и резервом – второй сын его, Измаил-Мирза[917]. Вогнутость персидского боевого порядка была настолько велика, что когда Паскевич остановился для окончательного приготовления к бою, то фланги неприятельской армии были почти в тылу наших резервов.

Противники около часа стояли неподвижно, и, по-видимому, ни та ни другая сторона не хотела начинать. Сравнивая свои и неприятельские силы, Паскевич стал колебаться и, по словам Давыдова, намерен был отступить под защиту города; но настояния князя Мадатова и Вельяминова заставили его принять сражение. Наши батальоны двинулись вперед. Персияне с напряженным вниманием следили за приближением их и были вполне уверены, что русские идут внутрь их полулуния, как в ловушку.

День был совершенно тихий и безветренный. Подойдя на полупушечный выстрел, колонны наши снова остановились.

«Паскевич, – пишет участник[918], – осмотрев местность, остановил свой отряд, слез с лошади, велел подать барабан за фронт и уселся в глубоком раздумье. Ужасные мысли должны были бродить в голове Паскевича, находившегося посреди войск, преданных до фанатизма его предместнику, Ермолову. Уже тогда вкралось в Паскевича недоверие к «ермоловским», он так называл сподвижников этого славного генерала, постоянно подозревая, что они подводят его славу под неудачи».

Вельяминов первый подъехал к Паскевичу, сидевшему на барабане, с головою, поникшею на руку, опертую на колене, и доложил ему, что время атаковать неприятеля.

Паскевич поднял голову, сурово взглянул на подъехавшего и промолвил: «Место русского генерала под ядрами». Вельяминов повернул лошадь, выбрал курган перед фронтом, слез с коня и лег на подостланную бурку, под градом ядер, вырвавших несколько лошадей его конвойной команды».

Горячий по натуре и возбужденный еще более остановкою в наступлении, князь Мадатов подскакал к Вельяминову с упреком и спросил, что он делает и чего ждет?

– Я исполняю приказание находиться под ядрами, – отвечал он со своею неподражаемою флегмою.

Князь Мадатов поскакал к Паскевичу с просьбою позволить ему немедленно атаковать неприятеля, а то эта золотоголовая (кизил-баш) сволочь, говорил он, опомнится и шапками закидает русский отряд. Паскевич, в знак согласия, махнул рукой. Князь Мадатов вернулся к Вельяминову со словами: «Отдавай приказания».

– Пошли Левковича, – говорил Вельяминов, – с его дивизионом Нижегородского драгунского полка в атаку проломить центр неприятеля; батальонам Ширванского полка Юдина и Овечкина, с двумя орудиями, но без ранцев и киверов, вели беглым шагом следовать за драгунами, и, когда неприятельская кавалерия с флангов понесется окружать нижегородцев, ей в хвост ударить картечью – и в штыки. Казаков пошли прикрывать фланги ширванцев; когда же вся эта персидская толпа пустится утекать, казаки будут близко к ней и им станет удобно преследовать опрокинутого неприятеля.

Пока Вельяминов и князь Мадатов рассуждали о плане атаки, граф Симонич также обратился к Паскевичу с просьбою позволить атаковать неприятеля.

– Наши кавказские солдаты, – говорил граф, – не привыкли обороняться; они нападают.

– Уверены ли вы в победе? – спросил Паскевич.

– Уверен, и вот мой товарищ Греков тоже отвечает головой за успех.

– Ну так идите с Богом.

Граф Симонич и полковник Греков поскакали к ширванцам, но в это время, как бы по сигналу, открылась канонада с обеих сторон и, при полном безветрии, почти непроницаемый дым покрыл все поле сражения. Под прикрытием его персияне двинули против нашего левого фланга 18 батальонов, которые подошли на полуружейный выстрел прежде, чем наша батарея успела произвести картечный выстрел. Следом за пехотой неприятельская конница, обскакав первую линию, направила свой удар на две роты Грузинского полка, стоявшие в каре уступом между первою и второю линиями. Высланные вперед стрелки Грузинского полка быстро отступили в каре и под удары персидской конницы попали казаки и татары левого фланга. Не выдержав атаки, они повернули и поскакали назад.

Теперь участь сражения зависела, можно сказать, от одного мгновения и находчивости. По словам Симонича, в это время Паскевич обходил пешком интервалы линий и случайно, в сопровождении только одного адъютанта, очутился в толпе в беспорядке отступившей татарской милиции. Спокойствие главного начальника и его хладнокровие заставили татар опомниться, и они, остановившись, стали строиться.

Между тем кавалерия и сарбазы, направлявшиеся на каре рот Грузинского полка, совершенно неожиданно для них, наткнулись на небольшой, но весьма крутой овраг, который издали не мог быть ими замечен. Неприятель остановился и попал под сильный огонь грузинцев, а оправившиеся казаки и татары стремительно атаковали его. Лишившись стремительности удара, а с ним и увлечения, не имея возможности переправиться через овраг и поражаемые учащенным огнем нашей пехоты, персияне при самом начале атаки казаков и татар повернули назад и, обнажив свою пехоту, рассыпались по полю.

Паскевич вызвал из резерва батальон Херсонского полка с четырьмя орудиями и приказал командиру Нижегородского драгунского полка, генералу Шабельскому, атаковать сарбазов. 8-й эскадрон врезался в неприятельскую пехоту с фронта, а 2-й эскадрон охватил ее с флангов и тыла. Неприятель был почти уничтожен, и напрасно персидская конница старалась выручить сарбазов – опрокинутая пехота бежала с поля сражения, оставив в руках нижегородцев свое знамя. Прибывшему на место боя батальону Херсонского полка оставалось только преследовать рассеянного неприятеля и оказать помощь пехоте, боровшейся с персиянами в центре.

Стоявший в первой линии ширванский батальон прежде других бросился в штыки, а за ним грузинский гренадерский и батальон 41-го егерского полка. Персияне встретили атакующих картечью настолько сильною, что боевые наши батальоны не могли дойти до рукопашной схватки. «Вдруг, – доносил Паскевич[919], – солдаты бросают ранцы и бегут на картечь и пули, опрокидывают неприятеля и две версты его преследуют так, что он расстроенный побежал»[920].

В то время, когда в центре и на левом фланге была одержана полная победа и наши войска преследовали уже разбитого неприятеля, на правом фланге продолжалось еще весьма упорное сражение. Персидская конница, обойдя наши линии, огромною массою обрушилась на казаков, потеснила их и погнала по направлению к Елисаветполю. Две роты Херсонского полка с двумя орудиями и 1-й дивизион Нижегородского полка напрасно старались преградить путь неприятельской коннице и не дать ей пройти в тыл нашей позиции. Они наткнулись на батальоны сарбазов и принуждены были вступить в неравный бой. Положение их было весьма трудное, и только прибытие шести рот 7-го карабинерного полка изменило дело.

Роты эти были первоначально вызваны из резерва Паскевичем для поддержки войск, преследовавших неприятеля, разбитого в центре и на левом фланге. На пути они были встречены командиром Нижегородского драгунского полка, генералом Шабельским, который, видя опасность, которой подвергался левый фланг, направил их во фланг персидской пехоты, с приказанием, если окажется возможным, то отрезать противнику путь отступления. Персияне своевременно заметили этот маневр и стали подаваться назад; тогда лихие эскадроны (1-й и 2-й) нижегородцев, имея во главе своего командира, обскакали неприятеля с другого фланга и одновременно с карабинерами атаковали его.

Это была одна из тех атак, при которых все встречающееся бывает смято, стоптано и уничтожено. Оторванные от главных сил персияне бежали к горам, и только сильно гористая и изрезанная оврагами местность спасла их от полного уничтожения. Для преследования этой колонны были посланы четыре роты Херсонского полка, под начальством генерал-майора князя Мадатова, принявшего общее начальство над всем отрядом, действовавшим в этом направлении.

Мадатов настиг отступавших неподалеку от Курак-Чайского ущелья, в пяти верстах от поля сражения, где они, пользуясь возвышением, стали окапываться с желанием обороняться, но, окруженные со всех сторон и расстроенные картечными выстрелами нашей артиллерии, принуждены были положить оружие в числе 950 человек с двумя батальонными командирами и семью офицерами[921]. Остальная часть наших сил под личным начальством генерал-адъютанта Паскевича преследовала персидскую армию на протяжении 12 верст, до второго лагеря, находившегося в трех верстах за рекой Курак-Чаем. Персияне не думали о сопротивлении и бежали без оглядки.

«Вы не можете представить себе их рассеянность, – писал Паскевич Дибичу[922], – но догонять было нечем, да и трудно, ибо они так бегут, что трудно их догнать. Однако не думайте, чтобы они совершенно дурно дрались, – пришли в дистанцию без выстрела фронтом, открыли батальный огонь хотя бы и лучшей пехоте, но истинным мужеством войск были рассеяны. Могу уверить, что дурные войска были бы опрокинуть[923]. Я доволен драгунами (нижегородцами), которых посылал на пехоту и кавалерию. Если бы у меня было 12 орудий конной артиллерии, то все пушки и половина пехоты была бы в наших руках».

Трофеями этого достопамятного дня были два лагеря, одно орудие, несколько фальконетов, четыре знамени, до 80 брошенных на дороге патронных и зарядных ящиков и 1100 человек пленных. Персияне лишились до 1000 человек убитыми; с нашей стороны было 40 человек убитых и 240 раненых. В числе убитых особенно сожалели командира Ширванского полка, подполковника Грекова, первого бросившегося в штыки; поддержавший его командир Грузинского гренадерского полка, подполковник граф Симонич, был тяжело ранен в ногу.

Донося об одержанной победе, Паскевич обращал внимание императора «на истинные военные достоинства» генерал-майоров князя Мадатова и Вельяминова, а также и на многих командиров частей.

«С особенным удовольствием усмотрел я, – отвечал государь[924], – из донесений ваших, что вы при первой встрече с неприятельскою армиею, предводительствуемою самим наследником персидского престола, нанесли оной значительное поражение и наказали тем за вероломное вторжение в пределы любезного нашего отечества.

Относя сие к благоразумным распоряжениям вашим и к тому испытанному духу храбрости, который всегда служил подчиненным вашим первым примером, мне приятно, в изъявление отличного моего к вам расположения и в память одержанной над персиянами победы, препроводить к вам украшенную алмазами шпагу с надписью: «за поражение персиян при Елисаветполе», уверен будучи, что оная в руках ваших укажет храбрым войскам нашим путь к новым победам».

Князь Мадатов получил чин генерал-лейтенанта, генералу Вельяминову пожалован орден Св. Георгия 3-й степени; многие офицеры получили этот орден 4-й степени.

Сформировав авангард из шести рот Херсонского полка, двух 41-го егерского, двух дивизионов драгун, двух полков казаков, всей грузинской милиции и восьми орудий, Паскевич поручил его князю Мадатову, который и ринулся по пятам отступавших персиян. 18 сентября авангард дошел до Шах-Булахского замка, и отсюда князь Мадатов отправился в Шушу, которая с этого дня считала себя освобожденною. 24-го числа главные силы остановились на реке Черекень, в 14 верстах от Ах-Оглана, на дороге к Асландузскому броду.

Главнокомандующий просил генерал-адъютанта Паскевича ограничить преследование рекою Араксом, а далее не ходить, не обеспечив внутреннего спокойствия в крае. С этою последнею целью Ермолов поручал ему прежде всего восстановить спокойствие в Карабаге, а потом войти в связь с генералом Краббе и общими силами выгнать из Ширвани Мустафа-хана[925].

Такая задача не нравилась Паскевичу, желавшему исполнить программу императора и немедленно двинуться за р. Араке.

«Если угодно будет принять мое мнение, – доносил он Ермолову[926], – то вот случай воспользоваться всею важностью победы. За Араксом первый город Агар без укрепления, в котором можно найти продовольствие, потом Тавриз. Неприятель не соберет и 6000 пехоты, – единственное оружие, которым он может защищаться в городах. Если найдут продовольствие, позвольте мне идти на эти города. Я бы желал, чтобы ваше высокопревосходительство сами приехали, ибо могут быть обстоятельства весьма важные; мне кажется, надобно пользоваться этою минутой».

С точки зрения начальника отдельного отряда, которому приказано действовать против неприятеля, желания Паскевича были естественны и мнение справедливо. Но с точки зрения главнокомандующего, обязанного отвечать за целость края, за самого Паскевича и его отряд, дело представлялось в другом виде: нельзя было рисковать и подвергаться случайностям там, где нужно было действовать осмотрительно, осторожно и в связи с общим состоянием края.

«Движение на города Агар и потом Тавриз, – отвечал Ермолов[927], – я решительно воспрещаю, по точным местным сведениям о ханстве Карадагском. Ваше превосходительство точно бы нашли город Агар неукрепленным, но в то же время встретили бы землю гористую, представляющую пути затруднительные. Неприятель поспешностью бегства много над вами впереди имеет времени и может приготовить средства обороны. Спасши почти всю артиллерию свою, не может он иметь пехоту в такой рассеянности, чтобы не сохранил он довольно значительных сил, к которым может присоединиться сам шах».

Ермолов справедливо говорил, что если Паскевич в Карабаге испытывал затруднение в продовольствии, то чего же можно было ожидать в пределах Карадага, и в мирное время весьма бедного, а теперь совершенно разоренного персиянами.

Отряд Паскевича был обеспечен сухарями всего на четыре дня, а запас провианта и фуража оказался столь незначителен, что пришлось раздавать пшеницу и варить ее в зерне, чтобы сберечь хлеб. Усиленные труды и недостаток в продовольствии породили болезни, и ежедневно от 25 до 30 человек выходили из строя. «Здесь еще так жарко, – писал Паскевич[928], – как бы летом в Петербурге, и солнце весьма печет, что после холодных ночей производит болезни».

Допустив, что затруднения по продовольствию будут устранены и войска наши беспрепятственно достигнут до Тавриза, то и тогда Аббас-Мирза, при помощи находившихся в его свите англичан, мог так укрепить город, что овладение им было бы не по силам малочисленному отряду Паскевича.

Касаясь разбора плана, присланного из Петербурга, о наступательном движении в Эриванское ханство, Ермолов решал его также в отрицательном смысле. По его мнению, неприятель, укрывшись в крепостях Эриванской и Сардарь-Абаде, мог оказать довольно сильное сопротивление. «Неизвестно мне хорошо, – доносил главнокомандующий[929], – о состоянии крепости Сардарь-Абада, но имею уведомление, что при ней производятся большие работы; Эриванская же крепость требует осады, как то уверяет генерал-майор князь Меншиков, имеющий о ней точные сведения».

Конечно, крепости эти можно было обойти, но для этого необходим был особый наблюдательный отряд, сформировать который, при ограниченности сил, не представлялось никакой возможности до прибытия подкреплений. Отправленная на усиление Кавказского корпуса 20-я дивизия могла прибыть не скоро, и даже передовые казачьи полки, высланные с Дона, ожидались не ранее как с 28 сентября[930]. Ввиду всего этого А.П. Ермолов решительно противился всякой попытке переправляться за Араке и действовать наступательно.

Если Аббас-Мирза, говорил он, не имеет довольно сил, чтобы опять вступить в Карабаг, то и за Араксом противиться не станет, а не имея конницы, преследовать конницу нам невозможно. Но зато Аббас-Мирза может, отвлекая за собою войска наши, бросить сильные толпы своей конницы на левый берег Аракса, произвести опустошение в Карабаге, где еще нет спокойствия, и увлечь в плен жителей.

«Положим, – писал Ермолов Паскевичу[931], – что ваше превосходительство, перейдя через Араке, понудите Аббас-Мирзу отдалиться от оного, – он в сем случае столь же мало потеряет, сколько мало вы приобретете. Он оставит степь незаселенную, в которой вы и тех малых средств не найдете, от каковых вы отдалились. Я одобрил бы движение за Араке, если бы вы располагали большим числом войск и можно бы было некоторую часть оставить в Карабаге, для удержания жителей в спокойствии и учреждения безостановочного продовольствия действующих войск».

Паскевич был недоволен таким решением, да и вообще вмешательством Ермолова в его дела. Он весьма редко доносил о своих действиях, так что главнокомандующий долгое время оставался в неведении, освобождена ли Шуша от блокады и есть ли неприятель на нашей стороне Аракса и вообще в Карабаге. Это заставило Ермолова требовать от Паскевича, чтобы через каждые четыре дня доносилось о том, что делается в отряде[932].

Главнокомандующий предложил ему отойти от Аракса и расположиться в наиболее населенной части Карабага, чтобы, с одной стороны, лучше обеспечить себя продовольствием, а с другой – приблизиться к Ширвани и тем содействовать успокоению как этой, так и других мусульманских провинций[933].

Елисаветпольское сражение имело громадное нравственное влияние не только на персиян, но и на всех жителей наших мусульманских провинций. «Трудно изобразить, – говорит биограф князя Мадатова[934], – какое сильное впечатление произвело на персиян и наших подданных столь скорое и решительное истребление многочисленной армии. Не в одном Елисаветполе и Грузии, но и в самой

Персии сочиняемы были в честь победителей песни, и подвиги их, нераздельные с именем князя Мадатова, воспламеняли воображение поэтов; храброе войско наше представлялось им каким-то грозным и истребительным фантомом, который повсюду являлся внезапно на поражение противников». Все земли, занятые персиянами, были почти сразу очищены. Аббас-Мирза со своею армиею быстро пробежал через Карабаг и 18 сентября перешел уже через р. Араке у Асландузской переправы. Его примеру, как увидим ниже, последовали: Мустафа, бывший хан Ширванский, и Селим, хан Нухинский. Перед сражением в лагере Аббас-Мирзы собрались депутаты из Дагестана и подвластных нам провинций, дабы, в случае проигрыша сражения русскими, разнести о том известие повсюду и поднять общее знамя бунта. Теперь же все с трепетом ожидали наказания, но главнокомандующий отложил его до более удобного времени, т. е. до тех пор, пока побочные отряды неприятеля будут изгнаны из наших владений. Из таких побочных отрядов наибольшее внимание обращал на себя сардарь Эриванский и его брат, Гасан-хан.

Пользуясь выступлением наших войск из лагеря на р. Акстафе, эриванский хан ворвался в Шамшадыльскую дистанцию и, расположившись в вершинах р. Дзегамы, старался угрозами возмутить преданный нам простой народ. Он намерен был приблизиться к р. Куре, поддержать находившегося у джаро-белоканцев царевича Александра, дать лезгинам возможность соединиться с текинским ханом и затем совокупными силами напасть на Кахетию. Чтобы не допустить хана до исполнения ни одного из своих намерений, Ермолов сформировал, под своим начальством, отряд для действий в Казахской и Шамшадыльской дистанциях и, усилив эриванский отряд небольшим числом грузинской конницы, назначил начальником его генерал-майора Дениса Давыдова. Последнему было поручено озаботиться скорейшим окончанием постройки укрепления в Джелал-Оглу и, оставив в нем не более 500 человек гарнизона, двинуться против Гасан-хана – брата эриванского сардаря. Целью этого движения было изгнание неприятеля из селений, лежавших вблизи дорог с Безобдала в Памбакскую долину.

«Я отправляю к вам, – писал Ермолов Давыдову[935], – грузинскую конницу. Она исполнена усердия и доброй воли, но знать надлежит, что продолжительный мир ослабил здешних жителей воинственность и уже нет между ними опытности, которую утверждали прежние беспокойства. Ваше превосходительство, не подвергнете их трудным испытаниям, но, предоставляя им поощрение легкими успехами, приготовите их к подвигам достойнейшим, чего желаю я для дворянства, предложившего себя на службу с величайшею охотою».

В сопровождении 1000 человек грузинской милиции Давыдов 15 сентября прибыл к отряду и 19-го выступил к селению Кишлаку, имея в строю девять рот пехоты[936] с девятью орудиями, 150 казаков и 600 грузинской конницы. Получив известие, что неприятель повсюду отступает, Давыдов решился идти прямо к селению Шираку. Подходя, утром 21 сентября, к этому селению и спускаясь в долину, ведущую к Абарань-Полю, в отряде заметили, что неприятельская кавалерия, под начальством Гасан-хана, зажигая траву, отступала многими толпами вне пушечного выстрела. Дойдя до начатого нами укрепления на Шираке, персияне остановились и, по-видимому, намерены были выждать наше нападение. Генерал-майор Давыдов тотчас же приказал шедшим в авангарде, под начальством полковника князя Саварсемидзе, трем ротам Тифлисского полка с тремя орудиями сбить правый фланг неприятеля с высоты около укрепления. В помощь авангарду была выслана вся кавалерия, состоявшая из казаков, грузинской конницы и присоединившихся добровольно пеших и конных армян. Неприятель держался упорно и, сбитый дружным ударом с высоты, оборонялся в долине речки Ширака. Только наступление темноты прекратило сражение; персияне отступили, а на следующий день, 22 сентября, генерал Давыдов перешел границу и, вступив в Эриванское ханство, дошел до деревни Кулюдже, в девяти верстах от Ширака. Здесь он получил приказание главнокомандующего немедленно возвратиться в Джелал-Оглы. Имея строго обдуманный план действий, А.П. Ермолов, запрещая Паскевичу переходить р. Араке, не мог, конечно, одобрить переход границы Давыдовым.

«Рад сердечно успехам твоим, – писал ему главнокомандующий, – но досадую, что залетел ты слишком далеко. Напротив, доволен тем, что ты сумел воспользоваться обстоятельствами, ничего не делая наудачу. Похваляю весьма скромность твою в донесениях, которые не омрачены наглою хвастливостью, и сужу об успехах твоих действий по месту, из которого ты пишешь. Имей терпение, не ропщи на бездействие, которое я налагаю на тебя; оно по общей связи дел необходимо».

Получив такое предписание и разорив до восьми расположенных в окрестностях деревень, отряд в час дня 23 сентября выступил обратно в Гумри и 29-го вечером вступил в Джелад-Оглу[937].

Одновременно с этим, для удержания спокойствия в Казахской и Шамшадыльской дистанциях, сам Ермолов выступил 12 сентября из Тифлиса с двумя батальонами Ширванского полка, сводным гвардейским полком[938], сводным батальоном из разных полков, 12-ю орудиями и 400 казаками. «Со мною идут последние войска, – доносил главнокомандующий[939], – которые имел я на случай усиления действующих на эриванской границе и для наблюдения за турецкими пограничными землями, где, по новому распоряжению султана, формируются войска».

С появлением Алексея Петровича на р. Гассан-Су, эриванский хан отступил сначала в горы близ озера Гокча, а потом, узнав о движении отряда генерала Давыдова к сел. Кулюдже, скрылся в Эриванской крепости[940]. В течение десятидневного пребывания главнокомандующего на Гассан-Су все главные беки и старшины Шамшадыльской и Казахской дистанций явились с покорностью и раскаянием; пристава по-прежнему вступили в отправление своих должностей, жители выставили караулы, содержали разъезды и, по предложению Ермолова, согласились доставить провиант в джелал-оглинский и шулаверский магазины.

Водворив совершенный порядок и спокойствие в татарских дистанциях, главнокомандующий 2 октября возвратился в Тифлис[941], где оставался, впрочем, недолго и должен был выступить для окончательного успокоения Ширванской, Шекинской и Кубанской провинций.

Спустя несколько дней после победы, одержанной нами под Елисаветполем, когда персияне стали отступать повсеместно, находившийся в Кубе генерал-майор Краббе сформировал особый отряд для преследования неприятеля. Поручив его командиру Ашнеронского полка, полковнику Мищенко, Краббе приказал ему восстановить порядок в Кубинской провинции и изгнать из Ширвани Мустафа-хана с его приверженцами и его ополчением. С отрядом из восьми рот пехоты, 11 орудий и команды донских казаков, на изнуренных лошадях, полковник Мищенко ринулся по направлению к старой Шемахе.

«В пути моем, – доносил он Ермолову[942], – я находил повсюду опустошение, народ в рассеянии по лесам и камышам». Восстановляя порядок, Мищенко двигался медленно, запасался продовольствием и собирал туземную конницу. Проливные дожди, шедшие несколько дней сряду, сделали дороги непроходимыми, и потому, отказавшись от движения по ближайшей Алты-Агинской дороге, Мищенко перешел на большую почтовую Бакинскую дорогу. Присоединив к себе у Арбатского поста две роты Каспийского морского батальона, Мищенко с отрядом в 1881 человек 7 октября занял Старую Шемаху. Толпы неприятеля, бывшие в Кубинской и Бакинской провинциях, бежали на Муганскую степь[943], и полковник Мищенко, преследуя их, 18 октября выступил из Аксу к Джевадской переправе. Сделав переход в 75 верст, он настиг Мустафа-хана с 1500 сарбазов на берегу р. Куры, при слиянии ее с р. Араксом. Быстрый натиск отряда и выстрелы четырех орудий не дозволили персиянам уничтожить плавучий мост, устроенный на канатах через р. Куру, но они успели обрезать канаты на противоположном берегу. Наступившая ночь лишила возможности в тот же день нанести поражение неприятелю.

В составе отряда находилось:

На следующий день мост был восстановлен, но оказался столь узким, что годился только для переправы пехоты и кавалерии, часть которой и была переправлена на Муганскую степь для разъездов и открытия следов неприятеля. Оказалось, что Мустафа-хан и его сообщники направились вверх по Араксу[944] к Карадагу, а бывшие при нем сарбазы – по дороге к Ардевилю. Почти следом за ними явился на Муганской степи и хан Бакинский.

Окружив город и крепость прибывшими с ним персидскими войсками, бакинский Гуссейн-хан прервал сухопутное сообщение, но штурмовать крепость не отваживался, обеспеченный достаточным продовольствием, гарнизон решился защищаться до последней крайности, хотя и с малою надеждою на успех. Будучи малочислен, он к тому же состоял из людей старых и дряхлых, так что начальник его, полковник барон Розен, принужден был вооружить нестроевых и армян. Всех этих людей едва хватало для занятия батарей и прислуги при орудиях; стены же крепости оставались без всякой обороны и даже без караулов. При таких условиях крепость была удержана нами, и барон Розен не приписывал себе особых заслуг в ее защите, а говорил, что в этом «есть Всемогущего Бога покровительство, ослепившего неприятеля понять состояние наше»[945].

Прибытие, в октябре, двух наших судов к ленкоранским берегам облегчило положение Баку, куда были перевезены две роты Каспийского морского батальона. С прибытием их и с появлением в Ширвани отряда полковника Мищенко, бакинский хан, опасаясь быть отрезанным с сухого пути и с моря, признал более удобным удалиться на Муганскую степь. Изменник Мир-Гасан-хан Талышинский все еще оставался в Ленкорани, но бомбардирование города нашими судами заставило его отправить семейство в горы к Ардевилю.

Население мало-помалу возвращалось в свои жилища. Бакинская и Кубинская провинции были успокоены и волнения происходили только в Шекинской провинции, где еще оставались бывший хан и его дети. Полковник Мищенко выступил было против них, но на пути узнал, что к Пухе подходит сам главнокомандующий, и потому отступил к Джавату[946].

Переправившись 17 октября через реку Алазань, А.П. Ермолов 19-го пришел в Нуху с отрядом из лейб-гвардии Сводного полка, роты Грузинского гренадерского, полутора батальонов Ширванского[947], двух рот 41-го егерского и трех казачьих полков с 18 орудиями[948]. При появлении русских войск хан и бывшие с ним персияне бежали столь поспешно, что посланные для преследования казаки не могли их догнать. Простой народ встретил русские войска с радостью, но большинство беков бежало вместе с ханом. Они распускали слух, что Аббас-Мирза со значительными силами стоит у Худаферинского моста; что он только на время оставил наши мусульманские провинции и что занять их опять не замедлит[949]. Разоренные и ограбленные жители со страхом встречали подобные известия, и оставить их без покровительства войск было невозможно. Остановка и продолжительное наше бездействие ободрило Аббас-Мирзу, и он, действительно приблизившись к реке Араксу, стал переправлять через нее небольшие конные партии, для грабежа в наших пределах. Персияне забирали хлеб и ячмень у жителей и принуждали их переселяться в свои пределы. Дабы прекратить такие беспорядки, Паскевич просил разрешения двинуться вперед и в случае нужды перейти даже и через Араке. Движение это вызывалось следующими соображениями: 1) получить точные сведения о силах и расположении противника; 2) заставить Аббас-Мирзу отодвинуться от Аракса, и если бы он вздумал держаться в горах и ущельях, то удачным нападением на него показать, что и это положение его небезопасно; 3) движением вперед угрожать сообщениям Аббас-Мирзы с Тавризом; 4) возвратить часть семейств, увлеченных персиянами и находившихся еще близ Аракса; 5) отогнать скот и захватить ближайшие запасы персиян и обеспечить ими продовольствие собственного отряда. Главнокомандующий согласился удовлетворить желание Паскевича, но, зная хорошо край и противника, не ожидал от экспедиции ничего важного, ибо, говорил Ермолов[950], «неприятель, не имеющий достаточно сил, противиться не станет».

Оставив в лагере больных и вагенбург под прикрытием роты Херсонского гренадерского полка с двумя орудиями, Паскевич с остальными войсками двинулся к Худаферинскому мосту. Выступив в шесть часов утра 24 октября, он на реке Козлучае узнал, что Аббас-Мирза отступил к Ханбагу, в 20 верстах от Худаферинского моста. Отряд тотчас же был повернут и направлен на брод у деревни Маральян и остановился на ночлег у селения Кауджак. По причине нескольких крутых подъемов и спусков переход был затруднителен, отчего обоз и арьергард прибыли на ночлег поздно вечером. Посланная ночью партия татар и армян не открыла неприятеля, и утром 25 октября отряд продолжал свое движение. На пути Паскевич узнал, что Аббас-Мирза 24-го числа имел ночлег на реке Кара-пашалы и тянется на ардебильскую дорогу. Войска прибавили шага и в тот же день начали переправу через Араке. Высланные рекогносцировочные отряды не находили нигде сколько-нибудь значительных персидских сил.

При движении 26 октября главных сил через ущелье Хотай к реке Карапашалы явился лазутчик, объявивший, что Аббас-Мирза распустил до весны все свои войска и с небольшим только конвоем направляется к Ардевилю. Атаковать или преследовать было некого, и Паскевичу оставалось только принять меры к возвращению в более широких размерах пограничных наших жителей, угнанных персиянами при их бегстве. С этою целью были разосланы отряды по разным направлениям, а главные силы дошли до реки Карапашалы, потом повернули вниз по реке Даравурту и, дойдя до Аракса, переправились обратно у Асландузсвого брода. В этом месте Араке течет быстро, имеет 70 сажен ширины и около 3 футов глубины. Для обеспечения перехода людей были поставлены в воде восемь орудий, соединенных между собою канатом. «Люди шли один за другим, держась за канат; для облегчения их ружья перевезены на арбах, на которых также переправлены больные и слабые. Ниже переправы поставлены были конные казаки, а на берегу – надежные из солдат пловцы для подания в случае нужды помощи».

Переправа продолжалась восемь часов, и на той стороне, для прикрытия переправляющихся семейств и отогнанного скота, был составлен арьергард из шести рот 7-го карабинерного полка, казаков и четырех орудий. На другой день, т. е. 31 октября, к двум часам пополудни, все было уже переправлено на нашу сторону. Последствием этой экспедиции было возвращение 268 семейств, отогнание 5574 штук разного рода скота, обеспечивавшего отряд продовольствием на 40 дней[951].

Сверх весьма важного материального приобретения, экспедиция за Араке имела значительное нравственное влияние, ибо персияне не могли считать гор своих неприступными для русских. Они видели, что наши войска, подымаясь на самые крутые возвышенности и спускаясь в глубокие ущелья, прошли их не только с пехотою, кавалериею, но и с батарейными орудиями. Экспедиция эта еще более убедила Паскевича в необходимости быстрого и безотлагательного движения вперед. Он находил, что, с изгнанием ширванского хана и прибытием на Араке отрядов полковника Мищенко и самого главнокомандующего, можно было сформировать силы в 12 000 человек и, снабдив их двухмесячным продовольствием, подвезенным на арбах, идти за реку Араке, через Мешкин на Агар, чтобы, заняв последний, устроить кратчайшее сообщение через Худаферинский мост. Затруднения в этом, по его мнению, быть не могло, ибо в Агаре было почти развалившееся укрепление, а у Аббас-Мирзы войск вовсе не было, да и за исключением конвоя в 1000 человек остальные были распущены по домам.

Конечно, в Петербурге или Москве, за несколько тысяч верст, было трудно проверить, справедлив или нет Паскевич. Там не знали, что иметь повозки не в обычае жителей, что в крае их нет и купить их невозможно; что в это время года Кура бывает в разливе и переправляться через нее не на чем; что горные дороги были дурны, а осенью почти и совсем непроходимы и проч. Ермолов не считал нужным заявлять об этом и приводил в исполнение свой план действий сообразно с обстоятельствами и временем, а Паскевич писал, и писал много.

Устроив в Агаре опорный пункт, он предполагал двинуться на Тавриз. «Через скорое наше появление, – говорил Паскевич[952], – там ничего не успели бы приготовить к защищению, ибо войска разошлись по домам. Но положим, что успели бы собрать тысяч пять сарбазов, тогда воду отнять, ибо в Тавризе нет реки, а только большие проводные канавы и ручей». Тавриз был средоточием всякого рода боевых заготовлений. В нем были устроены Аббас-Мирзою арсенал, литейный завод, оружейная слесарня, пороховые запасы и склады ружей и снарядов. «Окрестности Тавриза весьма населены, – писал Паскевич, – так что около 60 деревень находится между Агаром и Тавризом; притом, в сем последнем около 80 000 жителей, – они делают свои запасы на всю зиму, – нельзя, чтобы мы не нашли продовольствия. Но положим, что сие бы случилось, то к необыкновенному нашему счастью неприятель не истребил запаса на реке Куре, – возле Зардоба, состоящего в 8000 четвертях. Итак, вот еще продовольствие на три месяца, а если бы уменьшить дачу хлеба, как это я сделал, и прибавить по порции мяса, то можно и четыре месяца жить. Выходит, что мы шесть месяцев не нуждались бы в продовольствии, а между тем в это время подвозы из Астрахани могли быть в Баку, от которой до Зардоба 200 верст».

Замечательно, что и начальник главного штаба барон Иван Иванович Дибич вторил Паскевичу и старался поддержать его в этом направлении. «Истинно жалею, – писал он Паскевичу в письме от 25 октября, – что недостаток в продовольствии и малочисленность войск не позволили пользоваться паническим страхом персиян, ибо я уверен, что начальное предположение ваше идти на Тавриз было бы увенчано полным успехом, если бы имели только 2000—3000 пехоты и столько же кавалерии, хотя бы иррегулярной (?!), и, может быть, нашлось тогда и продовольствие. Несчастная система раздробления распространила последствия свои и на успехи ваши; дай Бог только, чтобы по крайней мере послужило сие уроком для будущего времени».

Трудно поверить, чтобы строки эти были написаны с убеждением и чтобы Дибич верил в солидность своих слов. Форма частного письма дозволяла говорить что угодно, и Дибич, вероятно, отказался быть стать во главе движения на Тавриз с такими силами, которые он считал достаточными для Паскевича. Вернее предположить, что поддакивание вызывалось возрастающею силою и значением Паскевича в глазах императора, а затем и убеждением, что если такой человек потерпит неудачу, то и это будет недурно для самого Дибича. Справедливы или нет такие предположения, но во всяком случае и Дибич, и Паскевич сходились в том, что, по их мнению, с падением Тавриза персияне неизбежно должны просить мира.

«Я уверен, – писал Паскевич, – что вскоре по взятии Тавриза неприятель просил бы мира, а особливо когда бы резервы подошли; если бы нет, то весьма легко было бы взбунтовать народ против правительства, которое ненавидимо персиянами[953], и обещавши независимость ханам под нашим покровительством, как это было сделано при Цицианове, который четыре провинции сим приобрел России. Но сего последнего нельзя сделать при генерале Ермолове, который выгнал трех ханов: Ширванского, Карабагского и Нухинского (Текинского), говорят, худым обхождением своим. Сии ханы, распространяя, что нельзя доверять русскому правительству, обе-скредитовали русских в Персии».

Если Ермолов, в течение десятилетнего управления краем, ознаменовал свою деятельность некоторыми заслугами, то в числе самых выдающихся было, конечно, удаление ханов. Излишне повторять то, что сказано в этом и предыдущих томах нашего исследования, а достаточно заметить, что только отсутствию ханов мы обязаны тем, что при вторжении персиян в наши пределы мы удержались в Закавказье; что силы восставших мусульман были раздроблены и не имели единства действий. Ермолов ближе знал край, его особенности и, признавая план Паскевича правильным относительно направления для наступательных действий, не желал подвергать войска случайностям в отношении продовольствия и тыла, который нельзя было считать обеспеченным до тех пор, пока мусульманское население наших провинций не будет окончательно усмирено.

Между тем наступил ноябрь месяц и с ним пришло ненастье. И без того дурные пути теперь с каждым днем портились все более и более. Ермолов принужден был приступить к формированию казенного транспорта, так как иначе доставка продовольствия к отряду Паскевича была крайне затруднительна и почти невозможна. Разоренное местное население не имело ни запасов, ни перевозочных средств. Князь Мадатов хотя и сделал раскладку на жителей, но никто из них не вез ни хлеба, ни фуража. Паскевич просил прислать ему 2000 четвертей муки и доносил, что людям дают в день один фунт муки, а другой пшеницы, от которой делаются поносы. Ввиду почти безвыходного положения Ермолов приказал распустить войска на зимние квартиры, и желание императора действовать быстро и решительно не исполнилось.

Паскевич винил во всем Ермолова. Он доносил государю, что не знает никаких предположений главнокомандующего и «насчет общих планов военных действий, – говорил Паскевич[954], – он мне ничего не сообщал». Отношения между ним и Ермоловым были крайне натянуты: поставленные в неестественное положение, они враждебно смотрели друг на друга. Ермолов видел в Паскевиче соглядатая, присланного наблюдать за его действиями, а Паскевич считал свое положение мелким в сравнении с тем, какое ему было обещано в Москве. Ни тот ни другой не могли сохранить хладнокровия, и отсутствием его отличается вся их переписка.

Предполагая разместить войска на зимние квартиры, Ермолов спрашивал Паскевича, находит ли он возможным поставить часть их в Бергушетском магале. «Не будучи приготовлен к такого рода вопросу, – отвечал Паскевич[955], – я буду иметь честь отвечать при первом моем рапорте. Не имея ни верных карт, ни людей, которые бы знали сей край хорошо, ибо даже и те, кои десять лет здесь находятся, доносили мне насчет здешнего края несправедливо; и там я находил кустарники, где бы следовало быть лесам, и голод там, где обещали совершенно хорошее продовольствие будьте уверены, что без моей заботливости отряд терпел бы совершенный голод. Вторжением моим в Персию я запасся на два месяца мясом; продовольствие вверенного мне отряда весьма поправилось, так что, давая по одному фунту мяса вместо одного фунта хлеба, оного достанет по 25-е число сего месяца».

Подобные донесения только подливали огонь и разжигали страсть. Неприязнь друг к другу еще более усилилась, когда Ермолов приказал войскам, бывшим под начальством Паскевича, разойтись по зимним квартирам. Для наблюдения за неприятелем в Карабахе был сформирован особый отряд из шести батальонов пехоты[956], 14 орудий и четырех казачьих полков[957]. Сдав начальство над этим отрядом князю Мадатову, генерал-адъютант Паскевич отправился в Тифлис, где и занялся составлением обвинительного акта против Ермолова.

Глава 28

Отношения между Ермоловым и Паскевичем. Состояние Кавказского края и войск по донесениям Паскевича, генерал-адъютанта Бенкендорфа и князя Долгорукова. Командирование в Тифлис начальника Главного штаба барона Дибича. Донесения его императору Николаю I. Удаление А.П. Ермолова и назначение Паскевича главнокомандующим на Кавказе

С самого приезда из Москвы и по день возвращения в Тифлис из Карабага Паскевич тщательно собирал данные, чтобы обвинить Ермолова, удалить его от управления краем и самому занять его место.

Распуская войска на зимние квартиры и передавая начальство над теми, которые оставались в Карабаге, князю Мадатову, генерал-адъютант Паскевич произвел инспекторский смотр своему отряду, чтобы узнать внутреннее состояние войск и судить по ним о других частях, не бывших в отряде, «ибо, – писал он[958], – известно, что все войска, входящие в состав корпуса, в одинаковом находятся положении»[959].

Представившиеся на смотр части оказались, по его словам, в самом грустном положении: многие полки не получили годовых вещей и амуничных денег и почти всем не было выдано жалованья за майскую треть 1826 г. Мундиры на нижних чинах были разных сроков, начиная с 1821 г., «частью с половинным числом пуговиц, так ветхи, что от многочисленных заплат не только не предохраняют от стужи здоровье людей, но даже отнимают вид солдата».

В большей части полков ранцы были изорваны, ремней к ним не было и носились они на веревках и тесьмах. За неполучением годовых вещей, – доносил Паскевич, – почти все нижние чины более одной рубашки, которую на себе носят, не имеют и через то нуждаются крайне в белье. «Зимние панталоны, как объявили мне нижние чины, выдают им носить только тогда, когда бывают в Тифлисе в карауле, а в прочее время сберегаются в полковых цейхгаузах; люди же носят разного цвета брюки, покупаемые ими на собственные свои деньги и из старых казенных панталон переделанные».

Вещевое довольствие зависело не от главнокомандующего, а от комиссариатского департамента Военного министерства и отпускалось из ставропольской комиссии. По принятому порядку, полковые приемщики отправлялись из Закавказья с пешими командами в сентябре за получением на следующий год и часто для пополнения вещей недобранных «по милости комиссии» за прошлое время. По причине разного рода задержек в комиссии, а затем по бездорожью в горах, приемщики возвращались в полки в июне или июле следующего года, т. е. полгода спустя после назначенного срока, «когда рубахи и сапоги износились в прах, а мундиры были в заплатах». Протесты Ермолова были бессильны: «тузы-подрядчики и сытые тогдашние комиссионеры не обращали на них внимания». Достоинство отпускаемых материалов было очень плохое. По свидетельству современника, когда император Николай I, во время коронации, подарил всем офицерам сукно на обмундировку, то дошедшее до офицеров сукно было бурого цвета, «добротою вроде байки, хотя образчики из комиссариата были высланы порядочные».

При таких достоинствах материала и способах его отпуска амуничные вещи еще были в пути, когда вспыхнула персидская кампания. Разбросанные небольшими частями войска с работ, с разных постов и укреплений, налегке и форсированными маршами спешили к назначенным им сборным пунктам. О снабжении их годовыми и другими вещами некогда было и думать, и весьма естественно, что войска явились перед глазами Паскевича не в блестящем виде. Он знал порядок довольствия, знал, откуда и как оно производилось, и удивляться тому, что солдат плохо обмундирован, было нечего. Но случай этот был весьма удобен для опорочения Ермолова, и Паскевич не преминул им воспользоваться.

Впоследствии под его начальством войска были не в лучшем положении. «Мы возвратились из Персии, – говорит участник[960], – в дырах и заплатах, не только солдаты, но и офицеры. На парадах, при взятии Тавриза и после штурма Ахалциха, солдаты в шинелях, офицеры в сюртуках (хотя сам Паскевич и генералы были в мундирах) проходили мимо его (Паскевича) колоннами, шагом и строем ермоловских времен и получали искреннюю благодарность». Но это было тогда, когда Паскевич достиг того, чего искал, а теперь он находил все дурным: полковые подъемные лошади были стары, худы и к службе негодны; конская амуниция настолько ветха, что к употреблению не годилась. Обоз был старого образца, некрашеный и во многих полках заменялся туземными повозками «самого плохого разряда».

Командная часть, по словам Паскевича, была в самом неудовлетворительном состоянии: майор 42-го егерского полка командовал шестью ротами 7-го карабинерного полка, а батальонный и полковой командиры последнего полка с четырьмя ротами находились в другом месте; артиллерия была составлена из разных рот[961]. Войска не знали своих бригадных и дивизионных командиров, и инспекторских смотров почти не было.

Таково было первое впечатление, произведенное войсками на генерала, только что приехавшего на Кавказ. Нет сомнения, что все сказанное Паскевичем было справедливо, что со стороны Ермолова были недосмотры и упущения, но того и другого не избег впоследствии и сам Паскевич, оставшись главным начальником войск и края. Кавказские войска не могли, конечно, представиться на смотр в том виде, в каком представлялись они Паскевичу внутри России, но если несколько месяцев кампании и один переход, например, через Балканы почти расстраивает части и уничтожает одежду, то что сказать о тех полках, которые года по два не видали своей штаб-квартиры, были раскинуты побатальонно и поротно на огромном пространстве и лишены возможности вести правильное хозяйство. При ежедневных стычках с неприятелем до инспекторских ли смотров? При несоразмерности боевых сил с охраняемым и умиротворяемым пространством можно ли держать полки в сборе, не перемешивая батальоны и роты? Многим полкам или отдельным батальонам приходилось, по необходимости, дробиться на части, смешиваться с ротами и командами других полков и ходить в бой под начальством старшего из штаб-офицеров, не разбирая – был ли он своего полка, пехотинец, артиллерист или кавалерист. Отстоявши честь и славу русского оружия и выручив товарищей другого полка, собранный наскоро отряд нередко шел далее, соединялся с какою-либо частью третьего полка, получал нового командира и бил врага точно так же, как со своим ротным или батальонным командиром.

В настоящее время многие истинно военные люди стремятся к тому, чтобы роты разных полков, сведенные в один батальон, действовали дружно, братски выручая друг друга и не справляясь о заслугах и достоинствах поставленного над ними начальника; чтобы они шли беззаветно за тем, кому поручено вести их в бой. На Кавказе этот обычай выработался давно в силу обстоятельств и существовал еще в двадцатых годах. Особенность войны с горцами не позволяла собирать в отряд роты одного и того же полка, но для отражения внезапно появлявшегося врага приходилось брать части, ближайшие к пункту тревоги. Собранным наскоро, таким отрядам случалось в течение одного года побывать в Кабарде, потом в Дагестане, несколько раз перевалить через хребты снежных, поднебесных гор и явиться в Закавказье. Трудные переходы заставляли отказываться от обоза и нередко бросать его, а необходимость поддержать товарищей, иногда за несколько сот верст, в неравной борьбе, отстаивавших достоинство России, вызывала форсированные переходы налегке.

Сподвижники Гулякова, князя Цицианова, Котляревского и Ермолова не справлялись, идет ли за ними обоз, но с одним сухарем и с одной рубахой, с запасом боевых патронов в старой, изношенной от беспрерывных походов суме и с твердою верою в могущество русского штыка били врагов, собравшихся против них в несоразмерном числе.

Хотя в своем донесении Паскевич и говорит, что от таких войск «выучки нельзя требовать, ибо они ничего не знают»[962], но они знали, как разбить персиян под Шамхором, потом под Елисаветполем и, конечно, без участия Паскевича в их обучении доставили ему бриллиантовую саблю. Впоследствии те же войска доставили ему титул графа и звание фельдмаршала. После штурма Ахалциха тем солдатам, которых ему стыдно было показать неприятелю, он писал в приказе, что в течение своей службы не видал храбрее, усерднее и терпеливее в трудах кавказского солдата[963].

Тот, кто хотя отчасти знаком с тем, что происходило в русской армии во вторую половину царствования императора Александра I, не станет особенно обвинять и Паскевича за его донесения о состоянии войск, – он скажет, что Паскевич отдавал дань своему веку и следовал за толпой, отделиться от которой и уйти вперед – есть удел немногих избранных.

Отечественная и следовавшие за нею войны, казалось, должны были установить правильный взгляд на воспитание и обучение войск, но на нас уроки прошлого как-то мало действуют и часто на деле выходит обратное. Войска были подчинены самой строгой и бесполезной муштровке, вытягиванию носка, ровности и темпу в ружейных приемах, блеску показа, а не целесообразности в движениях. Одежда шилась так узко и обтянуто, что нигде нельзя было ущипнуть[964]. Паскевич принадлежал к целой плеяде так называемых линейных генералов, предававшихся с увлечением тщательному ранжиру, равнению и церемониальному маршу. По возвращении своем в Тифлис и пользуясь отсутствием Ермолова, он занялся ежедневными разводами и учениями. «Я здесь завел форму, – писал он в одном из писем барону Дибичу[965], – разводы, ученья, приказал дивизионным командирам весьма строго, дабы занимались устройством и чтобы скорее обмундировались. Это весьма не нравится, и удивляются, что могу приказывать, а особливо исправлять. Но по крайней мере я для службы сделал ту пользу, что рядовые будут одеты и на будущую кампанию выйдут в исправности, ибо все вещи они оставили в штаб-квартирах».

Осмотревши только что прибывший на Кавказ Крымский полк 20-й дивизии, Паскевич остался особенно доволен тем, что «люди выправлены довольно хорошо, в церемониальном марше ровняются хорошо, исключая что шаг немного короток. Генерал-майор Тухолка, говорит Паскевич в заключение своего донесения, по приходе в Елисаветполь, целый месяц весьма часто учил их (крымцев), отчего они весьма поправились, как я слышал, противу прежнего[966].

Незнакомый с характером войны с горцами и с ее непрерывностью, Паскевич был требователен к войскам до строгой взыскательности и, ввиду достижения известных целей, можно сказать, двойствен. В день Елисаветпольского сражения, 13 сентября, он в дневнике своем записал, что, «когда неприятель атаковал, я бросился в резерв, дабы заставить его идти, и насилу мог его подвинуть. Сохрани Бог быть с таким войском в первый раз в деле. Войска храбры, но не стойки»[967].

На следующий день, 14 сентября, он в собственноручном письме уверял Дибича, что персияне дрались отлично и были рассеяны только одним мужеством войск. «Могу уверить, – прибавлял Паскевич, – что дурные войска были бы опрокинуты». Такая двойственность в оценке войск почти в один и тот же день происходила от двоякости цели, одновременно преследуемой Паскевичем: для обвинения Ермолова необходимо было, чтобы войска были дурны, а для славы, победы и наград – чтобы персияне дрались хорошо. Письмо Дибичу было отправлено тотчас после Елисаветпольского сражения и достигло своей цели, а дневник представлен спустя три месяца, при всеподданнейшем рапорте 11 декабря 1826 г.

Сличая донесения Паскевича с его дневником, приходишь к грустному заключению, что дневник составлен в позднейшее время и служит противоречием донесений. Встречающиеся в нем нередко выражения, что я похвалил, но не знал кого, невольно наводят на мысль, что и порицания Паскевича также не имеют за собою правды, что они сделаны с известною целью, по слухам и сплетням. Стоит только припомнить известное письмо Паскевича к князю М.Д. Горчакову, написанное во время восточной войны 1853– 1856 гг., чтобы убедиться, что эта черта в характере его сохранилась до последних дней его жизни, он лично никогда и ни в чем не признавал себя виновным. Желая представить войска в дурном свете, Паскевич нередко доходил до абсурда. «В походе моем за Араке, – говорил он в одном из своих донесений, – я заметил, что войска не привыкли драться в горах» (где же дрались преимущественно кавказские войска до его прибытия?).

Отзываясь столь невыгодно о войсках и опасаясь протеста с их стороны, Паскевич старался возложить вину на одного Ермолова. «Осмеливаюсь утверждать всеподданнейшею моею просьбою, – доносил он[968], – не наказывать сих войск начальников, ибо весь корпус в таком положении. Они не виноваты, что им позволяли, и никто за ними не смотрел; они раскаиваются, что выступили в поход так дурно, ибо им не только было позволено, но даже и приказано выступить как-нибудь, только поскорее; в будущую же кампанию они исправятся».

С первого приезда Паскевича в Тифлис отношения его к Ермолову были натянуты и враждебны. «Я заметил, – говорит он, – что генерал Ермолов не будет ко мне расположен и что все неприятности, какие только он может сделать, я должен ожидать».

Подозрение это усилилось вследствие задержки его на несколько дней в Тифлисе. Справедливо, что Ермолов желал иметь первый успех над персиянами без участия Паскевича и, конечно, задерживал его не без намерения. Главнокомандующий желал опровергнуть слухи, будто кавказское начальство растерялось и не знало, что предпринять против вторгнувшегося неприятеля. В письме к князю Мадатову Ермолов высказывает удовольствие, что первая победа досталась на его долю, но победа эта легла тяжелым камнем на сердце Паскевича. Опасаясь быть оставленным в тени и явиться начальником действующего отряда, когда ему останется только одно преследование, он решился выйти из выжидательного положения и отправился к Ермолову с просьбою допустить его к исполнению обязанностей, для которых он прислан. Паскевич просил отправить его к тем войскам, которые должны действовать против персиян. «Главнокомандующий, – рассказывал впоследствии Паскевич, – принял, как мне казалось, с удовольствием вызов мой, чтобы избавиться близкого наблюдателя. Здесь спросил я, какие он имеет намерения и где и какие есть войска?»[969]

– Князь Мадатов, – отвечал Ермолов, – стоит с отрядом из 3000 человек впереди Елисаветполя, и я могу собрать для вас еще до 2500 человек.

Паскевич просил усилить его отряд.

– У меня нет более ни одного солдата, – отвечал Ермолов.

– У вас есть сводный гвардейский полк, – заметил Паскевич, – и один драгунский.

– Гвардию нельзя трогать; вы знаете, что ее надобно беречь, а драгуны на что вам? Они у нас охраняют только транспорты и служат конвоем.

«Борьба против персидской армии предстояла неверная, – рассказывал Паскевич, – но мне ничего не оставалось делать, как только идти и разбить ее или умереть, ибо я видел странные действия Ермолова, которые заставляли предполагать или совершенное незнание его в военном деле, или желание, чтобы я был унижен неудачею. Мне кажется, тут было то и другое, ибо он и небольшой военный, и в намереньях своих был сомнителен».

Набрасывая тень на боевые достоинства Ермолова, Паскевич писал императору, что «кампания окончена – кампания испорчена», и испорчена тем, что ему не дали идти в Тавриз, что на каждом шагу он встречает «недоброе желание к общему благу». Паскевич видел только одни ошибки главнокомандующего и забывал, что нет людей, которые бы их не делали. На каждое распоряжение можно смотреть, по желанию, с лицевой или оборотной стороны, и, к сожалению, редко встречаются судьи, беспристрастно оценивающие дурные и хорошие поступки человека, поставленного во главе административной деятельности. Паскевич не принадлежал к числу таких судей: ни в одном донесении, письме или записке его не встречается теплого слова о Ермолове. Напротив, он видит в нем человека злоупотребляющего властью, интригана, неспособного быть начальником края и командовать войсками, но зато способного распечатывать чужие письма и читать их. «Я не мог прежде писать, – говорит Паскевич[970], – ибо письма и донесения были отдаваемы в Шуше и Тифлисе, где я весьма подозревал, чтобы не были вскрыты. Я здесь все подозреваю, после манеры, с которою со мною обходились. Я был окружен шпионами: нерасположение главного начальника распространилось и на его подчиненных. По приезде моем к отряду, я увидел, что окружен людьми, преданными генералу Ермолову, и что они не с охотою будут мои приказания исполнять; но я их заставил»(?!).

Последняя самообольщающая фраза встречается нередко в письмах и донесениях Паскевича. Велика заслуга А.П. Ермолова, как начальника, умевшего заслужить фанатическую преданность своих подчиненных, но еще более велик должен быть тот, кто из никуда не годных войск в состоянии сделать в два учения победоносные полки и в несколько дней подчинить своей воле людей, преданных противнику, и даже шпионов. Все это было сделано Паскевичем по его собственным словам. Счастливое сочетание обстоятельств с первых шагов службы сделало из него человека самонадеянного, неуступчивого, самовластного и резвого в обращении с подчиненными. Он тяготился подчинением и стремился к подчинению себе других. Имея позволение писать прямо императору, он широко воспользовался таким правом для достижения заветных целей и желаний. Не знакомый ни с особенностями края, ни с местными условиями, ни с характерами и достоинствами деятелей, Паскевич смело и безапелляционно клал свой приговор, будучи уверен, что противную сторону выслушивать не будут, а следовательно, справедливость его слов поверить трудно. Несмотря на то, он сам сталкивался с такими обстоятельствами, например, в оценке лиц, которые приводили к противоречию, и тогда, не стесняясь, он прямо говорил, что прежде их не знал.

«Более всех лживее и обманчивее, – писал Паскевич в одном письме Дибичу[971], – это генерал-лейтенант князь Мадатов. Я уверен, что продовольствие я мог лучшее иметь, если бы (он) усилие употребил, но все мешал. Притом же он весьма дурной управляющий (Карабагом) и, в распоряжениях своих, способностей не имеет, а только храбрый гусар. Он ненавидим в провинции (Карабагской); они (жители) вообще ему приписывают удаление ханов[972] самыми непростительными средствами. Я писал к генералу Ермолову, что он неспособен; Ермолов отвечал, что никто не знает так хорошо этого края, как он, и не только не хотел о нем объясниться, а распустивши мой отряд, его назначил командиром и к войскам оставшимся прибавил другие. Генерал Вельяминов его поддерживал, – они все друг друга поддерживают, и нет ничего труднее, как узнать истину. В продолжение кампании я не мог получить довольного числа повозок, отчего дальше не прошел. Впрочем, все ясно объяснил в рапорте моем государю императору. Прошу ваше высокопревосходительство не взять в дурное, что есть некоторые противоречия между моим поведением с некоторыми людьми и что после я про них говорю, но это оттого, что я о них не знал, а после уже о них получил сведение».

Сведения эти добывались из самых темных источников и от лиц самой сомнительной нравственности. Все это были большею частью люди, понесшие на себе или неудовольствие Ермолова, или даже и его наказание. К числу последних принадлежал известный нам и всем на Кавказе армянин Иван Карганов, прозванный Ванькою Каином. Припомним, что еще в 1816 г. поручик Иван Карганов, пробравшись в Петербург, предложил графу Нессельроде вызвать в Россию беглого грузинского царевича Александра. Не зная вовсе Карганова, граф Нессельроде поверил его словам, снабдил деньгами и отправил его обратно на Кавказ. Прошло несколько лет, и Министерство иностранных дел не имело никаких сведений ни о Карганове, ни о царевиче Александре. Граф Нессельроде просил тогда Ермолова узнать о результатах посылки Карганова и выразил желание возвратить данные ему деньги. Зная Карганова за обманщика и человека безнравственного, Алексей Петрович несколько раз хотел выслать его на житье в Россию, но удерживался только из снисхождения по близкому родству его с князем В.О. Бебутовым[973]. Теперь же, получив уведомление от графа Нессельроде, Ермолов арестовал Карганова и посадил в Метехский замок в Тифлисе. По прошествии некоторого времени супруга арестованного подала главнокомандующему прошение, в котором просила возвратить семейству отца и мужа. Ермолов сделал на этом прошении следующую характерную надпись: «Единое неизреченное милосердие государя императора причиною того, что до сих пор виселица не имела столь великолепного украшения». Такой человек был избран Паскевичем для оценки десятилетней деятельности А.П. Ермолова на Кавказе[974].

«К стыду русских, – записал Паскевич в своем дневнике под 5 октября[975], – я сегодня узнал от армянина, переводчика поручика

Карганова, который со страхом объявил мне, что я окружен шпионами и интриганами; что князь Мадатов в то же самое время, когда мне делает уверение в дружестве и в рвении в общей пользе, он в то же время бранит меня, окруженный всеми старшими чиновниками в лагере; что вообще говорит грузинам, армянам и татарам, что он тут командует ими, а что генерал Паскевич начальник одних войск».

Трудно допустить, чтобы князь Мадатов вступал в подобные разговоры с армянами и грузинами, но если бы он и говорил так, то слова его были справедливы. Паскевич официально был послан на Кавказ только для командования войсками под главным начальством Ермолова. Никому не были известны его словесные объяснения с императором Николаем и тайное поручение, ему данное; следовательно, князь Мадатов был вправе говорить только то, что знал из приказов и предписаний.

Между тем, не предъявляя никаких полномочий и не имея никакого права вмешиваться в управление краем, Паскевич стал тщательно разыскивать злоупотребления и упущения по всем частям управления. Понятно, что все это должно было делаться тайно, при помощи допросов и доносов разных темных личностей вроде Карганова.

Основываясь на словах последнего, Паскевич был уверен, что князь Мадатов делал даже выговоры тем армянам, которые были посланы им для отыскания провианта. «Я, – прибавляет Паскевич, – оставшегося одного из них в лагере спрашивал, и он с большим страхом подтвердил мне это, ибо князь Мадатов известен как человек, которого мщение не имеет преграды. Я бы сейчас принял меры, дабы его остановить, но я не имею никого, – я один, совершенно один».

Слушая охотно все, что могло служить к обвинению Ермолова, генерал-адъютант Паскевич незаметно для самого себя подчинился Карганову и его сообщникам. По совету их он призвал к себе плененного Угурли-хана, ненавидевшего русских, и с помощью того же Карганова отобрал от него показание, которое и представил императору. Сущность этого показания заключалась в том, что причиною возгоревшейся войны был один Ермолов. Угурли-хан говорил, будто все персидские чиновники, бывшие в Тифлисе, единогласно уверяли Аббас-Мирзу, что главнокомандующий бранит его и «произносит в публике ругательные слова»; что точно так же перебранивался стоявший на границе полковник князь Саварсемидзе с эриванским ханом и что Ермолов не хотел унять его, несмотря на неоднократные заявления о том персидского правительства; что сам главнокомандующий, принимая присланных к нему персидских чиновников, «употреблял часто неприличные к особе шаха и всей нации персидской слова».

Вопрос о размене пленных доставил возможность Паскевичу войти в непосредственные сношения с Аббас-Мирзою, от которого он, конечно, получил сведения, могущие служить материалом для обвинения Ермолова. В письме своем Аббас-Мирза не сообщал ничего нового и обвинял главнокомандующего в притязательности и неуступчивости по вопросу о разграничении. Неуступчивость и причины ее были известны министерству из представленной Ермоловым переписки его с наследным персидским принцем и, вытекая из обстоятельств, не могли служить обвинением главнокомандующего. Но в глазах Паскевича, не посвященного в политические дела и не имевшего понятия о предыдущих происшествиях, это было именно то, что могло сослужить ему добрую службу и выставить Ермолова причиною и источником всех бедствий.

«Честолюбие здешних начальников, – писал вполне авторитетно Паскевич[976], – дорого стоит России. Честолюбие князя Цицианова, который с большими способностями, победами и ухищрениями приобрел под покровительство России четыре провинции, стоило России десятилетней войны; честолюбие нынешнего начальника произвело новую войну, – в этом все согласны; персияне сие утверждают». История не представляет нам примера, чтобы одна из воюющих сторон признала себя неправою в факте объявления войны, и странно было бы, если бы Паскевич услышал из уст персиян сознание, что они виноваты в происшедшем столкновении.

Еще страннее то, что он верил Аббас-Мирзе, который, по его словам, рад был случаю объясниться с человеком, который может донести прямо императору. Эти объяснения были, конечно, не в пользу Ермолова, который, впрочем, не скрывал своих ошибок, ни могущих быть упущений в администрации. Впоследствии, когда Паскевич представил целую серию безымянных доносов и Дибич послал их на заключение Ермолова, последний отвечал начальнику Главного штаба:

«Не могу я приписать себе всеведения, и потому никак не отвергаю, чтобы во все время десятилетнего управления моего здешним краем не было никаких упущений. Мог я также ошибаться в распоряжениях моих, которые не достигали предполагаемой высшим начальством цели, но с лишком 35-летняя служба моя, в продолжение коей, при исполнении обязанностей моих, умел я постоянно устранять личные мои выгоды, будет лучшим свидетельством моих поступков, и одна ожесточенная злоба подлейшего доносчика могла изобрести и приписать моим намерениям законопротивные действия, или никогда не существовавшие, или до сведения моего вовсе не доходившие»[977].

Так мог говорить человек, за которым была блестящая десятилетняя деятельность, а за Паскевичем были еще пока одни слова…

«Там, где Ермолова трудно было поддеть на удочку, – говорит современник, служивший при Ермолове и при Паскевиче, – там легко было пустить туману в глаза Паскевичу. Военный Ермолов был добр и снисходителен, при требовании однако ж строгой дисциплины; гнева его все боялись, который ограничивался только, за исключением редких случаев, едкою бранью». Гражданский Ермолов был требователен к чиновникам и, по словам Радожицкого, был бичом их.

Правда, что Алексей Петрович не имел людей, которые столь же бескорыстно разделяли с ним труды многосложного управления Кавказским краем. Он не мог сам везде успевать и все знать, а потому, по необходимости, должен был иногда терпеть таких чиновников, у которых совесть была с грехом пополам. По примеру князя Цицианова и Тормасова, Ермолов был строг к туземцам; он знал, сколько вреда наделало краю и государству бестолковое управление Гудовича и слабое Ртищева. Побудь Ермолов долее на Кавказе – много бы пало оригинальных, не имеющих смысла декораций, украшающих парадные представления. Паскевичу же недоставало многого, как равно усидчивого труда, проницательности и той бережливой траты казенных денег, коею отличался Ермолов, доходивший нередко до скупости:

«Если при зорком управлении Ермолова и могли быть упущения и злоупотребления довольно значительные по гражданской части, как доносил Паскевич, и которых однако же он и Дибич не нашли, то при нем (Паскевиче) они пошли в большей степени»[978].

При Паскевиче провиантский комиссионер Коробчевский, вместе с Каргановым и при содействии дежурного штаб-офицера, «блаженного и сметного» Викинского, нажили огромное богатство. Удалив честного Аббаса-Кули, знатока местных языков, Паскевич назначил переводчиком при себе Карганова и при помощи его собрал ту серию доносов, о которых мы сказали и которые были препровождены на заключение к Ермолову. Последний, написавши ответ на каждый пункт, просил назначения суда над ним и доносчиками. Дибич потребовал от Паскевича имена лиц, сообщивших ему изветы, но из дела не видно, чтобы они были обнаружены, да и самое дело не получило дальнейшего хода.

Наиболее тяжелое обвинение возлагалось на Ермолова за его поступки с ханами присоединенных к России областей. Коснувшись политической деятельности Ермолова, генерал-адъютант Паскевич выставлял его угнетателем ханов, человеком, заставившим их бежать в Персию и возбудившим тем ненависть к русскому имени во всем магометанском населении. По словам ненавидевшего Россию Угурли-хана, показаниями которого пользовался Паскевич, как достоверным и беспристрастным источником, Измаил-хан Текинский был отравлен русским правительством, «и жалованная Государем грамота от наследников умершего отнята силою посредством штыков»[979].

Видя такой пример и опасаясь, чтобы и с ним не случилось того же, Мустафа-хан Ширванский будто бы оттого бежал в Персию в 1820 г., а Мехти-Кули-хан Карабагский сначала откупался подарками, но потом также бежал. По назначении начальником в Карабаге князя Мадатова, говорил Угурли-хан, карабагский хан претерпевал от него многие оскорбления: сначала князь Мадатов стращал его ссылкою в Сибирь, за что и дана ему от хана дарственная на имение и крестьян; потом, желая совершенно истребить его, князь Мадатов подсылал людей отравить его и, не имевши в сем успеха, приказал шушинскому татарину Насиру в ночное время сделать выстрел по полковнику Джафар-Кулиаге, который и был ранен. Происшествие это князь Мадатов приписал хану и приказал сказать ему, что он будет отправлен в Сибирь. Тогда Мехти бежал, и хотя «князь Мадатов, – прибавляет Угурли, – легко мог поймать его, но, как видно, опасался улики, чтобы хан не вывел все действия его наружу»[980].

Имение, о котором здесь упоминается, было селение Чинахчи, уступленное ханом князю Мадатову еще в 1819 г. Комитет министров, на рассмотрение которого поступило ходатайство Ермолова об утверждении за князем Мадатовым этого имения, находил, что русскому чиновнику неприлично принимать такой подарок от хана, тем более что и последний, по обычаям страны, не имел права распоряжаться населенными имениями, принадлежащими Карабагскому ханству. Ермолов отвечал, что по трактату, заключенному с ханом, власть его в раздаче земель ничем не ограничена, и ханы пользуются правом отдавать их кому заблагорассудят. «Что же касается до неприличия в принятии подарка, – прибавлял Алексей Петрович, – то хан и не имеет дерзости предлагать подарок русскому генералу – он только возвращает часть того, что некогда принадлежало предкам Мадатова и было утрачено ими вследствие неоднократных переворотов, испытанных Карабагом».

Настаивая на утверждении князя Мадатова владельцем имения, Ермолов не столько заботился о правах Мадатова, сколько преследовал политическую цель ограничить произвол владельцев и ввести в крае права гражданственности и гуманности. Император Александр разделял мнение главнокомандующего и высочайшим рескриптом Ермолову, от 23 августа 1821 г., утвердил за Мадатовым селение Чинахчи со всеми принадлежащими к нему деревнями[981].

«Признавая основательными, – писал император Ермолову[982], – представленные вами причины, по коим находите вы справедливым и полезным, дабы генерал-майор князь Мадатов воспользовался имением, предлагаемым ему от хана Карабагского взамен другого, принадлежавшего предкам его в сем ханстве, – я предоставляю вам допустить князя Мадатова принять оное имение в вечное потомственное владение. Нимало не сомневаюсь, что новый владелец, благоразумными распоряжениями своими и лучшим образом обхождения с поселянами, покажет пример превосходства управления благоустроенного пред своенравным господствованием азиатским и через то более расположит сердца жителей к державе, всегда готовой споспешествовать благу своих подданных».

Надежды императора вполне оправдались. Князь Мадатов успел настолько привязать жителей к себе и к русскому правительству, что, при вторжении персиян, его крестьяне были единственные во всем Карабаге, которые остались верными России. Мало того, они оставили свои дома, все свое имущество и, укрывшись в Шушинской крепости, отстаивали ее вместе с гарнизоном. Имение Чинахчи было разорено персиянами до основания. «Нельзя, – писал Ермолов князю Мадатову[983], – без негодования и гнева принять зверского поступка карабагцев, которые не оставили в покое праха родителей ваших. Чувствую, что и совершенное расстройство состояния вас огорчает, но советую иметь терпение и не дать повода заключать, что вы прежде всего помышляете о его поправлении. И у вас есть неприятели, которые готовы не все лучшее сказать на счет ваш. Остерегитесь, прошу вас, и верьте, что всех нас каждый шаг замечают, хотя бы и заслуживали лучшее мнение! По сей причине подвластных ваших не удовлетворяю я тотчас же и прежде всех прочих и хочу употребить в том строгую осмотрительность и умеренность. Все закричат на вас, и я не избегну упрека, которому не желаю подвергнуться. Вы согласиться должны, что всего возвратить и невозможно, и несправедливо. У нас в свежей памяти война, которая многих разрушила состояния, и о восстановлении такового помышлять было невозможно. Послушайте меня, имейте терпение».

Ермолов был прав в своем заключении, потому что из всех его подчиненных князь Мадатов подвергся наибольшему преследованию Паскевича, утверждавшего, что он неправильно владеет имением. По этому поводу генерал-адъютанту Сипягину было поручено произвести следствие, среди которого он встретил надобность в только что приведенном рескрипте императора Александра Ермолову. Не отыскав этого рескрипта в делах канцелярии главнокомандующего, Сипягин уже в 1828 г. обратился к Паскевичу с просьбою доставить ему подлинный или копию. Последний отвечал, что ни того, ни другого у него не имеется, и тогда Сипягин обратился к Ермолову[984].

«Не зная причин, – отвечал Алексей Петрович[985], – побудивших корпусного командира (Паскевича) на подобный отзыв, я имею честь уведомить ваше превосходительство, что ему доставлен мною подлинный высочайший рескрипт блаженной памяти императора, а им препровождена ко мне копия с оного, за собственноручною его скрепою. Сняв снимок с оного для сведения вашего, у сего сообщаю, позволяя себе думать, что, по крайней мере, хранение высочайших повелений и рескриптов найдено будет в надлежащем порядке со стороны моей».

Таковы были поступки Паскевича относительно Ермолова даже в позднейшее время, а в описываемую эпоху они были еще острее.

11 декабря 1826 г. Паскевич отправил в Петербург своего адъютанта, графа Оппермана, с донесением в собственные руки императора. В нем, по словам самого Паскевича, были описаны все распоряжения и действия Ермолова, клонившиеся явно к тому, чтобы война против персиян была неуспешна, а равно и о беспорядках, найденных им в войсках и в администрации. При донесении приложено было собственноручное письмо барону Дибичу, в котором Паскевич заявлял, что оставаться с Ермоловым он не может.

«Я и так сделался болен, – писал он[986], – будучи беспрестанно им огорчаем. Но и для самой пользы службы мне нельзя остаться, – он будет мешать всем моим операциям; подвозу жизненных припасов вовремя не будет, как это было (в) нынешней кампании, отчего все военные действия могут остановиться. Притом уловки, ухищрения меня приведут в положение, что я не в состоянии буду действовать. Для пользы самой службы я не могу здесь оставаться. Заклинаю ваше высокопревосходительство пользою службы государя императора меня отсюда вызвать. Как Ермолов может терпеть кого при себе, который ему мешает, – он лучше все нарушит. Государь император найдет другого, который угодит генералу Ермолову, но я не могу. Я думаю, что самое лучшее средство меня взять отсюда, ибо он совершенно объявил (себя) против меня, и даже в самых реляциях хочет затмить мое имя – не упоминает его. Я имею дело с самым злым и хитрым человеком. Не думайте, чтобы я играл комедию, – кто здесь останется, будет в весьма трудных обстоятельствах».

Паскевич писал, что к предстоящей кампании ничего не приготовлено; что мы потеряли золотое время и могли быть давно в Тавризе и что, наконец, Аббас-Мирза не хочет иметь никакого дела с Ермоловым, «а это большой знак его желанию к миру».

Не довольствуясь этим желчным письмом, Паскевич спустя две недели отправил новое, в котором спрашивал Дибича, можно ли служить с начальником, который всяким случаем пользуется, чтобы сделать неприятное подчиненному? «Одно его (Ермолова) удерживает, – прибавлял он, – от прямых неприятностей, – это то, что я имею счастье рапортовать государю императору»[987].

Все это писалось тогда, когда Ермолова не было в Тифлисе. 27 декабря он возвратился в столицу Грузии, и отношения между ним и Паскевичем обострились настолько, что взаимное их положение оказалось невозможным.

Паскевич, говорит современник, конфиденциально снабженный силою, начал предъявлять претензию начальствующего, а Ермолов, несмотря на гнетущие его обстоятельства, не хотел смиренно уступить вверенную ему власть[988]. Алексей Петрович инстинктивно угадывал цели присылки Паскевича, но официально смотрел на него как на подчиненного ему генерала, присланного командовать только войсками под его начальством[989], а Паскевич смотрел на себя как на совместника, уполномоченного императором разделять с главнокомандующим бразды правления краем[990].

Все зло происходило оттого, что Паскевич имел поручения никому не известные и желал, чтобы все догадывались, что он приехал на Кавказ неспроста. «Полномочия сменить Ермолова, – рассказывал он впоследствии[991], – я не желал привести в исполнение без нового высочайшего повеления, которого, однако ж, прямо не испрашивал и которое барону Дибичу не было известно».

Неизвестно оно было официально и Ермолову, не считавшему нужным сообщать подчиненному свои виды и предположения. Паскевич же ежедневно обижался тем, что главнокомандующий не совещается с ним и действует самостоятельно.

– Я командую войсками, – говорил он, – но ничего не знаю, хотя по повелению государя императора для меня здесь ничего не должно быть секретного.

– Я имею право, – отвечал Ермолов, – прямо давать предписания частным начальникам, не сообщая вам о том.

– Таким образом я, живя от вас в десяти шагах, узнаю через два месяца о делаемых распоряжениях.

Прибытие посторонних было причиною перерыва разговора. Ермолов заметил Паскевичу только, что он холоден к нему.

– Вы холодны, а не я; в первый день по возвращении в Тифлис вы прислали мне сказать, что целый день не принимаете никого, и вот уже четвертый день, как не отдаете мне визита.

На следующий день Паскевич снова возобновил прерванный разговор.

– Я ничего не знаю, – говорил он, – о происходящем здесь, и известия или поздно до меня доходят, или я вовсе их не получаю. Вот доказательство тому: я сегодня получил от князя Мадатова от 25-го числа рапорт, что он 26-го числа выступает за Араке. Верно, князь Мадатов получил приказание от вашего высокопревосходительства дней десять прежде, ибо надобно по крайней мере столько, чтобы собрать отряд из Зардоба, Агджа-Бека и Ах-Оглана, откуда он пошел. Я слышал, что он получил приказание назад тому почти месяц. В какое положение вы меня ставите и что я должен рапортовать государю императору?

– Я не могу сообщать вам о всех моих распоряжениях, – отвечал Ермолов, – это похоже было бы на донесения.

Уступая, однако ж, просьбам и настояниям Паскевича, Ермолов обещал сделать распоряжение, чтобы дежурные штаб-офицеры его и Паскевича сообщали друг другу все делаемые распоряжения. «Но не думаю, – записал в своем дневнике Паскевич, – чтобы через это я многое узнал, ибо генерал Ермолов сам пишет бумаги и заносит в секретный собственный журнал. Часто об его приказаниях никто не знает, ни дежурный штаб-офицер, ни обер-квартирмейстер, ибо он часто пишет прямо от себя не только полковникам, но и батальонным командирам. Итак, государя императора намерение, чтобы я знал все без исключения, не исполняется».

Паскевич пытался несколько раз завести речь о будущих военных действиях, но Ермолов не высказывал своих предположений. Он говорил, что план его еще не обработан и он даст его прочитать, когда он будет написан для представления государю императору. Видя уклонения в ответах со стороны Алексея Петровича, Паскевич не выдержал и стал развивать свои планы будущей кампании. Ермолов все время поддакивал и, по-видимому, соглашался во всем, так что говоривший ушел, не зная мнения главнокомандующего. «Он со мною на большой политике, – писал Паскевич барону Дибичу[992], – и сколько может, скрывает… Я совершенно ничего не могу знать наверное о его намерениях».

Как ни склонны были верить в Петербурге всему тому, что служило к обвинению Ермолова, но донесения Паскевича были встречены с некоторым недоверием, – в них ясно видно было пристрастие, придирчивость и преувеличение. К тому же Паскевич тогда только еще начинал свою самостоятельную деятельность, а император Николай во многом не соглашался с проектируемым им быстрым и безоглядным наступлением. Напротив, он скорее в этом отношении склонялся на сторону Ермолова. «Я совершенно разделяю мнение ваше, – писал государь Ермолову[993], – касательно дальнейших военных предприятий против персиян. Я совершенно согласен, что прежде нежели перейти Араке, лучше очистить наши провинции совершенно от неприятеля, упрочить спокойствие оных и обеспечить продовольствие войск на дальнейшее действие, внести тогда уже войну в пределы Персии и действовать решительно. Не должно, однако же, упускать случая, если бы таковой представился, к овладению Эриванью, силою ли оружия, посредством денег или тайных сношений с эриванским сардарем. Я все сие поручаю вашему усмотрению».

Представляя государю донесение Паскевича, в котором развивался план будущих действий и намерение перейти Араке, Дибич приложил и свое мнение. «Решимость Паскевича, – писал он[994], – отогнать персиян от Аракса будет, я надеюсь, увенчана успехом. Она могла бы иметь значительную пользу, если бы поддержана была эшелоном войск и достаточным подвижным магазейном. В нынешнем положении многочисленная кавалерия неприятеля, если будет уметь действовать, весьма может затруднить движение Паскевича и сделать оное даже невозможным, если Ермолов не решится перейти в Шуше, дабы поддержать наступление Паскевича». На этой самой записке император Николай Павлович написал: «Все это правда, и я, признаюсь, не разделяю мысли Паскевича, ибо она удаляет нас от настоящей цели кампании».

Видя, однако же, несогласия, возникшие между Паскевичем и Ермоловым по поводу предстоявших действий, и неприязненные отношения друг к другу, государь поручил Дибичу успокоить Паскевича и выразить ему желание, чтобы он оставался на Кавказе до дальнейших распоряжений.

«Я имел удовольствие получить ваши последние письма, – писал ему Дибич[995]. – Тотчас по получении первого я поспешил его представить его императорскому величеству. Вы должны быть совершенно уверены, любезный товарищ, в чувствах расположения, которые наш августейший монарх к вам имеет, и удостоверены в искреннем участии, которое его величество принимает в состоянии вашего здоровья.

Вы должны быть уверены, что он охотно разрешил бы, согласно вашего желания, вас вызвать, если бы не рассчитывал много на то влияние, которое ваше присутствие в Тифлисе может оказать на решения, от которых более или менее зависят последствия войны, в которой вы с таким успехом стяжали первые лавры.

Вскоре после получения вашего первого письма приехал ваш адъютант. Депеши, с которыми он прислан, должны были возбудить справедливые опасения о степени успеха будущей кампании и в особенности о ее быстроте. Его величество с особенным неудовольствием увидел, в каком неустройстве находятся наши бравые войска и что это не может быть иначе, как следствие непростительного упущения и лихоимства частных начальников. Но те же самые причины, которые вызвали вашу посылку из Москвы, любезный генерал, и которые ваш ум и сердце отгадали, заставляют в настоящее время ожидать категорического ответа от генерала Ермолова относительно плана операций, который его величество приказал ему послать и которого копию вы уже получили. Если он поторопится его исполнить, то его величество уверен, что возвышенные чувства истинного победителя под Елисаветполем заставят содействовать тому и сердцем, и душою. Его величество все-таки не отказывается вызвать вас, если вы думаете, что вам совершенно невозможно служить с генералом Ермоловым. Если же, напротив, он откажется исполнить желание государя словом или делом, тогда его величество не может допустить такой неспособности и назначение нового главнокомандующего последует немедленно. В этом случае его величество не сомневается, что этот новый начальник, которым может быть только один из самых старших и уважаемых генералов, еще более будет нуждаться в ваших советах и в вашей поддержке (votre appui). Полагал назначить вас начальником штаба действующей против персиян армии[996], его величество дает вам возможность быть советником и подготовить все средства, которые обеспечили бы нам кампанию столь же счастливую, сколько победа 13 сентября (под Елисаветполем) дает нам право ожидать от вас. Он уполномочил меня сообщить вам его мысли по этому важному предмету и уверен в вашем усердии и готовности пожертвовать своею личностью пользам отечества.

Мы ожидаем в скором времени ответа от генерала Ермолова на депеши от 30 ноября. Если они не оправдают справедливой надежды его величества, тогда это будет решительным поводом к его отозванию. Тотчас по их получении я возвращу вашего адъютанта».

Подобное письмо не могло нравиться Паскевичу: должность начальника штаба не удовлетворяла его, и он употребил все усилия, чтобы заступить место главнокомандующего. Пособниками ему в этом деле, прямо или косвенно, служили лица его партии, посланные на Кавказ одновременно с отправлением подкреплений. В числе их наиболее сильным противником Ермолова был генерал-адъютант Бенкендорф, младший брат известного шефа жандармов. Дружба последнего с Паскевичем делала сторонником его и младшего Бенкендорфа, письма которого посылались одновременно и с теми же курьерами, с которыми посылались и донесения Паскевича. Бенкендорф явился к Ермолову с письмом барона Дибича, в котором он просил назначить его начальником кавалерийской дивизии. Ермолов принял его довольно холодно и долгое время не давал ему назначения. Было ли это потому, что дивизия не была в сборе и полки приходили по частям, или потому, что он вообще нерадушно относился к тем, которые присылались помимо его желания, но, во всяком случае, замедление в исполнении просьбы Дибича поставило Бенкендорфа 2-го в число обиженных, недовольных, и под его пером картина ермоловского управления краем явилась в самых мрачных красках.

Генерал-адъютант Бенкендорф 2-й сообщал брату о полнейшей бездеятельности в Тифлисе, «о постыдной трусости, которая держала в бездействии более шести недель около 1200 человек, разбросанных вокруг Тифлиса, тогда когда неприятель разорял сколько хотел богатейшие провинции. Непостижимо, говорил Бенкендорф, что человек (Ермолов), который при помощи в поте лица трудившегося солдата воздвиг здесь здания, достойные сделаться украшением Петербурга, – этот человек не сумел выстроить хотя бы одну крепостцу[997], которая могла бы защитить страну от вторжения неприятеля. Вместо быстрых и решительных действий, он, вместе с гвардиею, в продолжение двух месяцев, на глазах всех жителей, торжественно разъезжает по нашим восточным (мусульманским) провинциям и не принимает почти никаких мер.

По словам Бенкендорфа, со стороны кавказских заправил (de la part des feseurs) все рассчитано на выигрыш времени и на то, чтобы до поры до времени бросить пыль в глаза якобы мерами предосторожности, заготовлениями запасов провианта и фуража и великими стратегическими соображениями, долженствующими открыть блестящую кампанию в начале лета, т. е. именно тогда, когда наш солдат наименее вынослив и персияне будут совершенно готовы. В сущности же прибывшие подкрепления ощущают во всем недостаток и на назначенных этапах не находят ни провианта, ни фуража. За отсутствием Ермолова из Тифлиса, поставленный во главе управления генерал Вельяминов на все требования войск отвечает, что спросит главнокомандующего, но часто не знает, где он находится, а если и имеет об этом сведения, то при дурных путях сообщения для получения ответа необходимо не менее трех недель. Не заготовив заранее продовольствия, кавказское начальство, по словам писавшего, принуждено было прибегнуть к самоуправию и к разным притеснительным мерам, которые возбуждают неудовольствие жителей, тем более что они должны содержать и все прибывающие подкрепления, тогда как при перенесении войны в пределы Персии мы могли продовольствовать армию на чужой счет».

Мысль открыть кампанию летом обескураживает всех, писал Бенкендорф, и упадок духа начинает уже сменять ту пылкость, которая одушевляла прекрасные войска, горевшие нетерпением оправдать надежды государя. Самые усердные приверженцы Ермолова в недоумении; порядочные офицеры громко ропщут на него, тем более что не видят конца неприятностям, в которые ставит их несогласие между двумя начальниками; солдаты жалуются на недостаток во всем, между тем они могли бы идти вперед.

«О, мой милый брат! – восклицает Бенкендорф. – Так дело не может идти и не пойдет, – я вам это предсказываю. С императором здесь дурно поступили, и меня всякий день выводит из себя это сплетение глупости и особенно хитрости, похищающих у государя одну из прекрасных страниц, которая могла бы украсить историю подвигов государства. Всему этому нет имени, и обо всем получаешь настоящее, истинное понятие только видя собственными глазами, что здесь делается. Прежде всего находящиеся здесь не имеют надлежащего понятия о ведении войны, что они и доказали, а Ермолов боится, чтобы кто-нибудь не прославился помимо его инициативы. Все, что здесь происходит, делает меня больным, так как я вижу, что здесь все устроено так, чтобы ничего не делать и обманывать императора насколько только возможно. Усердие истинно преданных государю людей будет, наконец, парализовано; все прибыли сюда одушевленные самым воинственным духом, но всякий видит теперь, что, будучи далеко не желанным, делается предметом зависти и наговоров тому, который должен всеми управлять».

Касаясь личности Ермолова, генерал-адъютант Бенкендорф 2-й называл его фигляром (се jongleur), распустившим всю административную машину и допустившим множество злоупотреблений исключительно вледствие своего характера. Ермолову, писал он, нужны только свои создания, слепые поклонники воображаемого им в себе таланта и распространители его славы. Такая фальшь продолжалась до той решительной минуты, пока не наступило время осуществления идей, и тогда этот великий человек (се grand hom-me), который жаждал только поклонников, очутился в глазах света в состоянии человека, близкого к могиле.

«Ермолов не покинет своего поста, пока его решительно не выгонят отсюда (ne quitterà la partie que quand on le mettra decidement à la porte), как он того заслуживает. Это, как кажется, человек без всякого чувства, жаждущий одной власти, какою бы ценою она ни досталась, а между тем он сделал все, чтобы потерять ее, как в административном, так и в военно-политическом отношениях, ибо никогда тегеранский двор не согласится иметь с ним дело. Ермолов убил во всех патриотический порыв, и я вас прошу подумать, – прибавлял Бенкендорф в заключение своего письма, – и принять к сведению, что мы не совершим ничего выдающегося, пока здесь Ермолов, пока ему будет предоставлено все дело или пока его не свяжут по рукам. Я говорю вам не от себя только одного, но высказываю чувства всех, кто только предан императору, желает ему блага и хочет служить ему. Те, которые набили себе карман, думают только о том, чтобы им сохранили Ермолова, сделавшегося для них государем и отечеством. Погода стоит здесь превосходная, на персидских горах нет ни капли снега, а если б даже он и был, разве не нашлось бы русских рук, чтобы его расчистить, – это просто скандал, и время начинать бой»[998].

Письмо это, как и следовало ожидать, было, через Дибича, представлено императору и, конечно, произвело глубокое впечатление. Вслед за тем были получены новые известия о положении дел и состоянии края.

Находившиеся в Тифлисе барон Александр Андреевич Фредерикс и князь Николай Андреевич Долгоруков почти одновременно писали Дибичу. Первый сообщал[999], что бездействие вызывает тяжелое чувство в войсках и что они с грустью смотрят, как проходят зимние месяцы, столь удобные для наступательных действий; что с наступлением весны персидские горы должны быть для наших войск гораздо вреднее и опаснее, чем неприятель; что неизбежные болезни, господствующие там весною, причинят нам огромную убыль в людях. Коснувшись вопроса о войсках, барон Фредерикс писал: «Les troupes d’ici, quoique bien inférieures quant à la mise et la’ tenue, ne manquent pas d’etre animees du meilleur esprit et d’un courage indubitable»[1000].

Князь Долгоруков находил, что губернаторы и начальники провинций пользуются слишком неограниченною властью и, несмотря на то, находятся в затруднительном положении. При враждебности к нам татар и вообще магометанского населения губернатор, будучи человеком честным, бескорыстным и справедливым, может быть легко введен в заблуждение по незнанию им языка и недобросовестности переводчиков. По словам князя Долгорукова, административная машина и спокойствие в крае обеспечивались только доверием к слову и справедливости Ермолова и страхом, который он внушает; но, несмотря на то, его можно было скорее упрекнуть в слабости, чем в излишней строгости[1001].

«Что же касается до войск, – говорил князь Долгоруков, – то их выправка и одежда мне показались в жалком виде (dans un etat pitoyable), но в то же время я заметил прекрасный дух, примерную дисциплину в офицерах и солдатах и вообще полную готовность подвергнуться всяким испытаниям, – никогда ни ропота, ни малейшего беспорядка в продолжение трехмесячного похода. Обещают, что к лету они будут заново одеты, и, как образчик тому, при возвращении нашем в Царские Колодцы, я видел роту Ширванского полка, от обмундирования которой нельзя желать ничего большего.

По прибытии нашем в Турганчай – пункт в провинции Шекинской, на границе с Ширваном, – генерал Ермолов, которым я был вначале дурно принят, но который постепенно переменил свое мнение, дал мне довольно щекотливое поручение (une commission assez delicate), доказывающее, однако ж, его доверие и успех, в котором я принес бы большую пользу службе. Оно заключалось в том, чтобы я отправился к генералу Паскевичу и постарался водворить между ними согласие, которое казалось совершенно потерянным. Я выступил с полком казаков полковника Шамшева и двумя орудиями, которые должны были усилить отряд Паскевича. Я переправился через р. Куру, у Пиразина, и направился, через Карабаг, в лагерь у Черекеня, где нашел генерала Паскевича. Я провел там три недели, в продолжение которых все мои старания были употреблены, чтобы восстановить дружеские отношения между двумя генералами, но доверие (conflance) было уже потеряно, и все мои попытки и заботы (tous mes soins) были почти что бесплодны».

Ряд противоречий в письмах и известиях, как официальных, так и частных, не давали возможности судить о действительном положении войск и края. Из Петербурга невозможно было видеть, что делается на Кавказе, кто прав, Ермолов или Паскевич, и какие действительно приняты меры к скорейшему открытию кампании. Точность этих сведений могла быть доставлена только самым доверенным лицом, и император решил отправить в Тифлис начальника Главного штаба, барона Дибича, и в помощь ему назначил впоследствии флигель-адъютанта полковника Адлерберга[1002]. Оба они были весьма близки государю, и на донесения их он мог вполне положиться.

При этом император писал Ермолову[1003]: «По важности военных обстоятельств в Грузии и Персии, и дабы иметь, с одной стороны, самые подробные и вернейшие сведения о положении дел и всех приуготовительных мерах, и, с другой, усилить и ускорить оные кратчайшим личным сношением с вами, отправлю я в Грузию начальника главного штаба моего, объяснив ему подробно о предположениях моих и уполномочивал его на все меры, дабы привести в точное и безотлагательное исполнение данных ему от меня личных наставлений».

В начале февраля Дибич выехал из Петербурга и на пути старался узнавать от проезжающих о том, что делается в Грузии. Допрашиваемые подтверждали о несогласии, существующем между генералами Ермоловым и Паскевичем, и что первый, «по-видимому, не скрывает даже между подчиненными неудовольствия своего, происходящего наиболее от присылки генерала Паскевича, в коем он видит себе соперника»[1004].

Провиантский комиссионер Аверкович и председатель ставропольского областного правления барон Розен говорили Дибичу, что в Закавказье нет вовсе ни провианта, ни фуража; что в Донском казачьем полку много лошадей пало, в конно-артиллерийской роте №13 они сильно истощены, а в Крымском пехотном полку выпущены в поле на подножный корм. Подъезжая к городу Ставрополю, Дибич встретил хоперских казаков в «довольно исправном виде»; в Ставрополе нашел управление «в желаемом виде» точно так же, как учебную команду, собранную из полков 22-й пехотной дивизии и казаков Кубанского, Черноморского и Донского полков.

Император остался очень доволен этими первыми сведениями. «Письмо ваше, – писал он[1005], – любезный Иван Иванович, получил я третьего дня вечером и весьма благодарю за поспешность, с которою едете, и за сообщенные известия. Дай Бог, чтобы я скоро получил уведомление о счастливом прибытии в Тифлис, и что все не так плохо, как, к несчастью, кажется по сведениям, которые оттуда доходят. Я уже не знаю чему верить, и жду, чтобы окончательно судить из вашего донесения… Рапорты Паскевича насчет состояния кавалерии и артиллерии меня крайне беспокоят, и я любопытен слышать твое мнение».

14 февраля, на другой день по прибытии в Ставрополь, генерал-адъютант барон Дибич принимал представлявшихся, ординарцев и вестовых. Начальник Главного штаба заметил управляющему комиссариатскою комиссиею, что сукна нехороши, и остался недоволен артиллерийскими ординарцами, говоря, что нечисто одеты и дурно выправлены. «После того стали представляться армейские, – говорит очевидец[1006], – в старых, истертых мундирах и с неровным, трепетным шагом. Мы думали тут услышать целую бурю, но они не удостоились слова, кроме угрозы на бровях». Проверяя затем донесение Паскевича, барон Дибич обратился к известному ему лично подполковнику Радожицкому[1007] и спросил: почему он, будучи сам 21-й артиллерийской бригады, командует 22-ю бригадою?

– Настоящий командир, полковник Коцарев, – отвечал спрошенный, – сначала командовал отрядами, потом рапортуется больным, и меня здесь удерживают четвертый год для командования бригадою.

– Артиллерия, – заметил Дибич, – всегда была лучшею частью армии во всех отношениях, а здесь я вижу противное.

– После вступления моего в командование я стараюсь довести все до возможного совершенства; но прежде этого не могло быть по той причине, что с давнего времени артиллерия находилась беспрерывно в походах за Кубанью и в Кабарде, так что некогда было заниматься ни обмундированием людей, ни выправкою.

– В заграничной с французами кампании войска были всегда хорошо одеты.

– Тогда в продолжение мира и перемирия имели время приготовиться.

– Что вы мне говорите! – вскричал генерал. – Вам не было времени вычистить мундиры? Дурно, сударь, дурно! И если вы стали делать отговорки, тем хуже. Я буду свидетельствовать государю, чтобы вас отрешить от командования.

Спустя несколько часов, за обедом, Дибич спросил того же Радожицкого:

– Бывает ли у вас практическое ученье?

– Всегда, – отвечал он, – подразумевая действия против горцев, потому что часто случается действовать по неприятелю, и черкесы столько уважают нашу артиллерию, что не осмеливаются даже по три и по четыре человека съезжаться вместе на известном расстоянии…

– Может быть, потому, что они боятся, а не потому, чтобы цельно стреляли, – прервал Дибич.

– Они потому и боятся, что цельно в них стреляют из пушек, о чем могут засвидетельствовать все бывшие за Кубанью.

– Начальство об этом лучше знает! – сказал Дибич, покраснев и засверкав глазами.

В тот же день он донес императору о дурном состоянии артиллерии, прибавляя, что на обратном пути он посмотрит практическую стрельбу, «и если и в сей части окажется оная столь же мало исправною, то подполковник Радожицкий достоин будет того, чтобы отрешить его от команды»[1008].

По пути к Тифлису Дибич осматривал войска и нашел их в удовлетворительном состоянии, «а дух войск и усердие их, – доносил он[1009], – отвечают совершенно желанию вашего величества».

Караул Кабардинского полка в Екатеринограде представился ему в «изрядном» виде, но выправки поодиночке было мало, «коей, – заметил Дибич[1010], – и требовать мудрено, ибо люди беспрестанно или в карауле, или конвое». Во всех чинах этого полка начальник Главного штаба заметил здоровый вид и отличное усердие; обмундирование найдено изрядным, но амуниция пригнана «весьма посредственно». Находившиеся на пути от Екатеринограда до Коби посты, занимаемые частями полков Кабардинского и Владикавказского гарнизонного, оказались весьма удовлетворительными, и нижние чины имели «изрядную выправку и обмундирование». В Анануре и Душете находились две роты Тифлисского полка, в которых Дибич нашел «изрядную выправку и обмундирование».

С приближением начальника Главного штаба к столице Грузии Ермолов послал ему навстречу своего адъютанта Талызина, со следующим письмом, от 19 февраля: «В коротких словах дам себя выразуметь вашему высокопревосходительству: рад душевно, что вы едете сюда, и знаю, сколь облегчены будут мои действия».

20 февраля Дибич приехал в Тифлис и отправился прямо на квартиру Ермолова. Встреча их была самая дружеская, с уверением со стороны Алексея Петровича в совершенной своей откровенности и с требованием таковой же и от начальника Главного штаба. После нескольких объяснений Дибич объявил Ермолову, что император, судя по прежним действиям, сомневается, чтобы на будущее время военные действия были быстры и решительны, как того желает он и требует достоинство России.

По словам Дибича, Ермолов отвечал, «что он признает себя ныне виновным, что после Елисаветпольского сражения не решился идти к Тавризу, но причиною тому было: малые потери персиян, опасение, что шах подкрепит на Араксе Аббас-Мирзу и тогда переход через эту реку, не усмирив прежде Ширван, Шеку и джарцев, был бы опасен.

Алексей Петрович уверял, что к первым числам апреля будет иметь продовольствия на два месяца и достаточные средства для его подвоза, и ручается головою, что прежде наступления знойного времени займет ханства Эриванское и Нахичеванское до р. Аракса. Дибич говорил, что опыты предыдущих кампаний убеждают, что не персидское оружие нам страшно, но голод, который мы можем испытать при наступательных действиях, и потому важно занять немедленно Эриванское ханство, чтобы не дозволить персиянам уничтожить и те незначительные средства продовольствия, которые мы можем найти в армянских селениях. Признавая мысль эту справедливою, Ермолов просил, однако ж, решение этого вопроса отложить до более подробного обсуждения плана и представления им тех средств, которые он имеет и надеется иметь в будущем.

На вопрос об отношениях с Паскевичем Ермолов старался уклониться от ответа, но по настоянию Дибича принужден был высказаться. Алексей Петрович говорил, что Паскевич находится под влиянием других и чрезвычайно неровен с ним в сношениях; что он приехал, чтобы заступить место главного начальника в крае, но он, Ермолов, «привыкнув исполнять высочайшую волю, не мог решиться при приезде Паскевича сказаться больным, как бы, может быть, сделали на его месте другие»; что после того Паскевич стал требовать, чтобы ему были сообщаемы все бумаги и приказы, но Ермолов, руководствуясь словами рескрипта, в котором было сказано, что Паскевич будет доносить императору то, что сообщит ему главнокомандующий, «не почел себя в обязанности давать ему отчет в бумагах по управительной части». Отдавая справедливость способностям и добрым намерениям Паскевича, Ермолов был убежден, что, заподозрив чистосердечие в его поступках, Паскевич никогда не может быть с ним в хороших отношениях.

«Государь император, – говорил Дибич, – зная Паскевича более, нежели он мне известен, изволил поручить мне ручаться за него, что при деликатном обхождении он будет вернейшим помощником».

Ермолов повторил, что рад приезду его, надеется, что он разграничит их отношения, и уверен, что устроит так, что будет безобидно для звания его.

Отправившись на свою квартиру, Дибич был встречен почетным караулом «в отличном порядке» и всеми начальствующими лицами. «После первых приветствий с собранными офицерами, – доносил Дибич[1011], – в коих я нашел, сколько по виду судить можно, лица довольные и совершенное приличие, отпустив их и потом прочих собравшихся, остался наедине с генералом Паскевичем».

– Действительно ли все то правда, – спрашивал Дибич, – что вы писали про Ермолова в рапорте государю?

– Вы мне сами говорили о Ермолове, – отвечал обиженный Паскевич, – гораздо более, нежели я теперь писал о нем. Если государю угодно, я останусь служить здесь под командою всякого старшего меня генерала беспрекословно, но с Ермоловым оставаться не могу, – мне быть вместе с ним нельзя[1012].

Паскевич уверял Дибича, что не более как через неделю он убедится в фальшивости Ермолова и в неспособности, которую он показал как при военных действиях, так и при управлении войсками и краем. Вообще Паскевич был недоволен первым приемом начальника Главного штаба. «Барон Дибич, – рассказывал он впоследствии, – явился в Тифлис в виде посредника между нами. Такова была по крайней мере явная цель его приезда; тайная же его цель, цель собственная, казалось, была другая. Будучи начальником главного штаба и потому распоряжаясь именем государя, он во все входил в Тифлисе и потом сделал донесение о наших отношениях с генералом Ермоловым и о положении дел в крае в таком виде, что император поставлен был в затруднение знать истину и разгадать, что Дибич хочет сказать. Казалось, он давал разуметь, что он один только может вести успешно дела за Кавказом, и что без него они не пойдут»[1013].

Другими словами, Паскевич намекал, что Дибич хотел сам заступить место Ермолова и вести победоносную войну с персиянами. Так это или нет, но, прежде чем получить желаемое назначение, барон Иван Иванович старался исполнить поручение государя и разузнать, что делается в крае.

В Тифлисе он осмотрел батальон Херсонского гренадерского полка, батальон 7-го карабинерного, две роты 41-го, две роты 44-го егерских и роту 8-го пионерного батальона. Он нашел вид людей хорошим, а в особенности унтер-офицеров Херсонского полка. «Штаб– и обер-офицеры, – доносил Дибич[1014], – вообще своим приличным наружным видом и тем, что у развода заметить можно, превзошли мое ожидание». Одежда была найдена новая и чистая, но сшитая без щегольства; амуниция прочная, но дурно пригнанная. Все это, конечно, было далеко от характеристики, сделанной войскам Паскевичем, уверявшим, что каковы были войска в его отряде, таковы и во всем корпусе. Между тем Дибич объяснил плохое состояние фронтовой выправки в действующем отряде более беспристрастно, как следовало бы сделать это и Паскевичу.

«Все новые хорошие здания (в Тифлисе), – писал начальник Главного штаба, – построены во время управления генерала Ермолова военнорабочими. Сии работы и построение полковых штабов можно полагать из главнейших причин совершенного упущения фронтовой части; они имели также влияние на беспорядки в одежде и амуниции действующих войск прошедшей кампании, ибо команды наряжались без должного порядка, сообразно составу войск, и посылались в старой амуниции и в ветхих мундирах[1015], и, не возвращаясь в свои штаб-квартиры, выступили прямо в поход в самом жалком положении».

Желая ближе ознакомиться с положением дел, Дибич расспрашивал генерал-адъютанта Бенкендорфа 2-го и флигель-адъютанта князя Долгорукого. Первый повторил то же, что писал брату, с прибавлением, что общественное мнение будто бы настолько сильно против Ермолова, что он никак не может оставаться начальником края.

Князь Долгорукий был более беспристрастным и более солидным по своему мнению. Он говорил, что примирение Ермолова с Паскевичем невозможно, «но что в сем не причиною вражда первого против последнего, но более чрезвычайная чувствительность генерала Паскевича и хитрое действие одного поручика из армян (Карганова), служащего у Паскевича переводчиком». На вопросы Дибича о злоупотреблениях в администрации и о рассказах самого Ермолова князь Долгорукий отвечал, что злоупотребления, конечно, существуют, но преувеличены молвою; что относительно неосторожных слов Ермолова он решительно уверяет, что не только таковых никогда не слыхал, «но, напротив, заметил, что генерал Ермолов старается рассказывать доходящие здесь часто из С.-Петербурга выгодные слухи и анекдоты».

В последующих донесениях Дибич уклонялся от прямого оправдания или обвинения Ермолова. Начальник Главного штаба не сомневался в том, что Алексей Петрович сделал весьма значительные ошибки в прошлую кампанию, но не был уверен, что они были умышленны, а скорее произошли от неточных сведений о силе и свойствах (?) неприятеля и от излишней боязни дальнейшего распространения бунта в мусульманских провинциях. Строгое обхождение генерала Ермолова, говорил Дибич, восстановило против него дворянство, ханов и беков, но, быть может, оно имеет полезные последствия для рабочего населения и несомненно хорошее влияние на скорое покорение взбунтовавшихся и на умы беспокойных; установление низких цен на продукты также восстановило против главнокомандующего помещиков и купцов, но распоряжение это сделано исключительно в пользу казны.

«Равномерно, – доносил Дибич[1016], – заслуживает строгое порицание послабление его по экономической части полков и по употреблению в работу нижних воинских чинов, хотя нельзя сказать, чтобы приметно было малейшее дурное влияние на дисциплину и на дух войск, которые по всему, что я до сих пор видел, кажутся нимало не упущенными (я тут не говорю о фронтовой и гарнизонной службе, которые, конечно, требуют прилежного занятия)». Подробные инспекторские смотры были невозможны по разбросанности частей, употреблению войск на работы по частям и выступлению оных прямо с работ в поход против неприятеля. Все это могло иметь влияние на ослабление фронтовой части, но «упущения дисциплины я нигде не заметил», говорит Дибич[1017].

Имея полномочие в случае нужды объявить увольнение Ермолова, генерал-адъютант Дибич остановился, однако же, решением этого вопроса ввиду признаваемых им неудобств замены его генералом Паскевичем.

«Интриги и дух партий в здешнем крае между жителями, – писал Дибич[1018], – особенно армянскими, превышают прежнее ожидание мое. Перемена в начальнике откроет им полную надежду, ибо те самые причины, кои служат основанием разных злоупотреблений от властолюбия генерала Ермолова и не ограниченное законным ходом послабление против чиновников русских, удержали всех здешних в повиновении и страхе.

Генерал Паскевич с характером благородным, но чрезвычайно чувствительным соединяет недоверчивость страстную с большим доверием к тем, кои представляются ему водимыми подобными собственными его благородными чувствами. С сим характером, по мнению моему, он может подвергаться действиям сих интриг, кои завалят его доносами и делами тем более, что нынешнее положение обратило на него взоры всех справедливых и несправедливых неприятелей генерала Ермолова, и что он никогда не управлял гражданскою частью».

Убеждаясь на каждом шагу если не в полной несправедливости, то в значительном преувеличении всего доносимого Паскевичем, Дибич писал[1019]: «Я поныне не могу переменить прежнего мнения, что упущения есть довольно значительные, но что доносы о злодействах и преступлениях, основанные только на слухах, ничем не доказанные и весьма часто даже по совершенному недостатку причин к злодейскому поступку невероятные, никакой веры не заслуживают… особливо в краю, где, по несчастью, нахожу величайшую склонность к выдумкам, укоризнам и клеветам самым злодейским».

Итак, по мнению начальника Главного штаба, ни Ермолов, ни Паскевич не могли оставаться на Кавказе. Предположение назначить генерал-фельдмаршала графа Витгенштейна также не соответствовало цели, как человека уже старого и совершенно незнакомого с краем. К тому же, по мнению Дибича, назначение другого начальника должно было быть чувствительно для Паскевича, «ибо он полагал себя, по прежде данному ему препоручению, заступающим место Ермолова». Паскевич неоднократно заявлял Дибичу, что с отъездом последнего он никак не может оставаться с Ермоловым, который, в свою очередь, говорил то же про Паскевича. Зная нерасположение императора к Ермолову, начальник Главного штаба старался вызвать его на добровольное отречение и склонить на подачу просьбы об увольнении. Составляя вместе план будущей кампании, Дибич спрашивал Ермолова, в состоянии ли он привести его в исполнение, так как до него дошли слухи, будто он, жалуясь на затруднительное свое положение, говорил, что он чувствует себя менее против прежнего способным; что дело это слишком важно, так как оба составителя плана должны будут отвечать императору за его исполнение. Ермолов отвечал, что мысль, что он лишен доверенности государя, «приводит его иногда в нерешимость, и он чувствует, что присутствие генерала Паскевича, унижая его в глазах подчиненных, ослабляет дух и способности его».

Дибич высказал удивление, почему Ермолов не обратился прямо к императору с откровенным объяснением, и выразил мнение, что недоразумений с Паскевичем быть не могло, если бы он был с ним откровенен. Алексей Петрович заявил на это Дибичу, что положение его с самого начала было такое, что подчиненные должны были видеть генерала Паскевича наставником его; что совместное служение их с отъездом начальника Главного штаба может быть только вредно для дела. Ермолов говорил, что, повинуясь высочайшей воле, он готов служить с Паскевичем и даже под начальством его, потому что находит невозможным просить увольнения во время войны, но считает последнее полезнейшим для дел и просит довести о том до высочайшего сведения.

Дибич ухватился за последние слова и заметил, что ему кажется странным, почему он сам не выскажет своего желания императору. Ермолов обещал охотно то исполнить. Отправляя 28 февраля курьера в Петербург и не получая никакого письма от Ермолова, Дибич писал ему, что, изложив в своем донесении государю весь их разговор, он упомянул, что Алексей Петрович сам будет писать императору. «Но при отправлении бумаг с фельдъегерем узнал, – прибавлял Дибич[1020], – что ваше высокопревосходительство с ним не посылаете письма, и, не осмеливаясь переменить написанного мною государю императору, покорнейше прошу уведомить меня о причинах, по которым ваше высокопревосходительство изволили отложить намерение свое, дабы я мог в дополнение донесения моего объяснить о том его величеству».

«Чувствительно буду всегда благодарен, – отвечал на это Ермолов[1021], – если откровенное объяснение мое изволите довести до сведения государя императора. Представить письмо мое его величеству я не переменил намерения, но признаюсь вашему высокопревосходительству, что я нынешний день не готовился того сделать, не полагая, чтобы оно нужно было так скоро».

Спустя два дня Ермолов писал императору Николаю[1022]: «Не имев счастия заслужить доверия вашего императорского величества, должен я чувствовать, сколько может беспокоить ваше величество мысль, что, при теперешних обстоятельствах, дела здешнего края поручены человеку, не имеющему ни довольно способности, ни деятельности, ни доброй воли. Сей недостаток доверенности вашего императорского величества поставил и меня в положение чрезвычайно затруднительное. Не могу я иметь нужной в военных делах решительности, хотя природа и не совсем отказала мне в оной. Деятельность моя охлаждается тою мыслью, что не буду я уметь исполнить волю вашу, всемилостивейший государь!

В сем положении, не видя возможности быть полезным для службы, не смею однако же просить об увольнении меня от командования кавказским корпусом, ибо в теперешних обстоятельствах может быть приписано желанию уклониться от трудностей войны, которых я совсем не почитаю непреодолимыми; но, устраняя все виды личных выгод, всеподданнейше осмеливаюсь представить вашему императорскому величеству меру сию, как согласную с пользою общею, которая всегда была главною целью моих действий».

Еще до получения письма Ермолова император Николай в принципе решил отозвать его с Кавказа и заменить Паскевичем. Он ожидал только донесения Дибича, чтобы иметь более или менее основательные причины к такому решению. 4 марта было получено первое донесение из Тифлиса, и государь писал[1023], что ожидал известий с большим нетерпением и читал письмо с таким же интересом. «Признаюсь вам, – говорил император, – что я рад был узнать, что вы находитесь на месте и своими глазами можете судить об этом лабиринте интриг (de vous savoir sur les lieux et à même de juger par vos yeux dans ce dédale d’intrigens). Я надеюсь, что вы не допустите закрыть себе глаза этому человеку, для которого ложь есть добродетель, когда она ему полезна, и который насмехается (дурачит) над помощниками, которых ему дают. Да поможет вам Господь и да вразумит вас быть справедливым. С нетерпением ожидаю новостей, которые вы мне обещаете».

Через два дня император писал, что из письма генерал-адъютанта Бенкендорфа 2-го он узнал, какое впечатление произвело прибытие Дибича на Кавказ и как все люди честные рады тому. Под влиянием этого письма государь еще более склонялся к тому, что оставление Ермолова на Кавказе невозможно, а между тем 11 марта достигло до Петербурга донесение Дибича от 28 февраля, в котором он затруднялся окончательным решением, не знал, кем заменить Ермолова, и спрашивал решение императора. «Что хотите вы, чтобы я сказал вам после подобного чтения? – спрашивал император[1024]. – Если вы, находясь на месте, не нашли возможным решиться, то каким образом могу я сделать это с такого дальнего расстояния (a cette distance) и после всего того, что вы мне говорите? Я вижу ясно, что дела не могут идти таким образом и вам с Паскевичем уезжать невозможно. Этот человек (Ермолов), предоставленный самому себе, поставит нас в такое же положение по отношению к знакомству с ходом дел и по отношению к уверенности, что дела примут желаемый нами оборот, как было до отъезда Паскевича из Москвы, – ответственности за это я не могу взять на себя.

Таким образом, взвесив все разумно и в ожидании вашего второго курьера, если он не принесет мне новых данных, как те, которые вы мне представили, я не вижу другой возможности, как уполномочить вас уволить Ермолова. Заменить его я назначаю Паскевича, ибо не вижу из ваших рапортов, чтобы он нарушил долг самой строгой дисциплины. Отозвание в подобном случае обесчестит Паскевича (on déshonore cet homme par son rappel en pareil cas), что противно моей совести». В конце письма император два раза повторил, что если следующий курьер не привезет ему ничего нового, то чтобы Дибич, не ожидая никаких других наставлений, безотлагательно объявил Ермолову об его увольнении. «Поставьте сначала Паскевича на должную ногу, – прибавлял государь, – дайте ему понять всю важность поста, на который я его призываю в этом случае, и дайте почувствовать всю цену моего доверия. Человек честный и мой старый начальник, он, я ручаюсь, сумеет исполнить мои желания».

Прочитав донесение Дибича от 9 марта, император писал[1025]: «Я снова убедился в полной невозможности оставить дела в прежнем положении, т. е. видеть вас и Паскевича удаленными оттуда, а следовательно, оставаться в неизвестности и беспокойстве, как это было до посылки вас обоих. Я радуюсь, что назначил Паскевича заместителем (pour remplagant), ибо из вашего письма вижу, что, в случае его назначения, вы не считаете нужным продолжить там ваше пребывание.

Вы видели из моего последнего письма, что я вас уполномочил оставаться там столько, сколько найдете нужным для того, чтобы поставить Паскевича на должную ногу и установить новый порядок дел. Я снова повторяю и предупреждаю вас, что вчера отправил приказание Сипягину немедленно отравиться в Тифлис, чтобы исполнять должность военного губернатора Грузии, в случае отсутствия Паскевича, которого я приказом завтрашнего числа назначаю на место Ермолова со всеми его правами. Да благословит Господь этот важный шаг и да даст нам всем силы и разум. По получении этого письма (cet ordre) вы сообщите мне все возможные подробности о том, как все обойдется; только без шума, скандала и насилия. Я положительно запрещаю всякое оскорбление и делаю вас в этом ответственным; пусть все совершится в порядке, с достоинством и согласно точному порядку службы (avec dignité et dans la stricte règle du service)».

Получив первое письмо государя, Дибич не счел уже себя вправе медлить решением и 28 марта объявил о том словесно Ермолову, а на следующий день сообщил письменно, что государь соизволяет на увольнение его в Россию и на назначение командующим войсками и главноуправляющим здешним краем генерал-адъютанта и генерала от инфантерии Паскевича[1026].

Ни одна перемена главнокомандующего на Кавказе не производила столь сильного впечатления, как Ермолова. «Друзьями его, – говорит современник, – были все честные, правдивые, трудящиеся и бескорыстные люди, а врагами были люди с нечистою совестью. В обращении его не было обыкновенной середины; он первых любил по-братски, а вторых – гнал, как врагов отечества».

В память десятилетнего управления краем, с ничтожными сравнительно средствами, Алексей Петрович оставил горцам ужас к своему имени не жестокостями, а беспрерывными победами, проложениями просек, разорениями аулов и стеснениями их территории. Чеченцы, кабардинцы, лезгины и прочие племена не терпели ни при ком столько поражений, сколько при Ермолове. Вместо прежней системы кротости и доверия, которыми горцы всегда пользовались, ко вреду нашему, он употреблял более действенные средства, служившие к обессилению неукротимых, полудиких и своевольных народов.

Учрежденные им новые линии крепостей в Чечне и Кабарде обеспечили Кавказскую линию от безнаказанного вторжения горцев; перемещением областного правления из Георгиевска в Ставрополь сбереглась жизнь многих тысяч чиновников и жителей. Перенесение Военно-Грузинской дороги из Моздока в Екатериноград, кроме сокращения пути, представляло более удобств и безопасности в сообщении Грузии с Кавказскою линиею, а следовательно, и с Россией. «Разработка этой дороги через Тагаурское ущелье по реке Тереку и через высочайшие точки хребта, Крестовую и Гуд-горы, взрывами скал и устройством мостов, доставила возможность перевозить из России в Грузию осадную артиллерию, от которой пали и падут все твердыни в Азии»[1027]. Достигнув удаления ханов, Ермолов ввел в присоединенных областях русское управление, уничтожил произвол азиатской власти и тем положил начало введению гражданственности и полного слияния с Россиею населения богатейших провинций в Закавказье. С этою же целью в половине 1825 г. Ермолов испросил высочайшее разрешение отправлять ежегодно и на счет казны несколько малолетков в кадетские корпуса для приобретения познания в науках и европейского образования.

В десятилетнее пребывание на Кавказе Алексей Петрович украсил Тифлис прекрасными зданиями и устроил полковые штаб-квартиры. Обратив внимание на минеральные воды, Ермолов обеспечил их существование постройкою новых укреплений, возвел несколько красивых зданий, расширил их деятельность, и в память его заслуг один из источников получил наименование Ермоловского.

Примечания

1

Со дня появления заразы и до окончания ее в одной Грузии умерло от чумы 2042 мужчины, 1646 женщин и 567 детей.

2

В Имеретин по 1 марта 1812 г. умерло от голода и заразы: 32 750 человек, разошлось в соседние провинции 7450 и распродано 2000 душ обоего пола.

3

Письма из Имеретин князя Р. Эрнстова. «Кавказ», 1857 г., № 81.

4

Отношение главнокомандующего министру полиции от 25 сентября 1812 г.

5

От 29 ноября 1811 г. Акты Кавказской археографической комиссии, т. V, № 19.

6

К о д, кот {армян.) — в Закавказье деревянный сосуд, служащий мерой сыпучих тел. Код вмещает в себя около 3 пудов (36 кг) зерна.

7

Рапорт генерал-майора Сталя главнокомандующему от 25 августа 1811 г., № 2809.

8

Всеподданнейший рапорт маркиза Паулуччи 26 марта. Фирманы Аббас-Мирзы. Военно-ученый архив Главного штаба.

9

Записки князя Д.О. Бебутова. «Военный сборник», 1867 г. № 6 и 7.

10

В прошении от 26 марта 1812 г. Воен.-уч. арх.

11

Показание жителей селений Арагвисиири и Ораниси, 1 мая. Там же.

12

Григорий был сын царевича Ивана, находившегося в Москве. Так как старший брат Ивана, царевич Давид, был бездетен, то грузины и считали за Григорием право наследства престола.

13

Отношение маркиза Паулуччи генералу Ртищеву, 17 марта, № 252.

14

Высокосиятельные кизикские князья, чиновники и вообще жители! – писал Григорий. – Нижайше вам кланяемся, и если хотите знать наше обстоятельство, то сегодня, что есть суббота, переедем на Хашми с большим войском… Если хотите знать о Карталинии, то войска обоих Лиахвских ущелий собрались, и сколько в Цхинвальской волости было русских, всех побили, мосты сорвали, и всякий карталинец вас ожидает; всю же силу русских составляют войска, на Хашми стоящие; если ее погубим, то знайте, что все в руках будем иметь: Карталинию, Арагви и Тифлис, и ныне просьба наша к вам состоит в сем, а воля ваша».

«Сегодня, в пятницу, – писал Григорий джимитским и уканамхарским жителям, – мы, хевсуры, пшавы и кахетинцы, кто только носит шапку, у Ахтальской речки встретили русских, и до сумерек сражение продолжалось; много людей и солдат побили, так что ружьями и лошадьми, от них доставшимися, Кахетия наполнилась, а с наступлением ночи расположились русские на Копризском поле; мы с нашим войском кругом их стоим, и с рассветом будет опять драка, и Бог нам помощь! Пока хотя один кахетинец жив, Кахетия не отступит: поспешите на помощь, кто хочет только христианства, поспешите на помощь вашим соседям, и если хотите жизни ваших семейств, то поспешите на помощь».

15

Казахским агаларам. Письмо подписано 31 лицом и приложено к рапорту маркиза Паулуччи государю имп. от 26 марта 1812 г. Воен.-уч. арх.

16

От 27 февраля. Письмо подписано 17 лицами. Воен.-уч. арх.

17

Рапорт Тихоновского главнокомандующему, 14 февраля 1812 г., № 20.

18

То же от 15 февраля, № 23.

19

Тот же от 16 марта, № 50.

20

Рапорт Ушакова генерал-майору Портнягину, 19 февраля, № 165.

21

В предписании от 21 февраля 1812 г. № 226.

22

Рапорт маркиза Паулуччи гос. имп. 11 марта 1812 г., № 13. Рапорт подполковника Згорельского главнокомандующему, 10 марта, № 61.

23

В прокламации от 22 февраля 1812 г., № 177. Акты Кавказ, археогр. ком., т. V, № 97.

24

Записка генерал-майора князя Чавчавадзе, поданная императору Николаю в 1837 г. Воен.-уч. арх. Глав, штаба.

25

Хотя в Актах Кавказской археографической комиссии (т. V, № 96) документ этот помечен 24-м числом марта, но его следует отнести к 24 февраля, так как волнения продолжались только до 10 марта. С этого дня, по словам всеподданнейшего донесения маркиза Паулуччи (см. там же, № 97, с. 80), «окончились и все действия против мятежников», мятежный дух истреблен в Кахетии и «вся Грузия приведена в спокойствие».

26

Из предписания генерал-майору барону Клодту, № 226.

27

Из предписания генерал-майору барону Клодту, 6 марта 1812 г., № 304.

28

Графу Румянцеву от 18 марта 1812 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 77.

29

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 97.

30

Во всепод. рапорте от 26 марта 1812 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 97.

31

В рескрипте от 16 февраля 1812 г.

32

В рескрипте от 16 февраля 1812 г.

33

Отношение военного министра главнокомандующему, 4 мая 1812 г., № 160.

34

Белевский пехотный полк, два батальона 15-го егерского полка и две роты морского батальона в крепости Сухуме.

35

Грузинского гренадерского полка: две роты с орудием в г. Гори, одна рота в Осетии; 15-го егерского полка две роты с орудием в Сураме, одна в Барели и одна с орудием в Боржоме.

36

Херсонского гренадерского и Кабардинского пехотного полков.

37

Три батальона, за исключением одной роты, оставленной в Тифлисе.

38

46-й егерский полк, две роты 15-го егерского полка, донской Ежова полк и полроты артиллерии.

39

Предписание генерал-майору князю Орбелиани, 14 апреля 1812 г., № 689.

40

Два батальона Херсонского гренадерского полка, один батальон Тифлисского и донской казачий Извалова полк.

41

Девять рот Грузинского гренадерского полка, 17-й егерский полк.

42

Троицкий мушкетерский полк, батальон Севастопольского полка, казачий Сысоева полк и гарнизонные батальоны: Бакинский и Дербентский.

43

Письмо маркиза Паулуччи Ртищеву, 20 марта 1812 г., № 398.

44

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 698.

45

Титул правителя Кайтага (обл. в Дагестане) с XVI в. Упразднен в 1820 г.

46

Рапорт Хатунцева главнокомандующему, 13 июля 1812 г., № 417.

47

Князю Горчакову, от 22 ноября 1812 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 755.

48

А г а д ж – мера длины, верста.

49

Предписание телавскому моураву, 28 апреля 1812 г., № 371.

50

Всепод. рапорт Ртищева, 18 мая 1812 г., № 18.

51

Предписание генерал-майору Сталю, 5 мая 1812 г., № 50.

52

Кабардинский полк потерял во время первого восстания 470 ружей, из коих впоследствии было собрано от жителей и доставлено в Сигнах 110 ружей.

53

Всепод. рапорт Ртищева, от 2 июля 1812 г., № 48.

54

Рапорт генерала Сталя главнокомандующему, 19 мая, № 37.

55

Рапорты ген. Сталя от 12 и 18 мая, № 22 и 34.

56

Предписания полковнику Печерскому, 17 мая, № 15; майору Котыреву, 17 мая, № 14; генерал-майору Дельпоццо, 12 мая, № 8.

57

Предписание генералу Симоновичу, 17 мая, № 16.

58

Предписание генерал-майору князю Орбелиани, 16 мая, № 12.

59

Рапорт генерал-майора князя Орбелиани главнокомандующему, от 20 мая, № 9.

60

Высочайше утвержденный доклад. Воен.-уч. арх. Глав, штаба, д. № 361.

61

Рапорт козахского моурава Ртищеву, 30 мая 1812 г. Предписание Ртищева барону Клодту, 4 июня 1812 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 424 и № 800.

62

От 16 мая 1812 г., князьям, дворянам, чиновникам и вообще народу, живущим ниже Телава, в имениях князей Андрониковых и Вачнадзе. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 421.

63

В письме арагвскому народу от 6 мая 1812 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 423.

64

Письмо эриванского хана кахетинским, кизихским и арагвским князьям, дворянству и народу, 19 мая 1812 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 422.

65

Ртищев князю Горчакову, от 6 июля 1812 г., № 51.

66

Горским народам, от 1 июля 1812 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 257.

67

Отношение канцлера генералу Ртищеву от 7 апреля 1812 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 10, 1808—1818, № 2.

68

Г о р Узелей – английский посол в Персии при Фетх-Али-шахе (1762-1832).

69

В начале 1812 г. было известно, что Англия ассигновала Персии 200 000 туманов (2 миллиона рублей) и в счет этой суммы отпустила ей 12 орудий, 12 000 зарядов, 12 000 ружей и сукно для обмундирования 12 000 человек (Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 248).

70

Графу Румянцеву, от 27 июля 1812 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 805.

71

Главнокомандующему, от 25 июня 1812 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 801.

72

Главнокомандующему, от 21 мая 1812 г. Там же, № 294.

73

В составе этой роты находилось всего только восемь унтер-офицеров и 74 человека рядовых.

74

Рапорт Котляревского главнокомандующему, от 19 июля 1812 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 803.

75

Письмо Веселаго майору Швецову, 31 августа 1812 г.

76

Рапорт генерал-майора Котляревского главнокоманд., от 14 августа № 557.

77

Веселаго, от 4 сентября 1812 г., № 383.

78

В отряде его находились: четыре эскадрона Нижегородского драгунского полка, батальон Херсонского гренадерского полка, две роты 15-го егерского полка, 350 линейных, казаков и три орудия.

79

Отношение Ртищева графу Румянцеву, 20 августа 1812 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 813.

80

В письме от 9 сентября 1812 г., № 58. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 818.

81

Рапорты генерал-майора Ахвердова Ртищеву, от 10, 13 и 26 сентября 1812 г., без нумеров.

82

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 819.

83

Ф а р с а х – персидская мера длины; обычно расстояние, которое проходит караван до очередного отдыха, привала, или, иначе, расстояние, которое можно пройти пешком за час. 1 фарсах = 5549 м.

84

Письмо английского посла в Персии лорду Каткарту, 22 марта 1813 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, 1802—1816, № 3.

85

Сын Мирза-Безюрга, каймакала и дядьки Аббас-Мирзы.

86

Ртищев Румянцеву, от 31 октября 1812 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 844.

87

Секретный рапорт Ртищева кн. Горчакову, 25 сентября 1812 г., № 69. Рапорт кн. Орбелиани главнокомандующему, 6 сентября 1812 г. № 52.

88

Рапорт генерал-майора Симоновича Ртищеву, 30 сентября 1812 г., № 176.

89

Рапорт Симоновича главнокомандующему, 9 октября, № 255 и 256.

90

Заложников.

91

Рапорт Симоновича главнокомандующему, 23 октября, № 21, от 1 ноября, № 93. Рапорт Печерского Симоновичу, 18 октября, № 295.

92

Рапорты генерал-майора кн. Орбелиани главнокомандующему, от 14 октября 1821 г., № 301, 302 и 312. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 435—437.

93

Горджаспи Натанисшвили и Папоа Абелашвили, от 17 октября 1812 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 438.

94

Рапорт кн. Орбелиани главнокоманд., 28 октября 1812 г., № 364.

95

Извлечение из ведомости, всеподданнейше представленной генералом Ртищевым, от 1 ноября 1812 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 440.

96

Рапорт кн. Орбелиани Ртищеву, 27 ноября, № 485, и 29 ноября, № 491.

97

Рапорт кн. Орбелиани Ртищеву, от 2 декабря 1812 г., № 496 и 503.

98

Предписание князю Орбелиани 4 декабря, № 514.

99

В указе от 13 февраля 1813 г.

100

В письме от 13 декабря 1812 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 627.

101

Рапорт кн. Орбелиани главнокомандующему, 11 декабря 1812 г., № 562.

102

В письме от 31 декабря 1812 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 441.

103

В письме от 13 февраля 1813 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 447.

104

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 443.

105

Ущелье по Военно-Грузинской дороге, начиная от Коби до Дарьял.

106

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 444.

107

Граф В. Соллогуб. «Биография генерала Котляревского».

108

Всепод. рапорт Ртищева от 21 ноября 1812 г.

109

Граф В. Соллогуб. «Биография генерала Котляревского;

110

Из письма Котляревского редактору «Русского инвалида». «Русский инвалид», 1835 г., № 25 и 26.

111

Рапорты Котляревского главнокомандующему 9 и 10 октября 1812 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 828 и № 830.

112

См. прилагаемый при сем план сражения.

113

Из рассказов Э.В. Бримера.

114

Всепод. рапорт Ртищева 21 ноября 1812 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 846.

115

Извлечение из персидской истории «Ровзет-ул-Сафа» (очаровательный сад). Газета «Кавказ», 1866 г., № 21.

116

вагенбург (нем. Wagenburg), вагонфорт (англ. Wagon fort) – передвижное полевое укрепление из повозок в XV—XVIII вв.

117

Убиты 1 обер-офицер и 27 нижних чинов; ранены 2 штаб-офицера и 97 нижних чинов.

118

Всепод. рапорты Ртищева от 31 октября и 21 ноября 1812 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 844 и 846.

119

Отнош. военного министра Ртищеву 30 ноября № 1036.

120

Раи. барона Клодта главноком. 16 октября. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 834.

121

Всеподд. рапорт Ртищева, от 31 октября. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 843.

122

Рапорт Котляревского главнокомандующему, от 30 окт. 1812 г., № 803.

123

То же, от 26 ноября, № 851.

124

В отношении от 1 декабря 1812 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 716.

125

Предписание Ртищева капитану 1-го ранга Веселаго, от 23 октября 1812 г. Рапорт Хатунцева Ртищеву, от 2 декабря. Рапорт Веселаго главнокомандующему, от 3 декабря 1812 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 715, 717 и 718.

126

Рапорт Веселаго главнокомандующему, от 3 декабря 1812 г., № 1034.

127

Рапорт Ртищева военному министру, 25 сентября 1812 г., № 70.

128

От 25 октября 1812 г.

129

Предписание Котляревскому 1 ноября 1812 г., № 505.

130

Рапорт Котляревского Ртищеву, 6 декабря 1812 г., № 871.

131

Рапорт Котляревского Ртищеву, 17 декабря 1812 г., № 896.

132

Ртищев воен. министру 9 апреля 1813 г., № 53. Воен.-уч. арх. № 47358, дело № 211.

133

Отношение Ртищева кн. Горчакову от 9 января 1813 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 851. В Аркеване были оставлены: Грузинск. гренад. полка офиц. и 50 ряд.; 17-го егерск. полка 1 офиц. 50 ряд. и 20-й артил. бригады 10 ряд.

134

В Караязь были отправлены все казаки: Краснова 3-го полка 7 шт. и об.-офиц., 279 ниж. чин.; Попова 16-го полка 8 шт. и об.-офиц., 226 ниж. чин. Сверх того было отправлено пехоты: Грузинск. гренад. полка 3 об.-офиц., 125 рядов.; 17-го егерск. полка 3 офиц., 75 рядов., и 20-й артил. бригады 11 рядов.

135

Тиф. арх. См. также Биогр. Котляревского гр. В. Соллогуба.

136

Рапорт Котляревского главнокомандующему от 24 декабря 1812 г., № 909.

137

Всепод. рапорт Ртищева от 28 января 1813 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 854.

138

Биография Котляревского. Соч. гр. В. Соллогуба, 138.

139

Биография Котляревского. Соч. гр. В. Соллогуба, 138.

140

Всепод. рапорт Ртищева, 28 января 1813 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 854.

141

В письме от 29 декабря 1812 г.

142

Приказ по отряду 30 декабря.

143

Штурмовавший отряд состоял: Грузинского грен. и. 28 офиц., 888 строев., рядов, и 23 музык.; Троицкого полка б офиц., 3 музык., 159 строев., ряд.; 17-го егерск. и. 11 офиц., 9 музык., 271 строев., ряд.; Каспийского морского бат. 14 офиц., 297 рядовых, 2 музык.; артил. 4 офиц., 40 челов. нижних чинов.

144

Воспом. о штурме. «Кавказ», 1866 г., № 46. «Русский инвалид», 1835 г., № 25 и 26.

145

Всепод. рапорт Ртищева 28 января 1813 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 854.

146

Рапорт Котляревского Ртищеву, 8 января 1813 г., № 5.

147

Письмо Котляревского редактору «Русского инвалида», см. «Русский инвалид», 1835 г., № 25 и 26.

148

Рапорт Котляревского Ртищеву, 29 января 1813 г., № 21.

149

От 4 февраля 1813 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 722.

150

Отношение Ртищева Котляревскому, 2 мая 1813 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 531.

151

Отношение военного министра Ртищеву, 8 августа.

152

Ртищев Котляревскому, от 28 мая 1813 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 532.

153

Рапорт майора Гурлебума главнокомандующему, 14 января 1813 г., № 47. Рапорт генерал-майора Дельпоццо ему же, 19 марта 1813 г., № 265.

154

Рапорт кн. Орбелиани, 22 февраля, № 278.

155

В письме от 17 марта 1813 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 450.

156

Рапорт генерал-майора Дельпоццо Ртищеву, 7 мая 1813 г., № 709.

157

Рапорт полковника Живковича главнокомандующему, от 19 мая 1813 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 864.

158

Воззвание царевича приложен, к рапорту ген.-м. Портнягина, от 30 мая, № 1393.

159

См. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 449 и 451.

160

Письмо царевича Александра Ртищеву, 29 апреля 1813 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 453.

161

От 19 апреля 1813 г, № 251. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 628.

162

Деканоз – служитель веры и предводитель народа в его войнах. О значении деканозов у хевсур см. книгу нашу «История войны и владычества русских на Кавказе», т. I, книга II, с. 290—305.

163

Кадаг – проповедник, прорицатель. Подробности см. там же.

164

Предписание Ртищева генерал-майору Симоновичу, 13 мая, № 89.

165

Рапорт Симоновича главнокомандующему, 28 мая, № 508.

166

Рапорт Сталя главнокомандующему, 29 мая, № 339. Рапорт Симоновича главнокомандующему, 30 мая, № 510.

167

В письме от 30 мая 1813 г.

168

Рапорт Симоновича главнокомандующему, 17 июня 1813 г., № 565.

169

Во всепод. рапорте от 11 июля 1813 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 632.

170

Рапорт генерала Хатунцева главнокомандующему, 16 июля 1813 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 458.

171

Рапорт Тихоновского главнокомандующему, 18 октября, № 847.

172

Рапорт Симоновича Ртищеву, 1 ноября, № 1540.

173

См. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 865.

174

В письме английскому послу от 18 января 1813 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 852.

175

В письме Ртищеву от 26 марта 1813 г.

176

В письме сиру Гору Узелею от 8 мая 1813 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 859.

177

В эскадре были следующие суда: корабль «Вулкан», корвет «Арианда», бриги: «Ящерица», «Змея» и «Волга», люгеры: «Белка», «Горностай» и «Щеголь»; транспорты: «Баку» и «Пчела».

178

Всепод. рапорт Ртищева, от 15 августа 1813 г., № 14.

179

Письмо Ртищева Мирзе-Шефи, от 8 мая 1813 г., № 81.

180

В письме сиру Гору Узелею от 8 мая 1813 г., № 76. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 859.

181

В письме Ртищеву от 28 июня (10 июля), из Тавриза.

182

Письмо сира Гора Узелея Ртищеву, 10 августа.

183

Письмо Ртищева английскому послу от 24 августа. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 873.

184

В письме от 1 октября 1813 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 878.В письме от 1 октября 1813 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 878.

185

Арх. Мин. иностр. дел, 1—7, 1816—1818.

186

В письме от 20 ноября 1813 г., № 2270.

187

На ордене и звезде была сделана следующая надпись в стихах: «Так как посредником дружбы Фетх-Али-Шаха с Российским императором был доброжелатель Ртищев, то орден Персидского государства украсил его подобно как солнце отражает луч свой на луну».

188

Тирмэ – войлок.

189

Послу в Константинополе Миттону 2 ноября 1813 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1-13, 1802-1816, № 3.

190

В письме от 5 августа 1812 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 917.

191

В отношении князю Горчакову, 14 декабря, № 123.

192

Рапорт генерал-майора Дельпоццо Ртищеву, 18 марта 1814 г. № 153.

193

Рапорт Ртищева кн. Горчакову, 31 июля, № 105.

194

Отношение Ртищева князю Горчакову, 5 января 1814 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 982.

195

Отношение князя Горчакова Ртищеву, 9 декабря 1813 г., № 226. Рапорт Ртищева князю Горчакову, 5 января 1814 г., № 5. В 1814 г. ногайцы, в числе 140 семей, пожелали возвратиться на Кавказскую линию. Их поселили около Темнолесской станицы с целью удалить во внутренность губернии (Рапорт генерал-майора Дельпоццо, 24 июля 1814 г., № 487).

196

Отношение Ртищева князю Горчакову, 14 декабря 1813 г., № 123.

197

Рескрипт Ртищеву 19 октября 1813 г

198

Письмо Ртищева к т. с. Вейдемейеру от 10 июня 1815 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 956.

199

Письма трапезондского сераскира владетелям Мингрелии и Гурии. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 589.

200

В письме от 16 марта 1813 г. Там же, № 588.

201

Предписание генерал-майору Симоновичу, 16 мая 1813 г., № 90.

202

Отношение Ртищева графу Румянцеву, 6 сентября 1813 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 936.

203

Рапорт Симоновича Ртищеву 24 сентября 1813 г. Там же, № 597.

204

Ютношение Ртищева т. с. Италийскому 7 июля 1813 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 931.

205

В письме эрзерумскому сераскиру 29 ноября 1813 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 940.

206

Донесение Ртищева гр. Румянцеву, 2 января 1814 г. Там же, № 941.

207

Ртищеву в письме от 4 января 1814 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 942.

208

Донесение Ртищева графу Румянцеву 15 мая 1813 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 1044.

209

Соломон не дождался от Порты помощи; 7 января 1815 г. скончался в Трепизонде. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 570.

210

В письме Ртищеву от 17 мая 1814 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 949.

211

В письме Ртищеву от 16 июня 1814 г. Там же, № 950.

212

Отношение Италинского Ртищеву 16 июня 1815 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 957.

213

Защищая границу, имевшую до 1500 верст протяжения, содержа гарнизоны более чем в 20 крепостях и редутах, Ртищев имел в своем распоряжении только две дивизии и один драгунский полк. В них недоставало по старому положению 6450 человек, а по новому штату 20 250 человек и сверх того 247 человек штаб-и обер-офицеров. Для действий в поле главнокомандующий, при всех усилиях, мог собрать отряд от 3 до 4 тысяч человек.

214

Отношение Ртищева генералу Рудзевичу от 4 июля 1815 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 958.

215

Гарнизон этот был сформирован по высочайшему повелению для крепости Поти, когда она была взята у турок. По заключении же мира, когда Поти была возвращена Порте, то гарнизон этот оставался в Крыму до дальнейшего назначения.

216

В письме от 7 июля 1815 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 959.

217

Рапорт поручика Шебашева Ртищеву 22 августа 1814 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 664.

218

Предписание Ахвердову 11 сентября 1814 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 665.

219

Прошение армян, сосланных в Сибирь, армянскому епископу Иоанесу 10 февраля 1816 г.

220

Всепод. рапорт Ртищева 8 ноября 1814 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 667.

221

От 23 мая 1816 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 672.

222

Предписание Симоновичу 17 апреля 1814 г. Акты Кавк. археогр. комиссии т. V, № 645.

223

Инструкции моуравам 28 мая 1813 г., № 557—559.

224

Всепод. рапорт Ртищева 3 сентября 1816 г., № 104.

225

Открыта 8 мая 1815 г. Донесение Ртищева обер-прокурору Синода кн. Голицыну, 9 мая 1815 г. № 50.

226

Указ Сената Ртищеву 28 января 1815 г.

227

Письмо Ртищева Мирза-Абуль-Хасан-хану 18 октября 1813 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 882.

228

Рапорт Рябинина генерал-майору Хатунцову, 17 июня 1813 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 756.

229

Во всепод. рапорте от 9 ноября 1814 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 759.

230

Рапорт Хатунцова Ртищеву 13 августа 1815 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 763.

231

Клятвенное обещание Сурхая. Там же, № 766.

232

В письме царевичу Александру, 5 августа 1815 г. Акты Кавк. археогр. комиссии т. V, № 466.

233

13 ответном письме Ртищеву от 23 августа 1815 г.

234

Письмо Ртищева Аббас-Мирзе, 2 сентября 1815 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 908.

235

Письмо царевича Ртищеву 5 октября 1815 г.

236

В письме от 1 января 1816 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 469.

237

От 6 октября 1815 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 470.

238

Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, 1806—1837, № 10.

239

От 15 июня 1816 г. из Анцуха. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, 1806—1837, № 10.

240

Письмо гр. Нессельроде царевичу от 8 мая 1816 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 470.

241

Во всепод. рапорте 3 сент. 1816 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 473.

242

Во всепод. донесении 3 сентября 1816 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 473.

243

От 9 сентября 1816 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, 1806—1837, № 10.

244

Всепод. рапорт Ртищева 28 сентября 1816 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 474.

245

А.В. Казадаеву 18 ноября 1816 г. и 17 апреля 1817 г. – Александр Васильевич Казадаев, очень немногим старше Ермолова, был искренним и задушевным его другом. А. В. был адъютантом графа Платона Александровича Зубова, потом перешел в артиллерию, числился в 5-м артиллерийском батальоне и исполнял при инспекторе артиллерии должность, схожую с недавно бывшими дежурными штаб-офицерами. В 1803 г. он вышел в отставку в чине полковника, но потом снова поступил на службу и был назначен директором горного корпуса, которым и управлял до 1814 г. Затем он был назначен обер-прокурором 1-го департамента Сената, а после смерти статс-секретаря Кикина поступил в комиссию прошений. По поручению Александра I, Казадаев занимался составлением записки и проекта о воспитании детей; но труд этот был окончен после смерти государя и представлен уже императору Николаю I. Назначенный, под конец своей служебной деятельности, сенатором, А. В. был управляющим департаментом податей и сборов, а в 1828 г. вышел в отставку. До самой смерти Казадаева, последовавшей в 1854 г., друзья вели между собою откровенную переписку, хорошо обрисовывающую характеры обоих лиц. Из этой переписки, собрание писем Ермолова переданы мне сыном Александра Васильевича, в настоящее время тоже покойным Петром Александровичем Казадаевым.

246

Дневник Ермолова. См. «Русский вестник». 1863 г., № 10, с. 642.

247

В статье В.Ф. Ратча «Сведения об Алексее Петровиче Ермолове» сказано, что он родился в 1776 г. Это неверно. Вот что писал старик отец Ермолова Казадаеву, посылая последнему портрет своего сына: «Я уверен, что вы берете, по дружбе вашей к сыну моему, участие во всем относящемся к нему, то и принимаю поздравление ваше с живейшим чувством благодарности. Милостивый Бог сохранил мне его в сию жестокую войну к утешению старости, а государь наградил по щедротам, сродным сему великому во человецех. Бог и государь возвели его на такую степень, и я согласен с вами, что он и мы щастливы… Последнее желание ваше обязанностью считаю выполнить: друг ваш родился 1777 г. мая 24…» (От 13 мая 1814 г.).

248

«Артиллерийский журнал», 1861 г., № 11.

249

А.В. Казадаеву 4 января 1814 г. Собр. писем Казадаева.

250

Из письма А.П. Ермолова Казадаеву 17 апреля 1817 г.

251

Сведения об А.П. Ермолове. Статья Ратча. «Арт. журн.», 1861 г., № 11.

252

Париж, столица Франции… Покажите ее, дети! (фр.)

253

«Арт. жури.», 1861 г. № 11.

254

А.В. Казадаеву от 9 июля 1799 г., из Костромы.

255

У М.П. Погодина, в статье его «А.П. Ермолов», обстоятельство это описано иначе (см. «Русский вестник», 1863 г., № 8, с. 679), но я останавливаюсь на показаниях самого Ермолова.

256

Иванова, из которого впоследствии был сформирован 4-й артилерийский полк.

257

Письмо его А.В. Казадаеву 21 сентября 1799 г.

258

А.В. Казадаеву 30 ноября 1799 г.

259

Не Кутайсову ли? Казадаев и Кутайсов оба были женаты на Резвых.

260

На с. 680 «Русского вестника» 1863 г. Погодин говорит, что Ермолов наотрез отказался писать письма, тогда как на самом деле это было не так. Очевидно, что, рассказывая впоследствии, А. П. хотел замаскировать свои действия и выставить рельефнее свой характер. При этом должно заметить, что генерал Дамб не был женат на Резвой, как сказано на той же странице «Русского вестника».

261

Должность, которая, с образованием министерств, возложена на военного министра.

262

Алексей Петрович в своих записках говорит (см. «Русский вестник», 1863 г., № 8, с. 681): «Мне отказан чин, хотя принадлежащий мне по справедливости; отказано старшинство в чине, конечно не с большею основательностию». Последнее несправедливо, и сказано едва ли не ради красного словца. Вот подлинное письмо генерала Ламба о зачислении Ермолова на службу:

«Милостивый государь мой Алексей Иванович (не Корсаков ли, бывший инспектором артиллерии), – писал Ламб 6 июня 1801 г. – Я сегодня имел счастие государю императору докладывать между прочим и о господине Ермолове. Не знаю, угодил ли я вам во всем, но что от меня зависело, то все я сделал как добрый человек. Его Величеству угодно было повелеть принять его в службу в 8-й артиллерийский полк, но только тем же чином. Как старшинство ни у кого не отнимается, то и нет сомнения, чтобы не получил он следующий чин при первом производстве, но до того времени надобно взять терпение. Я еще уверяю вас, что я поистине просил всеподданнейше о чине, но высочайшего соизволения на то не было».

263

От 12 сентября 1802 г. из Вильны. Собрание писем Казадаева.

264

К Казадаеву от 25 февраля.

265

К Казадаеву от 9 февраля 1802 г.

266

То же, от 8 марта, из Вильны.

267

К Казадаеву, от 14 июня, из Вильны.

268

А.В. Казадаеву от 16 июня.

269

Казадаеву, от 27 апреля 1803 г.

270

Из письма Казадаеву, от 6 апреля 1804 г., из Вильны.

271

В. Ратч. «Артиллерийский журнал», 1861 г., № 1.

272

Сей рожден повелевать армиями (фр.).

273

Записки Ермолова. См. «Русский вестник», 1863 г., № 9, с. 191.

274

Казадаеву, от 4 января 1814 г.

275

Впоследствии, когда портрет был уже издан, старик, получив один экземпляр его, был в восторге. «Примите, – писал он, – почтенный мой благодетель, живейшую мою благодарность за подарок. Вы бы не могли меня ничем облагодетельствовать, кроме сего подарка. Выгравирован прекрасно; искусство приносит честь художнику, но сходство меня удивило. Я знаю, что он не дает с себя снимать портрета, за что у нас и ссора бывала; чтобы украсть так сходство, это искусство удивительное…» (Письмо от 22 ноября 1817 г.).

276

«Русский вестник», 1864 г., № 5, с. 250.

277

«Русский вестник», 1863 г., № 9, с. 179.

278

Слова графа Платова, присутствовавшего при этом разговоре. См. Сочинения Дениса Давыдова, ч. II, издание четвертое, с. 88.

279

Письмо это без г., месяца и числа. По содержанию своему оно должно быть отнесено не ранее как к концу 1813 г. и носит на себе характеристичную пометку рукою Ермолова: «Прошу изодрать письмо».

280

Он отправил письмо со своим адъютантом, капитаном Поздеевым.

281

Оправдание в этом Ермолова сделано Давыдовым. См. Сочинения Д.В. Давыдова, издание 4, часть II, с. 84.

282

Такое второе место затмевает первое (фр.).

283

Человек больших возможностей (фр.).

284

См. с. 125.

285

Отношение Ртищева Вейдемейеру, 15 июня 1815 г., № 102.

286

То же, от 25 мая 1816 г., № 69.

287

Графу Нессельроде от 3 июня 1815 г.

288

В рескрипте от 9 августа 1815 г. из Парижа. Арх. Мин. иностр. дел, 1—8, 1814-1816 гг., № 5.

289

Письмо тайного советника Вейдемейера графу Нессельроде от 4 сентября 1815 г.

290

В ноте от 20 января 1816 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1—7, 1816—1818 гг.

291

Персидскому послу в ноте от 22 марта 1816 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. V, № 913.

292

В грамоте от 11 мая 1816 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1—8, 1814—1816 гг., № 7.

293

В инструкции от 29 июня 1816 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 267.

294

По поводу того же характера великий князь Константин Павлович писал Алексею Петровичу из Варшавы 25 июня 1816 г.: «О посольстве вашем совсем не удивляюсь. Я вам сказывал всегда и повторяю вам снова, что единственный Ермолов горазд на все. Но избави Боже от отрыжки, et coniine les extremites se touchent, чтоб, по поводу путешествия вашего, не сделалось с нашей стороны всеобщей прогулки по землям чужим. Шпанская муха много перевела народа во Франции. Избави Бог, чтоб Персия тоже не перевела много православных! Впрочем, все зависит от миссионерства наследника общества Грубера» (известно, что многие называли Ермолова именем иезуита патера, находившегося в Петербурге).

295

О времени пребывания в Москве сохранилось весьма любопытное письмо Алексея Петровича к А.В. Казадаеву от 21 августа 1816 г. «Я приехал сюда, – писал Ермолов, – довольно скоро и хорошо. Здесь дождался государя, а теперь живу праздно и весело. Рад чрезвычайно случаю, сделавшему меня свидетелем пребывания здесь государя. Народ в восхищении и боготворит его. Он между приверженными к нему подданными совершенный отец. Так благосклонно его обращение, столько свободен до него доступ. Он обласкал дворянство и все состояния, хотя в другой раз все готовы зажечь Москву без ропота. Для него, кажется, нет ничего невозможного. Я в первый раз вижу подобное чувства и досего не имел о том понятия. Слава русскому народу!»

296

19-ю дивизию, расположенную на Кавказской линии, составляли полки: Суздальский, Вологодский и Казанский пехотные, 15-й, 16-й и 19-й егерские. В состав 20-й дивизии, расположенной в Закавказье, входили пехотные полки: Троицкий, Кабардинский, Тифлисский, Белевский, Севастопольский (перечислен 2 февраля 1816 г. из 19-й в 20-ю дивизию) и 46-й егерский. Резервная пехотная бригада состояла из Грузинского и Херсонского гренадерских и 7-го карабинерного (бывшего 17-го егерского, в 1815 г. за отличие переименованного в карабинерный) полков. После преобразований, произведенных в 1815 г., каждый пехотный полк состоял из трех батальонов, причем штатный состав полка был определен в 240 унтер-офицеров, 54 музыканта, 2760 рядовых и 131 нестроевого.

297

В Нижегородском драгунском полку было семь эскадронов, в коих во всех было по штату 126 унтер-офицеров, 23 музыканта, 1260 рядовых и 97 нестроевых.

298

Из них девять в Закавказье. В каждом донском полку было по штату 10 урядников и 550 рядовых.

299

Состоявшего по штату из 18 урядников и 482 рядовых.

300

Из 6 урядников и 94 казаков.

301

Батарейное № 29 и № 30, особо для Грузии сформированные; батарейная № 20, легкие № 39 и 40 – все три составляли 20-ю артиллерийскую бригаду, и гарнизонная № 57 артиллерийская рота.

302

Из двух унтер-офицеров и 24 рядовых.

303

Гарнизонные полки: Астраханский (двухбатальонный), Владикавказский (трехбатальонный) и Кизлярский (двухбатальонный). Батальоны: Моздокский, Каспийский морской, Ленкоранский, Бакинский, Дербентский и Потийский.

304

Императору в сентябре 1816 г. Чтения общества истории и древностей 1866 г., кн. III.

305

От 28 октября 1818 г. Чтения общества истории и древностей 1862 г.

306

От 6 апреля 1817 г.

307

Графу Аракчееву 26 января 1817 г. Сборник историческ. материалов из архива 1-го отделения собственной его величества канцелярии, с. 406.

308

Письмо Ермолова архиепископу Досифею 26 октября 1816 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 487.

309

Во всеподданнейшем донесении 15 ноября 1816 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 489.

310

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 502.

311

Митрополиту Феофилакту 16 апреля 1821 г. Там же, № 544.

312

В письме от 3 ноября 1816 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 1075.

313

Дневник А. Соколова. Арх. Мин. иностр. дел, 1—7, 1816—1818 гг., № 11.

314

А.В. Казадаеву, от 18 ноября 1816 г.

315

Записки А.П. Ермолова.

316

Во всеподданнейшем донесении от 17 февраля 1817 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 1264. Отношение графа Нессельроде Ермолову 25 мая 1817 г. Там же, № 1016.

317

В письме от 25 октября 1816 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 65.

318

Письмо Ермолова анцухцам от 18 ноября 1816 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 67.

319

В письме от 11 ноября 1816 г. Там же, ч. I, 363.

320

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, с. 32, № 71.

321

Там же, с. 862, № 74 и № 75.

322

В письме от 27 января 1817 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 367.

323

Письмо Ермолова царевичу, 27 января 1817 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 368.

324

Ермолову, в письме от 9 февраля 1817 г. Там же, № 369.

325

Письмо царевича Георгию Бастамову, 12 февраля 1817 г. Там же, № 370.

326

В письме от 3 марта 1817 г. Там же, № 372.

327

В письме от 13 марта 1817 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1 – 13, 1806—1837 гг., № 10.

328

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 1363.

329

Отношение Ермолова графу Нессельроде от 4 января 1817 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 284.

330

Во всеподданнейшем рапорте от 9 января 1817 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 285.

331

Первый возвратился в Тифлис 20 декабря 1816 г., а второй 7 января 1817 г.

332

Во всеподданнейшем донесении от 9 января 1817 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 286.

333

В собственноручном всеподданнейшем донесении от 17 апреля 1817 г. из Тифлиса. Арх. Мин. иностр. дел, 1—7, 1816—1818 гг., № 7.

334

«Должен вашему сиятельству сказать, – писал Алексей Петрович в тот же день графу Нессельроде, – что, зная страх, который я навожу на персиян именем моим главнокомандующего в здешнем краю, я обязан ехать в Персию и им воспользоваться, чему много способствовать будет и то, что они приписывают мне такие свойства, которые наиболее их в том страхе утверждают. Знаю я, что подобное мнение не есть ручательством за личную мою безопасность, но и для оной нередко надобно одно лишь счастие. Персияне не умели лучше истолковать медленность моего отъезда и прекратить разные о том толки и сумнения в народе, как уверить его, что я удержан возникшим в Грузии бунтом» (Собственноручное письмо от 17 апреля 1817 г.).

335

Состав посольства напечатан в Актах Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, 262—266, и в «Русской старине» 1877 г., № 6, с. 258.

336

В письме от 17 апреля 1817 г., из Тифлиса.

337

Из с. Караклиса в собственноручном рапорте от 25 апреля 1817 г. Арх. Мин. иностр. дел., 1—7, 1816—1818 гг., № 8.

338

В «Русской старине» (1877 г., № 6, 172) ошибочно напечатано, что посольство прибыло в Талынь 28 апреля.

339

Мы не останавливаемся на подробностях путешествия посольства, потому что они более или менее всем известны. Желающие же могут найти их в записках Ермолова (см: Чтения общества истории древностей, 1866 г., кн. III; в книге В. Бороздина: «Краткое описание путешествия посольства в Персию в 1817 г. С.-Петербург, 1821 г., и в статье А.П. Верже: «Посольство А.П. Ермолова в Персию». «Русская старина», 1877 г., Яд 6.

340

Вот один из образчиков персидского красноречия: «До тех пор, пока золотое знамя солнца будет освещать небесный стан, до тех самых пор да украсится лагерь вашей высокосановности знаменем могущества и да наполнится чаша вашей души вином радости и веселия!» «По изъявлении вам множества приветствий и по отправлении о вашем благополучии тысячи молитв я рукою искренности снимаю фату с ланиты красавицы цели. После долгого приковывания ока надежды к дороге ожидания я денно и нощно не переставал мечтать о радостном с вами свидании, как вдруг пришла благая весть о приближающемся блаженстве вашего присутствия».

341

Мирза-Шефи, в письме от 25 мая 1817 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 300.

342

В письме, полученном 26 мая 1817 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 303.

343

В письме гр. Нессельроде, от 15 июня 1817 г.

344

В письме А.А. Закревскому от 12 октября 1817 г. «Русский вестник», 1863 г., № 10.

345

«Русская старина», 1872 г., т. VI, 502.

346

Записки Ермолова. См. также отношение Ермолова гр. Нессельроде от 31 октября 1817 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 342.

347

В письме от 12 июля 1817 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II № 304.

348

Дневник Соколова.

349

В письме от 24 июля 1817 г.

350

См. «Русскую старину», 1872 г., т. VI, № 502.

351

Описание одежды шаха и вообще подробности церемонии см. статью А.П. Верже: «Посольство Ермолова в Персию». «Русская старина», 1877 г., № 6 и 7.

352

Грамота эта напечатана в Актах Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 271.

353

М. Погодин. «А.П. Ермолов». «Русский вестник», 1863 г., «Русская старина», 1877 г., № 7, 408. «Посольство Ермолова в Персию» А.П. Верже.

354

А.А. Закревскому, 12 октября 1817 г. «Русский вестник», 1863 г., № 10.

355

Письмо Ермолова Мирзе-Шефи от 8 августа 1817 г.

356

В собственноручном письме графу Нессельроде 15 августа 1817 г.

357

Письмо Мирзы-Шефи Ермолову от 15 августа 1817 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 311.

358

Обвещение Ермолова жителям Дагестана и ханств Ширванского, Карабагского, Шекинского, Талышинского и всем народам, поворствуюгцим высокой державе императора российского. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, №312.

359

Письма Ермолова Мирза-Шефи, 17 и 23 августа 1817 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 313 и 314.

360

Во всеподданнейшем рапорте 24 ноября 1817 г. из Тифлиса. Арх. Мин. иностр. дел, 1—7, 1816—1818, № 9.

361

Воззвание Кутузова джарцам 28 июня 1817 г., № 49. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 376.

362

Спустя год, видя, что русское правительство не обращает на него никакого внимания и не придает никакого значения его пребыванию в Дагестане, царевич Александр решился пробраться в Персию через Турцию. Переправившись у Демурчасал 26 августа 1818 г. и пользуясь туманом, он свободно проехал по большой дороге мимо селения Марабды, через Квеши на Алгеты. Попадая несколько раз на наши пикеты, он обходил их, а в некоторых местах даже разговаривал с казаками, не знавшими его в лицо и, таким образом, достигнув до границы, скрылся в Ахалцихском пашалыке (см. рапорт генерала Вельяминова Ермолову 30 августа 1818 г., № 113).

363

В письме от 24 сентября 1817 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 333.

364

В письме от 17 сентября 1817 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 328.

365

Ермолову, 20 сентября 1817 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 331.

366

В письме Аббас-Мирзе 22 сентября 1817 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 332.

367

Во всеподданнейшем донесении 25 сентября 1817 г. Нахичевань.

368

Во всеподданнейшем донесении от 31 октября 1817 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 341.

369

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 70.

370

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 795.

371

Кавказские казачьи войска были поселены по левому берегу реки Терека в следующем порядке. Против Большой Кабарды, на пространстве между Георгиевском и Моздоком, было поселено Волгское войско, расположившееся в станицах: Александровской, Георгиевской, Марьевской, Павловской и Екатериноградской. Против Малой Кабарды и части Чечни, в г. Моздоке и в Луковской станице была Моздокская горская команда. Против остальной части Чечни были расположены: Моздокский полк и Гребенское войско. Первый занимал станицы: Стодеревскую, Галюгаевскую, Ищерскую, Наур, Мекенскую и Калиновскую, а Гребенское войско составляли станицы: Червленная, Щедринская, Старогладковская и Курдижевская. Далее, противу Кумык в станицах Каргалинке, Дубовской и Бороздинской, жили канаки Терского семейного войска, а в г. Кизляре – Терское Кизлярское войско.

372

Во всеподданнейшем рапорте от 20 мая 1818 г. Станица Червленная.

373

Ш а м х а л – титул лакских правителей в Дагестане с VIII в. по 1867 г.

374

См. операционную карту.

375

Рапорт генерал-майора Дельпоццо Ермолову от 6 октября 1817 г. № 1008.

376

Предписание Ермолова Дельпоццо от 22 ноября 1817 г.

377

Во всеподданнейшем донесении от 30 ноября 1817 г.

378

Высочайшее повеление Ермолову от 10 января 1818 г.

379

Рапорт Дельпоццо Ермолову, 12 января, № 55. Рапорт полковника Грекова Ермолову, 8 января, № 45.

380

Приказ по войскам 25 июня, № 23.

381

Всеподданнейший рапорт Ермолова от 30 мая. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 655.

382

Предписание Ермолова ген.-майору Дебу, 26 июля, № 499.

383

Отношение Волконского Ермолову, от 4 мая, № 1181.

384

Кн. Волконскому, от 22 июня, № 336.

385

Во всеподданнейшем донесении от 14 мая 1818 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 795.

386

Строевой рапорт 20 мая 1818 г. Рапорт полковника Грекова Ермолову, 16 мая, № 10.

387

Приказ по отряду 24 мая 1818 г.

388

То же, 26 мая 1818 г.

389

То же, 3 июня 1818 г.

390

Отношение Ермолова начальнику главного штаба кн. Волконскому, от 10 августа, № 24.

391

Отношение Ермолова кн. Волконскому, 9 июля 1818 г., № 430. Отношение дежурного генерала Ермолову 28 июля. Приказ по корпусу 4 октября, № 27.

392

Обществу старшин чеченского народа от 30 мая 1818 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 875.

393

Обвещение муллам и старшинам 24 июля 1818 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 876.

394

Прокламация жителям деревень Амир-Хан-Кичинской и Сунженской 26 июля 1818 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 877.

395

Владельцам костюковским 5 сентября 1818 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 878.

396

Объявление владельцам андреевским, костюковским и аксаевским 5 августа 1818 г.

397

Владельцам селений, по берегу Терека лежащих, от 8 сентября 1818 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 879.

398

Рапорт дербентского коменданта Ермолову от 20 марта 1818 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 118.

399

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 119.

400

В письме уцмию от 18 апреля 1818 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 119.

401

Объявление аксаевским князьям 28 июля и 5 августа. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 942 и 943.

402

В письме от 24 июля 1818 г. Там же, № 45.

403

В письме от 18 августа 1818 г.

404

Письмо Ермолова Аслан-хану Кюринскому, от 24 июля 1818 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 79.

405

Рапорт ген. Пестеля Вельяминову Ему, от 10 августа, № 753.

406

Отношение Ермолова князю Волконскому, 15 декабря, № 40.

407

В предписании от 24 июля 1818 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 4.

408

Объявление обществам народов акушинского, даргинского и цудахаринского от 24 июля 1818 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 78.

409

В письме от 24 июля 1818 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 78.

410

В письме от 17 сентября 1818 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II. № 48.

411

В письме Ахмед-хану от 17 сентября 1818 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 49.

412

Письмо Ермолова Пестелю, от 29 августа 1818 г. Там же, ч. I, № 1195.

413

Не пренебрегайте взятием заложников: иные наивные по невежеству своему считают, что в состоянии уйти от сего нашего требования (фр.).

414

Аварского хана в письме от 11 октября 1818 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 50.

415

Впоследствии, когда опасность миновала, он не затруднился изменою.

416

Отношение Ермолова дежурному генералу Закревскому, 11 декабря 1818 г., № 1216.

417

Начальнику главного штаба князю Волконскому, 10 августа, № 23.

418

Отношение князя Волконского Ермолову, 13 марта 1819 г., № 405.

419

Отношение Ермолова генерал-майору Дельпоццо, 3 декабря 1818 г., № 1177.

420

Рапорт князя Мадатова генерал-лейтенанту Вельяминову 1-му, 14 ноября, № 377.

421

Отношение Ермолова князю Волконскому, 15 декабря, № 40.

422

В рапорте генералу Вельяминову Ему, от 30 октября 1818 г., № 1221, и главнокомандующему, 31 октября, № 1224, генерал Пестель показал убитыми 3 офицеров и 137 нижних чинов, ранеными 9 офицеров и 269 нижних чинов.

423

Письмо кн. Мадатова Ермолову без месяца и числа. Из собрания писем князя Мадатова.

424

Записка кн. Бебутова 1818 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 368.

425

Мехмендарь – чиновник, которого обязанность состоит в том, чтобы приготовлять квартиры и продовольствие.

426

Записка к известиям, доставленным г.-м. Алихановым. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 378.

427

Рапорт кн. Мадатова ген.-майору Сталю, от 22 мая 1818 г.

428

От 7 июня 1818 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 1023..

429

Графу Нессельроде, 10 июля 1818 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 361.

430

Рапорт генерал-лейтенанта Вельяминова Ермолову, 28 августа 1818 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI , ч. I, № 1193.

431

Рапорт генерал-лейтенанта Вельяминова Ермолову, 26 августа 1818 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 1191.

432

В письме от 25 августа 1818 г. Там же, № 1192.

433

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 1196.

434

Рапорты Мадатова Вельяминову. 9 сентября. № 313 и 314. См. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 1203.

435

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 1203.

436

В письме Мустафа-хану, от 21 сентября 1818 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 1204.

437

Всеподданнейший рапорт Ермолова, от 15 декабря 1818 г., из Моздока. Воен.-уч. арх., отд., дело № 4487.

438

Ар ха л ух – старинная верхняя одежда, разновидность короткого кафтана или полукафтана, надеваемого поверх рубахи.

439

Из рассказов Мазаровича (рук.).

440

От 5 ноября. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 52.

441

Письмо шамхалу 7 ноября. Предписание Ермолова Вельяминову 4 ноября. Предписание Вельяминова Пестелю 13 ноября. Рапорт его Ермолову 13 ноября 1818 г.

442

Так названа гора в подлинном донесении, но на картах нет горы с этим именем.

443

Из рассказов Назаровича (рукоп.).

444

Подробности о выкупе из плена майора Швецова. См. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 872.

445

Рапорт Ермолова начальнику Главного штаба, князю Волконскому, 15 декабря 1818 г., № 40.

446

Императору от 15 декабря. Воен.-уч. арх., отд. II, д. № 4487.

447

Уцмию Каракайтагскому, 21 ноября. Рапорт Пестеля Ермолову, 16 ноября, № 1306.

448

Рапорты Пестеля Ермолову, от 16 и 20 ноября 1818 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 130 и 131.

449

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 8 и 12.

450

Обвещение владельцам андреевским, духовным особам, узденям и народу, от 27 ноября 1818 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 946—950.

451

В письме, от 21 ноября. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 211.

452

В письме Сурхай-хану, от 22 ноября. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 81.

453

Предписание Ермолова Пестелю, 21 ноября 1818 г.

454

Начальнику главного штаба кн. Волконскому, 15 декабря 1818 г., № 40.

455

В составе отряда находились: 3 роты Троицкого полка, 7 рот Кабардинского, батальон егерей, 6 легких орудий 37-й роты 19-й артиллерийской бригады, 2 орудия, состоявшие при Троицком батальоне, 480 пеших и 270 конных казаков с 2 конными казачьими орудиями.

456

Рапорты полков. Грекова Ермолову, от 6 и 10 февраля 1819 г., № 156 и 200.

457

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 214.

458

Письмо Сурхая, представленное при рапорте генерала Пестеля Ермолову 20 января 1819 г., № 104.

459

В предписании от 4 марта 1819 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 14.

460

Рапорт ген.-м. Пестеля Ермолову 12 марта 1819 г., № 335.

461

В письме, полученном 18 марта 1819 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 139.

462

В письме от 19 апреля 1819 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 140.

463

Записка, приложенная к отношению Ермолова гр. Нессельроде от 22 апреля, № 31. Отношение ему же 2 мая 1819 г., № 36.

464

Отношение Ермолова Волконскому, 15 апреля 1819 г., № 1522.

465

Предписание полков. Грекову. 25 марта, № 1338.

466

Во всеподданнейшем донесении от 12 февраля 1819 г.

467

В деталях предполагалось назначить: для защиты Редут-Кале 300 человек, Гумри – 300, Карабага – 2400, Баку – 100, Дербента – 1600, Старой Шемахи – 200 и Гартискаро 100 человек.

468

В указе 19 апреля 1819 г. Чтения Общества истории и древностей.

469

Отношение князя Волконского Ермолову, 18 июня 1819 г., № 1283.

470

Отношение князя Волконского Ермолову, 22 июня 1819 г., № 1154.

471

В состав отряда были назначены: 8-й егерский полк и расположенные по Тереку: батальон Кабардинского и батальон Троицкого полков, 6 батарейных и 6 легких орудий, 2 орудия, находившиеся при Троицком полку, 4 орудия конной казачьей артиллерии и 300 линейных казаков. Впоследствии к отряду присоединились: еще батальон Кабардинского полка и пионерная рота.

472

От 27 мая 1819 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 664.

473

В письме от 8 июня 1819 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 950.

474

От 23 июня 1819 г., № 19.

475

В прокламации, от 5 июня 1819 г.

476

Рапорт Вельяминова 1-го Ермолову, 11 августа, № 129.

477

Рапорт генерала Вреде Ермолову, от 6 августа, № 37.

478

От 28 июля 1819 г., № 30.

479

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 56 и 57.

480

Рапорт Вельяминова 1-го Ермолову, 3 августа 1819 г., № 122.

481

От 26 июля 1819 г. Из собрания писем к князю Мадатову. В августе 1819 г. Там же.

482

В августе 1819 г. Там же.

483

Предписание Вельяминова 1-го князю Мадатову, 14 июня, № 13.

484

В письме от 8 августа 1819 г. Из собрания писем князя Мадатова.

485

Рапорты полковника Грекова Вельяминову, 30 июля, 4 и 9 августа 1819 г., № 31, 35 и 36.

486

В состав отряда вошли: 1500 человек из полков Севастопольского и Троицкого, 6 орудий, 300 казаков, 250 человек шекинской, 200 карабагской и 200 человек ширванской конницы.

487

Письмо князя Мадатова Ермолову, 8 августа 1819 г.

488

Рапорт князя Мадатова Вельяминову, 5 августа 1819 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 159.

489

В письме от 22 августа 1819 г.

490

«Прощай, любезный Мадатов, я могу тебе посоветовать только одно, чтобы ты был осторожен с акушинцами. Малейшее отступление с твоей стороны может ободрить их и повредить нам. Старайся держаться на равнине, где тебя нельзя одолеть, но лучше поскорее выйти из гористой Табасарани, откуда тебе не легко будет удалиться в их (акушинцев) присутствии…»

491

Всеподданнейший рапорт Ермолова, от 10 сентября 1819 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 58. Письмо Ермолова князю Мадатову, 6 сентября, № 34.

492

Всеподданнейший рапорт Ермолова 27 сентября. Рапорт Мадатова Ермолову 22 октября. Рапорты князя Мадатова Вельяминову Ему 4 и 5 сентября.

493

От 11 ноября 1819 г. № 66.

494

Письмо Ермолова князю Мадатову, 16 ноября 1819 г., № 68. Рапорт князя Мадатова Ермолову, 20 ноября, 1819 г., № 425.

495

Ермолов князю Мадатову, 28 ноября 1819 г., № 70.

496

Отношение Ермолова князю Волконскому, 10 января 1820 г., Тифлис, арх. Глав. шт. Кавказской армии.

497

Отношение Ермолова князю Волконскому 16 февраля 1820 г. №, 148.

498

С капитаном Агеевым пришло всего 50 человек рядовых с одним орудием.

499

У генерала барона Вреде было 100 человек пехоты и незначительное число татарской конницы.

500

Славный защитник укрепления, штабс-капитан Овечкин, спасший Кюринское ханство от вторжения в него полчищ грабителей, был приведен в чувство и скоро потом выздоровел от полученных ран. Награжденный чином капитана и орденом Св. Владимира 4-й степени с бантом, он в июне следующего года уже принимал участие в новой экспедиции в Казикумух.

501

От 10 января 1820 г. Тифлис, арх. Глав. шт. Кавк. армии.

502

Письмо Ермолова к Зухум-кадию. 23 декабря 1819 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 178.

503

Извещение обществу даргинскому, 24 декабря 1819 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 179.

504

От 1 января 1820 г. Там же, № 180.

505

Батальоны эти были оставлены здесь временно, так как 42-й егерский полк должен был переформировываться по новому положению в Карабаге. Вместо батальонов 42-го егерского полка в отряд Верховского отправлены из Кубы переформированные уже батальоны Севастопольского и Троицкого полков.

506

Батальон Троицкого полка.

507

Батальон Севастопольского полка.

508

Гренадерские роты Апшеронского и Куринского полков.

509

Селения Параул, Дургали, Урум, Кака-Шура, Казанищи.

510

Предписание Ермолова полковнику Верховскому, 11 января 1820 г., селение Параул. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 62.

511

Владение это составляли селения: Большой и Малый Дженгутай, Кулецма, Аймяки, Ахкенд, Дуренги, Гапши, Чаглы и Оглы.

512

Предписание Ермолова генерал-лейтенанту Вельяминову 25 декабря 1819 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 86.

513

В оповещении каракайтагскому народу 28 января 1820 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 46.

514

См. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 20.

515

Предписание Ермолова Верховскому 7 февраля 1820 г. Там же, № 21.

516

Рапорт Верховского Ермолову, 24 апреля 1820 г., № 391. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 216.

517

В августе 1819 г. Из собрания писем князю Мадатову.

518

В собственноручном предписании генералу Вельяминову, 31 июля 1819 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 1097.

519

Рапорт Вельяминова Ермолову, 18 октября 1819 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 1126.

520

В прокламации, от 31 июля 1819 г.

521

Письмо Ермолова графу Нессельроде, 2 августа 1819 г. Там же, № 1098.

522

Объявление жителям ханств: Ширванского, Карабагского, Талышинского, Кюринского, Кубинской провинции и прочих мусульманских областей, 31 июля 1819 г.

523

Биографические сведения о Феофилакте Русанове, см. «Вестник Европы», 1873 г., № И и 12.

524

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 758.

525

Отношение Ермолова князю Голицыну, 31 августа 1819 г., № 246.

526

В собственноручном всепод. донесении, от 22 апреля 1820 г. Воен.-уч. арх., отд. II, № 4488.

527

В письме от 16 ноября 1822 г., «Русская старина», 1872 г., т. VI, № 510.

528

Письмо Феофилакта генерал-лейтенанту Вельяминову, 13 июля 1819 г., № 364.

529

Рапорт генерал-майора Сысоева генерал-лейтенанту Вельяминову, 18 июля.

530

Предписание Ермолова Вельяминову, 19 июля, № 15. Предписание Вельяминова генерал-майору Курнатовскому, 25 июля. Рапорт Курнатовского, 4 августа.

531

Рапорт Сысоева Ермолову, 29 июля 1819 г.

532

В прошении от 29 июня 1819 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, д. 742. В актах сказано, что прошение это было подано генерал-майору Сысоеву, что неверно. Оно было подано правителю Имеретии, генерал-майору Курнатовскому, что видно из тех же актов на с. 538.

533

Прошение имеретин, 14 июля 1819 г.

534

Рапорт генерал-майора Курнатовского генерал-лейтенанту Бельянинову, от 8 июля 1819 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 743.

535

В письме Ермолову, от 22 мая 1819 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 879.

536

Рапорт Курпатовского генералу Вельяминову Ему, от 8 июля 1819 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 743.

537

Предписание Вельяминова Курнатовскому, 11 июля 1819 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 744.

538

Письма Вельяминова Дадиану и Гуриелю, 11 июля. Там же, № 881.

539

Письмо Вельяминова Феофилакту, от 11 июля. Там же, № 745.

540

Предписание Вельяминова Сысоеву, 12 июля 1819 г.

541

В прокламации от 11 июля 1819 г.

542

Рапорты Курнатовского от 14 и 15 июля. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI. ч. I, д. 748 и 749.

543

«Чувствования усерднейшей преданности, – писал Дадиан Вельяминову, – каковую я доселе имел к государю императору, не только не оставлю, но и сыновей своих буду питать оными же чувствами преданности, как благопитательным молоком или сладостью» (Акт., т. VI, ч. I, № 882).

544

Рапорт Сысоева Вельяминову, 18 июля 1819 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 750.

545

Письма Сысоева митрополитам, 19 июля 1819 г., № 546 и 547.

546

Рапорт Сысоева Вельяминову, 19 июля 1819 г., № 552.

547

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 753.

548

В письме от 20 июля 1819 г. Там же, № 754.

549

Акты Кавк. археогр. комиссии, т, VI, ч. I, с. 549.

550

От 27 июля 1819 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 759.

551

В батальоне Херсонского гренадерского полка находилось: 2 штаб-офицера, 8 обер-офицеров, 62 унтер-офицера и 620 рядовых; в казачьем Попова полку: 2 штаб-офицера, 7 обер-офицеров, 6 урядников и 342 казака.

552

Прошение жителей Кутаисского и Шаропанского округов генералу Вельяминову, от 30 июля 1819 г.

553

В предписании Сысоеву от 23 июля 1819 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. 1, № 755.

554

В собственноручном предписании Вельяминову 30 июля. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I.

555

В предписании от 2 августа 1819 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 765.

556

Письмо Сысоева Ермолову, от 8 августа 1819 г.

557

Прокламация Сысоева, от 12 августа 1819 г.

558

В прокламации от 12 августа 1819 г.

559

Рапорты Сысоева Вельяминову, 16, 18 и 27 августа, за № 706, 712.

560

Отношение князя Голицына Ермолову, 28 октября 1819 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 523.

561

Вельяминову, 17 января 1820 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 786.

562

Рапорт Ермолова князю Волконскому, 5 марта 1820 г. Чтения 1866 г.

563

Отношение Ермолова экзарху Грузии Феофилакту, 21 января 1820 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 789.

564

В предписании от 22 января 1820 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 789.

565

В письме от 12 февраля 1820 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 793.

566

Предписания Вельяминова полковнику Пузыревскому, 27 февраля 1820 г., № 7 и 9.

567

Письмо Вельяминова Давиду, 28 февраля 1820 г., № 10.

568

Митрополит Кутатели не доехал до Моздока; 5 марта он скончался, и тело его предано земле в Анануре.

569

Рапорт Пузыревского Вельяминову, 4 марта, № 40. Тифлис, арх. Глав, штаба Кавказской армии.

570

Рапорт Пузыревского Вельяминову, от 8 марта 1820 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 803.

571

В письме Вельяминову, от 9 марта 1820 г. Тифлис, арх. Глав, штаба Кавказской армии.

572

В прокламации от 16 февраля. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 796. См. там же, № 808.

573

«Не думаю, – доносил Пузыревский Вельяминову, – чтобы возникли беспокойства; сборища мною словесно запрещены; смеющих преступить таковое распоряжение не буду наказывать смертью, но ежели схвачу кого из числа сборщиков, накажу, как ребенка, розгами». Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 806.

574

Письмо генерал-лейтенанта Вельяминова князю Мамии Гуриелю, от 6 апреля 1820 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 969.

575

Рапорт генерал-майора Вельяминова Ермолову, 29 июля 1820 г., № 498. Показание гуриельца Бусквадзе, признавшегося в убийстве Пузыревского, от 27 июля 1820 г.

576

В приказе от 28 апреля 1820 г.

577

Впоследствии генерал от инфантерии, участвовавший в сражении на р. Алме.

578

Всеподданнейший рапорт Ермолова, 22 апреля 1820 г. Воен.-уч. арх., отд. II, № 4488.

579

Предписание Ермолова генералу Вельяминову 2-му, 20 апреля 1820 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 973.

580

В отряде его находилось: 44-го егерского полка: 7 офицеров, 61 унтер-офицер, 17 музыкантов, 526 рядовых, 22 нестроевых; донского Астахова 4-го казачьего полка: 3 офицера, 4 урядника и 72 казака (Рапорт подполковника Згорельского 19 апреля 1820 г., № 55. Тифлис, арх. Глав. шт. Кавказской армии).

581

Из 6 унтер-офицеров и 74 рядовых 44-го егерского полка и 7 человек донских казаков.

582

Рапорт подполковника Згорельского, 18 апреля 1820 г.

583

Рапорт майора Кащенко генерал-майору Вельяминову, 21 апреля 1820 г., № 472. Тифлис, арх. штаба Кавказской армии, входящие бумаги, 1820 г., кн. I.

584

Рапорты майора Андреевского Вельяминову, 22 апреля, № 243, и 23 апреля, № 250. Тифлис, арх. Глав. шт. Кавказской армии, входящие бумаги, 1820 г., кн. I.

585

Письмо князя Ростома Эрнстова Вельяминову, 22 апреля 1820 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 816.

586

В письме от 20 апреля. Тифлис, арх. шт. Кавказской армии, входящие бумаги, кн. I.

587

В письме от 21 апреля 1820 г. Тифлис, арх. Глав. шт. Кавказской армии, входящие бумаги, 1820 г., кн. I.

588

Прокламация Ермолова духовенству, князьям, дворянству и народу имеретинскому, мингрельскому и гурийскому от 24 апреля 1820 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 819.

589

От 24 апреля 1820 г. Там же, № 818.

590

Письмо Ермолова князю Зурабу Церетели, 24 апреля. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, № 820.

591

Рапорт Вельяминова Ермолову, 5 мая, № 19. Письмо Мамии Гуриеля Вельяминову, 2 мая. Тифлис, арх. Глав. шт. Кавказской армии.

592

Князю Волконскому, 28 мая 1820 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 825.

593

Рапорт Вельяминова Ермолову, 6 мая, № 21. Тифлис, арх. Глав. шт. Кавказской армии.

594

Рапорт Вельяминова Ермолову, 6 мая, № 21. Тифлис, арх. Глав. шт. Кавказской армии.

595

Рапорт князя Горчакова Вельяминову, 14 июня, № 211. Тифлис, арх. Глав, шт. Кавказской армии.

596

Рапорт князя Горчакова Ермолову, от 4 августа, № 59.

597

Четыре легких орудия Грузинской гренадерской и три орудия 20-й артиллерийской бригад. Из них два орудия были оставлены в Чехатаурах.

598

Записки А.П. Ермолова.

599

Рапорты генерал-майора Вельяминова Ермолову, 24, 25, 29 июля.

600

Рапорты Вельяминова Ермолову, 9, 10 и 13 августа, № 187, 188 и 78. Рапорты майора Михина Вельяминову 6, 7 и 8 августа, за № 244—247.

601

Предписание Ермолова князю Горчакову, 19 сентября 1820 г., № 395.

602

Предписание Верховскому, 18 марта 1820 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 883.

603

Предписание полковнику Грекову, 10 февраля 1820 г. Тифлис, арх. Глав, шт. Кавказской армии.

604

Предписание Ермолова полковнику Грекову, 15 марта 1820 г.

605

По одному батальону Кабардинского и 43-го егерского полков и две роты Тенгинского полка.

606

Легкая рота капитана Флиге и 4 казачьих орудия.

607

Предписания генерал-лейтенанта Вельяминова ханам, от 21 марта, за № 687 и 688. Предписание его князю Мадатову, 5 апреля 1820 г., № 35.

608

В прокламации от 4 мая, за № 125.

609

Рапорты князя Мадатова Ермолову, от 31 мая и 11 июня 1820 г., № 181 и 190.

610

Рапорты Мадатова Ермолову, 13 и 18 июня 1820 г., № 192 и 200.

611

Всеподданнейший рапорт Ермолова, от 7 июля 1820 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 93.

612

Жизнь князя Мадатова. Издание второе, с. 79.

613

Высочайшее повеление Ермолову, 22 июня 1820 г.

614

От 22 июня 1820 г., № 3.

615

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 100; т. VI, ч. I, № 1222.

616

Рапорт князя Макаева генерал-лейтенанту Вельяминову, 11 августа 1819 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, д. 1207.

617

См. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 1209.

618

От 21 июля, № 2452.

619

Секретный рапорт полковника Реута генерал-лейтенанту Вельяминову, от 29 июля, за № 280.

620

В собственноручном письме от 25 сентября 1820 г. Воен.-уч. арх., отд. II, № 4488.

621

Рапорт князя Мадатова и Могилевского Ермолову, 21 сентября 1820 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 1225.

622

Отношение дежурного генерала Ермолову, 31 августа, № 8610.

623

В письме от 25 сентября 1820 г. Воен.-уч. арх., № 4188.

624

Отношение начальника Глав. шт. князя Волконского Ермолову, 21 декабря 1819 г., № 2092.

625

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 855.

626

Князю Волконскому, от 18 ноября 1821 г., № 190.

627

В рапорте от 18 ноября 1821 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 1022.

628

В предписании от 15 января 1821 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 580.

629

За проданный и выведенный из пределов войска скот платилось пошлины: за лошадь и рогатую скотину по 20 коп., а за овцу по 5 коп.

630

Впоследствии император Александр повелел всех таких крестьян вывести из пределов войска и поселить в имениях тех же владельцев, если они имели таковые во внутренних губерниях России, а в противном случае записать в казаки, сделав помещикам надлежащее за них удовлетворение. Высочайшее повеление Ермолову, 7 июля 1821 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 1016.

631

В собственноручном письме от 9 ноября 1821 г. Воен.-уч. арх. шт. Св. 44, д. № 160.

632

Рапорт майора Могилянского полковнику князю Абхазову, 8 февраля 1821 г., № 48. Тифлис, арх. Глав. шт. Кавказской армии.

633

Императору Александру, от 28 марта 1818 г., № 72.

634

Рапорты князя Горчакова 2-го генерал-лейтенанту Вельяминову, 13 февраля 1821 г., № 121. Тифлис, арх. Глав. шт. Кавказской армии.

635

Рапорт майора Могилянского полковнику князю Абхазову, от 13 февраля 1821 г., № 52. Там же.

636

Рапорт князя Горчакова 2-го генерал-лейтенанту Вельяминову, 18 февраля 1821 г. Тифлис, арх. Гл. шт. Кавказской армии.

637

В письме от 13 февраля 1821 г. Тифлис, арх. Глав, штаба Кавказской армии.

638

Рапорт майора Могилянского генерал-лейтенанту Вельяминову 1-му, 10 марта 1821 г., д. 96. Тифлис, арх. Глав. шт. Кавказской армии.

639

Рапорт майора Огаркова князю Горчакову, 18 марта 1821 г., № 176. Там же.

640

Письмо княгини Тамары князю Горчакову, без числа. Тифлис, арх. Глав, шт. Кавказской армии.

641

Тифлис, арх. Глав. шт. Кавказской армии.

642

Резолюция Вельяминова от 31 марта, на рапорте князя Горчакова от 28 марта 1821 г., за № 28. Тифлис, арх. Глав. шт. Кавказской армии.

643

От 1 апреля 1821 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 934.

644

Отношение Ермолова к графу Нессельроде, от 29 мая 1821 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 935.

645

Письмо Ермолова князю Дмитрию Шервашидзе, 21 августа 1821 г. Там же, № 938.

646

В рапорте от 11 сентября 1821 г., № 28. Тифлис, арх. Глав. шт. Кавказской армии.

647

Рапорт князя Горчакова Вельяминову, 29 сентября 1821 г., № 52. Предписание князя Горчакова полковнику князю Абхазову, 25 сентября, № 1534. Тифлис, арх. Глав. шт. Кавказской армии.

648

Резолюция Вельяминова от 11 октября за № 65. Тифлис, арх. Глав. шт. Кавказской армии.

649

См. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 940.

650

Рапорт князя Горчакова Вельяминову, 23 декабря 1821 г., № 13. Тифлис, арх. Глав. шт. Кавказской армии.

651

Рапорты князя Горчакова Вельяминову, 5 ноября и 7 декабря 1821 г., № 1831 и № 8. Там же.

652

В письме от 7 декабря 1821 г., № 6. Тифлис, арх. Глав. шт. Кавказской армии.

653

Четыре орудия легкой № 2 роты 22-й артил. бригады и 5 орудий казачьей № 5 роты. При орудиях было 3 офицера и 98 нижних чинов.

654

В рапорте генералу Сталю, от 10 марта 1821 г., № 32. Тифлис, арх. Глав, шт. Кавказской армии.

655

Шесть батарейных орудий роты № 1 и шесть легких орудий роты № 2 22-й артил. бригады и два конно-казачьих.

656

Предписание Вельяминова 1-го Сталю, от 13 марта, № 686. Тифлис, арх. Глав. шт. Кавказской армии.

657

В письме от 10 августа 1821 г. Тиф. арх. Глав. шт. Кавказской армии.

658

См. операционную карту.

659

В рапорте генер.-лейт. Вельяминову Ему, от 12 ноября 1821 г., № 13. Тифлис. арх. Глав. шт. Кавказской армии.

660

Отношение начальника штаба генералу Сталю 2-му, от 30 января 1822 г., № 318.

661

«Кавказ», 1863 г., № 83.

662

В предпис. генер. Сталю, от 28 ноября 1821 г. Акты Кавк. археогр. комиссии., т. VI, ч. II, № 834.

663

В воззвании от 14 января 1822 г. Воззвание это напечатано в материалах, собранных М.П. Погодиным для биографии Ермолова, но в измененном виде, несогласном с подлинником.

664

Ермолову, от 14 марта 1822 г., № 75. Тифлис, арх. Глав. шт. Кавк. армии.

665

По одному батальону Ширванского пехотного и 7-го карабинерного полков.

666

Прокламация Ермолова кабардинцам 26 июня 1822 г., лагерь на р. Ксанти. т. VI.

667

Всепод. донесение от 27 июля 1822 г.

668

В воззваниях от 1 и 9 августа 1822 г.

669

Предпис. Ермолова майору Принцу и капитану Кашутину, 30 июля 1822 г., № 14 и 15.

670

Скасси был по происхождению генуэзец, жил в Одессе и имел торговые сношения с абхазцами. Он выменивал там строевой лес на различные произведения Европы, особенно на железо и соль. Принятый в русскую службу, Скасси был употреблен как руководитель к умиротворению горцев при помощи торговли.

671

Графу Нессельроде, 27 апреля 1822 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 589.

672

Отношение Ермолова начальнику Главного штаба, 1 июля 1824 г., № 15.

673

В предписании полковнику Матвееву, 29 июня 1881 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 802.

674

От 4 мая 1882 г., № 18.

675

Рапорт генер.-майора Грекова генералу Вельяминову Ему, от 5 октября 1822 г., № 70.

676

В воззвании от 4 октября 1822 г. Тифлис, арх.

677

Рап. Грекова Ермолову, 30 октября 1822 г., № 78.

678

Рапорт ген.-майора Грекова ген.-майору Сталю, 20 ноября 1822 г., № 85.

679

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 1299.

680

В письме от 23 июля 1823 г.

681

Амбургер – наш поверенный в делах в Персии.

682

На подлинном письме нет ни месяца, ни числа.

683

От 16 ноября 1822 г.

684

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 708.

685

Одновременно с этим было изменено квартирное расположение и других полков. Так, урочище Манглис было назначено для штаба 7-го карабинерного полка, Белый Ключ – для 31-го егерского и Гергеры – для 41-го егерского полков. Во всех этих местах решено было поселить женатых нижних чинов.

686

Командира 8-го пионерного батальона.

687

По приказу главнокомандующего, 15 апреля 1823 г., генерал-майор Краббе вступил в управление Кубинскою провинцией и покоренными областями в Дагестане.

688

Рапорт ген.-майора Краббе главнокомандующему, 9 июля 1823 г., № 6.

689

Рапорт подполк. Евреинова полковнику Верховскому, 22 июля 1823 г., № 66.

690

Рапорт Евреинова ген.-майору Грекову, 22 июля 1823 г., № 65.

691

В том же рапорте.

692

В письме от 21 июля 1823 г., № 6.

693

Рапорт Краббе генералу Ермолову, 22 июля 1823 г. То же майора Ашеберга, 20 июля 1823 г., № 785. Очень краткие сведения об этом происшествии можно найти в письмах с Кавказа И. Радожицкого. Чтения в Общ. истор. и древн. 1874 г., книга II.

694

В отряде этом находились: 1-й батальон Апшеронского полка, две роты Куринского полка, три орудия и несколько человек татарской конницы.

695

Рапорт Краббе Ермолову, 1 августа 1823 г., № 22. В записках Ермолова ошибочно напечатано, что сражения у Эрпери и Караная происходили 29 и 30 июня.

696

В предписании от 12 августа 1823 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 33.

697

Рапорт Краббе Ермолову, 6 сентября 1823 г., № 40.

698

Всепод. рапорт Ермолова, 12 сентября 1823 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 203.

699

Ермолову, от 26 августа 1823 г., № 35.

700

В рапорте Ермолову, от 6 сентября 1823 г., № 40.

701

Но мере прибытия роты эти поступали на укомплектование следующих частей: 3-го пехотного корпуса, 7-й пехотной дивизии, роты Муромского и Нижегородского полка – в Тенгинский, Низовского и Симбирского – в Навагинский, 13-го и 14-го егерского – в 43-й егерский, 8-й пехотной дивизии: Троицкого и Пензенского полка– в Тифлисский, Тамбовского – в 42-й егерский, Саратовского – в артиллерию, 15-го и 16-го егерских – в 41-й егерский; 9-й пехотной дивизии: Черниговского и Полтавского – в Кабардинский, Алексопольского и Кременчугского – в Ширванский, 17-го егерского – в 43-й егерский, 18-го егерского – в 44-й егерский; 5-го пехотного корпуса, 13-й пехотной дивизии: Владимирского и Суздальского – в Херсонский гренадерский, Углицкого и Ярославского – в Грузинский гренадерский, 25-го и 26-го егерских – в 7-й карабинерный; 14-й пехотной дивизии: Московского, Бутырского и Бородинского – в Мингрельский, Тарутинского – полроты в Мингрельский и пол-роты в 44-й егерский, 27-го егерского – полроты в 41-й и полроты – в 42-й егерские; 28-го егерского – в 42-й егерский; 15-й пехотной дивизии: Рязанского и Ряжского – в Куринский, Белевского и Тульского – в Апшеронский, 29-го и 30-го егерских – в 44-й егерский. Общая численность 36 рот, присланных на укомплектование, состояла из 9000 человек строевых и 228 человек нестроевых, следовательно, некомплект действующих полков не пополнялся вполне и с прибытием этих рот.

К этому надобно прибавить, что роты эти пришли в ужасном состоянии. «Главнокомандующим 1-ю армиею, – доносил Ермолов императору Александру, – строго предписано было, пополнив в ротах недостающее число людей и не делая никаких перемен в оных, отправить их в настоящем их составе. Имевши случай осмотреть некоторые из рот лично и увидев, сколько небрежно исполнено строгое его приказание, собрал я обстоятельное сведение обо всех ротах на укомплектование поступивших. В. И. В. всеподданнейше осмеливаюсь представить ведомость, в коей означено число людей из прежнего состава рот, в полках оставленных, которые замещены на выбор самыми худшими. Количество таковых в некоторых ротах простирается до числа неимоверного. Даны во множестве люди к службе неспособные; переменены хорошие унтер-офицеры. Во многих из рот собраны люди штрафованные и неблагонадежные, как будто приличнейшее их употребление на границе. Вижу следствия подобного укомплектования войск и ту тяжкую ответственность, которой подвергнусь я необходимо. Уже начались побеги необыкновенные, и не одни удаляются люди для службы бесполезные, но они рождают разврат между воинами храбрыми» (Всепод. рапорт Ермолова, от 26 августа 1824 г.).

702

В рескрипте от 15 февраля 1824 г.

703

Рапорт Марачевского кн. Горчакову, 27 июля 1824 г., № 199.

704

Ермолову, от 12 июня 1824 г., № 878.

705

Начальнику Главного штаба, от 1 июля 1824 г., № 15.

706

Убиты: 1 офицер, 39 нижних чинов; ранены: 1 офицер, 58 нижних чинов и без вести пропало 3 нижних чина.

707

В рапорте Ермолову, от 2 августа 1824 г., № 60.

708

Рапорт кн. Горчакова Ермолову, 13 августа 1824 г., № 1284.

709

То же, от 13 августа, № 1286.

710

Рапорт капит. Линденфельда кн. Горчакову, 1 октября 1824 г., № 649.

711

От 25 августа, за № 563.

712

Записки Радожецкого.

713

Рапорт Коцарева генералу Сталю, 21 апреля 1824 г., № 501.

714

Там же.

715

В письме от 29 июля 1824 г., № 3282.

716

В письме анапскому паше, от 10 сентября 1824 г.

717

Письмо паши Вельяминову, 21 января 1825 г.

718

В прокламации от 21 октября.

719

Рапорт ген. Грекова генералу Вельяминову, 26 января 1825 г., № 28.

720

«Кавказский сборник», т. X; статья Н.А. Волконского: «Война на Восточном Кавказе с 1824 по 1834 г.», с. 73. См. также «Древ, и нов. Россия», 1880 г., № 10, с. 318-337.

721

Рапорт Лисаневича Ермолову, от 5 июня 1825 г., № 802. Резолюция Ермолова на этом же рапорте, от 23 июня, за № 2370.

722

Рапорт Грекова Ермолову, б июня 1825 г., № 45. Предписание Ермолова Грекову, 10 июня 1825 г., № 1.

723

Рапорт ген.-лейт. Лисаневича Ермолову, 3 июня 1825 г., № 1047.

724

Рапорт Грекова Ермолову, от 16 июня 1825 г. Записки Ермолова и Радожицкого.

725

От 13 июля 1825 г., № 15.

726

Рапорт майора Пантелеева подполковнику Сарочану, 16 июля 1825 г., № 84.

727

В отряде находились: 253 человека 41-го егерского и 562 человека 43-го егерского полков, 545 казаков Моздокского полка, Гребенского и Терского семейного войск.

728

Рапорт капитана Филатова подполковнику Сарочану, 25 июля, № 238.

729

В письме от 7 августа 1825 г.

730

Письмо барона Строганова, от 15 мая 1818 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 357.

731

Гр. Нессельроде в отношении от 10 августа 1818 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 367.

732

«Вам известен, – писал Ермолов князю Бебутову, – образ содержания в Персии посылаемых от нас чиновников, что вы над собою собственно испытали. Известно вам также, что не приличествовало бы уподобиться в сем случае персиянам, а потому извольте содержание хану производить во всем достаточное по образу их жизни, и если оно не будет отнюдь роскошное, вам легко сделать его неподобным тому подлому и гнусному, которым они без различия каждого наделяют. Если же хан, как прежние чиновники, с послом персидским бывшие, позволят себе разные неприличные требования, то стараться, пристойными внушениями, отклонить от того. Если же, подобно как они, будет он и нагл, и дерзок, то объявить ему от имени моего, что, недавно будучи в Персии, знаю я очень хорошо, как с ним поступать должно и как всего ожидать можно от персиянина, когда нет над ним власти грозящей палки, – то извольте объявить ему, что вам в таком случае приказано отправить нарочного в С.-Петербург с донесением к министру и что до разрешения от него в столицу вы его не допустите.

«В городах гг. городничим извольте внушить, чтобы они первые сделали посещение хану, но и ему дайте знать, чтобы он таковым же ответствовал. Если по персидской глупой гордости он того сделать не захочет, то впредь того не делать. Гг. губернаторам хан непременно должен сделать посещение, как вы сами наблюдали в отношении к беглер-беям и визирям в их городах. Если он будет от того отказываться, то от имени моего скажите, что о том донесено будет мне, а от меня дано знать шаху об его невежливости. Предуведомьте гг. губернаторов, что им не приличествует отдавать им посещения яко визирям великого государя, но что в обыкновениях персидских надобно присылать к нему осведомляться о здоровье и доставлять в подарок фрукты или дичь. Если где встретятся на пути квартирующие войска, извольте явиться к начальнику оных и от меня представить, что весьма полезно, если хан увидит их в полном блеске и устройстве, и что о сем данном мною вам приказании донесено от меня для доклада его императорскому величеству. В таком случае, если начальник войск пригласит к себе хана, по персидскому обыкновению, на чай, вразумите его, что отказывать непристойно, и всегда прежде изведайте, согласен ли он будет на приглашение, прежде нежели самое приглашение сделано будет. До отказа никогда не допустите, или, если он обещал и обманул, то объявите ему, что в нашем понятии сие весьма подло и прощается одним только людям непросвещенным» (Предписание Ермолова князю Бебутову, 31 июля 1818 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1-6, 1818 г., № 1).

733

Письмо князю Бебутову от управляющего Министерством иностранных дел, д. с. с. Убри, 28 декабря 1818 г. Там же, № 384.

734

Отношение Ермолова графу Нессельроде, 2 апреля 1819 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 390.

735

Отношение Ермолова графу Нессельроде, 27 мая 1819 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 394.

736

От 8 мая 1819 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1—6, 1818 г., дело № 1.

737

В грамоте от 8 мая 1819 г. Арх. Мин. иностр. дел, 1—6, 1818 г., дело № 1.

738

В отношении Ермолову, от 26 мая 1819 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 393.

739

Предписание Ермолова Вельяминову, 6 июля 1819 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 396.

740

Графу Нессельроде, 18 октября 1819 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 402.

741

Предписание Вельяминову, 27 января 1820 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 407.

742

Графу Нессельроде, от 5 марта 1820 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 413.

743

Коллегии иностранных дел, от 30 декабря 1819 г., за № 161. Арх. Мин. иностр. дел, 1—9, 1819 г., № 2.

744

В письме от 11 марта 1820 г. Арх. Мин. иностр. дел, № 415.

745

В письме графу Нессельроде, 5 июня 1820 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 422.

746

В письме от 12 марта 1822 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 603.

747

Патриарху Ефрему, 24 марта 1822 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 604.

748

Постановление патриарха Ефрема об отречении от сего звания. Там же, № 609.

749

Графу Нессельроде, И марта 1823 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 511.

750

В письме от 27 декабря 1823 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 526.

751

Отношение ген.-лейт. Вельяминова Мазаровичу, от 6 марта 1824 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 527.

752

Письмо Ермолова Аббас-Мирзе, 22 марта 1824 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 528.

753

От 31 июня 1824 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 541.

754

Рапорт Ваценко Ермолову, 20 августа 1824 г. Там же, № 543.

755

От 6 октября 1824 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 545.

756

Ермолову от 20 октября 1824 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 546.

757

Отношение гр. Нессельроде Ермолову, 3 февраля 1825 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 553.

758

В письме Мирза-Абуль-Хасан-хану, 3 февраля 1825 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 553.

759

В рапорте Ермолову от 20 февраля 1825 г. Там же, № 556.

760

От 12-го 1825 г. Записки Ермолова. Приложение, с. 178.

761

В донесении Ермолову, от 5 мая 1825 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II. № 571.

762

В рапорте Ермолову, от 30 мая 1825 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 573.

763

Рапорты кн. Мадатова Ермолову, 9 и 17 июня 1825 г. Письмо Ермолова тайн. сов. Дивову, 16 июня 1825 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, 574-576.

764

В предписании от 2 июня 1825 г., № 9.

765

В предписании от 4 июня 1825 г., № 10. Арх. шт. Кавк. воен. округа по части Генерального штаба, № 22.

766

В отношении от 22 июля 1825 г., № 70.

767

Ермолову, от 29 июля 1825 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 579.

768

От 12 июля 1825 г., лит. F.

769

Императору Александру, от 12 июля 1825 г. Записки Ермолова. Приложение, с. 180.

770

Графу Нессельроде, 28 августа 1825 г., лит. Н.

771

В рескрипте от 31 августа 1825 г.

772

Предписание генерала Вельяминова князю Саварсемидзе, от 23 сентября 1825 г. Лит. А. С.

773

Письмо генерал-лейтенанта Вельяминова Аббас-Мирзе, 25 сентября 1825 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 581.

774

Письмо Вельяминова Аббас-Мирзе, 21 октября 1825 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 583.

775

В одном из донесений своих ширванский комендант Старков писал: «Между народом в Ардебиле и Зенгане носится слух, будто бы лезгины прислали от себя к персидскому двору просьбу о даче им помощи для произведения нападения на войска российские и в залог верного исполнения того прислали локоны волос жен своих и рукава их платья, почему персидский двор и желает выполнить их просьбу».

776

Во всеподданнейшем донесении 12 июля 1825 г.

777

Впоследствии на усиление Кавказского корпуса были отправлены седьмые взводы от четырех пехотных корпусов 1-й армии. С прибытием их все-таки недоставало в корпусе 6000 человек, и потому Ермолов вновь просил о присылке к нему двух полков пехоты (Всеподданнейший рапорт от 10 января 1826 г., № 1. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. I, № 720).

778

От 15 декабря 1825 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 588.

779

Свидетельством сохранения казенного интереса может служить следующий рескрипт императора Александра Ермолову от 2 октября 1824 г. из Перми: «С особенным удовольствием читал я донесение ваше от 22-го прошедшего июля. Сохранение по вверенному вам корпусу от нынешнего г. к будущему продовольственной суммы до 2 000 000 рублей ассигнациями относя единственно к неутомимым трудам и благоразумным распоряжениям вашим, изъявляю вам сердечную мою благодарность за сей новый опыт усердия вашего к пользе государственной и, оставаясь в полной уверенности, что вы всегда будете соединять оное с отличною вашею службою, пребываю к вам навсегда благосклонным».

780

Графу Гурьеву, от 17 сентября 1822 г.

781

В письме П.А. Кикину, от 4 августа 1822 г. «Русская старина», 1872 г., т. VI, 509.

782

А.В. Казадаеву, от 29 января 1822 г.

783

А.В. Казадаеву, от 24 июля 1823 г. См. также «Русскую старину», 1872 г., т. VI, с. 511.

784

Ланской был управляющим Министерством внутренних дел, а с 1813– 1815 гг. был временным правителем герцогства Варшавского.

785

В письме от 23 января 1824 г. из Дагестана.

786

Ермолову, в письме от 27 сентября 1824 г. из Гельсингфорса.

787

Замечательно, что в это же время и А. Закревский, бывший в то время финляндским генерал-губернатором, думал также выйти в отставку.

788

В письме А.В. Казадаеву, от 20 января 1825 г. из Тифлиса.

789

В письме 30 июля 1825 г. «Русская старина», 1872 г., т. VI, № 523.

790

В письме шаху от 22 января 1826 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 593.

791

Отношение Вельяминова поверенному в делах Амбургеру, 23 января 1826 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 595.

792

«Русская старина», 1882 г., т. III, с. 195.

793

Отношение Ермолова графу Нессельроде, 23 января 1826 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 595.

794

Донесение титулярного советника Амбургера Вельяминову, 9 февраля 1826 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 608.

795

Отношение Ермолова графу Нессельроде, 4 марта 1826 г. Донесение Касим-бека майору Чиляеву, 6 марта 1826 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 610 и 611.

796

В рескрипте от 31 января 1826 г. Госуд. арх. XI, № 1171.

797

См. с. 574.

798

Письмо императора Николая Фетх-Али-шаху, 31 января 1826 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 598.

799

От 31 января 1826 г. Там же, № 599.

800

В письме от 3 февраля 1826 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 605.

801

От 28 января 1826 г. Воен.-уч. арх., отд. II, дело № 4438.

802

«Sans donner a croire au general que je n’aye pas une volonte tres serieuse sur tout ce qui regarde les affaires de l’empire, que la Providence m’a confie, ou que ce fut qu’un des mes sujets ose ne pas marcher dans mon sens sitot que ma volonte lui est intimee».

803

«Ne pas faire croire cependant que j’envoye un diadha au general Iermoloff, mais tacher plutot de savoir pourquoi il prefere le systeme actuel a celui mentionne ici».

804

Собственноручная приписка императора на полях инструкции.

805

Всеподданнейшая записка князя Меншикова, 12 января 1826 г. Гос. арх. XI, № 1175.

806

Впоследствии командир Черноморского флота.

807

Отношение Ермолова генерал-майору князю Меншикову, от 10 марта 1826 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 613.

808

Из Моздока, от 12 марта 1826 г. Воен.-уч. арх., отд. II, д. № 4438.

809

Во всепод. донесении от 30 апреля 1826 г. Воен.-уч. арх., отд. II, д. № 4438.

810

Письмо это было следующего содержания: «На сих днях случилось некоторое дело со стороны князя Саварсемидзе на эриванской границе, о подробностях коего высокостепенные полковник Бартоломей и г. Амбургер известны. Мы написали о сем предмете высокостепенному губернатору тавризскому и нашему церемониймейстеру Фетх-Али-хану. Поелику прибытие ваше близко и так как вы едете со стороны российской к персидскому двору, то мы повелели, чтобы на эриванской границе, со стороны пограничных начальников, никоим образом не делали никаких противных поступков, и почли за лучшее о сем наперед вас уведомить. Почему, отправляя к вам высокостепенного Мирзу-Джафара, нашего инженера, дали ему некоторое к вам поручение. Следует, чтобы вы, как поверенный великого государя императора и отправленный с поручением к сей вечной державе, на наше письмо вскорости отвечали, дабы имели мы о сем известие» (Госуд. арх., XI, X, № 1177).

811

Предписание Вельяминова князю Саварсемидзе, от 4 июня 1826 г. Арх. штаба Кавк. воен. округа, дело № 19.

812

В письме князю Меншикову, от 30 мая 1826 г. Лит. Д. Госуд. арх., XI, № 1177.

813

Тифлисский арх. штаба Кавказск. армии, дело Генерального штаба № 17.

814

Рапорт Реута Вельяминову, 17 июня, № 779. Воен.-уч. арх., отд. II, дело № 4439.

815

Предписание Вельяминова Реуту, 21 июня 1826 г. Лит. К. Тифлисский арх. окружного штаба.

816

Рапорт Реута Вельяминову, 2 июля 1826 г., № 869.

817

Рапорт кн. Меншикова генерал-лейтенанту Вельяминову, 23 июня 1826 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 628.

818

То же майора Чиляева, от 25 июня 1826 г. Там же, № 629.

819

Ракам Фетх-Али-шаха тавризскому муджтехиду. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 631.

820

Рапорт Чиляева Вельяминову, 1 июля 1826 г. Там же, № 632.

821

Донесение кн. Меншикова Вельяминову, 2 июля. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 633.

822

Воен.-уч. арх., отд. II, № 2438.

823

Два шагагских батальона имели по 1200 человек, а прочие – по 1000 и по 800 человек в строю.

824

Батальоны эти были весьма разнообразного состава: слабейшие – по 400 человек, а сильнейшие – по 600 человек под ружьем.

825

Отношение Ермолова кн. Меншикову, 15 июля 1826 г., № 18. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 645.

826

Чинахчи – имение князя Мадатова.

827

В предписании от 9 июля 1825 г., № 91. Арх. шт. Кавк. воен. округа.

828

В предписании 13 июля 1826 г., № 99. Арх. шт. Кавк. воен. округа.

829

Предписание Ермолова карабагскому коменданту, майору Чиляеву, 13 июля 1826 г., № 100. Арх. шт. Кавк. воет, округа, опись № 19.

830

Из рассказов Мазаровича.

831

Рапорт майора Ашеберга Ермолову, 18 июля 1826 г., № 629.

832

Генералу Вельяминову, от 3 июля 1826 г., № 512. Арх. штаба Кавк. армии, дело Генерального штаба № 22.

833

Рапорт Ильинского Вельяминову, 5 июля, № 514. Там же.

834

Рапорт Ильинского Ермолову, 14 августа 1826 г., № 830.

835

Рапорт майора Ашеберга Вельяминову, 8 июля 1826 г. Лит. Г. Арх. штаба Кавк. армии, д. Генерального штаба № 22.

836

Рапорт Ашеберга Ермолову, 18 июля 1826 г., № 29.

837

Рапорты Ильинского Вельяминову, 6 и 7 июля 1826 г., № 518 и 524. Там же.

838

То же, от 10 июля 1826 г.

839

Рапорт Ильинского Вельяминову, от 11 июля 1826 г., № 550.

840

Рапорт Ильинского Вельяминову, 16 июля 1826 г., № 575.

841

Отношение Ермолова кн. Меншикову, 19 июля. Всеподданнейший рапорт Ермолова, 22 июля 1826 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 646 и 648. Журнал военных действий в провинциях Памбаках и Шурагели. Тифлисский арх., д. Генерального штаба, 1826 г., № 79 и 1827, № 87.

842

Всеподд. донесение Ермолова, 30 июля 1826 г. Воен.-уч. арх., отд. II, д. № 5850 (а), л. 40.

843

Журнал военных действий в Памбавах и Шурагели. Тифлис, арх., д. Ген. штаба, 1826 г., № 79 и 1827 г., № 87.

844

Рапорт Реута обер-квартирмейстеру полковнику Коцебу, 30 ноября 1827 г., с приложением журнала действий. Тифлис, арх., д. Ген. штаба, № 3.

845

Разбросанный по постам для поддержания сообщений.

846

В рапорте обер-квартирмейстеру, полковнику Коцебу, 30 ноября 1827 г., с приложением журнала действий. Арх. штаба Кавказской армии, д. Ген. штаба, № 3.

847

По-польски в письме от 2 августа 1826 г., № 235.

848

В рескрипте от 10 августа 1826 г.

849

В рапорте Ермолову, от 9 июля 1826 г., № 1040. Воен.-уч. арх., отд. II, д. № 4439.

850

Ермолову, от 25 июля, № 67. Тифлис, арх. штаба Кавказской армии, 1825 г., № 17.

851

В рапорте Ермолову, от 26 июля 1826 г., № 75.

852

В предписании генерал-майору Краббе, 5 августа. № 25а.

853

Батальоны Куринского и Апшеронского полков и две роты 42-го егерского полка.

854

Рапорт Ашеберга Ермолову, 25 августа 1826 г., № 95.

855

Рапорт барона Левендаля Ермолову, 3 августа, № 1334.

856

От 26 июля 1826 г. Арх. Глав, штаба в С.-Петербурге. Секрет, дела 1826 г., д. № 98.

857

Отношение Ермолова начальнику Главного штаба Дибичу, 30 июля 1826 г. Лит. А. Воен.-уч. арх., отд. II, дело № 5850 (а).

858

Генерал-лейтенанту кн. Эрнстову, 3 августа, № 236; предписание Ермолова полковнику Ковалеву, 3 августа, № 243.

859

От 4 августа 1826 г.

860

Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 654 и 655.

861

Воззвание джарскому обществу, 6 августа 1826 г.

862

Предписание Ермолова князю Эрнстову, 12 августа, № 267.

863

Поставку хлеба в магазины взял на себя генерал-лейтенант кн. Мадатов, который покупал его у жителей, на этот раз не успевших собрать его.

864

Впоследствии генерал-лейтенант и известный деятель на Кавказе Франц Карлович Клюки фон Клугенау был родом из Богемии, служил сначала в австрийских войсках, а 18 марта 1818 г. принят в русскую службу.

865

«Русская старина», 1874 г., № 9, с. 139.

866

От 7 августа 1826 г. Воен.-уч. арх., отд. II, д. № 4439.

867

«Русская старина», 1874 г., № 9, с. 145 и 146.

868

Приказ Аббас-Мирзы Мирзе-Измаилу. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 662.

869

От 9 августа 1826 г., № 265.

870

От 15 августа 1826 г., № 289. Письмо это следует читать через строчку.

871

В собственноручном рескрипте от 1 августа 1826 г.

872

Всеподданнейший рапорт Ермолова, 22 июля 1826 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 648.

873

В собственноручном письме императору от 30 июня 1826 г.

874

Любезности.

875

Отношение графа Нессельроде Ермолову, 1 августа 1826 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 653.

876

Они занимали караулы в Херсоне, Нероконе, Феодосии, Севастополе, Керчи и Ениколе.

877

В отношении от 31 июля 1826 г. Арх. канцел. Воен. министерства. «Секретный исходящий жури.», 1826 г.

878

В другом отношении, от того же числа, Дибич писал Ермолову, что если во время военных действий будут захвачены в плен служащие в персидских войсках иностранцы, то, хотя бы они и объявили о чинах, полученных ими при иностранных державах, – все-таки их содержать наравне с прочими пленными, «поелику иностранцев сих не иначе считать надлежит, как за беглецов». Таких лиц приказано было отправить закованными в столицу для рассылки куда следует (Отношение Дибича Ермолову 31 июля 1826 г., № 66. Арх. канц. Воен. мин.).

879

В рескрипте от 11 августа 1826 г.

880

Во всепод. донесении от 29 августа 1826 г. Воен.-ученый арх., отд. II, д. № 5850 (а), № 63.

881

Все нижеследующее составляет рассказ самого Паскевича в присутствии Туркула и Заблоцкого-Десятовского. Покойный А.П. Заблоцкий тотчас же записал этот рассказ дословно и потом обязательно предоставил в мое распоряжение.

882

В рескрипте от 10 августа 1826 г.

883

От 11 августа 1826 г.

884

Рапорт грузинского прокурора министру юстиции, от 10 августа 1826 г., № 250. Воен. арх., отд. II, дело № 5850 (а), лист 91.

885

Четыре батальона Грузинского гренадерского, четыре батальона Ширванского и три роты 41-го егерского полков.

886

В предписании от 10 августа 1826 г., № 266.

887

Предписания Ермолова кн. Мадатову, от 15 и 17 августа 1826 г. № 276 и 283.

888

В предписании кн. Мадатову, от 21 августа 1826 г., № 297.

889

В предписании генерал-майору Краббе, от 14 августа 1826 г., № 271.

890

Ермолову, от 23 августа 1826 г., № ИЗ.

891

В объявлении вольному даргинскому обществу, 24 августа 1826 г.

892

В письме от 16 августа, № 278. «Жизнь князя Мадатова». Изд. 1863 г., с. 226,

893

От 28 августа 1826 г. «Жизнь князя Мадатова». Изд. 1863 г., с. 104.

894

В предписании от 22 августа 1826 г., № 299.

895

Батальон Херсонского гренадерского и две роты Ширванского пехотного полков.

896

Полк этот прибыл к отряду только за несколько дней до выступления. Он прошел из Царских Колодцев прямо через степь Караю и переправился через реку Куру вброд близ селения Сала-Оглы.

897

Батальон Херсонского гренадерского, шесть рот Грузинского гренадерского и три роты 41-го егерского полков.

898

«Жизнь князя Мадатова», с. 109.

899

Отношение генерала Вельяминова князю Саварсемидзе, 5 сентября 1826 г., № 353.

900

В письме от 29 сентября 1826 г. «Русская старина», 1873 г., т. VII, с. 99.

901

Князю Мадатову в письме от 7 сентября 1826 г. «Русская старина», 1873 г., т. VII, с. 98.

902

По показанию других, Назар-Али-хан был одет в женское платье и, с намазанною кислым молоком бородою, посажен на осла лицом к хвосту. Впоследствии, когда наследник персидского престола сам потерпел поражение, то, возвратившись в Тавриз, приказал задушить несчастного хана.

903

«Жизнь князя Мадатова», с. 112 и 113.

904

В рапорте Ермолову, от 5 сентября 1826 г.

905

В письме Дибичу от 4 сентября 1826 г.

906

Князю Мадатову, от 9 сентября 1826 г. «Жизнь князя Мадатова». Изд. 1863 г., с. 241.

907

Всеподданнейшее донесение Ермолова, 4 сентября. Воен.-уч. арх., отд. II, дело № 5850 (а), лист 83.

908

В секретном предписании от 4 сентября 1826 г., лит. В.

909

В составе войск, собранных в Елисаветполе, находились: два батальона Херсонского гренадерского полка – 2270 человек; шесть рот Грузинского гренадерского полка – 1580 человек; шесть рот 7-го карабинерного полка – 1780 человек; один батальон 41-го егерского полка – 1094 человека; один батальон Ширванского полка 1275 человек; Нижегородский драгунский полк – 800 человек; донских казаков “120 человек и грузинской милиции – 500 человек.

910

Всеподданнейший рапорт Паскевича, от 10 сентября. Воен.-уч. арх., отд. II, дело № 5850 (а), листы 105 и 106.

911

Генерал-адъютанту Паскевичу, 8 сентября 1826 г., № 358.

912

Мы видели, что строй этот был введен Ермоловым для распространения боевой линии.

913

«Описание вторжения персиян в Грузию в 1826 году», полков. Коцебу. Воен.-уч. арх., отд. II, дело № 2439.

914

Показание взятого в плен Огурлу-хана Елисаветпольского. Воен.-уч. арх., отд. II, дело № 5850 (а).

915

Всеподданнейший рапорт Паскевича, 14 сентября. Воен.-уч. арх., дело № 5850 (а).

916

«Жизнь князя Мадатова», с. 121.

917

См. «Русский инвалид», 1854 г., № 44 и 45.

918

Влад. Толстой. См. «Елисаветпольский бой». «Русский мир», 1873 г., № 11.

919

Во всеподданнейшем рапорте 21 сентября. См. план сражения.

920

Ранцы были брошены по приказанию князя Мадатова и собирались потом в течение целых суток.

921

«Описание вторжения персиян в Грузию в 1826 г.» полковника Коцебу. Воен.-уч. арх., отд. I, дело № 2439.

922

В собственноручном письме от 14 сентября 1826 г.

923

Будем справедливы и припомним, что за несколько дней назад эти же самые войска Паскевич находил никуда не годными.

924

В рескрипте от 29 сентября 1826 г. из Москвы. Воен.-уч. арх., дело № 5850 (а).

925

Предписание Паскевичу, 19 сентября 1826 г., № 376. Тифлис, арх. штаба Кавказ, воен. округа.

926

В рапорте 17 сентября. Воен.-уч. арх., отд. II, д. № 5850 (а).

927

Предписание Ермолова Паскевичу, от 21 сентября 1826 г., № 379. Тифлис, арх. штаба Кавказ, воен. округа.

928

В собственноручном письме Дибичу, 22 сентября 1826 г.

929

От 17 сентября 1826 г. Воен.-уч. арх., отд. II, дело № 5850 (а).

930

Письмо Ермолова Дибичу, 30 сентября 1826 г. Воен.-уч. арх., отд. II, дело № 5850 (а).

931

В предписании от 29 сентября 1826 г., № 398. Тифлис, арх. штаба Кавказ, воен. округа.

932

Предписание Ермолова Паскевичу, 27 сентября 1826 г., № 396. Тифлис, арх. штаба Кавказ, воен. округа.

933

Всеподданнейший рапорт Ермолова, 30 сентября 1826 г. Воен.-уч. арх., отд. II, дело № 5850 (а).

934

«Жизнь князя Мадатова», с. 125.

935

В предписании от 11 сентября 1826 г., № 362.

936

Три роты 7-го карабинерного и шесть рот Тифлисского пехотного полков.

937

Журнал военных действий. Арх. штаба Кавказ, воен. округа, дела Ген. штаба, 1826 г., № 79 и 1827 г. № 87.

938

Сформированным из нижних чинов, принимавших участие в возмущении 14 декабря 1825 г.

939

12 сентября 1826 г. Воен.-уч. арх., отд. II, дело № 5850 (а).

940

Всеподданнейший рапорт Ермолова, 30 сентября. Воен.-уч. арх., отд. II, дело № 5850 (а).

941

«Описание вторжения персиян в Грузию в 1826 г.», сочинение Коцебу. Воен.-уч. арх., отд. II, дело № 2439.

942

В рапорте от 25 октября 1826 г., № 345.

943

Рапорт Мищенко генерал-адъютанту Паскевичу, 9 октября 1826 г., № 296. Арх. штаба Кавказ, воен. округа.

944

Рапорт Мищенко Паскевичу от 15 октября, № 311.

945

Рапорт полковника барона Розена генералу Краббе, 10 сентября 1826 г., № 37.

946

Рапорт полков. Мищенко Ермолову, 30 октября 1826 г., № 355.

947

Второй батальон этого полка находился на Кавказской линии и вскоре после вторжения персиян был вытребован в Закавказье. Отличаясь особенною преданностью к Ермолову, ширванцы быстро явились в Тифлис. «От подошвы Эльбруса, – писал Ермолов в приказе (24 августа 1826 г., № 36), – прошел он (батальон) в Екатериноград с чрезвычайною поспешностью; но далее скорость движения его была неимоверная, ибо, выступив из Екатеринограда 8-го числа, был уже 16-го числа у самого Тифлиса. Вижу, что мне стоит только сказать желание мое храбрым товарищам. Так, в 1824 г. потребовал я батальон сей, только что возвращавшийся из-за Кубани, и он из Прочного Окопа в седьмой день явился у крепости на Нальчике».

948

Всеподданнейший рапорт Ермолова, 14 октября. Воен.-уч. архив, отд. II, дело № 5850 (а).

949

Предписание Ермолова Паскевичу, 21 октября 1826 г., № 429. Всеподданнейшее донесение главнокомандующего, от 7 ноября 1826 г.

950

Всеподданнейшее донесение Ермолова, 10 ноября 1826 г. Чтения в Москов. общ. истории и древн., 1867 г., кн. IV, 301.

951

Журнал воен. действий генерал-адъютанта Паскевича с 24 октября по 1 ноября 1826 г. Воен.-уч. арх., дело № 5850 (а).

952

Приложение Б к всеподданнейшему рапорту Паскевича, от 11 декабря 1826 г. Воен.-уч. арх., отд. II, дело № 4439.

953

В этих и последующих строках слышится противоречие и незнание ни предшествовавших политических событий, ни характера персиян.

954

Во всеподданнейшем рапорте от 3 ноября 1826 г. Воен.-уч. арх., отд. II, дело № 5850 (а).

955

В рапорте от 3 ноября 1826 г., № 187.

956

42-й егерский полк, батальон Херсонского, батальон Грузинского гренадерских и батальон Карабинерного полков.

957

Полки Иловайского, Костина, Шамшева и Молчанова.

958

Приложение А к всеподданнейшему донесению Паскевича, 11 декабря 1826 г. Военно-уч. арх., отд. II, дело № 4439. См. также «Русскую старину». 1872 г., т. V, с. 710.

959

Мы увидим, что такое обобщение было далеко не верным.

960

«Русский архив», 1873 г., № 9, 1573.

961

Император также не одобрял раздробления войск и в рескрипте от 24 октября писал Ермолову: «Рассматривая распоряжения ваши насчет образования отрядов, я заметил, что ни в одном из них не соединены полки целыми их составами, но что каждый отряд составлен из частей разных полков. Меру сию я не одобряю, ибо ничто не может так расстроить военный порядок в полку, как раздробление оного на отдельные команды, и потому я настоятельно требую, дабы вы, в сие время бездействия, озаботились о соединении таковых по всей возможности и избегали впредь раздробления оных без крайней необходимости, стараясь, дабы каждый полк, сколь можно, поступал в отряд в целом своем составе и под командою собственных своих командиров» (Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 695).

962

«Русская старина», 1872 г., т. V, с. 710.

963

«Русский архив», 1873 г., № 9, с. 1574.

964

«Древняя и новая Россия», 1880 г., № 9, с. 176.

965

В собственноручном письме 5 января 1827 г. Воен.-уч. арх., отд. II, дело № 4442.

966

«Русская старина», 1872 г., т. V, с. 713.

967

«Русская старина», 1872 г., т. V, с. 273.

968

«Русская старина», 1872 г., т. V, с. 713.

969

Рассказ Паскевича в присутствии Заблоцкого-Десятовского, Туркула и проч. т. VI.

970

В собственноручном письме барону Ив. Ив. Дибичу, от 11 декабря 1826 г. Воен.-уч. арх., отд. II, дело № 4439. Письмо это напечатано в «Русской старине» (1872 г., т. VI, 41), но с некоторыми неточностями. При этом считаем необходимым заметить, что напечатанное на с. 706, т. V «Русской старины» 1872 г. письмо Паскевичу императора Николаю следует считать письмом Дибича к императору и отнести его не к 1826, а к 1827 г. 16 марта.

971

Лейб-медик Тарасов отказался принять место штаб-доктора Кавказской армии «ввиду особенного рода обхождения генерала Паскевича с подчиненными» («Русская старина», 1872 г., т. VI, с. 142).

972

Удаление ханов особенно беспокоило Паскевича. Наслушавшись рассказов разных татар и не принимая во внимание политических особенностей той минуты, Паскевич жаловался государю, что не надеется на службу татарской конницы, и затем едко прибавлял, что «в прежнюю войну при ханах они служили весьма хорошо».

973

«Русский архив», 1873 г., № 9, 1579.

974

Впоследствии, будучи уже в Варшаве, Паскевич рассказывал о Карганове следующее: «Прежде и во время Елисаветпольского дела при мне не было человека, даже адъютанта, которому я мог бы что-либо поверить: один был Карганов. Варганов из тифлисских армян, порядочно учился и имеет способности, каких между армянами немного. Генерал Ермолов его заметил, оказывал ему расположение и пользовался его способностями. Наконец, поручает он Карганову дать отраву царевичу Александру. Варганов не соглашается исполнить подобного поручения, и ни угрозы, ни немилость не могли его в тому принудить. Разве это доказательство безнравственности и дурных его качеств?» Мы приводим этот рассказ как доказательство того, что рассказчик не всегда придерживается строго исторической истины и не беспристрастен в своих характеристиках.

975

«Русская старина», 1862 г., т. V, с. 726.

976

В записке под заглавием: «Политика генерала Ермолова». «Русская старина», 1872 г., т. V, с. 716.

977

В собственноручном письме от 28 апреля 1827 г., № 6.

978

«Русский архив», 1873 г., № 9, 1578.

979

Дибич справлялся об этом обстоятельстве. Он писал частные секретные письма подполковнику Швецову и майору Саганову, но получил ответ, что все это ложь и выдумка. См. также с. 145—148 настоящего тома.

980

«Русская старина», 1872 г., т. V, с. 717, 718.

981

Это имение состояло из 102 462 десятин земли, населенных 1245 семействами.

982

В рескрипте от 23 августа 1821 г. «Жизнь князя Мадатова». Изд. 1863 г., с. 222.

983

В письме от 29 сентября. «Русская старина», 1873 г., т. VII, с. 99.

984

Письмо Сипягина Ермолову, 27 января 1828 г. «Русская старина», 1873 г., т. VII, с. 96.

985

Генерал-адъютанту Сипягину, 5 января 1828 г. Там же, с. 97.

986

От 11 декабря. Воен.-уч. арх., отд. II, дело № 4439. «Русская старина», 1872 г., т. VI, с. 42.

987

«Русская старина», 1872 г., т. VI, с. 43.

988

«Русский архив», 1873 г., № 9, 1571.

989

В рескрипте императора 10 августа было сказано: «Назначив его (Паскевича) командующим под вами войсками, дал я вам отличного сотрудника…» В рескрипте 11 августа читаем: «Для подробнейшего изъяснения вам намерений моих, посылаю к вам генерал-адъютанта моего, Паскевича, коему сообщив оные во всей подробности, уверен, что вы употребите с удовольствием сего храброго генерала, для приведения оных в действие, поручая ему командование войск под главным начальством вашим…»

990

Ничто не давало права Паскевичу на такое вмешательство, и самые донесения императору должны были делаться с согласия главнокомандующего. «Я желаю, – писал государь Ермолову, – чтобы он, с вашего разрешения, сообщал мне все, что от вас поручено будет давать знать».

991

Заблоцкому-Десятовскому, Туркулу и Реаду. Ниже мы увидим, что существование такого полномочия подвергается некоторому сомнению.

992

В письме от 5 января 1827 г. Воен.-уч. арх., отд. II, дело № 4442.

993

В письме от 24 октября 1826 г. Акты Кавк. археогр. комиссии, т. VI, ч. II, № 695.

994

Собственноручная записка Дибича, от 21 ноября 1826 г. Воен.-уч. арх., отд. I, дело № 965.

995

Письмо Дибича Паскевичу, 6 января 1827 г. Воен.-уч. арх., отд. II, дело № 4442.

996

Как согласить это с тем, что рассказывал впоследствии Паскевич о каком-то тайном рескрипте, дающем ему право по своему усмотрению сменить Ермолова и заступить его место. Рескрипта такого мы не отыскали в архивах, и, упоминая о нем, Паскевич всегда прибавляет, что и Дибич не знал о нем; но едва ли можно допустить это при известном открытом и рыцарском характере императора Николая и его близких отношениях к Дибичу. Не вернее ли предположить, что позднее, когда факт назначения Паскевича главнокомандующим уже совершился, он рассказывал о каком-то рескрипте, с целью усилить значение первоначальной его посылки на Кавказ и оправдать вмешательство его в дела, до него не относящиеся. Несомненно, что при характере честолюбивом и самовластном Паскевич не задумался бы воспользоваться полномочием, ему данным, при первом столкновении с Ермоловым. Имея у себя рескрипт, ему не было нужды прибегать к доносам и кривым путям.

997

Постройка крепостей производилась не иначе как с утверждения инженерного ведомства. Не только Ермолов, но почти все его предшественники неоднократно входили с представлением о постройке крепостей в различных пунктах, но представления эти не были осуществляемы.

998

Письмо-дневник Бенкендорфа брату, от 4—10 декабря 1826 г. Воен.-уч. арх., отд. II, № 4439.

999

В письме от 5 января 1872 г. Воен.-уч. арх., отд. II, д. № 4442.

1000

«Здешние войска хотя и уступают прочим по выправке и обмундированию, однако проникнуты наилучшим духом и несомненною храбростью».

1001

«Ce qui fait jnsqu’à présent marcher cette administration, c’est la confiance que l’on porte à la parole et à la justice du général Ermoloff, et la crainte que l’on en a; malgré cela on pourrait le taxer quelquefois de faiblesse plutôt que de trop grande sévérité. Je crois que dans cette occasion il fallait plus d’exemples de punitms qu’il n’en a donnés».

1002

Впоследствии граф и министр императорского двора.

1003

В рескрипте от 23 февраля 1826 г. Приложение к запискам Ермолова.

1004

Всеподданнейшее донесение Дибича, от 14 февраля 1827 г. Воен.-уч. арх., отд. II, дело № 4442.

1005

В собственноручном письме Дибичу от 27 февраля.

1006

«Граф Дибич на Кавказе в 1827 году». «Древняя и новая Россия», 1880 г., № 9, с. 175.

1007

Дибич знал подполковника Радожицкого, когда он служил под его начальством в свите его величества. Будучи корпусным обер-квартирмейстером в Киеве, Радожицкий, по поручению того же Дибича, занимался составлением карты с статистикою и описанием дорог Киевской и Черниговской губерний. Изнуренный этими работами, он сначала вышел в отставку, а потом поступил на службу в артиллерию. Отказавшись на приглашение вновь служить по квартирмейстерской части, Радожицкий навлек тем на себя нерасположение Дибича.

1008

Всеподданнейшее донесение Дибича. 14 февраля. Воен.-уч. арх., отд. II, № 4442.

1009

Во всеподданнейшем донесении от 21 февраля 1827 г. Воен.-уч. арх., отд. II, № 4442.

1010

Во всеподданнейшем донесении от 23 февраля 1827 г. Там же.

1011

От 26 февраля. «Русская старина», 1872 г., т. VI, с. 48.

1012

Рассказ самого Паскевича Заблоцкому-Десятовскому и проч.

1013

Рассказ Паскевича и проч.

1014

От 8 марта 1827 г. «Русская старина», 1872 г., т. VI, с. 254.

1015

Понятно, что на работы нельзя было иначе посылать, как в старом обмундировании.

1016

«Русская старина», 1872 г., т. VI, с. 50.

1017

«Русская старина», 1872 г., т. VI, с. 53.

1018

Во всеподданнейшем донесении от 28 февраля 1827 г. «Русская старина», 1872 г., т. VI, с. 51.

1019

Во всеподданнейшем письме от 16 марта. «Русская старина», 1878 г., т. VI, с. 259.

1020

В письме от 28 февраля 1827 г. Воен.-уч. арх., отд. II, дело № 4442.

1021

В письме Дибичу, от 28 февраля 1827 г. Там же.

1022

В письме от 3 марта 1827 г. «Русская старина», 1872 г., т. VI, № 64.

1023

В собственноручном письме Дибичу, 8 марта 1827 г. Воен.-уч. арх., отд. I, дело № 974.

1024

В письме от 12 марта. Воен.-уч. арх., отд. I, дело № 974.

1025

В собственноручном письме от 27 марта 1827 г. Воен.-уч. арх., отд. I, дело № 974.

1026

Отношение Дибича Ермолову, 29 марта 1827 г. Приложение к запискам Ермолова. Чтения в обществе истории и древностей 1866 г., кн. НЕ

1027

Записки Радоницкого, ч. III.

Content

Николай Дубровин
История войны и владычества русских на Кавказе. Назначение А.П. Ермолова наместником на Кавказе. Tом 6

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Примечания